— Это как плац ломом подметать, — с жаром заметил пожилой таксист, обернувшись ко мне. — Неважно, что ты в армии делаешь, лишь бы… ну, сам понимаешь, что. Но у нас больше на кроссы напирали, мы бегали и бегали, с утра до вечера.

— А у нас, помню, — я откинулся назад, — комбат велел бегать с самого утра: десять кругов, в одних штанах, без оружия. Ему говорят, что опасно, один «дух» с автоматом заляжет на холме и половину пацанов положит. Но он не слушал, говорил, что так положено.

— А ты где это служил? — таксист с удивлением повернулся ко мне. — Афган застал? По возрасту не подходишь же, не такой старый.

— Где только не служил, — неопределённо сказал я и добавил с усмешкой: — В штабе писарем отсиделся.

Таксист, пожилой мужичок с редкими седеющими волосами, связанными в маленький хвост, и большим горбатым носом, громко заржал, вспомнив, откуда эта шутка.

Удивило его, что я сказал «дух». Но у нас командиры воевали ещё в Афгане и привыкли так называть противника, вот и мы тоже стали так делать. А вот знакомые морпехи говорили: «чехи».

— У нас ещё прозвища только в путь раздавали, — продолжал вспоминать я. — Пацаны же, кого как только не звали, но по именам редко. Меня вообще Старым звали, от фамилии. Всех помню отлично: Царевич, Шустрый, Слава Халява, Шопен, Газон, Самовар.

— Хорошо, а я вот подзабывать стал, с кем служил, — с грустью отозвался таксист.

— Я не забуду.

И как забудешь? Как свело нас вместе в декабре 1994 года перед самым штурмом Грозного, так и были мы все вместе, пока домой не вернулись.

— Нам тогда повезло, — продолжал я. — Бардак же был, под самый Новый год нас, пацанов, туда закинули, и распределяли кого куда прямо на месте. Всех перепутали. Танкистов в пулемётчики определяли, сапёров в водилы, ну и так далее. Пофиг всем было. Зато в нашем взводе оказалось аж семь пацанов с Тихоборска. С ними и прорывались. Повезло ещё нам, мы с самого начала вместе были.

Без всякого боевого слаживания нас бросили прямо в бой на Новый год. Со всего взвода только наша семёрка и выжила. Я сидел, говорил спокойно, но воспоминания никуда не делись.

— Вон оно чё, — таксист кивнул. — Повидать их едешь?

— Да уже не осталось никого, — я отмахнулся.

Мы дембельнулись в 96-м, а со временем наши пути разошлись. Кто спился, кто сел, кто сгинул. Распалось братство, только я и остался…

Таксист встретил меня у аэропорта и повёз в город на вишнёвой «девятке», настолько старой, что у неё была аж кассетная магнитола. Он её не включал, но я видел коробку из-под кассеты на приборной панели. Мужик, который представился Вовой Харитоновым, любил слушать «Сектора Газа».

— Вот раньше всё хотел уехать, — продолжал я, глядя на реку, которую едва было видно через туман, — так и мечтал побывать в разных местах. Зато с возрастом в родные края так и тянет… Открой окно у себя, а то жарко совсем.

Я покрутил ручку со своей стороны, и свежий воздух ударил в лицо.

— Ага, ща, — Харитонов открыл и своё. — А я тут как крутил баранку почти тридцать лет, так и кручу, — сказал он и показал вперёд. — Здесь прожил долго. Одно время город вообще почти вымер. Взрыв этот тогда, помнишь? И мост ещё рухнул в нулевые. Вообще пару лет только на пароме туда добирались, помню. Но сейчас вроде что-то оживает.

— Посмотрим. А вот туманы раньше редко были, всего раз видел.

— Сейчас постоянно. У меня песня как раз в тему есть, — таксист оживился и нажал кнопку на магнитоле.

Заиграл «Сектор Газа», и я сразу узнал песню, хотя давно их не слушал:

— И мы пройдём опасный путь через туман.

— И вот, ты уехал, — Харитонов снова посмотрел на меня. — Ну вот вижу, добился чего-то. Костюмчик, мобила. Большой человек, видать. Тебе и секретарша звонила, я слышал.

— Да билеты на матч покупала, — я посмотрел на экран смартфона. — Люблю смотреть всякое: футбол, хоккей, бокс. Большой человек, говоришь? Хех, — я усмехнулся, — я в 96-м вообще уехал отсюда с голой жопой почти. Пацаны дали куртку, пакет с едой и денег на первое время. И всё.

— А из-за чего уехал?

— Связался с кем не надо, искать меня начали за это, пришлось уезжать. Вот на вахту и отправился на север, нефть качать, что-то подзаработал. А потом выяснилось, что батя всю жизнь для меня копил деньги. Даже в 90-е умудрился их не потерять. Завещание ещё оставил, всё чин-чинарём.

— Ого, — Харитонов снова посмотрел на меня.

— В депо работал, ваучеры грамотно покупал и продавал, как-то с МММ умудрился вовремя вывести, да ещё с облигациями связался удачно. Книжки всякие читал, разбирался в теме. Вот и копил, а никто не знал про это.

— Умный человек, значит, был, — протянул он.

— Особо с ним близки не были, даже не говорили между собой почти, — чего-то разоткровенничался я. Наверное, потому что так близко к дому, вот и расслабился. — Но тут ты, наверное, меня поймёшь — не ценишь, пока не потеряешь. С людьми это так же работает.

— Да, брат, согласен. А твой отец случаем не Валера Старицкий? — вдруг встрепенулся он. — Мастером в депо ещё работал?

— Он, — я кивнул. — Знал его?

— Подвозил разок. Мрачный мужик, но грамотный, лишнего не скажет. Тогда же, когда цистерны на станции загорелись, он погиб?

— Угу.

— Тогда много кто погиб, — таксист поехал в сторону железнодорожного переезда. — Город это такой, несчастливый, знаешь. Всех к себе манит, но все соки из людей выпивает и перемалывает. Хотя раньше такого не было. Слыхал же, что как раз в начале 90-х, когда новую ветку железнодорожную прокладывали, то вырыли могилу старого сибирского шамана? Вот и пошло-поехало.

— Байки, — равнодушно сказал я. — Чего только не говорят.

— Вот-вот. Но объясняли так по телевизору, что из-за этого все проблемы.

— Вряд ли, — я смотрел на здания за рекой. Видно высокий элеватор, трубы ТЭЦ и высокие новостройки. — Но вот город да, мрачный и депрессивный. Но может, чего и получится сделать. Есть планы, как развивать.

— Так я тебя не зря подвожу, — Харитонов засмеялся. — Ты там чего-нибудь откроешь, развивать будешь, а я уже вклад свой внёс, ха! Я даже посмотреть на это хочу. Глядишь, закончится эта невезуха в городе.

— Посмотрим. Молодым бы, конечно, заняться всем этим. А я тебя не помню, кстати, — я присмотрелся к водителю. — Мы же не встречались?

— Да ты чего? — таксист усмехнулся. — Пересекались раньше частенько, просто забыл ты меня… ох, блин, — он глянул вперёд. — Переезд закрыт. Опять на жаре стоять. А я летом смотрел, как наши играли, хорошо так вышло…

Семафор горел красным, но шлагбаум поднят, возможно, сломался, он здесь автоматический, без смотрителя. Поезда ещё не видно, но когда он рядом, то по правилам положено останавливать движение. Мы примостились позади какого-то очередного нового китайского джипа, я в них не разбираюсь. Я вылез ненадолго, чтобы размять усталые ноги, бросил взгляд на машину впереди.

Окна опущены, видно толстого небритого водителя за рулём, который вытирал пот с лица. Спереди сидит усталая жена, на заднем сиденье двое детей лет пяти-семи, мелкий пацан играет в планшете, девочка смотрит на нас.

— Папа, а можно я на такси уеду? — спросила девочка, выглядывая из окна.

— Нет, тебе ещё рано с нами, — ответил Харитонов с улыбкой.

Вряд ли его услышали, но мужик-водитель недовольно на него посмотрел, потом на семафор. Но сидел на месте, держа руки на руле. И правильно, а то ещё поедет на своей колымаге, и она заглохнет на переезде.

Позади нас остановился междугородний автобус, следом ещё машины. Какой-то пацан на мотоцикле нагло проехал через переезд, а мы ждали. С другой стороны от переезда тоже выстраивалась колонна. Первой стояла «Шкода», а следом — тягач фирмы «Мерседес» старенькой модели, который тянул за собой длинную цистерну. Бензин, похоже. Лишь бы там был не аммиак с химкомбината за городом.

Тогда у нас на станции рванули цистерны с аммиаком. Это случилось уже после того, как я уехал. Последствия до сих пор аукаются, а город тогда чуть не вымер. Много кого тогда не стало.

Водитель бензовоза начал сигналить, видно его красное от жары лицо. И куда торопится?

— Вот так часто бывает, — пожаловался Харитонов, вытирая лоб. — Перекрывают, а когда проедет — неизвестно. Может, через минуту, может — через полчаса.

Жара не спадала, поезд не показывался, но семафор так и мигал красным. А бензовоз с той стороны не выдержал и поехал вперёд, нагло объехав легковушку через сплошную, и выехал на встречку.

— Ну куда ты? — таксист всплеснул руками. — Дебил!

Водитель бензовоза решил проехать наискосок, чтобы вернуться в свою полосу. Передние колёса начали перебираться через рельсы.

А я тут вспомнил кое-что. Так подробно, будто это случилось вчера, а не тридцать лет назад…

— … ща рванёт! — орал Газон, пригибая голову. — Рванёт!

Задние колёса военного КАМАЗа пылали, огонь уже добрался до цистерны с бензином. Лобовое стекло разбито, подстреленный водитель лежит на руле. Раздавался протяжный гудок, который было слышно, несмотря на треск автоматных очередей.

Рванёт — хана нам всем, и убежать не успеем. Я глянул на пацанов и побежал было к машине, чтобы увезти её подальше, но кто-то сильными пальцами вцепился мне в плечо.

— Поживи ещё, пацан, — глухим басом произнёс капитан Аверин, отталкивая меня назад. — Рано тебе ещё туда.

Он сам, хоть и серьёзно раненый, полез в кабину, вытянул водителя и успел отъехать подальше, пока не рвануло. Взрыв был таким ярким, что, даже когда закрывал глаза, на сетчатке осталось яркое пятно…

А спас меня тогда Аверин. Хороший был мужик. Не он, так вообще бы никто из нас не вернулся.

— Он чего, заглох? — спросил Харитонов, держа обе руки на руле.

Бензовоз так и стоял на путях, двигатель заглушён, водила ругался. А где-то вдали раздался протяжный гудок.

Поезд.

Водитель бензовоза услышал это. Он выглянул в окно. Открыл дверь. Выскочил и побежал подальше отсюда.

Ëперный театр, если поезд врежется, то всё рванёт, всех заденет. А старый трёхсекционный локомотив, тащивший за собой длинную вереницу цистерн со стороны химкомбината, мчался в нашу сторону. Слышно, как громко работают тормоза. Но может и не успеть. А если цистерна опрокинется, то всё разольётся вокруг или вообще взорвётся.

Ну что же, пожил я, товарищ капитан, почти до полтинника дожил. Пора должок тот вернуть.

— Куда? — удивился Харитонов.

Я открыл дверь и выскочил наружу. Мужик в китайском джипе просёк, чем это всё чревато, но его развалюха не заводилась. Он в панике пытался это исправить, пока его жена кричала, как и напуганные дети. Уже не успеет уехать. С нашей стороны все разворачивались, поняв, что сейчас будет, уже образовался затор, и взрыв заденет всех.

А если ещё рванут цистерны, которые тащит состав…

Уехал тогда от одной катастрофы, чтобы увидеть другую.

Нет уж. Я добежал до бензовоза. В армии я учился водить КАМАЗы, да и на вахте доводилось управлять всяким, и такими немцами тоже. С этим тягачом тоже справлюсь, он хоть и новее, но принцип тот же. Всё равно далеко не ехать, просто отогнать.

Дверь открыта, я забрался внутрь и завёл грузового «мерина» с кнопки. Вот это техника, а будь здесь военный КАМАЗ — нам бы всем пришла хана. С ним так быстро не получится…

Двигатель покапризничал, но завёлся сразу. А тот трус даже не попробовал ещё раз, сразу свалил.

Хорошо, вот только одну вещь я понимал чётко. Вперёд я уехать не успею, тот китайский джип всё-таки завёлся, развернулся и уже перегородил дорогу, я в него врежусь. Путь только один. Надеюсь, никого нет сзади.

Я дал задний ход, выворачивая руль. Ну же, не лезьте под колёса! И я успею.

Тяжёлая машина сдала назад, запикал сигнал заднего хода, но локомотив был уже рядом. Машинист тормозил, я слышал дикий скрип, скорость состава замедлилась. Но передние колёса тягача всё ещё оставались на рельсах…

Вот и всё. Я не бросал борьбу, хотя и понимал, что хоть краешек кабины, да заденут. Но если врежутся только в сам тягач, может, цистерна уцелеет.

Я даже увидел перекошенные от страха лица машиниста и помощника в кабине тепловоза.

Бац!

Всё погасло, будто кто-то выключил телевизор. Скрежет металла, звон разбитого стекла, какой-то хруст.

Меня тряхнуло, подбросило, а потом стало холодно…

…Я знал, что происходит. Я снова в другом месте, но это воспоминания.

Звенели стреляные гильзы, скатываясь вниз. Их так много, будто кто-то просыпал здесь целый мешок. Кроме них на ступеньках лежала крошка от бетона и битое стекло, много стекла. Пахло порохом и гарью.

Надо мной здание, пятиэтажка с выбитыми окнами, покрытая копотью. Над входом в подвал надпись мелом, сделанная от руки: «Здесь живут люди».

— Только не помирай, ты понял, Старый? — Слава Халява смотрел на меня. В руке у него был тюбик с иглой. — Щас, погоди, поставлю…

— Да мне уже кололи! — изо всех сил завопил я, сразу вспомнив истории, как раненым по ошибке вкалывали несколько таких тюбиков сильного обезболивающего, из-за чего они умирали…

Воспоминание ушло. Теперь снова темнота и боль. Но нет запаха бензина. Удалось?

— Ты как, мужик? — спросил кто-то, но я видел только размытый силуэт.

— Он живой ещё! — воскликнул другой голос.

— Взорвалось? — очень тихо спросил я.

— Нет, — это говорил Харитонов. — Ты вовремя, брат. Если бы в цистерну врезалось — разлилось бы всё, сгорело. А так… но тебе вот досталось… в кабину вмазалось, в краешек, тягач сразу снесло, но цистерна отцепилась от удара, устояла. Локомотив не упал, всё нормуль. Если бы не ты…

Снова всё пропало, и опять начались воспоминания, такие реальные, будто это произошло только что, а не давным-давно…

…Мы сидели в зиндане, в каменном мешке, втроём, прижавшись друг к другу от холода. Ждали, куда нас определят: в рабство, на обмен или под нож.

Я, Царевич и Шустрый смотрели вверх на бородатого мужика с автоматом, который только что открыл крышку люка. Рядом с ним стоял другой, с трубкой и чемоданчиком спутникового телефона в руках. Почти такой же, как у недавно взорванного Дудаева.

— Кто Царёв? — грубо спросил боевик с сильным акцентом.

— Я, — отозвался Царевич, поднялся и выпрямился во весь рост.

— Насчёт тебя договорились, — бородач скривился. — Сам знаешь кто. Поднимайся, домой поедешь. Но если вернёшься — поймаем и накажем.

— Они со мной, — твёрдо сказал Царевич.

— Ты чё, не слышал? Сейчас пальну в тебя…

— Со мной, — повторил он. — Я или с ними уйду, или стреляй. Оправдывайся потом… сам знаешь перед кем.

Говорил Царевич твёрдо, но я видел, как тряслись его колени.

Бородач что-то сказал товарищу, оба вскинули автоматы, но так и не выстрелили. В тот вечер нас привезли на ближайший блокпост и освободили, всех троих.

Мы прекрасно знали, кто вмешался и спас Царевича, а заодно и нас. Но спасибо никто ему не говорил…

Снова реальность, слабость и шум в ушах. Никак меня не отпускает.

— Он сейчас умрёт, — говорил кто-то рядом.

— Да тут скорую надо. Хотя пока приедет. Столько крови потерял.

— В машину его ко мне, — снова узнал я голос Харитонова. — Увезу.

Кто-то зачем-то нёс меня в ту самую старую девятку. Положили на заднее сиденье, но я это скорее почувствовал, чем увидел. Хотя мало что чувствовал, будто от меня ничего не осталось, как у Паши Самовара, к которому я так и не зашёл после дембеля.

Хотя думал, меня размажет напрочь. Кабину едва задело, но всё равно досталось. Боли не было. Но главное — я успел, это всё было не напрасно.

— Не ссыте, Андрей Валерьич, — довольное лицо Харитонова появилось надо мной. — Довезу.

— Куда? — спросил я одними губами.

— Куда вам надо, туда и довезу. Куда вам нужно?

— Домой, — прохрипел я.

А куда мне надо? Много где был, но вот всегда в последние годы думал, что не надо было отсюда уезжать. Может, и собрались бы мы все вместе, и что-нибудь бы получилось.

Глаза закрылись, и слышать что-то перестал. Как и чувствовать, только мысли остались.

Ну, хоть кому-то помог напоследок, смогу на том свете в глаза пацанам посмотреть. Увидят, что ушёл достойно, стыдиться за меня не надо.

Всё-таки надо было тогда остаться, не уезжать из города. Одни же мы были, всем вместе тогда надо было прорываться, мы же как братья были. Может, и не было бы тогда того взрыва. Ведь я же знаю, из-за кого это произошло…

— Лады, давай поговорим, — согласился афганец и полез за куревом.

Забавно, но меня самого курить не тянуло. Нет, конечно, покуривал я в то время… в это время, но не так, чтобы не мог без этого обходиться. Лучше бы так всё и оставить.

Этот невысокий усатый мужик в кожанке выглядит расслабленно, но это обманчивое ощущение, на угрозу он отреагирует моментально. Эти рефлексы остаются на всю жизнь, по себе знаю.

Но зато впервые за много лет я снова чувствовал, что меня прикрывают свои. Парни рядом, и поддержат, чтобы ни случилось, как и раньше. Уверен и в них, и в тех, кто сегодня не пришёл на вокзал. Ведь слишком быстро я собрался уезжать, не всех предупредил.

— Сразу перейду к сути, — спокойно заговорил я. — Умысла тебе навредить у меня не было, сразу не догнал, что там творится. А когда понял, уже поздно было.

— А кто там был? — спросил афганец, нахмурив брови. — Кто мою технику стащил? Скажи уж, раз начал.

Он засунул зажигалку в пачку «Мальборо» и бросил это товарищу, стоявшему у машины. Тот поймал, просто выставив руку. Все смотрели на меня, но я не терялся, смотрел им в глаза, без вызова, но и не уступая. Как и положено.

Они сами ни к кому не лезли, но в обиду себя бы не дали. Как и мы.

Шустрый покашливал, Царевич собрался было выйти вперёд, чтобы договориться обо всём мирно, как и любил делать, но я на него посмотрел, и он остановился, уступая мне право на разговор.

Продолжаем, пока всё идёт хорошо. Хотя заметно, что афганцы такого не ожидали. Решили, наверное, что я буду просить дяденек меня пожалеть, но я же говорил чётко и без заискиваний.

— А я на стукача разве похож, чтобы кого-то сдавать? — спросил я. — Но мне с ними не по пути оказалось. Да и тех, кто там был, ты уже сам вычислил и назад всё изъял. А как мне самому попадутся — устрою им, чтобы не подставляли.

— Ну-у, — протянул он, пыхнув дымом.

— Но я с этого ничего не получил, а получил бы — вернул бы тебе без вопросов. А какой там у тебя ущерб лично от меня? Сигналку испортил? Тут не спорю, сам провода резал. Давай тебе взамен я её восстановлю и бутылку коньяка хорошего куплю в городе. И в расчёте.

— Не, ну ты видал, Степаныч? — мужик повернулся в полоборота к другому афганцу. — Во молодёжь пошла. Пришёл, раскидал всё по полочкам, а ты говорил — без стрельбы не обойдётся.

— Я сам пришёл, — сказал я. — Мог бы уехать, не догнали бы, да зачем? Можно ведь так всё решить, мирно. Нам делить нечего.

— Делить нечего, но ущерб был, — упрямился усатый. — Не, то, что ты сам пришёл, молоток, конечно…

— А чего мне было делать, убегать? В Грозном ни от кого не бегали, а тут-то чего?

— Ты это вы же в Чечне были, пацаны? — спросил прислонившийся к капоту джипа мужик. — Видал я вас, когда вернулись. То-то смотрю, лица знакомые.

Этот среди них был самым высоким. Одет в простой синтепоновый пуховик, чёрный, скользкий, с синими полосками. Когда он это спросил, остальные переглянулись с задумчивым видом.

Потом снова уставились на нас, но уже иначе. Взгляд совсем другой. Понимающий.

— Сам видишь, — я кивнул.

— Видно, что там не *** пинали, а делом занимались, — высокий хмыкнул. — Ну, Антоха, чё думаешь? Твои же компы были.

— Знаешь, — усатый пристально посмотрел на меня, — вот если бы мы тебя сами поймали здесь, тогда бы разговор иначе шёл, и скидку бы тебе никакую не делали. Хотя… приди ты пораньше, мы бы всё порешали мирно, а так, раз протянул время… придётся разбираться, пацаны, — холодно сказал он.

— Вот скажи мне, — я подошёл чуть ближе. — Тебе бы кто-то угрожал — ты бы испугался разве, съехал? Нет, и мы тоже так не собираемся. У нас командир был, капитан Аверин, Царствие ему небесное, тоже в Афгане воевал. И сам до последнего стоял, и нас приучил держаться. Вот и давай что-то решать, что и как, вот раз собрались.

Я глянул на парней, и они кивнули.

— Ну, так-то да, конечно, — усатый задумался. — Само собой, съезжать не надо, и то, что пришёл… ну, короче…

— Да чё ты пристал к пацанам? — перебил третий мужик, который курил. — Не блатные какие-то, не торчки, не отморозки. Понял, что натворил, что ошибся, подумал, всё разложил, без наездов, без этой блатной ерундистики. Видно же, что не врёт, а пацаны его прикрыть пришли, как положено. Давай вот коньячка потом вмажем, да миром разойдёмся. Погнали уже, а то холодно!

— Митька дело говорит, — сказал высокий.

— Добро, — усатый вытащил руку из кармана и протянул мне. — Не люблю я коньяк, если по чесноку. Короче, звать меня Антон Сергеич.

— Андрей, — представился я, пожимая его ладонь.

Пальцы у него как стальные, он явно пытался передавить, но не получилось, я напрягся. Всё детство эспандер из рук не выпускал, как и многие пацаны, вот и сложно такое передавить.

— Да не надо, короче, коньяк этот, — Антон поморщился. — И сигналку уже починили. Но если чё — заходи. В сигналке, значит, рубишь?

— Перерезать, как оказалось, могу, — я усмехнулся.

Мужики засмеялись, а Антон полез в нагрудный карман кожанки и достал визитку. Многие тогда ходили с визитками, особенно коммерсанты, и никого это не удивляло.

Картонная карточка белая, записана только фамилия, Воронцов, номер домашнего телефона, телефон и адрес магазина, сотовый номер и пейджер. Всё как положено, чин-чинарём.

А взгляды потеплели. Будто у мужиков в голове что-то перещёлкнуло, и увидели в нас не каких-то пацанов, которые принесли им проблем, а таких же, какими совсем недавно были сами. Своих, можно сказать.

Думаю, контакт с ними стоит поддерживать, пригодится в будущем.

— Лады, бывайте, мужики, — сказал высокий афганец в пуховике и подошёл с протянутой рукой. — С возвращением домой! Хорошо, что так вот подошли, вопросы утрясли, как положено, а не как вся эта шваль борзая, которая пороха не нюхала, а пальцы гнёт. Забегайте, посидим. Если чё с работой нужно — обращайтесь. К бандитам этим, главное, не ходите.

Они, посмеиваясь, расселись в джип Антона, в тёмно-красный «Мицубиси Паджеро», он же «Паджерик» или «Поджарый». Популярная тачка не только у коммерсов, но и у братвы.

Но заметно, с каким облегчением у них спало напряжение, да и у нас тоже. Похоже, пацаны ожидали, что будет драка, а тут разошлись мирно, даже без компенсаций. Хотя будь драка, не ушли бы, остались до конца.

— Едучий случай, — протянул Шустрый и взглянул на Царевича. — Дай сигу, Царёк.

— Свои носить пора, — невозмутимо отозвался тот.

— Да мои там лежат, — Шустрый махнул рукой.

— Где там? В магазине? — Царевич хмыкнул. — Да ты мне три блока ещё с армии торчишь, сам помнишь.

— Да ладно, чё ты жмотишься?

— Там в киоске по одной продают, возьми. Старый, будешь курить?

Царевич достал пачку и протянул мне, несмотря на возмущения Шустрого. Я помотал головой.

— Потом хрен бросишь, — сказал я.

— Точняк… о, смотрите, пацаны, кого там несёт, — Шустрый показал на дорогу, где засветились фары от подъезжающей машины. — Вертушка летит с подкреплением. Поздновато, правда.

Побитая зелёная «восьмёрка» заехала одним колесом на тротуар. Из машины выбрался высокий черноволосый парень в красно-чёрном спортивном костюме с полосками, поверх которого была наброшена кожанка. На голове кепка, на носу тёмные очки, в левой руке чётки из оргстекла, которые он достал из кармана, чтобы покрутить с важным видом.

Я бы засмеялся, если бы встретил такого в своём времени, до которого дожил. Вот только сейчас много кто так ходит. Даже модно так.

— Ну чё, — протянул прибывший, подходя ближе. — Чё там, Старый, какие-то хмыри, говорят, на тебя наехали?

— Да разобрались, — отозвался я. — Договорились мирно.

— Ничё ты даёшь. Но ты это, сразу говори, что Газона с «химкинских» знаешь, подтянусь. За тебя-то точно впишусь, — он хитро посмотрел на нас. — За Шустрого вписываться не буду, — он в шутку отпихнул парня, — а вот за тебя, братан, сто пудов!

— Э! — протянул Шустрый с недоумением, но видно, что он ни капли не огорчился. — Ты чё-то совсем охренел, Газон!

— Базаришь.

Вот и Газон, он же Саня Ушаков. До армейки водил грузовик «ГАЗ» в колхозе, вот и прозвище. Правда, сильно встревал по всей этой блатной вроде как романтике, и в армии пытался навязать свои порядки.

Тогда мы его побили всей группой, и он перестал выделываться и корчить из себя главного. А когда начались бои, вписался к нам в команду, будто всегда там и был. Самый выносливый, бесстрашный, носил пулемёт и всегда помогал санитарам не только выносить раненых, но помогал перевязывать и мог подбодрить любого.

Там его ценили, но никто не удивился, когда после возвращения из армии Газон вскоре прибился к «химкинским», они же ОПГ «Химкомбинат». Сначала ходил контролёром на рынке, но уже на этой неделе стал пехотинцем в банде и получил машину, чем сильно гордится.

Но всё же о нас не забыл, вот даже сейчас приехал выручать, хоть и опоздал. Зато если бы дошло дело до плохого, я уверен — он бы не раздумывал, а пришёл на помощь.

Как бы его перетащить к нам с такого пути? Он и сам не стремится никуда ещё, будто в братве ему нравилось. Но я же знаю, что с ним будет. И не только с ним.

— Да всё порешали, Газон, — сказал я. — Спокуха.

— Ну а чё, у тебя-то, Старый, язык всегда подвешен был, — Газон добавил с нарочитой серьёзностью: — Товарищ сержант! Помнишь, как майора того заболтал, тот забыл, зачем пришёл? Ха, ладно… всё нормально, пацаны? — спросил он обычным, немного усталым голосом, без всех этих приблатнённых интонаций.

— Нормально, — я хлопнул его по плечу. — Рад был повидаться.

— Да вот же виделись, три дня назад с тёлочками зависали. Ну и зашибись, раз нормально, — он почесал лоб под кепкой и достал из кармана горсть семечек. Шустрый тут же протянул руку, но Газон сделал вид, что этого не заметил. — А то там пацан один базарил, что ты уезжать намылился, не попрощавшись, а я его чуть не пришиб. Чтобы Старый, да нас кинул?

— Куда я без вас? — произнёс я, хотя на душе заскребли кошки.

— Газон, слушай, — Шустрый откашлялся. — Да чё-то на работу меня не взяли. Типа, мест нет, а я вижу, что они с чеченцами связываться не хотят, боятся, что я дурной. Может, к вам выйдет пойти? Есть места? Ты же поднялся вроде как, а чё на старом месте? Нужен человек?

Улыбка тут же ушла с лица Газона. Он очень внимательно посмотрел на Шустрого, будто увидел впервые.

— Нет, братан, — ответил он. — Мест нет, устроиться сложно, берут редко. Да и нахрен тебе это надо? Попробуй лучше на железку, там спокойнее. Ладно, увидимся, пацаны.

Газон пожал всем руки и двинулся к своей машине. А ведь он явно соврал, когда сказал, что мест нет. В братве всегда найдутся места для тех, кто умеет и не боится стрелять, как мы.

И многие в городе уже присматриваются к нам. Кто-то даже может действовать, чтобы переманить к себе, ведь группа ветеранов войны может навести большой шорох в бандитских разборках. И этого нужно избегать любой ценой.

А вот Газон явно не хочет, чтобы другие шли по его дорожке. А я не замечал этого раньше.

— А чё, пацаны, может, в сауну тогда? — спросил Шустрый, когда Газон уехал. — Бабосики-то есть, Слава Халява отвалил.

— Так вернуть теперь надо, — задумчиво сказал Царевич серьёзным тоном.

— Зачем, у него их много, — Шустрый засмеялся. — Ладно, с тобой, Царевич, каши не сваришь. Погнал я. Созвонимся, раз остаёшься, Старый, — он приложил к голове правую руку, выставив большой палец и мизинец, будто у него была мобила. — А грамотно ты с ними базаришь. Не ожидал, братан.

— Жизнь такая, — сказал я. — Приходится говорить. Увидимся завтра.

— Заходи, — Шустрый застегнул куртку до горла. — Там, кстати, бабка Никитина, я видел, пирожки несла. Пойду к ней схожу сначала, куплю парочку.

— Лучше не надо, — я замотал головой, вспомнив, что творилось у меня в животе после того, как я попробовал их в той жизни. — Опасное дело. Пронесёт ещё.

— А и правда. Давай, Старый, — он пожал мне руку, левой дотронувшись до локтя. — Давай тоже, Царь Султаныч, — он пихнул Царевича.

— Да иди ты! — беззлобно отозвался тот, пихая в ответ. — Тебя подбросить домой?

— Не, к девахе одной зайду.

Шустрый распрощался и пошёл через дорогу, по пути что-то напевая.

Это Борька Шустов, родом из посёлка близ Химкомбината, весельчак, с которым не заскучаешь. До армии его даже не знал, никак не пересекались, ну а во время боёв мы все увидели, чего он стоит.

Да там про всех это сразу понятно было, в таких условиях это хорошо видно. Поэтому и держались друг друга, пока не вернулись на гражданку.

Только что же пошло не так, что все разошлись? Не из-за того ли, что я уехал?

— Я на колёсах сегодня, — Царевич взмахнул ключами. — Подбросить могу.

— Поехали, — согласился я.

Он ездил на «Ниве», которая досталась ему от родного отца. Бежевая трёхдверная модель, самое то гонять по нашим разбитым дорогам или выезжать на природу.

Царевич сел на место водителя, завёл двигатель и включил печку, чтобы в салоне прогрелось. Вскоре стало тепло. А тачка всё та же самая, как я помнил: и розочка под набалдашником из оргстекла на рычаге переключения скоростей на месте, и даже рыбка из капельницы, висящая на зеркале заднего вида, никуда не делась. И аудиокассеты в бардачке всё те же, только наши исполнители, иностранных Царевич не слушал никогда.

— Ну хоть договорились, — сказал он, глядя вперёд. — Ты так-то удивил, Андрюха.

— В каком смысле? — спросил я.

— Да разговор так вёл уверенно, — Царевич пожал плечами. — Они аж задумались. Причём не как Газон говорит, когда грузит, а капитально так вышло. Я-то поначалу, когда они встали перед нами, чёт даже оробел. Думаю, чё и делать. Афганцы же, не братва какая-то.

— Хорошо всё будет, Руся. Не забивай голову. Да и чтобы ты оробел? — я усмехнулся. — На тебя тогда «духи» автоматы наставили, мочить хотели, а ты даже не вздрогнул.

— Я это только потом понял, когда они ушли, — признался он. — До этого всё как в тумане. Да и перед вами стыдно было бы сдрейфить.

Руслан Царёв — единственный из всей семёрки, кого я знал до армии. Мы даже учились в одной школе, но приятелями не были. Приобщались потом, в учебке.

Сказал бы даже, что стали лучшими друзьями. И когда я уехал, с ним созванивались чаще всего… до самого его конца.

Я посмотрел на него, потом на себя в зеркало в отражении бокового окна. Нет, так как тогда уже не будет. Может, это не для меня второй шанс, но и для других тоже?

— Так на железной дороге и работаешь? — спросил я.

— Ну да, — он покосился на меня с удивлением. — Со вчерашнего дня ничего не изменилось, сам понимаешь, — Царевич хмыкнул. — Тоже к нам хочешь? Так с батей поговори, сразу устроит.

Он поглядел в зеркало, пропустил чёрный джип и принялся выезжать на дорогу.

— Считай, мне сейчас платят восемьсот пятьдесят тысяч, — нахваливал он, — и получку на железке почти не задерживают. И дают деньгами, а не водкой или сахаром. И с первого месяца, прикинь! Но мозги выносят — похлеще, чем в армии, — Руслан засмеялся. — Мужики говорят, что железка — наполовину армия, наполовину тюрьма, только домой вечером отпускают и оружие не дают.

— Подумаю.

Царевич большим пальцем вдавил кассету в магнитолу, нажал на «Play» и убавил звук.

— Сирота казанская, — тихо запел Расторгуев из Любэ.

— А Шопена когда видел? — тут же спросил я.

— Вот сразу вспомнил, как песня заиграла, — Царевич хмыкнул. — Неделю, наверное, назад, или все две. Надо нагрянуть, проверить. А то, наверное, последние штаны опять отдал. Он такой кадр, что может…

«Нива» встроилась в поток. Мимо проезжали иномарки, в основном старые, среди них было много праворульных японок. Автобусов уже нет, но один раз на Ленина мимо нас проехал троллейбус. Время позднее, но фонари на улицах не зажигались — у города были огромные долги перед энергосетями, и свет жгли только рядом с администрацией и вокзалом.

Но в окнах домов горели лампы, люди приходили с работы и ужинали. Рабочих мест в Тихоборске мало, почти всё разорилось, город держался только на железной дороге, речном порте и химкомбинате, но на нём зарплаты задерживали по полгода. Ну и мясокомбинат неподалёку хоть как-то работал, правда, там до сих пор выдавали получку продукцией.

Кто там не работал, прорывались кто как. Кто ездил челноками, кто вязал носки на продажу, кто занимался частным хозяйством на даче, кто таксовал. Ну а кто шёл в бандиты.

Вот сидел я, смотрел в окна на силуэты домов в темноте и вспоминал, что творилось здесь во времена моей молодости. Это странное ощущение, будто впервые здесь. Конечно, пройтись бы здесь при свете дня, потому что в темноте город совсем незнакомый, забылся, будто совсем другое место.

С другой стороны — мы вернулись совсем недавно, и уже тогда многим из нас казалось, что за эти два года то ли город стал чужим, то ли мы сами…

В любом случае, пешком дорогу домой я бы нашёл. Только вечерами ходить одному пешком было не принято, было очень легко нарваться на кого-нибудь.

Но всё же свет на улицах был, в основном у круглосуточных киосков, где можно было купить не только жвачку, шоколадку или колу, но пиво и сигареты. Причём это продавали даже школьникам, по записке от родителей или вообще без неё.

Да и если мне не изменяет память, в 96-м ещё не было запрета на продажу водки в таких киосках. Хотя там палёнка, конечно. Но всё равно покупали.

— Славу Халяву сегодня видел? — спросил я.

— С похмелья болеет, — Царевич нахмурился. — Днём дрыхнет, ночью веселится — фиг когда застанешь. Один фиг здесь торчит, отец его в Москву так не отправляет. Вот и страдает хернёй в своих клубах да кабаках.

— Надо бы его навестить, — сказал я. — Поговорить, заняться, чтобы за ум брался. Он же меня тогда на себе тащил, помнишь?

— Помню, — Царевич оживился. — Сходим, только за. К Толе Самовару бы ещё зайти. К нему никто из пацанов после дембеля не заходил, кроме меня, — взгляд стал укоризненным.

— Сходим, — твёрдо сказал я.

— Ладно, я завтра на смене, тогда… кстати, я всё хотел спросить… сука, — выругался он, заметив во дворе впереди знакомую машину. — Нет, давай лучше в другой раз, брат. Поеду-ка я, а то как его увижу…

Он остановился у детской площадки.

— Ладно, увидимся, Руся, — я пожал ему руку и вышел из машины. — Рад был снова тебя увидеть, — я захлопнул дверь.

Царевич выпучил глаза, но решил не задерживаться. «Нива» торопливо уехала. Я посмотрел ему вслед, всё пытаясь приноровиться к тому, что все, кого я так долго вспоминал, ещё живы.

Но это не значит, что у них нет своих проблем. И почему он так быстро уехал из этого двора, я вспомнил сразу…

Мать Царевича жила в соседнем от меня доме, но сам Руслан ездил к ней, только когда там не было отчима. Сегодня тот дома, видно по дорогому чёрному джипу у подъезда. Хотя он обычно живёт за городом, отгрохал там себе двухэтажный особняк, но мать Руслана туда не перевозит. Она до сих пор живёт здесь, в старой квартире.

Непростая у них ситуация. Отец Царевича погиб в Афгане ещё в первый год войны. Мать Руслана через пару лет вышла замуж за его сослуживца, который демобилизовался и переехал в Тихоборск. Фамилию первого мужа не стала менять, так и осталась Царёвой, и Руслан тоже.

Сначала всё шло хорошо. Отчим устроился работать инженером на химкомбинат, а у Руслана родился младший брат Тимур. Соседи завидовали им всем, ведь и дети умные, и мать красивая, и глава семьи непьющий, работящий, на хорошей должности сидит.

Но в начале 90-х всё изменилось. Отчим на фоне происходящего в стране вспомнил свои корни. Он стал чаще говорить на родном языке, начал молиться, хотя до этого верующим не был, занялся бизнесом, который явно был не совсем легальным.

Вскоре отчим Царевича — Султан Темирханов — стал очень влиятельным членом местной чеченской диаспоры. И как говорят в городе, он активно поддерживал разные контакты со своими родичами в Чечне, которые при генерале Дудаеве очень сильно поднялись.

Можно даже не говорить, что вернувшийся с войны Царевич со своим отчимом общаться перестал. Хотя мы знали, что это Султан вытащил тогда пасынка, а заодно и нас из плена. По просьбе матери, не иначе.

Ситуация — даже в кино такого не показывают.

Так что звать Царевича пить чай бесполезно — не пойдёт, он не хочет пересекаться с отчимом. Но мы с ним увидимся скоро, как и с остальными. Пока же я прошёл мимо джипа Султана, смерив ждущих внутри охранника и водителя внимательным взглядом, и зашёл в дом.

Ну а сейчас меня ждёт встреча с собственным отцом, с которым за всю жизнь никогда не говорили по душам.

Подъезд у нас чистый, и даже лампочки целые, правда, свет включали не на постоянной основе, впустую не жгли. До появления домофонов в наших краях ещё далеко, но замок на подъездной двери спасал от посторонних компашек, которым теперь приходилось искать другие места для посиделок, песен под гитару и распития пива.

Поднялся на третий этаж, ключ достал по пути на автомате и открыл смазанный замок. Дверь деревянная, двойная, внешняя достаточно крепкая. Времена неспокойные, уже во всём подъезде почти не осталось одиночных дверей, открываемых внутрь, которые можно открыть одним удачным пинком.

Открыл и почувствовал, как защемило внутри — впервые вернулся домой с того самого дня, когда уехал. А ведь батя не знает, что я уезжал, я ему даже не сказал, потом только позвонил, со станции.

Вообще, мы с ним мало говорили. Так уж вышло, что в раннем детстве я его почти не видел — родители разошлись, когда я был совсем мал. И только когда мамы не стало, отец взял меня к себе. К тому времени он развёлся во второй раз и жил один, детей от второго брака не было. Вот и забрал меня к себе. Воспитывал сурово, но зато не пришлось жить в детдоме, как Шопену.

Я вошёл в прихожку, стянул ботинки и поставил их на полку. Куртку повесил на вешалку, вмонтированную в стену, положил ключи на тумбочку, где ещё стоял телефон — красный, дисковый.

Помню, как мы с мужиками на работе смеялись, когда к нам приходили устраиваться пацаны лет восемнадцати, выросшие уже в современное время в обнимку с гаджетами. Половина из них никак не могла дотумкать, как пользоваться такими старыми аппаратами…

На кухне свет выключен, он горел только в зале и в туалете, там журчала вода из крана. Я прошёл в комнату и огляделся. Всё слишком знакомо, будто только сегодня ушёл.

Пол без линолеума, внизу только потёртый ДВП, на который положили красный ковёр. Отец всё хотел постелить новый линолеум, но никак не доходили руки. В этот раз помогу, конечно.

Телевизор, стоящий в углу, включён, по нему показывали старый фильм «Сибириада». В правом верхнем углу виден знак телеканала: цифра 1 и буквы «ОРТ». На окне за тюлем видно запотевшее окно с балконной дверью.

Над диваном висел ещё один ковёр, расписной, с оленем. У стены стоял стол, на нём — печатная машинка, в которой виден исписанный наполовину лист. В массивной стеклянной пепельнице ещё дымил окурок.

Напечатанные листы лежали рядом, на некоторых видны пометки от руки. Даже никогда не интересовался, что отец печатал каждый вечер, но подглядывать не стал — пусть потом сам расскажет и покажет.

Дверь в мою комнату закрыта, но не до конца, сверху висела старая чёрная футболка.

Вот я и дома.

— Чай кипячённый, — раздался голос за моей спиной и кашель.

Отец прошёл мимо и сел за стол к своей машинке. Я же просто рухнул на диван. Как всё это одновременно неожиданно и обыденно.

Вот когда отца не стало, порой оставалось ощущение, что вот-вот он зайдёт в комнату, откашляется, бросит что-нибудь в своей немногословной манере и снова сядет за свою печатную машинку, и скоро она начнёт щёлкать.

Да, это ощущение оставалось надолго, но я всегда знал, умом понимал, что так не будет.

А вот сейчас это вижу вживую.

Но стоит ли удивляться? Когда уже повидал Царевича, Шустрого и Газона, молодых, живых и здоровых?

Вот и отец жив. И в этот раз нам будет что обсудить, уже не будем вести себя, как чужие люди.

— Сам-то чай будешь? — спросил я.

Батя задумался, затянулся сигаретой, с которой вышел из туалета, и затушил её в пепельнице. На нём старый турецкий свитер, на лбу очки, за ухом карандаш. Лоб морщинистый, в волосах и усах видна седина, руки широкие и крепкие, тёмные, будто машинное масло въелось в кожу навсегда. Он мастер ремонтного цеха, знает тепловоз по винтику, почти целиком перебрал его руками.

Наверное, ему тоже сложно общаться с молодёжью, особенно когда всю жизнь был неразговорчивый. Я сам-то порой, когда был в возрасте, ловил себя на мысли, что совсем не понимаю, о чём лопочат эти тощие пацаны с модными причёсками, не выпускающие телефоны из рук.

Вот и батя, наверное, думает, что непонятно, чем эти пацаны занимаются, никак за ум не возьмутся, хотя повидали в жизни всякого.

— Нет, я чаевал уже, — только и сказал он.

Его пальцы начали давить на кнопки машинки. Раздались тихие и отчётливые щелчки.

Нежности и тёплые слова не для него, батя вырос совсем в других условиях, в другое время и в другой стране. К нему надо иначе подход искать. Но разговор с ним нужен, хоть какой-то. Дальше, что ли, молчать, раз такой шанс выпал?

— Давай за компанию, — произнёс я.

Он подумал и кивнул.

Я прошёл на кухню, налил по кружкам густую заварку из заварника через ситечко и плеснул кипятка из старого чайника со свистком, стоящего на газовой плитке.

Из старого советского холодильника «Бирюса» достал молоко в литровой банке и масло на блюдечке из морозилки, но не маргарин «Раму», а вполне себе приличное деревенское. Правда, надо подождать, пока подтает, так на хлеб не намажешь.

Ещё была банка с малиновым вареньем, творог и суп в кастрюле на завтра. Куриный, я сам сегодня варил. На холодильнике стояла металлическая хлебница, покрытая отбившейся эмалью, внутри была половина буханки белого хлеба.

И всё, но на самом деле это неплохо, с голода не дохнем. Это в начале 90-х был совсем мрак, сейчас чуть полегче, продукты есть. Деньги только на них были не всегда.

На шкафу стояли большие жестяные банки из-под печенья, но печенья в них давно уже нет, их приспособили для всякой мелочи и для круп. Под столом виден раскладной советский ящик для инструментов, наверное, батя приносил его из гаража, чтобы что-то починить, но не стал уносить по темноте. Опасно по двору ночью шастать.

С бутербродами на тарелке и двумя кружками я пришёл в комнату, вырубил телевизор и сел за стол. Поставил всё на газетку, где отчётливо виден заголовок, что Ельцину провели операцию на сердце.

— Меня сейчас Руслан Царёв довёз, — я сел на табуретку сбоку от стола и отхлебнул горьковатый чай с молоком, но без сахара. — У тебя же работает?

— Хороший парень, — сказал батя, чуть подумав. — У меня в цехе работает дизелистом. Лучше, чем… — он не договорил, но я понял, кого он имел в виду.

Про моих знакомых, которые подставили с магазином. Но о них я не думал. Зачем, когда уже понял, кто на самом деле мои друзья и близкие.

— С теми уже не связываюсь, хватит, — я отпил ещё чай. — Своих надо держаться, тех, кто там не подвёл. Вот на этих людей можно положиться.

— Угу.

Мрачный, но неразговорчивый, как охарактеризовал отца таксист Харитонов. Так и есть. Но взгляд-то умный, внимательный, грустный, от меня не отводит. Сейчас обязательно спросит про работу и предложит пойти в депо. В молодости это вызывало раздражение, сейчас лёгкую ностальгию.

— А что насчёт работы-то решил? — спросил он. — Ты же про вахту думал?

— Нет, в городе останусь. С афганцем пообщался, кто магазин компьютерный держит, — продолжил я. — Есть мысль одна, а мужики неплохие.

— В охрану к ним? Могу поговорить, чтобы в депо взяли, — задумчиво сказал отец. — Хотя сложно будет, желающих туда много. Да и скажут, что по блату прошёл.

— Сейчас все туда по блату идут, — возразил я. — Да и не в этом дело. Нет, в депо не пойду. С пацанами прикинем, что можно сделать.

Что-нибудь придумаем, накопим, вкинемся куда-нибудь. Сейчас 1996 год. Меньше двух лет до дефолта, когда доллар вырастет в цене кратно. Зная это, можно неплохо подняться. А когда будут бабки, можно будет неплохо поддержать парней, чтобы не рыскали где придётся. Помогу им на ноги встать. Да и не только им. В городе, на самом деле, хватает хороших людей.

Да и не в долларах дело. В той жизни я правильно вложил наследство, а не бездарно пролюбил. Просто подумал, как сделал бы отец на моём месте, прикинул всё, и вышло удачно, открыл по итогу своё дело, хорошо шло. Много чем занимался, и многое до конца довёл.

Так что можно будет начать раньше, опыт-то не пропьёшь, как и знания. Особенно когда единственный в мире знаешь, что будет потом.

Из всей семёрки остался тогда только я. Поэтому мне и тащить остальных, чтобы не сгинули, как тогда. И отца тоже. Не буду я у него клянчить те деньги. Они мне тогда помогли, но сейчас сами поднимемся.

Да, знания остались. Опыт остался. И понимание, что нужно делать, тоже на месте.

— Лишь бы при деле, и не в бандиты, — сказал отец, глядя на меня. — Лёгкие деньги молодых портят. Не должны они легко доставаться, сначала нужно им цену узнать. У тебя вот друг есть, сослуживец, отец у него богатый, а что, ему жить от этого легче? Одни пьянки да кабаки на уме. Сам себя гробит.

— За ним присмотреть нужно. Но я к нему схожу.

Я понял, про кого он — про Славу Халяву. А ведь батя, если так подумать, знает моих друзей, причём всех, даже сослуживцев. Я его не знакомил, но он интересовался, чем я занимаюсь.

— Что-то, значит, придумал, — батя кивнул и громко отпил чай. — Но если надумаешь — про депо поговорю. Ну и осторожно слушай, кто что советовать будет. Я вот дураков повидал, которые советы раздают только в путь, но слушать стоит только умных.

— Само собой. Что пишешь-то хоть? — я показал на машинку.

— Книгу, — он достал лист и положил к остальным. — Всегда хотел написать.

— И о чём?

— Она о… — батя задумался. — Даже не знаю. О том, что сказать хотел. Пока не закончена. А, ладно, спать пойду, — он посмотрел на часы, висящие на стене, — поздно уже. Если что…

Отец поднялся и посмотрел на меня.

— Так-то ты хорошо решил, что вместе надо, у тебя друзья-то хорошие, верные. Главное — не влезть, куда не следует. Время такое, Андрюха, сам видишь. Влететь в неприятности можно на раз-два.

— Это точно. Присмотрю за ними. Линолеум же стелить надо, кстати, — я посмотрел на пол. — Когда начнём?

— Хм… — он расправил усы. — Да. Можно заняться на выходных. Всё руки не доходят.

Если так подумать, мы сейчас проговорили больше, чем за последние пару месяцев с моего возвращения, да и до армии тоже не особо болтали. Но уже что-то. По взгляду видно, как он за меня болеет.

Сразу я спать не пошёл, сначала помылся, потом зашёл в свою комнату, где так ничего и не изменилось. Такой же беспорядок, что и тогда. Надо разобрать вещи и сложить всё аккуратно.

Но комната-то ладно, я первым делом себя осмотрел. Молодой, худощавый, крепкий, без пуза, высокий и стройный. Виден шрам на бедре, это туда тогда попала пуля, и меня вытаскивал Слава Халява.

Шрамы на спине тоже никуда не делись, но это не пули и не осколки — от взрывной волны разлетелась оконная рама, и порезало всю спину, как раз был без броника. Потом Шопен с Газоном с фонариком всё осматривали, вытаскивали. Даже не привычно это видеть, шрамы-то почти свежие.

Комната маленькая, тесная. Есть шкаф, заваленный вещами и стоящими в нём книгами, стол, за который я не садился со школьных времён, зеркало и солдатская кровать с пружинами, очень скрипучая.

Я подошёл к шкафу, увидел стоящее там фото без рамки. Вот оно где, думал, что потерял, а я просто забыл фотку дома. Снимок делали на плёночный «кодак», проявили уже здесь, каждому по экземпляру.

Это мы все, наша семёрка. Снимали летом 96-го года, после того, как мы с Царевичем и Шустрым недолго побывали в плену и вернулись. На фоне горы и лес, а у здания из белого кирпича стоял БТР, рядом с ним нас и сфоткали. На борту машины белой краской выведена надпись: «Не стреляй, дурак, меня дома ждут».

В центре Газон с ручным пулемётом, лыбится. Рядом с ним я, в каске, тоже лыба до ушей. Слава Халява положил руки на плечи мне и Шустрому. Царевич как всегда серьёзный, держит в руках СВД. Самовар с другой стороны, Шопен сидит прямо на траве, обнимая немецкую овчарку по кличке Федя.

К тому времени Аверина уже не стало, как и многих других. Вместо него командовал летёха-двухгодичник из гражданского вуза, пацан едва старше нас. Стал офицером только потому, что в универе у него была военная кафедра, вот он и попал на войну.

Но за год с лишним парень, которого мы между собой звали Маугли, заматерел и стал приличным командиром. Насколько я знаю, он и во вторую войну себя показал, и дальше оставался в армии.

Но всё же жаль, что с Авериным не свижусь, что оказался здесь в другое время. Но мы все знали, что, даже если бы он тогда не погиб, спасая нас от взрыва бензовоза, он бы всё равно долго не прожил.

Мы все помним, как он кашлял кровью, но пытался это скрыть, чтобы не комиссовали. Как-то раз разговорился, сказал, что жалко, вас, пацанов, оставлять одних, и учил нас до последнего дня, чтобы мы вернулись домой…

Я проверил, что ещё есть, разложил вещи из сумки, которую брал с собой на вокзал, убрался. После вырубил свет, лёг на скрипнувшую кровать, подложил руки под голову и задумался.

Слышно, как храпит батя на диване в зале.

И что дальше? Плана дальнейших действий у меня пока ещё нет, но сначала надо понять, кого тогда не стало и почему.

Отец погиб во время аварии на железной дороге, когда загорелись железнодорожные цистерны с аммиаком. Руся Царевич тоже погиб в тот день, как и Газон. И я слышал, почему Газон оказался там.

Здесь можно что-то сделать, хотя будет непросто.

Что ещё? Самовар — Паша Туляков — вернулся раньше всех, потому что он подорвался на мине и остался инвалидом без ног и без одной руки. Спился, умер в нищете. Шопен — Толя Шапошников — спился, забомжевал. Он детдомовский, так и не адаптировался к жизни. Этим двоим нужна поддержка.

Шустрый сел, но я не знаю, за что. На зоне долго не прожил, погиб при странных обстоятельствах через пару лет. Надо выяснять, из-за чего он вообще там оказался.

А вот Слава Халява, он же Владислав Бакунин, вообще исчез без следа. Скорее всего, кто-то из бандитов хотел навредить его отцу, директору химкомбината, и похитил парня, а потом убил и спрятал тело. Или с кем-то зацепился, характер-то у Халявы сложный, и крышу порой срывало от злости, особенно после возвращения. Тоже надо выяснять.

И вот моя задача — сделать так, чтобы ничего из этого не случилось. Это основная задача, а остальные — побочные. Выясним, вмешаемся, потом заработаем, вытащим всех. А дальше — по обстоятельствам.

С мыслью об этом я уснул.

И впервые за много лет уснул спокойно и сразу. И, несмотря на тревогу, на душе была лёгкость. Раз уж не мёртв, и остальные живы, то значит, есть шанс повлиять на многое.

И снились мне ребята, но не с мрачным укором в глазах, как иногда бывало, а весёлые, какими были в жизни, несмотря на то, что творилось вокруг.

— Чё ты там строчишь? — я сел рядом с Самоваром, прислонившись спиной к мешкам с песком.

— Письмо невесте, — Самовар выдохнул, свернул вырванный из тетрадки листок и посмотрел в сторону заката. — Пишу, что кормят нас хорошо, а ребята у нас…

Он замолчал. Мимо пробежал Шустрый, который чуть ли не задыхался от смеха, следом злющий и покрытый мыльной пеной Халява, у которого из одежды был только ремень, которым он размахивал над головой.

Бежали они со стороны импровизированного душа, который был сделан у стены нашего блокпоста. Опять Шустрый какую-то пакость устроил.

— Я тебя придушу, гадина! — орал Халява.

— Догони сначала! — бросил Шустрый.

— … ребята у нас, дружные, не дерёмся, друг друга в обиду не даём, и не скучаем, — невозмутимо продолжил Самовар.

— Пошли разнимать, — я поднялся. — А то капитан услышит, устроит им…

Под утро приснился другой сон. Вернее, вспомнилось.

— Вы чё, пацаны, я же свой! — мужик в тесной ему грязной спортивной куртке не по размеру прижался к стене. В руке он держал синюю карточку с надписью «Press» и фотографией. — Свой я! Журналист я, в плену у них был! В Англии живу! Сюда приехал репортаж делать, заложником взяли! Деньги они с меня тянули!

— Во как, — недоверчиво сказал я.

— Давайте я вас щёлкну на память, — предложил мужик, — а дома про вас статью напишу, как вы меня спасли! В журнале напечатают, по ящику покажут! Все девки за вами бегать будут.

— Из этого ты нас щёлкать собрался? — спросил я и открыл сумку, с которой мы его взяли.

Внутри разобранная винтовка с оптикой и прикладом из дорогого дерева. Иностранная какая-то, у «духов» мы таких никогда не видели. На прикладе — зарубки, штук тридцать. Последние совсем свежие…

— Вот ты и попался, снайперюга, — хрипло проговорил Царевич. — Давно тебя искали, сука.

Утром я проснулся дома. В своём старом доме, в квартире, где я вырос. Так что теперь понятно, что вчера это всё был не сон. Значит — надо действовать.

Пока собирался, размышлял о том, что тогда было. Да, был у нас этот журналист, я его вспомнил.

Сначала притворялся мирным. Снайперов в плен не берут, им пощады нет, и он это знал, поэтому прятался. Нашёл где-то спортивный костюм, возможно — прикончил гражданского, мы нашли тело задушенного местного неподалёку.

Мы этого снайпера искали давно, ведь это он стрелял нашим пацанам по ногам. Те падали и звали на помощь, а снайпер щёлкал всех, кто пытался помочь раненому. Снайперы развлекаются таким образом с давних пор, но нам-то от этого не легче.

И мы были злы.

Он отрицал это, стоял на своём, но матёрый Аверин сразу всё понял и нам показал. Вот, мол, смотрите на пальцы, как согнуты и в каких местах уплотнение на коже. На харю показывал, потому что с левой стороны лица щетина была явной, отросла, а на правой щеке, которой он прижимался к прикладу, уже подтёрта. Ну и был шрам на брови от окуляра прицела, но совсем старый, почти незаметный. Как сказал Аверин — стрелок с тех пор научился держать винтовку правильно.

Конечно, это не канает для суда, мало ли, охотником он раньше был. Да и он сам кричал, что был биатлонистом, выступал в сборной.

Но дело решилось иначе. Капитан взял его на понт, и снайпер признался. Когда он понял, что мы не купились, тогда-то дерьмо из него полезло. Мол, мочить вас надо, свиньи, так он кричал. «Мочил и буду мочить», — орал он.

За что он нас ненавидел, мы не знали, потому что чеченом он не был, лицо совсем другое, с прищуром, и волосы светлые. Да и по-русски чесал без запинки, разве что акцент был своеобразным. Ну а ещё он кричал, что живёт в Англии, в Бирмингеме.

Аверин сразу сказал одну вещь: никто нам не поверит, и если снайпер попадёт в штаб, его сразу отпустят. Мы с этим не спорили, потому что уже доводилось видеть, как наш генерал чуть ли не вприсядку танцевал перед комиссией ОБСЕ, чтобы их ублажить. Те как раз приезжали к нам на белых джипах, чтобы искать следы нарушения прав человека.

В тот день снайпер не стрелял, но оторвался на следующий.

Так что да, мы не спорили, понимали, что если он и правда иностранец, то отпустят его сразу. Иностранцам тогда был почёт на той войне, их вообще чуть ли не в жопу целовали.

В любом случае, «журналист» после своей тирады вылетел из окна пятого этажа с гранатой в штанах, и до земли не долетел. И это ещё легко отделался. Тридцать четыре зарубки на дорогой винтовке, как мы насчитали. За такое в других подразделениях обходились суровее.

Ну а потом винтовку кто-то пролюбил, как водится в армии…

На завтрак — чай и хлеб с маслом. Отец ушёл в депо, ну а мне явно надо заниматься чем-то другим, чем просто сидеть дома и смотреть телек.

Из приличного у меня только спортивный костюм-тройка: бежево-синяя куртка, жилет и штаны, ну и ветровка из кожзама. Надо что-то на зиму брать, а то замёрзнуть можно.

Царевич на работе, значит, сначала пойду к Шустрому. Надо понять, почему он тогда уехал на зону и как-то предотвратить? Парень порой ведёт себя грубо, но за любого из нас он пойдёт на всё…

— Борька, к тебе пришли, — его мать, полная женщина в платье с платком на голове, привела меня на кухню. — Ешь быстрее, давай! Мне на работу идти пора.

— Едучий случай, какие люди! — Шустрый при виде меня обрадовался. — Давай, садись, похаваем. Смотри, чё батя принёс с работы! — он показал на тарелки с колбасой.

— Получку продукцией выдали? — догадался я, усаживаясь рядом с ним.

— Ага. Теперь надо растолкать всё, пока срок годности не вышел. Да нарезай потолще, чё вы, городские, вечно экономите? Вот эту с чаем можно, а вот эту лучше не трогай. Её с картошкой надо пожарить, а то духан от неё какой-то недобрый.

Парень, одетый в вечную тельняшку и спортивные штаны, сам налил мне чай и нарезал продукты своей рукой. Шустрый утончённостью не страдал, поэтому старым ножом, явно взятым с мясокомбината, тупым, как валенок, отрезал мне огромный ломоть хлеба толщиной сантиметров пять, кусок колбасы чуть потоньше, и подвинул ко мне круглую пластиковую чашку с маслом с надписью «Rama».

— Чё почём? — спросил Шустрый с набитым ртом.

Он взял две печенюшки из вазы, намазал одну «Рамой», и сверху прикрыл другой.

— Да хочу всех пацанов повидать, — сказал я. — А то чего-то держимся по отдельности. Надо это менять.

— О, ништяк, давно пора. А то Халяву лет сто не видел, — Шустрый засмеялся. — Помнишь, как он тогда с ремнём за мной бегал?

— Ночью снилось. И этот ещё снился, «журналист» тот.

— А, не напоминай, — он махнул рукой. — А я тут утром вспоминал, как Шопен за супом ходил. Думаешь, чё его Баландой поначалу в учебке звали? Тебя же не было тогда.

— Да, приболел. Вот всё хотел спросить…

Я оживился сам, чувствуя, как во время этого разговора возвращаются воспоминания, будто и не прошло тридцать лет. И воспоминания такие, какие приятно вспоминать многие годы спустя, и обсуждать за столом.

— Да тогда помнишь, нам вместо тарелок дали миски металлические? — спросил Шустрый. — Тонкие такие ещё были, вилкой проткнуть можно. Гнулись только в путь.

— Помню.

— Вот, налили в них суп, пар валит вообще, — с жаром продолжал он. — Я их осторожно брал, через рукав, чтобы не обжечься. А тут Шопен прибежал, видит — суп стоит, полная миска. И такой: супчик-голубчик!

Боря сделал паузу, хитро смотря на меня.

— И как схватит эту миску двумя руками! — он протянул руки, изображая, как что-то берёт. — Она горячая, он руки ошпарил, миску уронил, сам облился и как давай орать: ё***ая баланда!

— Борька! — выкрикнула его мать из комнаты. — Хватит матюгаться!

— Вот даже не знал, — я усмехнулся.

— Кадр, конечно, он, — Шустрый откусил кусок хлеба. — Надо сходить к нему, пока он последние штаны не отдал.

— А ты к какой девчонке вчера ходил? — спросил я.

Пока к делу не переходил, да и нечего пока конкретно обсуждать. Просто болтали. Ощущение, будто не видел друга много лет и снова встретил. Поначалу идёт неловкость, он кажется чужим человеком. Но через какое-то время барьер тает, и ты понимаешь, что это тот самый друг, что и раньше, просто повзрослевший.

Само собой, так бывает не со всеми. Но тут иное дело. Для парней-то не было такого перерыва. Это для меня он длился почти тридцать лет. А для них ничего не изменилось.

— Да ну её, — Шустрый отмахнулся. — Ей кто-то наговорил, что у нас крыша едет после войны, и нельзя с нами встречаться. Мол, бухать буду — захлестну. С бандитами не боится ходить, а вот со мной опасно, типа.

— Это она так сказала?

— Ага. Через маму, сама даже не вышла, — парень помрачнел. — А я её даже пальцем не тронул, даже Витьке Кривому по рогам настучал, когда он ей проходу не давал. Вот так-то. И на железку не берут по зрению. В армию-то годен, в Чечню — пожалуйста, езжай! Вот тебе автомат, воюй. А вот работать взять — хрен на рыло! Не подхожу. Надо ещё с Газоном поговорить, а то бабла-то нет совсем. Надо… — он открыл рот. — Ща, погоди… ща… А-ап-ап-ап… апчх**! — нецензурно чихнул Шустрый.

— Борька! — снова выкрикнула его мать, но недоговорила — раздался звонок в дверь.

— Погоди, — сказал я, раз разговор зашёл про бандитов, чтобы он об этом не думал. — Есть у меня мысли, но надо всех собрать. Надо…

— Борька, — к нам заглянула его мать. — Это к тебе…

Этого человека я не знал, Шустрый тоже явно видел его впервые. На кухню вошёл мужик лет сорока, с синими от частого бритья щеками, в зелёной военной форме с погонами майора. Фуражку он держал под мышкой, в левой руке нёс кожаную папку с замком-молнией.

— Ну, здравствуйте, ребята, — насмешливо произнёс мужик. — Это ты Борис Шустов?

— А кто спрашивает? — Шустрый нахмурил брови.

— Майор Ерёмин, следователь военной прокуратуры, — представился офицер. Документы не показал.

— Мы так-то уж дембельнулись недавно, — сказал я. — Уже не военные.

— А это неважно, — майор подошёл ближе к столу. — Дело было в 95-м, вы тогда ещё служили, когда всё случилось. И раз случившееся могло быть совершено военнослужащим, подключаемся мы — военная прокуратура. Поэтому и опрашиваю.

— И что случилось? — спросил я, кивнув Шустрому, чтобы молчал.

— Короче, — он посмотрел на часы. — Много времени нет, поэтому и сам хожу, повесткой некогда вызывать. Международный скандал тут нарисовался, вот и приехал в командировочку. Я расследую дело об убийстве журналиста, гражданина Великобритании, уроженца Латвии. Пропал он без вести в Грозном второго февраля 1995 года, в районе, который был под контролем вашего батальона, где проводил репортаж. Скорее всего, убит. И мне бы хотелось знать детали. Что видели, что слышали, всё пригодится. В Грозный уже уехать не получится, сами понимаете.

Я пихнул ногой Шустрого под столом, а военный следователь достал из кожаной папки фото от «полароида».

Вот уже знал, кто там будет. Так и вышло. На снимке тот самый снайпер, якобы «журналист», который приехал в Чечню, вот только совсем не для репортажей.

Он приехал убивать из своей навороченной снайперской винтовки. За деньги или за идею — неважно. Стрелять он умел, замочил многих.

Не из-за этого ли тогда сел Шустрый? Может, он тогда взял вину на себя за всех?

Надо выяснять, каким образом следак дошёл до нас, что выяснил, и решить, как отбиваться.

— Видел такого? — спросил следак, внимательно глядя на Шустрого.

Снимок взял я и присмотрелся к мужику в костюме. Здесь он выглядит важно, в рубашке, с фотокамерой на груди и значком «Press», который болтался на синем шнурке. Тот самый, видать, значок, который он нам показывал.

— А должен? — я перевернул снимок и прочитал, что написано сзади.

«Янис Плаудис». Нам он не представлялся и вообще пытался строить из себя русского, тем более, акцент у него был не особо сильный, хоть и заметный, говорил на русском он отлично. Но когда случайно произнёс, что латыш, Самовар сразу спросил: «Латышский стрелок?»

В шутку, конечно, но нам вдруг стало не смешно, мы переглянулись и решили проверить ту сумку. Ну а дальше — дело техники. Если бы не это — стрелял бы он нас дальше.

И всё же, как следак на нас вышел? Левых рядом тогда не было, только наш взвод, а в живых из него остались только мы всемером из Тихоборска. Да, кто-то из погибших мог сказать, что нашли снайпера, а он выпрыгнул с гранатой из окна, как тогда было принято говорить в таких случаях. Ещё кто-то мог это увидеть или найти тело.

Но тут ключевое — докажи. Если будем сами стоять на своём, уедет следователь с пустыми руками. Иначе будет так, будто тот снайпер достал нас из могилы.

Поэтому надо делать так, как договорились тогда — не видели, не слышали, не знаем. Если сочинять — подловит на неточностях, вдруг кто сказал про гранату.

— А ты-то почему отвечаешь? — Ерёмин посмотрел на меня исподлобья.

— А что, мои показания не нужны? — я усмехнулся. — Я в твоём списке разве не значусь? Ну проверь — Старицкий.

Всё равно бы он ко мне пришёл, а я не хочу, чтобы он беспокоил отца. Следак нахмурился, но полез в записную книжку, а я зыркнул в сторону опавшего Шустрого.

Лишь бы ничего не сказанул. Должен понимать, чем это чревато.

Потому что, если это всплывёт, нам никогда не поверят.

— А, Старицкий, я к тебе после хотел идти, — Ерёмин засмеялся. — Ну, значит, не придётся тащиться к тебе. Остальных, может, выдернете ко мне? Ваш взвод, ну и кто с других подразделений служил и здесь живёт.

— Мы всех и не знаем, — я передал снимок Шустрому. — В курсе только, что в десанте был парень из параллельного класса, но он погиб. И ещё в пятой роте был мой сосед, но он раньше вернулся, по ранению.

— Самострел? — следак хитро посмотрел на меня.

— А мне-то откуда знать? Там пули отовсюду летели.

Вообще-то да, тот тип сам стрелял себе в ногу, чтобы его комиссовали, и это обсуждали, потому что он стрельнул не туда, куда нужно. Не суть, пусть следак сам выясняет.

— Других не знаем, там не пересекались, — продолжил я. — Так-то много кто возвращался.

— Ну, вообще-то, да, вы же махра, пехота, а остальные здесь из других родов войск, — следак посмотрел на Шустрого. — Ну? А ты видел?

— Не видел, — Шустрый вернул снимок на стол.

— Вообще, никаких иностранцев не видали? — Ерёмин закинул фотку в кожаную папку.

— Видали. Комиссии ОБСЕ постоянно крутились, — сказал я. — Там какие-то французы сидели, платочками носы закрывали. И немец был, он с нами сигаретами делился.

— Негры ещё были у дудаевцев, — вспомнил Шустрый. — Ходили с автоматами. Но это наёмники, типа, им баксами платили. Арабы были всякие, ещё какие-то афганцы приехали. Туда кто только не ездил.

— Много кто был, — подтвердил я. — А что этому журналисту дома не сиделось?

— Репортаж делал, — следователь достал пачку «Балканской звезды» из кармана и посмотрел на Шустрого. Тот кивнул и бросил ему коробок спичек. — О нарушении прав человека.

— Во как, — я хмыкнул. — Там много кто туда приезжал, расследовать это, чтобы потом по телевизору показать. Нарушение прав человека, говоришь? Вот только нас-то они за людей не считали, представь себе, майор.

— Там вообще история была — у меня тётка до войны в Грозном жила, — вспомнил Шустрый. — Квартиру продала за копейки, да и то сбежала до того, как заплатили, а то грозили убить. Сейчас в деревне живёт.

— И к чему это? — следак нахмурился и подкурил сигарету.

— Так пришла она в Москве в офис каких-то правозащитников, — он подумал и добавил с усмешкой: — левозащитников, в натуре. И типа, спрашивает, разве не полагается компенсация за это? В суд, может, подать, обещали же возместить. А те ей ответили — так это же вы на них напали, зачем вам помогать? Беженцам с Кавказа надо помогать, а не вам. Вот так-то. Будто тётка моя нападала. И будто она не беженец.

Шустрый нагло взял сигаретку из пачки следака.

Тот внимательно на нас посмотрел. Взгляд немного изменился, стал чуть спокойнее. Но всё же… что-то в нём было недоброе, хитрое, выпытывающее.

— Ну, слушайте, парни, — сказал Ерёмин спокойнее. — Давайте по чесноку. Ну, сами понимаете, спустили нам сверху разнарядку, собрали группу для расследования таких преступлений. Ну а типчик этот, — он ткнул пальцем в папку, — в Латвии при Союзе жил. Спортсмен, биатлонист, но свалил за бугор в Англию, когда сборная на соревнования выезжала. А сейчас модно стало приезжать оттуда и всех учить, как жить правильно.

— Вот по ящику показывают таких постоянно, — закивал Шустрый.

— Ну, убили его, это все понимают, — Ерёмин откинулся чуть назад, прислонившись спиной к стене. — Был я сам в Грозном весной, ещё там когда наши стояли, поспрашивал. Потом, когда вывод войск был, не до этого стало, а сейчас снова вспомнили. Но тут уж поймите, работать надо.

— Кто же спорит, — произнёс я, изучая его.

— Тут же, понимаете, никого за это подтягивать не будут, война же всё-таки шла. Может, его шальной пулей задело или осколком? Или вообще боевики расстреляли. Никто же вас не винит. Но знать надо. Может, он вообще шпионил? Тогда даже награду дадут, что такого шпиона замочили. Я же знаю, пацаны, через что вы там прошли. Сам в командировки ездил, пару раз обстреляли. И вот, вы вернулись, молодые, здоровые, вся жизнь впереди.

Ерёмин заулыбался.

— А что там было — там и осталось. Просто, чтобы совесть очистить, чтобы родственники уже похоронили его и успокоились. Ну, намекните, где там трупак его может лежать, я отпишу, что убит боевиками, и забудем на этом. Пусть англичане сами потом с Ичкерией договариваются, раз вась-вась друг с другом, чтобы тело им вернули. А я уже домой, наконец, уеду.

Говорил он так складно, спокойно, на равных, без напора, как было поначалу. Как хороший приятель, который хочет помочь.

И я бы купился, будь мне двадцать лет.

Но не сейчас.

Сейчас-то я вижу, чего он добивается — чтобы раскололились. Я наклонился вперёд и ощутимо ткнул Шустрого ногой под столом, чтобы молчал. А то по лицу видно, что он поверил и был готов сказать.

— Если бы знали — подсказали, товарищ майор, — произнёс я таким же доверительным голосом. — Но пойми — война там шла, мёртвых там немерено было. Даже те, кто Афган прошёл, охренели. И рассматривать, кто там валяется, нам было некогда. Самим бы выжить.

— Ладно, — следак полез в карман и достал пейджер, чтобы проверить сообщение. — Если что — вызову повесткой, под протокол показания дадите, — он поднялся.

— Не вопрос, — я кивнул.

Но ведь этот следователь обойдёт всех. Царевич не сдаст, Газон тем более, ну а Самовар достаточно умный, чтобы распознать такую манипуляцию. А вот Шопена или Халяву следак разговорить может.

В любом случае, я хотел всех повидать, вот и это повод хороший.

— А чё ты так, Старый, всполошился? — Шустрый потёр ногу под столом. — Пинаешься ещё.

— Да ты будто сказать ему хотел. Ты пойми, Шустрый, это он хитрил, чтобы ты сказал. Думаешь, есть им дело, снайпер он или нет? Им сверху спустили, вот и будут действовать, лишь бы крайнего найти. А за что этого «журналиста» порешили — ему вообще до лампочки. А даже если и нет — до лампочки прокурору будет и судье за компанию. Молчать надо, Борька.

— Ну, лады, — Шустрый замолчал, глядя на календарь, висящий на холодильнике. — Мляха, надо пацанов предупредить. А то разведёт, признаются.

— Да. Будем разбираться. Пошли, чего сидеть.

В городе не так много участников той войны. Всех мы не знаем, и, быть может, следак решит поговорить со всеми, раз уж приехал. И он точно подключит местных оперов, у военного следака есть такое право.

Но пусть говорит, а мы придумаем, что с этим делать.

Мы разделились. Шопена в общаге я не застал, Шустрый приходил к Самовару, но квартира была пуста, а соседи сказали, что его увезли в больницу. Зато я дозвонился до Царевича и Газона, предложил вечером пересечься, обсудить ситуацию. Ну а где жил Халява, мы не знали, но явно не с отцом.

Пока ездил, осмотрел город, нашёл свою старую школу по памяти, рынок, где кипела жизнь, увидел возводимый торговый центр неподалёку от железнодорожного общежития, и вокзал, от которого я вчера уехал. Днём потеплело, вчерашний снег размело ветром, можно было даже расстегнуть куртку.

Да, это тот самый город девяностых, из которого я уезжал. Ничего не изменилось, да и измениться не могло, я же не был здесь с 96-го сам. Но всё равно, всё вокруг выглядит в новинку, ведь другие-то города за столько лет менялись, и я к этим изменениям привык.

Здесь нет полчищ самокатов и курьеров, машинами такси управляют бомбилы или небольшие конторки, а не одна огромная фирма, работающая по всей стране.

Повсюду обменные пункты и менялы, особенно в центре. У меня картонная табличка с сегодняшним курсом валют — пять с половиной тысяч за доллар. Но здесь все цены в тысячах, деноминации ещё не было. Так что доллары надо будет брать, пока дёшево.

Заметил, что ещё нет киосков с шаурмой, но много других киосков, где можно купить шоколадку, жвачку с вкладышем или пивко. Вообще нет супермаркетов и минимаркетов, ещё не распробовали такой формат, и нужно по старинке просить продавщицу, чтобы принесла и взвесила. Много магазинов с бухлом, и многое из этого — контрафакт, который разливали по бутылкам в разных подвалах.

Машины — старые советские, новенькие «восьмёрки» и «девятки», достаточно много иномарок, среди которых доминируют японские праворульки и побитые европейки. Хотя я пару раз видел БМВ и даже «Мерс», наверняка или бандиты, или богатые коммерсанты.

Если честно, местную братву я знал не особо. Слышал какие-то имена, но никогда с ними не пересекался.

Непривычно пока здесь, но долго привыкать не придётся. Я же когда-то жил в этом времени, освоюсь быстро. Просто надо привыкнуть, что сейчас ничего не купишь с карточки. У нас и банкомат-то всего один или два в городе, нужно носить наличные. И покупать всё нужно будет по старинке, в магазине, а не в интернете, хотя что-то редкое можно выписать по почте.

Ещё одна проблема — мобильная связь очень дорогая, и сами трубки стоят от тысячи баксов, ещё и тарифы грабительские, с посекундной тарификацией. Нужно заранее обговаривать, где и когда ты будешь, чтобы не разминуться.

Надо будет купить всем хотя бы пейджеры. И жетонов нужно будет набрать для таксофонов — телефонов-автоматов в городе много, и не все работают через специальные карточки. Связь между нами важна.

Царевич пришёл к нам сразу после работы, в центр города, как мы и договорились.

— Надо к Халяве зайти, — сказал я, пожимая ему руку. Осторожно, а то мизинец правой перебинтован. — Знаешь, где его искать?

— Сейчас ещё рано, сам понимаешь. Похавать пока можно, — Царевич показал в сторону и поправил красный вязаный шарф под курткой. — Там столовка хорошая, недорогая.

Мы встретились на городской площади, недалеко от памятника Ленину. Указывал Ильич прямо на здание городской администрации, рядом с которой стояли дорогие джипы и прочие иномарки.

С другой стороны была почта и переговорный пункт, ещё дальше располагался Тихоборский ГОВД, рядом с которым стояли серые «уазики» и «жиги» с надписью «Милиция». Один экипаж только что приехал, два ППСника тащили в здание сопротивляющегося мужика, который громко что-то орал пьяным голосом.

Мимо нас прошла толпа школьников, сейчас как раз закончилась вторая смена в ближайшей школе. У одного на ранце был Король Лев и надпись «Dino», у пары человек — чёрные пакеты с книжками, а толстый пацан с красными щеками нёс старый советский дипломат.

Мы зашли в небольшую столовку, где стояли столы, покрытые липкими скатертями. Помещение просторное, а в центре пусто, чтобы вечером можно было устраивать танцы. На отдельном столике стоял двухкассетный магнитофон, из которого Буйнов пел песню про московский пустой бамбук.

— Вот как Аверин и говорил, — заметил Царевич, когда выслушал рассказ про следователя.

Мы особо не шиковали, купили несколько пирожков с капустой, по тарелке гречки с котлеткой и компот. Было ещё картофельное пюре, но его брать опасно — там часто было вчерашнее или позавчерашнее. Котлетки оказались ничего, правда, риса и хлеба в них было не меньше, чем мяса. Зато компот отличный.

— Если он ничего не найдёт, — тихо сказал я, — придётся ему уезжать.

— Но вообще… — Руслан покачал головой. — Вот тот гад снайперил, пацанов убивал, а виноваты мы можем оказаться. Вот как так?

— Вот и надо отбиваться, Руся, — я посмотрел на парней. — Ещё увидите, пацаны, справимся. Но надо всех собрать и понять, что дальше.

Мы закончили ужин, вышли на улицу и отправились туда, где можно найти Халяву. Темнело, стало холоднее, но несмотря на это в одном дворе пацаны играли в футбол. От очередного удара мяч полетел в нашу сторону.

— Ща! — Царевич оживился и побежал наперехват.

Бац! Мяч от удара ногой полетел, но не назад на поле, а наискосок, совсем не в ту сторону.

— Тьфу ты, блин! — Царевич хлопнул себя по бедру. — Это ж надо было так опрофаниться.

— Ну всё, Царёк, — Шустрый покачал головой. — Это залёт, тебя все дворовые пацаны теперь засмеют. Придётся тебе из города уезжать, чтобы не позориться.

— Да иди ты, Борька, — Руслан отмахнулся. — Достал. Чё не застёгнутый опять? Простынешь.

— Ну ты как мамка моя стал, — пробурчал Боря, застёгивая дублёнку.

Шли дальше, компанией, поэтому нас не задевали, но многие внимательно нас осматривали. Центр города достаточно криминальный, особенно в вечернее время, поэтому группки молодёжи всегда шли толпой. До одиночек могли докопаться.

Ну а впереди было одно из модных мест Тихоборска — ночной клуб «Сибиряк». Ну, ночной клуб — сказано громко, по факту это был бывший дом культуры, который раньше держал химкомбинат, но потом избавился от ненужного актива. Теперь в этих просторных помещениях устраивали танцы и пили, как не в себя.

Здесь часто бывали коммерсанты и братки, которые искали, кого можно снять на ночь, но совсем авторитеты сюда не ходили. Ну и местная золотая молодёжь иногда бывала здесь, хотя развлечений для них было предостаточно: в городе были дорогие рестораны и кабаки, ну и казино, правда, неофициальное.

Ну и сюда заглядывал Слава Халява, Владислав Бакунин, один.

Казалось бы, что у сына директора крупного химкомбината, у богатого мажора, которому с детства ни в чём не отказывали, может быть общего с простыми ребятами?

Мы с Царевичем родились в рабочих семьях, Шопен рос в детдоме, Шустрый и Газон — в колхозе и до армии жили в сельской местности.

А отец Халявы и в советское время был директором химкомбината, и в новое время тоже не потерялся, умудрившись в приватизацию оставить предприятие за собой.

Слава снимал все сливки от такого положения: в советское время отдыхал в лучших пионерских лагерях, а в начале 90-х, когда стал постарше, тусил в Москве и часто выезжал за бугор. Жил, ни в чём себе не отказывая.

Вот чего его прозвали Халявой — всё ему в жизни доставалось на халяву, от отца.

Отец пытался дать ему образование, потом пытался затащить его в бизнес, но Слава познакомился с каким-то мошенником на пьянке и чуть не пролюбил кусок бизнеса отца.

Вот батя Славика психанул и решил отправить отпрыска в армию, думая, что хоть там он чему-то научится и станет серьёзнее.

Не знал батя Славы, что будет война, и Халява поедет прямиком туда. Уже в январе 95-го, когда до Бакунина-старшего дошли новости, куда действительно попал его сын, он, конечно, попытался его вытащить. Но тут уже сработали его недруги, мешали, требовали отдать часть предприятия за это.

Но у Халявы оказался какой-то внутренний стержень, что остальным казалось невозможным. В начале он выглядел как хлюпик, который вот-вот расплачется, и когда были в учебке, он не блистал. Когда нас вводили в Грозный, многие думали, что он сломается сразу, в первый же день. Но нет, он это пережил. Другие ломались, а он выдержал.

А когда у отца, наконец, появилась возможность перевести сына, то тут… Слава отказался и честно провёл с нами остаток времени до самого дембеля.

Не хотел нас бросать, посчитав это предательством, и сделал всё, чтобы остаться. К тому времени он прикипел к нам, и, несмотря на свой временами очень сложный характер, стал полноценным участником нашей команды.

Да, мы все были разными, и в обычной жизни никогда бы не пересеклись. Но так уж вышло, что судьба нас свела тогда. И вернула меня сюда, чтобы и дальше всё так и оставалось.

Мне до сих пор снится, как Слава Халява тащил меня раненого на себе, в полной выкладке. Зубами скрипел, стонал от досады, но тащил через позиции врага. Иногда мы залегали, когда видели «духов». У него была возможность убежать, бросив меня, но он лежал рядом и ждал.

Благодаря ему я не потерял ногу, ведь он доставил меня к своим вовремя.

Разве это не стоит благодарности и помощи в ответ? Как по мне — стоит.

Уже совсем стемнело, когда мы подошли туда. Басы из клуба слышны издалека. У входа стояли машины, включая чёрный БМВ, на который с удивлением осматривались завсегдатаи. У входа курила толпа, доносился смех, кто-то на кого-то бычил, требовал «пояснить за базар».

Это всё молодёжь, наши ровесники, но я не чувствовал, что с ними на одной волне, даже тогда, когда мне было двадцать, ну и парни тоже. В какой-то момент казалось, будто мы вернулись совсем в другой мир, куда нас не звали.

Но зачем нас звать, мы и сами идём куда надо.

Вошли внутрь, и от шума чуть не оглохли. Хотя это ещё фойе, а не зал.

— Ай-яй-яй, Коко Джамбо, ай-яй-яй, — гремело откуда-то впереди.

Внутри пьяные. Кто-то до кого-то докапывался, девушки смеялись над сальными шутками парней. Какого-то пьяного мужика с разбитым носом выкидывала охрана. Его выпихнули на улицу, швырнув в спину куртку. Другой, ещё более пьяный, пытался драться, размахивая кулачками, но споткнулся и растянулся на полу, после чего выбросили и его.

— А весело здесь, — протянул Шустрый, разглядывая всё.

— Давай быстрее, — подпихнул его Царевич. — Мне завтра в ночь выходить, поспать надо хорошо успеть.

— Будто ты на работе всю ночь работаешь, а не дрыхнешь.

Мы дошли до гардероба, обычного, не изменившегося с советского времени. Сдали куртки бабушке в очках, которая невозмутимо читала книжку, несмотря на грохот. Я присмотрелся: «Горе от ума» Грибоедова.

Шустрый догадался надеть вместо тельняшки рубаху, Царевич всегда в ней ходил, когда не на работе. На мне только спортивный костюм, но это никого не смущало, все так ходили. Мы трезвые, охранники пропустили нас без вопросов.

А внутри столпотворение. Музыка ревела на всю катушку, толпа прыгала в ритм, хотя не все попадали. У барных стоек не протолкнуться, народ пил, как в последний раз.

— Итс э бьютифул лайф, о, о-о-о! — раздавалась музыка из колонок.

Диджей что-то нажимал на пульте, кто-то восторженно орал недалеко от меня. Под ногами катались пивные бутылки, кто-то разлил пиво. Стробоскопы с потолка светили в глаза. Пьяный парень на спор собирался выпить «Чёрной смерти» — водки в алюминиевой банке, на которой был нарисован череп.

— А чё, может, Халява подождёт? — спросил Шустрый, с усмешкой оглядываясь. — А мы тут позависаем, а? Смотри, какие девочки там сидят. Ты смотри, Старый! Руся, смотри, подмигивает…

— Успеешь оторваться, — сказал я. — Погнали.

Нам нужен второй зал, где стояла ещё охрана, не пуская посторонних. Танцпол находился в актовом зале, а вот этот закуток для особых гостей был на возвышенности, где раньше была сцена. Там были диваны, столики, за ними сидели девушки в платьях с блёстками и открытой спиной и мужики в костюмах, серьёзные, со стриженными под машинку головами, и золотыми цепями на шеях.

А за одним диваном собралась толпа каких-то мутных парней, которые дымили чем-то подозрительным.

— Куда? — путь мне преградил широкий бритоголовый охранник в чёрном костюме и с акустическим звуководом в ухе, скрученным, как провод от телефонной трубки.

— Поговорить с одним человеком. Со Славой Бакуниным.

— Отойди! — раздался окрик, и мы его услышали, несмотря на шум. — Ко мне это.

Я увидел, кто это кричал.

Вот и он, человек, который спас мне жизнь, хотя мог убежать. Ну а мне надо понять, как он тогда потерял свою, и вернуть ему должок.

Охранник отошёл, а мы пошли поговорить со старым боевым товарищем.

Казалось бы, что общего может быть у сына директора крупного химкомбината с простыми ребятами из рабочих семей?

Да почти ничего общего. Суть-то совсем не в этом. Он уже доказал, что за любым из нас пойдёт даже в ад. А наша задача — вытащить его, пока он сам не попал в свой собственный ад.

— Старый, там «духи»! — Слава Халява резко дёрнулся назад и прижался к стене, а после наклонился и начал шарить по мне. — Тише… У тебя же где-то был ещё рожок?

— Бери, — прохрипел я, подавая ему запасной магазин от калаша.

Но было поздно. Нас засекли. Это укрытие за углом полуразрушенной булочной особо не помогало.

— Стой, стрелять буду! — тонким голоском вскрикнул Слава.

Но нас окружили быстро. Один бородач в камуфляже заломил Халяве руку, второй отобрал автомат, а третий склонился надо мной и присмотрелся к ране.

— Я тэбе постреляю, — один из них, с сильным кавказским акцентом, погрозил Славке кулаком. — Я тэбе постреляю! Умник нашёлся! Стрелок хренов! Глаза разуй, в кого ты стрэлять хочэшь!

— Потащили, — двое других взяли меня и куда-то понесли на бушлате.

Я только смотрел назад и видел глаза Халявы, который был удивлён не меньше меня. Автомат ему вернули, только без магазина. Убивать нас почему-то никто не собирался.

Тогда мы подумали, что всё, пришёл конец, но нам крепко повезло — мы наткнулись на чеченский ОМОН. Они воевали на нашей стороне против дудаевцев и помогли сразу без лишних вопросов.

Это будто бы было целую жизнь назад. Впрочем, для меня это и было целой жизнью, а для пацанов прошло совсем немного времени.

Я вспомнил тот день сразу, едва только увидел, кто там развалился на диванчике. Халява — самый высокий в банде, «длиннопетельный», как его часто называл Шустрый.

Модная причёска, клубная рубашка, джинсы ценой в среднюю зарплату по городу — типичный мажор из столицы, который с недовольным видом пришёл в провинциальный клуб. На лице большие тёмные зеркальные очки — Халява скрывал маленький шрам под левым глазом.

Вообще, он пытался скрывать многое, но мне одного взгляда хватило, чтобы понять, что это не работает. Такое не спрятать, это видно по окружающим его людям. Но всё же компашка вокруг него собралась не самая приятная.

— А мы тогда с Еленой были в прошлом году на Патрика-ах, — странно тянул гласные сидящий на одном диване со Славой Халявой модный типчик. — Там есть местечко-о, где мы тогда-а…

— Сдрисни отсюда, Юрчик, — бросил Халява пьяным голосом, и типчик поспешно ушёл, боязливо оборачиваясь.

— Чё, с московскими гостями зависаешь, Халявушка? — Шустрый усмехнулся.

Мы пробрались через толпу молодёжи, которая пила разноцветные коктейли. Здесь стояло несколько диванчиков, где собралась компашка модников. И сразу бросилось в глаза, как основная масса парней и девушек держит дистанцию от того места, где засел Халява.

— А тебе чё надо? — Халява поднял голову на Шустрого.

— А слышал анекдот про мастера педикюра? — не уступал Шустрый.

— Привет, Слав, — сказал я, подходя ближе.

— О, не уехал, Старый? — Халява с трудом поднялся. — А чё такое?

Я пожал ему руку, он плюхнулся на место, я сел рядом. На столике передо мной стояло несколько бутылочек маленького объёма с дорогим забугорным пивом, и одна бутылка шампанского, которую до сих пор не открыли. В большой пепельнице дымили кучка сигаретных окурков и один сигарный, истлевший целиком, судя по нетронутому толстому столбику пепла.

— Поговорить с тобой хочу, Славка, — я сунул ему деньги, которые он мне передал. — Вот, вернуть пришёл. Благодарю, но не пригодилось.

— А я уж забыл, — Халява небрежно бросил их на стол. — И чё поговорить хотел?

— Когда трезвым бываешь?

— А никогда, — он усмехнулся и посмотрел в сторону. — О, Царевич! Ты же по клубам не ходишь. Тоже за компашку припёрся?

— Припёрся, — передразнил хмурый Царевич, подходя ближе. — Кто бы говорил. На тебя поглядеть пришёл. Харэ уже, Слава, завязывай бухать, смотреть неприятно.

— Ты как всегда, — Халява отмахнулся. — Вместо отца и матери всем.

— Халява, а познакомишь с девчонками? — Шустрый пялился на соседний диванчик.

— Тебя? — Слава скривился. — Ты же дерёвня, Шустрый, колхозник. Они с такими не знакомятся.

Впрочем, Шустрый даже виду не подал, что огорчился.

Халява снял тёмные очки. Сразу стал заметен шрам под одним глазом, но видно и плохо замазанный фингал под другим. Ещё и костяшки кулаков сбитые, дерётся, видать, часто. И я не удивлён.

— А чё тебя батя на операцию не отправит? — спросил Шустрый с усмешкой. — Кожу с жопы пересадят на морду, шрам уберут, и ходи дальше, жопомордый, хе.

— Чё сказал? — Халява повернулся к нему.

— Давай-ка спокойнее, — прервал его я. — Что-то ты опять со всеми полаяться хочешь, смотрю.

— А тебе что? — окрысился он уже на меня. — Сам свалить хотел, а тут…

— Сядь, — спокойно, но твёрдо произнёс я и надавил ему на плечо, чтобы не вставал. — Хорош на всех кидаться, Славка. Разговор у нас серьёзный, и не один. И никуда я сваливать больше не собираюсь. С вами остался. Будем вместе прорываться.

Халява шумно выдохнул через нос и полез за куревом, а после достал зажигалку из кармана. При этом на пол выпал брелок с ключами, и пьяный Слава никак не мог его подобрать. Я взял его сам.

— Ого, всё-то носишь, — я удивился. — Я уже забыл про него.

— Ношу, — он торопливо выхватил связку и убрал в карман.

Вместе с ключами болтался самодельный брелок, который когда-то сделал я сам и подарил ему в благодарность за то, что он меня тащил на себе. Брелок сделан из пули с приплюснутым кончиком, которая однажды попала в бронежилет Халявы.

Нам тогда как раз выдали броники, почти все без бронепластин, которые давным-давно разворовали, но Халяве повезло, попался целый, в комплекте, он и задержал шальную пулю. Вот из этой пули я тогда сделал брелок.

Я иногда собирал такие безделушки парням за сигареты или банку тушёнки. Некоторые даже думали, что такие пули спасают жизни. Говорили, что вот, мол, та самая пуля, которая должна меня убить, так что теперь не убьёт.

Правда, убивали не только пули.

Но Слава хоть и выделывался, пенился и будто пытался со всеми поссориться, до сих пор таскает с собой этот грубовато сделанный подарок на память.

— Какие планы, Халява? — спросил я, когда он успокоился и перестал на всех кидаться. — Что дальше хочешь сделать?

— Так чё, — он хмыкнул и щёлкнул ногтем по пивной бутылке. — Ща я ещё парочку раздавлю и пойду Ленке в сортире вдую. Вон, сидит, — Слава замер с поднятой рукой. — Блин, ушла куда-то. Тогда Катьке, рыжая… и она ушла, вот же блин. Знаешь, Старый, — он поднялся и покачнулся. — Я сюда оттянуться пришёл. Ща на танцполе кого-нибудь сниму, трахну, потом в кабак рвану. Ваще ноу проблем. Кайфую по жизни, пацаны.

Халява посмотрел в зал, сощурив глаза.

— Ноу проблем, — передразнил Царевич. — Посиди с пацанами хоть. Видно же, беспокоит тебя что-то. В последний раз только в армии вместе сидели всей толпой.

— Насиделся, — отрезал Халява. — Ладно, валить отсюда пора. Музон ещё старый, будто нового ничего нет. А это чё за…

Только что играл Доктор Албан, но его «Итс май лайф» внезапно стих, и вскоре заиграла другая музыка.

— Объявляю медленный танец, — не очень уверенно сказал диджей в микрофон, косясь на стоящих внизу посетителей, что только что заказали песню совсем не по тематике заведения.

— Я куплю тебе дом, — заиграла песня группы «Лесоповал», — у пруда, в Подмосковье…

Два бритоголовых парня в кожанках и спортивных штанах переглянулись и довольно закивали. Эта музыка нравилась им больше, чем забугорный евродэнс.

— Они чё там, охренели? — Халява перехватил бутылку. — Ща я им…

— Посиди, — я пихнул его назад на диван. — Из-за музыки с братками решил драться?

— А они меня бздят, — объявил он с пьяной улыбкой. — Думают, что я псих. А я кто? — парень усмехнулся.

— Сядь, — я усадил его, заметив, как его друзья-товарищи всё это время постепенно отходили подальше. — Нам поговорить надо.

Но они не уходят до конца. Ведь Халява — щедрый спонсор, вот и терпят его заскоки ради дорогой выпивки, клубов и прочего. И пусть все строят из себя богатеньких, сами за душой ничего не имеют.

Но видно, что они побаиваются его.

— Всё, сижу, — сдался он.

Слава послушался, сел и больше подняться не пытался. Царевич остался рядом с нами, только Шустрый, увидев, что Халява на месте и не собирается ни с кем драться, тут же отошёл на танцпол, чтобы пригласить какую-то девушку на танец. Вид у него стал очень довольный.

— Проблема, брат, — сказал я, наклонившись к Халяве. — Помнишь журналюгу? Которого Аверин допрашивал?

— Такое не забудешь, — он вытер нос. — Который улетел и даже не пообещал вернуться?

— К нам с Шустрым сегодня следак приходил, как раз по этому вопросу. Скорее всего, кто-то что-то видел или рассказал, до следака дошло, он и отрабатывает версию. Поэтому надо обсудить, что и как делать, чтобы не всплыло ничего.

— Да и пусть садит, — отмахнулся Халява. — Давно уже всё заманало. Вообще…

— А белый лебедь на пруду, — тем временем надрывались динамики, а песня становилась громче, — качает павшую звезду.

— Я вообще решил, что зимой…

Закончить фразу Славка не успел. Рефлексы у него сработали, да и у нас тоже. Сверху мы увидели, как один из тех типов в кожанках, что требовали сменить музыку, сначала начал грубо тянуть за собой девушку, которая танцевала с Шустрым. Тот вмешался, и это обозлило бандюков. Один толкнул Борьку, тот пихнул его в ответ, но тут же отхватил от второго.

Ну это они зря. Я встал и заметил, как Царевич провёл большим пальцем у плеча. Будто хотел взять несуществующий автомат за ремень.

— Вы чё, падлы? — вскочил Халява. Лицо перекосило от злости. — Да я вас…

Он схватил бутылку шампанского и рванул вперёд. Даже не добежал до лестницы, а перепрыгнул через ограждение, как на полосе препятствий, и сразу оказался на танцполе. Мы с Царевичем переглянулись и тоже побежали туда.

Братва там или нет — нашего бросать нельзя.

Шустрый драться умел, держался, хоть на него наседали сразу двое. Первый получил в нос и отошёл, закрывая лицо. Второй, смуглый, кинулся и повалил парня. Но получив бутылкой по башке от прибывшего Халявы, он хлюпнул и осел на пол. Бутылка уцелела, и голова тоже. На первый взгляд.

И пока из динамиков орал «Лесоповал», ситуация быстро менялась. Кто-то из бандюганов позвал ещё парочку своих товарищей, один даже притащил огнетушитель, которым хотел драться, но мы уже были рядом.

Царевич опрокинул одного, я второго, «пожарного», врезав ему под дых. Плотный парень с торчащими ушами резко выдохнул и согнулся, красный корпус огнетушителя откатился к стене. А того, кто пытался напасть на Шустрого, с силой приложил Халява ещё раз.

Темно, пахло дымом сигарет, пролитым пивом и потом. Стробоскопы с потолка слепили глаза, ничего не слышно, кроме музыки. Но когда крепкие парни не выдержали нашего натиска и начали убегать, толпа вокруг нас разразилась довольными криками. Парни и девушки следили за дракой, но благоразумно догадались отойти, кроме одного.

— Ну чё, — Халява стоял, широко расставив ноги. В одной руке держал бутылку. Модная рубашка порвалась. — Кто ещё? Чё, ты понял? — он наклонился над лежащим парнем в кожанке. — Понял? Да ты знаешь кто…

— Помалкивай, — тихо сказал Шустрый, отпихивая его. — Драку обосновать сможем, они первыми полезли, в натуре. А если чего ты лишнего скажешь — проблемы будут, предъявят.

— Да мне ***! — взорвался Слава.

— У всех будут, Славик.

Халява тут же замолчал.

Драка короткая, но дыхание сбилось, спина вспотела. И всё же, дрались мы с холодным расчётом, не теряя головы. Вот соперник и отступал. Получившие своё убегали, терялись в толпе.

У кого-то из бандюков явно был с собой нож, но его успел отобрать Царевич, я заметил, как «бабочка» скрылась в рукаве его рубашки. По-любому, отдаст Шопену.

А со всех сторон к нам тянулись охранники, распихивая толпу. Но вместо того, чтобы накинуться на нас и выкинуть, они переглядывались, глядя на Халяву.

— Владислав Сергеевич, — наконец сказал один, со шрамом на брови. — Будьте добры, покиньте, пожалуйста, заведение. Вы ещё за прошлый раз штраф не оплатили.

— Держи, Лёвчик, — Халява вложил купюру в нагрудный карман пиджака охранника. — За моральный ущерб. И за материальный, и за любой другой.

— Милицию вызову, — пообещал охранник. — А то они будут ждать снаружи. Вы уж осторожнее.

Приедет милиция или нет — проблемы это не решит, разве что за компанию можем огрести, ну а охрана клуба в это вмешиваться не собиралась, хоть и предупредили. Но на этом в любом случае проблема не закончится, и решать её надо иначе.

Огнестрела у бандитов при себе, скорее всего, не будет. Это в кино они со стволами не расстаются, в реальности же они берут пушки только на дело. Иначе попадутся местному отделу РУОП — региональное управление по борьбе с организованной преступностью — и всё, срок готов, руоповцы с братвой не церемонятся.

Но это не значит, что будет легче. Пусть сейчас и не 93-й год, когда стреляли по любому поводу, но отморозков хватает.

Тут надо понять, кто это, насколько серьёзные, и что с этим делать. Если мелкая банда с большими понтами — разберёмся. Если из какой-то группировки — будет сложнее. Но всё равно решим.

Мы вошли в гардероб, сопровождаемые охранниками, которые бдительно следили, чтобы мы не вернулись в зал.

— Ну чё, Халявыч, — Шустрый усмехнулся и пихнул его в плечо. — Вот всегда знал, что кто-кто, а ты самым первым прибежишь, если в замес попаду.

— Только чтобы тебе навалять, — огрызнулся Халява, застёгивая куртку.

Судя по лицу, у него отходняк после выпитого. Хотя он всё ещё сильно пьян. Он бывает таким вредным и порой невыносимым, и всё же — увидев опасность, не для себя, а для другого — бросился на помощь без раздумий. Даже трезвым кинулся бы так бесстрашно.

Он не безнадёжный. Ещё сделаем из него крутого ответственного парня.

— Злой ты, Халява, — заметил Царевич, поправляя колючий красный клетчатый шарф.

— А чё, проблемы? — Слава направился к нему.

— А чё, устроить? — Руслан не уступил. — Проспись уже. Задолбал.

— Не, парни, давайте без этого, — сказал я, вставая между ними. — Сами вот убедились, что кто-кто, а Халява никогда не убежит и не бросит.

— В натуре, — закивал Шустрый.

— Но вот за собой, Славка, пора уже следить начинать.

— Знаешь, что, Старый? — Халява повернулся ко мне с угрожающим видом.

И стало тихо. Только басы слышались из зала. Охрана с тревогой следила за нами, только бабушка-гардеробщица спокойно себе листала книжку. Привыкла и не к такому.

— Вот когда тебя тащил, — он наклонился ближе, дыхнув перегаром, — так и мечтал, чтобы ты сдох, кровью истёк, а я бы спокойно к своим ушёл. Понял?

Теперь стало ещё тише. Халява пошатнулся и потёр лоб, потом посмотрел на меня так, будто только что увидел. Или дошло, что сказал.

— Но не ушёл, — невозмутимо сказал я, спокойно, но твёрдо, глядя ему в глаза, и он их отвёл. — Из всех наших только ты был рядом, и только ты не убежал, а меня забрал. Потому что характер у тебя сложный, за речь не следишь, но поступки у тебя бывают правильные. Все остальные, с третьей роты, свалили, а ты остался, не бросил. Но лишнего много говорить ты стал, конечно, — я поправил ему перегнутый воротник. — Завязывай с этим.

— Не хотел я так говорить, — проговорил он и опустил виноватый взгляд.

— Знаю. Обижаться, что ли? — я усмехнулся. — Ëперный театр, ну ты чё, Славик? Пьёшь ты много, короче. Завязывай со своим бухлом.

— Надо, — промычал Халява. — Ты прав.

— Весело тебе так сидеть каждый вечер? Да вижу, что нет. Ты с той компашкой даже общий язык найти не можешь, я же вижу, как они от тебя шарахаются. А сидят они рядом, эти твои приятели, чтобы бухать на халяву.

Царевич, слушающий нас разговор, кивнул с серьёзным видом.

— Надо тебе такое? — продолжал я. — Зато когда на Шустрого напали, ты даже не думал, а кинулся на помощь. Вот и надо так нам дальше держаться, как уже было. Дело у нас будет, хорошее, и тебе место найдётся. А то что-то разошлись мы все по своим углам, парни, — я застегнул куртку.

— Не хотел я так говорить, Старый, — упрямо повторил Халява, смотря вниз, и вытер нос. — Даже в мыслях такого не было, слышишь, брат? Никогда бы так не сделал, отвечаю. Просто ляпнул…

— Слышу, — я положил ему руку на плечо, потом посмотрел на выход. — Вот толпой один раз отбились, давайте ещё разок. А потом всё обсудим. Лады?

Он кивнул.

— Погнали, — Шустрый закивал. — А то Царевич уже зевает. Спокойной ночи, малыши, кончились, спать ему пора уже.

— Да ну тебя, — Царевич с тревогой, но без страха посмотрел на нас. — И что делать будем, Андрюха?

— Посмотрим, кто такие, там решим, — сказал я. — Если что — говорю я. Порешаем вопрос.

— Ты бы слышал, Славик, как Старый вчера афганцам накидал за жизнь, — Шустрый потащил Халяву на выход. — Они приехали его гасить, а потом чуть не обнимались, визитки друг другу в карманы совали, хе! Бухать даже звали.

— Может, им позвонить? — предложил Царевич. — Мужики крутые, блатных не любят.

— Посмотрим, — я кивнул. — У нас много знакомых в городе, если так подумать. Если что, нам есть кого позвать.

Я не бравировал, пока шёл на выход. Рассматривал варианты, что лучше сделать, потому что не для того я вернулся на тот вокзал, чтобы бесславно сгинуть в драке у ночного клуба. Планы были, само собой.

Мы вчетвером вышли на улицу, куда уже подъехало несколько машин. Даже джип стоял, вишнёвый. Значит, у кого-то из побитых были серьёзные знакомства, раз подтянулись такие люди.

Но и у нас был знакомый. Среди тачек стояла зелёная «восьмёрка», которую я видел вчера, а возле неё несколько человек. Вид серьёзный, у кого-то в руках то ли палка, то ли бита.

— Я чё-то ваще не врубаюсь, Газон, — орал кто-то с той стороны. — Ты чё, за них вписаться решил или чё?

— А ты чё пацанов-то впрягаешь? Сам полез по беспределу, сам не вывез, теперь остальных втягиваешь!

— О, Газон тут, — Шустрый хмыкнул.

Газон, заметив нас, кивнул и помахал рукой, мол, сейчас всё порешаю.

Вряд ли порешает, слишком злой у всех вид, но такая поддержка здорово нам поможет. Раз на нашей стороне он, им придётся говорить.

Мы двинули в ту сторону, чтобы не оставлять Газона одного.

Ноябрь вышел необычайно тёплым в этом году, но приближающаяся зима уже чувствовалась. Лужицы на асфальте замерзали, холодный ветер продувал одежду и щипал кончики ушей, вылезшие из шапки. Мимо нас проносились редкие снежинки.

Недоброго вида парни торчали у вишнёвого «Лэнд Ровера» с треснутой правой фарой и глядели на нас. У пары человек покрасневшие носы — это те, кто дрался с нами в клубе. Били мы их крепко, следы останутся надолго.

Кроме побитых были и другие, среди них выделялся высокий мужик в расстёгнутой дублёнке и без шапки, который щёлкал семечки, сплёвывая кожуру на землю. Волосы у него зачёсаны назад и уложены гелем. Он внимательно смотрел то на нас, то на Газона, то на одного побитого парня.

Тот пытался казаться крутым, говорил с блатными интонациями, всё хотел нависнуть над Газоном, но не выходило — был ниже на полголовы.

Это бандит тогда прибегал с огнетушителем, и я сам вмазал ему под дых. Явно не крупный авторитет, но точно в бригаде. Если бы не вмешательство Газона, они бы уже напали на нас всей толпой, с битами. А так придётся обосновывать, почему и как.

А вот тот высокий в дублёнке — кто-то влиятельный, раз они все посматривают на него. Явно сидел на зоне, у нас почти все авторитеты сидели — в области много колоний, и город находился в зоне влияния воров. Вся братва в Тихоборске живёт по блатным «понятиям». Всех «спортсменов», то есть бандитов новой формации, здесь перестреляли ещё в 93-м, и особого влияния они так не получили. Хотя в соседних городах бывало иначе.

Этот пахан внимательно пялился на нас. Не нравится мне его взгляд. Тут и ежу понятно, что ему надо. Не волнует его, что побили его человека. Он явно не против воспользоваться шансом и перетащить нас к себе — несколько человек с реальным боевым опытом могут здорово изменить расклад сил в его пользу.

Правда, смысла в таком нет, я знаю, что будет потом. Исполнителей и пехоту рано или поздно положат, а этот помрёт, сядет или успеет свалить за кордон.

Переманить нас к себе он может подставой — устроит нам проблем через кого-нибудь, чтобы мы обратились за помощью к нему, а он бы потом подкинул нам работёнку, чтобы мы вляпались, стали повязанными, и всё, назад дороги не будет.

Драться сейчас ничего не даст, проблемы не решит. Надо будет решать иначе и готовиться к тому, что этот мужик о нас не забудет. Разве что у него самого начнутся такие проблемы, что станет не до нас.

Пока в городе у нас нет реальной силы, чтобы от нас держались в стороне. Но и становиться бандой нам нельзя — потом размотают и уничтожат. Надо продержаться без этого.

— Руся, Халяву придерживай, — шепнул я Царевичу. — Чтобы драться раньше времени не кинулся.

— Да надо бы, — Халява хмыкнул и посмотрел на меня. — Да ладно, всё, стою я смирно.

Драка в клубе на подставу не тянула, но этот бандит вполне может ей воспользоваться. Мол, косяк за вами, надо отрабатывать.

— Так чё, — тем временем орал побитый. — Говорю же, по беспределу напали, вот и…

— За беспредел пояснить надо, — отрезал Газон.

— Поясню! Я и тебе поясню, и… — негодовал побитый.

У него башка стрижена машинкой под ноль, а белесые брови настолько редкие, что их почти не видно. Парню лет двадцать с лишним, наш ровесник. Возможно, ему тоже доводилось стрелять, но вряд ли он знает, что чувствует человек, когда слышит жуткий свист приближающегося миномётного снаряда.

— Да чего-то не можешь пояснить, пока только воздух сотрясаешь по беспонту. Как там было, Старый? — Газон посмотрел на меня. — Из-за чего там всё?

В таких разговорах важно не молчать. Кто замолчал — тот неправ. И даже Газон не сможет ничего сделать, если будем молчать. Его же там не было.

Если честно, я никогда в таких стрелках не участвовал, всегда держался в стороне от подобного, да и все эти блатные словечки понимал не всегда.

Но я вырос на улицах, да и на войне повидал всякого. Опасаться таких стоит, но бояться не надо. Видал людей и похуже.

— А всё было просто, — произнёс я.

— Вот, я тебя там видел! — безбровый меня узнал и оскалил зубы. — Чё, думаешь, скрылся бы…

— Скрываться? А чего я тогда сюда пришёл? — я подошёл к нему и посмотрел сверху вниз — бандюган был сильно ниже ростом. — Не бегал и не собираюсь, а вот ты со своими сразу слиняли, как получили. А дело было так, — я говорил громко, не давая себя сбить с толку, — мы сидели на диванах, Шустрый танцевал с девушкой на танцполе. Подошёл… кто из них? — я глянул на Шустрого.

— Вон тот, — Шустрый кивнул на одного из короткостриженных. — У которого нос разбитый, хе-е…

— Начал эту девушку грубо тянуть на себя, хотя Шустрый стоял рядом и явно был с ней, — продолжал я. — Он вмешался, его отпихнули, напали бить, причём вдвоём. Он их всё равно раскидал…

— Да не было такого, — пытался перебить меня безбровый.

Его кодла начала было лезть на меня, но тут Царевич с Шустрым подошли ближе, и Газон тоже. Авторитет в дублёнке недовольно поцокал языком, и бандюки отошли.

Хотя некоторые из них больше похожи на гопников, чем на серьёзных братков.

— Прибежали ещё двое, итого четверо на одного, — продолжал я недрогнувшим голосом. — Но тут уже мы подтянулись, а то уже через край было, — я поглядел на их старшего. — Этот вообще с огнетушителем прибежал. Да не помогло.

— А чё вы пузырём Серому врезали? — негодовал безбровый. — У него сотряс теперь.

— А чё, стоять, когда он с ножом лез? — я кивнул Царевичу, и тот продемонстрировал захваченную в клубе бабочку. — По-хорошему, её надо было хозяину вернуть в одно место, да будет потом народ говорить, что мы психи. Вот и накостыляли.

— А чё…

— А ничё, — я уже наглел, но, судя по одобрительному взгляду Газона, вёл я себя как нужно. — Вели вы себя, как шпана, как шпана и огребли. Начали драться сразу толпой на одного. Можно было к нам подойти и порешать все вопросы, как принято.

— Хе, — Газон хмыкнул. — В натуре, Витёк, сам не вывез. Чё не спросил, кто такие? Он бы сразу меня назвал, я бы подъехал. А ты сразу бить начал.

— Да я… Да я…

Фантазии ему не хватило, запугать не вышло, безбровый потерялся.

И замолчал.

Вот старший, всё это время молча слушавший разговор, сплюнул кожуру от семечек и подозвал безбрового к себе. Тот послушно подошёл.

Шлепок кулака по лицу был отчётливым, хотя сам удар не особо сильный. После этого безбровый отшатнулся и потёр покрасневшее ещё больше лицо.

— Витёк сам полез и не вывез, — заключил старший грубым басом и убрал руки в карманы. — Рамсы попутал. Давно по городу было сказано, чтобы вели себя прилично и народ не задирали, и пацанам рассказывали за правильный уклад жизни. Это мы в городе за порядком следим, раз менты не могут, а ты накосячил… Ну а пацаны правильно сделали — за друга вступились. И Газон по понятиям поступил, что за них вписался, и вот этот пацан по делу тебе всё накидал. Всё, свали.

Дублёнка не застёгнута, под ней видно пиджак и галстук. Из-под отделанного мехом рукава видно жёлтый браслет часов. Не удивлюсь, если «котлы» — золотые.

Безбровый, всё ещё держа руку у лица, отошёл, остальные потянулись за ним, неуверенно оглядываясь. Остались только Газон и ещё пара человек в кожанках, которые курили в стороне.

— Ну и тобой, Газон, недоволен, — пахан посмотрел на него. — Что друзей не зовёшь к нам, не знакомишь? Нормальные же пацаны, сразу видно. И навалять могут, и за базар ответить.

— Ну как, Пал Палыч? — начал оправдываться Газон. — Сам только к вам пришёл, ещё осваиваюсь. Как освоюсь…

— Надо было сразу ко мне подойти, — бандит смерил нас всех взглядом. — Я на этом районе за всё отвечаю. И знаю, кто вы и где вы были, пробил уже. Жизнь вас помотала, но вы, пацаны, выстояли, на войне почти победили, а вас там в Москве кинули и забыли, — голос стал злее. — Кто вас теперь выручит, если бы не мы? Знал бы Витёк, на кого бочку катит, так не полез бы. Да и вообще бы ни одна падла в городе не посмела бы против вас пикнуть, если бы вы с нами были.

Спектакль, по сути. Демонстрирует, что сильный и справедливый, зазывает к себе, в общество, внешне имитирующее боевое братство, но внутри совсем другое. И не дурак, знает, куда давить.

— Давайте так, пацаны, — он полез за визиткой в карман пиджака. — Если какие вопросы нужны или работа понадобится — наберите или к Газону подойдите, он ко мне направит. Газон вот с пацанами по жизни двигается и не жалеет.

Шустрый оживился, явно хотел было спросить, что за работа. Но взглянув на меня, промолчал.

Значит, этот Никишин Павел Павлович, как гласила визитка, решил сделать проще — тупо позвать, без всяких схем. Да и что ему, в желающих недостатка нет, к отказам он не привык.

— А мы тут с пацанами собрались, — сказал я, — обдумываем, чем заняться. А всякое бывает, кто знает, когда потребуется обратиться.

Нам не потребуется. Но я не сказал ни «да», ни «нет», так что на время этот Никишин отстанет, хотя про нас не забудет. Значит, смотреть надо в оба и не попасть в ловушку, откуда потом не выберешься.

— В городе надо всех знать, — продолжал я, с жаром, чтобы думал, что говорит с неопытным пацаном, но ничего не обещал, чтобы потом не смог подтянуть.

— Вот тут ты прав, — Никишин закивал. — Пал Палыч я, меня вот все на районе знают. И я кого надо знаю, пацаны. Повидаемся ещё. Молодцы, что вместе держитесь. Если какие проблемы появятся — обращайтесь.

Спектакль продолжается. Никишин не откажется принять несколько сработавшихся боевиков в банду, но будет делать вид, что мы сами его об этом попросили.

Не, хитрый, так не выйдет. Но пусть пока считает нас неопытными пацанами, хотя и с потенциалом, учитывая, как мы вышли из ситуации, и какие навыки у нас были.

— Это что, авторитет какой-то? — спросил я, когда джип уехал. — Положенец?

Парни отошли, а то Халяве после выпитого поплохело. Мы остались с Газоном наедине.

— Нет, положенец — это Гарик. А Налим — бригадир у нас, у «химкинских», — сказал он, садясь на капот своей «восьмёрки». — Правильный. Видишь, сам приехал разобраться.

— И он каждый такой конфликт приезжает разруливать?

— Нет, — Газон внимательно посмотрел на меня.

Газон — человек неглупый на самом деле, просто порой любит включать дурачка. Но среди его основного круга общения умных не любят, и он это знает.

Да и там, где он обычно общается, проблемы могут быть из-за любого неверно брошенного слова, поэтому он порой подолгу думает над каждой фразой.

— Значит, хочет взять нас к себе, — заключил я. — И приехал сам посмотреть, кто мы такие.

— Старый, между нами, — Газон отбросил окурок. — Ну, не по вам это. Не в том плане, что не вывезете… Вы-то сто пудов вывезете. Просто там другое. А я вас всех знаю. Не по вам это.

— Да я тебя понял. И не собираемся. Кстати, благодарю, что вмешался.

— А как иначе? — он гордо поднял голову. — А про что за дело ты Налиму говорил?

— Ещё обдумываем. Пока всех собираю, Саня, и тебя тоже позову, — я сел рядом с ним на холодный капот. — Тут смотри ещё, что вылезло. Хотел обсудить.

Рассказал ему о следователе, и Газон замолчал, долго обдумывая, что услышал.

— Ну, как ещё тогда договорились, — сказал он. — Ничё не видели, не знаем. Хрен он чё докажет. Главное — когда следак будет тебе залипуху какую-нибудь втюхивать, так сразу в отказняк иди.

— Так и будем. Если что — подсказывай, если Налим вдруг про нас вспомнит. А то сегодня у него хороший шанс был познакомиться, нас он не забудет.

— Ну, — Газон снова задумался.

Явно не хочет как-то сработать против пахана, но и нас подставлять у него нет ни малейшего желания. Неудобная у него ситуация.

— Короче, Старый, напоминать о вас не буду, но вы и сами аккуратнее. И за Халявой смотреть надо, а то он сильно отсвечивать стал. Батя-то его тоже независимый, но его пока терпят, а вот Славику пропишут по первое число. Или в блудняк какой влетит, потом не вытащишь.

— Присмотрим. Ты сам подтягивайся. Думаю, скоро соберёмся всей толпой, обсудим, что и как. Все всемером, как тогда.

— Ладно, забились, — Газон улыбнулся, пожал мне руку и спрыгнул с капота. — Погнал я. Ещё дел на сегодня много.

— Удачи.

Газон ушёл в бандиты, но не забыл о нас и уже второй раз подряд приехал выручать кого-то из старых друзей, невзирая на последствия. Он всё ещё из нашей команды и до последнего будет нас прикрывать.

И мы тоже не должны про него забывать. Как и про то, что однажды случится на станции…

— Газон! — заорал Шустрый с довольной улыбкой. — А ты же говорил, что за меня вписываться не будешь? А?

Газон, уже сидящий в машине, усмехнулся и показал ему средний палец, а после уехал.

— Ты смотри, какая тачила у Халявы! — Шустрый показал рукой.

— Твоя? — я удивился.

— У бати взял, — Славик потряс головой и пошатнулся. — Чёт, видать, не доеду уже. Мутит. Пацаны, сядет кто за руль? А то я если расколочу, — Халява вдруг громко засмеялся, — батя меня ещё раз в армию отправит, а мне и того раза хватило.

— Погнали ко мне, — предложил Царевич. — Один сейчас живу. Переночуешь, утром свалишь. А то если тебя сейчас за город повезу, сам потом не вернусь до утра.

— О, тогда я с вами! — воскликнул Шустрый и посмотрел на меня. — Старый, погнали! Посидим, пивко попьём, поугараем.

— Поехали, — я недолго подумал. — Батина машина, значит.

— Угу.

Халява, которого уже порядком развезло, сунул мне ключи. Но не те, с брелоком-пулей, а другие, с эмблемой БМВ.

Сам БМВ был недалеко от входа, я его давно заметил. Не особо новая модель, но для наших краёв понтовая. E34 — модель, четырёхдверный седан с механикой.

— Какого года-прохода? — спросил Шустрый, обойдя машину вокруг.

— 89-го, — отозвался Халява.

— И за чё брали?

— За деньги брали, — пробурчал Славик.

— Ты мне не дерзи, — Шустрый хмыкнул. — Можно поведу?

— Тебе — нельзя! — отрезал Халява. — Кто угодно пусть едет, но не ты.

— Да ладно, чё ты? — Шустрый подумал. — Если чё, тот БТР не я тогда утопил.

— Рассказывай. Не ты, как же.

За руль я сел сам. Подвеска высоковатая, кресла удобные, даже не пришлось регулировать. Царевич сел впереди, проверил, как сядут Халява с Шустрым, и заглянул в бардачок. Там лежали сигареты и кассеты со всякой клубной музыкой.

— Гараж-то у тебя есть? — спросил Халява, откидываясь назад. — Надо бы загнать, а то угонят.

— «Нива» там у меня стоит.

— Давай эту поставим. Ничего твоей «Ниве» не сделают.

— Магнитолу вытащат, — Царевич пожал плечами.

— Да я тебе новую куплю, Руся.

— Магнитолу?

— Да хоть тачку.

Я положил обе руки на руль, завёл двигатель. Звук приглушённый, приятный. Неплохо бы такую тачку. Но если дело пойдёт — будет и получше.

Свет фар осветил дорогу, и «бэха» плавно покатилась по замёрзшей дороге. Скоро я к ней приноровился, хотя особо сильно не гнал.

— Кстати, — заметил с заднего сиденья Халява. — Знаете, как БМВ расшифровывается? Баварский моторный завод!

— А почему «В» тогда на конце? — задумался Шустрый.

— Потому что на немецком! Ну и БМВ получше звучит. А то Баварский моторный завод слишится, будто какой-то жигулёнок…

Халява начал болтать что-то ещё, но уже сложно было понять, что именно. Когда опасность спала, его сильно развезло, и он засыпал.

Город за пределами центра спал, фары освещали тёмные улицы и неработающие светофоры. Но пятиэтажку на горке за кольцевой видно издалека — в некоторых окнах горел свет.

Царевич посмотрел кассеты ещё раз, одну вставил в магнитолу. Песня заиграла не сначала.

— … и обугленный фильтр на пальцах мне оставил ожог, — пел Юрий Хой.

— Знаешь, что думаю? — спросил я у Царевича. — Кто-то из пацанов в ментовку пошёл, помнишь? Не из наших, но из тех, кто с нами там был. Я слышал, что кого-то взяли. Просто не всех знаю, но пока я в госпитале валялся, вы же много там с кем общались.

— Кто-то был, да, — тот задумался. — Чапа или Седой? Не помнишь, Шустрый?

— Погоди, — с заднего сиденья отозвался Шустрый. — Ещё вернулись Батон с пятой роты, Рыжий, Мелкий и Ара, он сюда переехал. И Макряк ещё, но он бухает как не в себя.

— А кто тогда кричал про орехи? — подал голос Халява, открывая глаза.

— Какие орехи? — удивился Царевич.

— Ну тогда он упал, помнишь? — Славик подался вперёд и положил руки себе на бёдра. — Грохнулся тогда на землю и орал ещё так: арэхи-арэхи! Мои арэхи!

— Помню-помню, точняк! — Шустрый быстро закивал. — Когда он на турник залез, а руки соскользнули, об перекладину ударился прям между ног! Рухнул на землю, потом орал, пока не утащили. Вот коры были.

— Ты лучше вспомни, как журналисты Шопена снимали, — сказал Царевич, легко улыбаясь и глядя вперёд. — Он же вечно тощий как скелет, недокормленный. Кто его не знал, думали, что ему лет пятнадцать. Сидел тогда в майке, одни кости видно. И эти журналисты давай его снимать, говорят, вот свидетельства, что федералы в бой школьников бросают. Зато сигарет потом целый блок ему выдали. А ротный-то орал потом на него.

— Это помню, — Халява заскрипел от смеха и выдохнул. — Я же рядом сидел, в такой же майке, отощавший. Меня мамка тогда увидала по ящику, чуть прямо туда забирать меня не поехала, да батя остановил.

— Ещё вспомните, как Шопен тогда заплутал в горах и в аул пришёл, — напомнил Шустрый с усмешкой. — А местные на него посмотрели, жалко стало, накормили. Вот как его увижу, сразу вспоминаю. Маугли тогда подумал, что всё, хана ему, собрал роту идти его выручать. Только бэтээр завели, а Шопен навстречу нам идёт. Под конвоем ещё, как военнопленный, в натуре.

— Вот это точно помню, — Славик хлопнул себя по колену. — Какие-то типы с калашами его вели, говорят: «Забырайте своего пацана!» И нам его толкают, а у Шопена лыба до ушей. Наелся шашлыков, и ещё полные карманы хавчика всякого припёр! Вот тогда нажрались вечером.

Он засмеялся с Шустрым на пару, Царевич присоединился к ним чуть позже. Смеялись таким мальчишеским смехом, неровным и скрипучим, но искренним. Пацаны же ещё всё равно, всего по двадцать, хотят иногда поржать.

Помнил эти истории, да и сам их видел, но услышать их снова от парней дорогого стоило.

— Гиви это был, он в Абхазию же уехал, — вспомнил я, когда все просмеялись. — Который про орехи тогда кричал.

— А, понятно, — Халява вытер набежавшую от смеха слезу. — А то на рынке недавно был, там кто-то орехи продавал, кричал, я и вспомнил про него, меня сразу на ржач пробило. А все подумали, что у меня крыша поехала… Арэхи-арэхи!

Парни снова захохотали.

— Рыжий в ОМОН пошёл, — вспомнил Царевич через пару минут, становясь серьёзным. — А кого-то даже в уголовный розыск взяли.

— Вот я про это и вспоминал, — сказал я. — Тот следак — военный, но он от обычного, гражданского, мало чем отличается. Вот он наверняка будет привлекать обычных оперов, чтобы бегали тут по нам и всё собирали, когда ему самому надоест по нам ходить. И вот хотелось бы знать побольше обо всём.

— Что нарыл? — спросил Царевич.

— Откуда следак это всё узнал и к нам приехал. Вдруг он не наугад приехал, а чьи-то показания есть, может, кто видел или слово где обронил. От этого уже и будем отталкиваться. А то ждать, когда этот тип опять всплывёт с какой-то новостью — не хочется. Ещё врасплох застанет.

— Во, ништяк придумал, Старый, — оживился Шустрый. — Можно поспрашивать пацанов.

— Только осторожно надо спрашивать, мало ли.

БМВ заехал во двор. Царевич пошёл в гараж, достав из кармана ключи.

— Пацаны, у меня пожрать на утро ничего нет, но там комок круглосуточный.

— Зайду, — сказал Шустрый, — Сигареток надо ещё купить.

Он вылез из машины, закрыл дверь и быстрым шагом дошёл до магазина, расположенного прямо во втором подъезде, без отдельного выхода. Только подсвеченная вывеска «Кедр» говорила, что там магазин.

Вернулся Шустрый минут через пять с пакетом в руках, когда БМВ уже поставили в гараж и вытаскивали оттуда снова уснувшего Халяву.

— Старый, — тоном заговорщика позвал Шустрый. — Знаешь, кого я там видел в магазе?

— Кого?

— Ну догадайся.

— Говори уже, холодно, заходить надо. Следака? Или кого-то из пацанов?

— Не, — Шустрый заулыбался. — Медсестру ту, помнишь, которая в госпитале за тобой тогда ходила, когда я к тебе приходил? Работает там продавщицей.

— Ничего себе, её занесло, — удивился я.

— Чё, повидаешься? В гости её зазывай, — Борька показал на дом.

Кто-то за все эти годы забылся, кто-то уже вспоминался, ну а когда Шустрый сказал о Дашке, то её я вспомнил сразу.

Точно, в госпитале, когда она дежурила по ночам, я часто сидел с ней на посту, когда уже мог ходить. Потом даже переписывались с ней, помнится, пока я не потерял адрес. Даже не знал, что она приехала в Тихоборск незадолго до моего отъезда.

И подумал я вдруг: а чего бы и не возобновить старое знакомство? Это же время вторых шансов. Тем более, ночь на дворе, торопится некуда, все важные дела запланированы наутро.

— Догоню, парни, — сказал я. — Пойду поздороваюсь.

— Удачи, Старый, — Царевич пихнул Шустрого и оба потащили обмякшего Халяву в подъезд. — Пока чай вскипятим.

Жители вряд ли довольны таким соседством с круглосуточным магазином, который расположен прямо в подъезде. Туда даже отдельный вход так и не сделали. Судя по всему, даже товар заносили через ту же дверь, в которую входили покупатели.

Но хоть в подъезде жизнь не замирала ни на мгновение, и народ ходил постоянно, всё равно здесь не было совсем уж грязно: стены были побелены недавно, они ещё чистые, без следов копоти от спичек и надписей от разных компаний, да и мусора почти не валялось.

Возможно, сам коммерсант следил за порядком, возможно — крыша магазина периодически вставляла люлей особо буйным посетителям, чтобы совсем уж не злить соседей.

Бывает так, что многие бандиты, кто поднялся повыше, иногда любят корчить из себя благородных разбойников, следящих за порядком в городе и помогающих людям. Вон тот же Налим, наш новый знакомый, явно из их числа, про порядок он говорил особенно громко.

Вообще, братки часто гоняют мелкие банды на своей территории, но расчёт тут прост — чтобы не плодить конкурентов. Зато выставляют это как свою заслугу.

Входная дверь справа на первом этаже открыта. Она двойная. Внешнюю подпирал кирпич, чтобы не закрылась, на ней надпись на бумажке, выведенная синей шариковой ручкой: «Осторожно крутая лестница».

Внутренняя дверь — из проржавевшей мелкой металлической сетки, чтобы не пускать внутрь мух. За ней — занавеска из множества разноцветных пластиковых шариков, продетых через нитки в ряд.

Слышно тихую музыку.

— Ясный мой свет, ты напиши мне, — можно разобрать слова песни Булановой.

Я открыл сетчатую дверцу и раздвинул руками зашелестевшие висюльки. А лестница и правда крутая: пять очень высоких узких ступенек вели вниз. Спьяну можно легко навернуться.

Внутри прохладно. На прилавок со стороны покупателей облокотился мужик в джинсовой куртке, с вожделением глядя на ряды бутылок водки за спиной продавщицы, саму её не видно, она копалась где-то внизу.

Седые волосы покупателя торчали в разные стороны. В руке он держал старую авоську, в которой была пустая банка с пластиковой крышкой и видеокассета в чёрной коробке с надписью «RAKS».

На прилавке размещалась массивная касса, рядом — ещё советские весы светло-зелёного цвета с гирьками. Рядом с ними лежала толстая тетрадка в клеёнчатой обложке.

В старой советской холодильной витрине лежали импортные сыры с яркими этикетками и местные, в простых пакетах, с пластиковыми цифрами, глубоко вдавленными в бока. Ещё были колбасы и бутылки с молоком, одна ячейка грязных яиц и пакет с творогом.

У самой кассы под стеклом рядами лежали шоколадки, жвачки и сигареты. На полках, кроме водки, лежали расфасованная по пакетам крупа, мука и макароны, стояли банки с рижскими шпротами и сайрой. Хлеба не было — наверняка раскупили ещё днём. На пустом месте поставили магнитофон, из которого и играла песня. В зелёном пластиковом ведре на полу была картошка.

Короче, еда есть, но больше всего водки: есть и «Белый орёл», и «Rasputin», где на голографической этикетке был подмигивающий сам Распутин, и «Довгань», который чего только не выпускал, и даже водка, на этикетке которой был нарисован Жириновский в кепке. Выборы-то недавно были, а водка до сих пор осталась. Хотя не факт, что это оригинал, вполне может быть сивуха, разлитая в соседнем доме. Пить такое опасно. Пива тоже много, местного и привозного.

— Дашка, — упрашивал мужик. — У меня как в песне: душа горит, а сердце плачет. Дай хоть чекушку.

— Не дам! — послышался женский голос из-под прилавка. — Валерий Петрович, не дам! Не просите!

— Ну, пожалуйста! Запиши вот, в тетрадку! — он начал её листать. — Вот моя брала в долг молоко и творог. Добавь чекушку. Одну всего.

— Ага, и меня Клавдия Петровна потом задушит или Самвел прогонит. Тетрадка — для продуктов, не для водки, — продавщица в норковой шапке поднялась, отряхнула передник, а потом замерла, уставившись на меня широко открытыми глазами.

— Вот хожу-хожу везде, — я подошёл ближе и облокотился на прилавок. — Вдруг, думаю, тебя где-нибудь найду, Даша. И как получилось, в первом же магазине встретились.

— Это знак, — нашёлся алкаш. — За это надо выпить.

— Не надо, — Даша зыркнула на него, потом на меня, и поправила головной убор. — Я твоего друга только что видела. Это же он тогда в госпиталь к тебе в окно залезал, чтобы передачку отдать, когда его внизу не пустили.

— Он и есть, — я кивнул.

— Мужик, — алкаш посмотрел на меня, — выручи, брат, возьми мне пузырь. А я тебе вот, кассету отдам!

Он показал мне кассету, лежащую в авоське.

— Не слушай его, Старицкий, — всполошилась Даша. — У него язва. Он сам, когда трезвый приходит, просит не продавать. Ему вредно пить.

— Жить вообще вредно, должен заметить, — алкаш гордо вскинул голову и пошёл на выход.

Он хотел хлопнуть дверью погромче, но вышел лишь лёгкий стук — слишком лёгкой была сетчатая дверь. Даша потянулась и выключила магнитофон, боковая дверца с кассетой с тихим шумом открылась.

На девушке старый передник, как у продавщицы из советского универсама, а на голове — норковая шапка. В эти годы женщины их носили даже в помещениях, это было даже модно.

Из-под шапки выбивались волосы оттенка, который в зависимости от освещения казался то русым, то с рыжим отливом. Под передником — фиолетовый вязаный свитер и джинсы. В ушах — большие серьги-кольца без камней. Глаза — серо-зелёные, смотрели на меня.

Она, вот точно она, Даша Тимофеева. Память пробудилась мгновенно, будто не прошло тридцати лет.

— Старицкий, не упади! — упрашивала меня Даша.

На ней белый халат, волосы связаны в хвост. Мы в палате с облупленными стенами, где нет свободных мест. Сильно пахло лекарствами.

Слева от меня — морпех Серёга с перевязанной головой, справа — Иван Иваныч, танкист, замотанный в бинты, как мумия. Только глаза сверкали весёлым огоньком.

— Тебе ещё рано вставать, — повторяла Даша.

— Да смотри, — я, опираясь на целую ногу, убрал руку от спинки кровати и резко повернулся. — Я хоть танцевать… ах, ёпт! — чуть не потерял равновесие.

Она меня подхватила, не дав упасть. Такая хрупкая, а меня удержала.

— Старицкий, это уже через край, — недовольно сказала она. — Вернитесь на своё место…

Яркое воспоминание из 95-го быстро ушло, но оставило приятные впечатления. Я посмотрел на неё и улыбнулся.

— Сменщица задерживается, — Даша поглядела на прилавок, потом на часы, висящие на стене. — В полночь должна явиться, звонила.

Часы показывали без десяти двенадцать.

— А когда ты успела приехать? — я наклонился ближе, но отодвинулся и убрал руки — стекло витрины опасно затрещало.

— Вот если бы ты письма читал, Старицкий, — пробурчала она и взяла веник, чтобы подмести возле ведра с картошкой.

— Читал каждое, — признался я. — И до сих пор стопочка в шкафу лежит…

Которую я забыл с собой забрать при переезде вместе с её адресом. Но если учитывать, как долго шла почта в эти дни… да и многие годы спустя так же плохо. Возможно, письмо просто не успело до меня дойти. Слишком быстро уехал.

— Но последнее было в июле, — продолжил я, — я ещё в армейке был, сразу тогда ответил, адрес прислал. Но до дома ничего не дошло.

— Я тебе писала в сентябре! Писала, что приеду, у меня сестра двоюродная здесь живёт. В гости зайти хотела. Приехала, блин, — она надула и лопнула пузырь жвачки.

— Этого письма не было, — я задумался. — Даже не знал. Ну, слушай, Дашка, давай тогда сейчас тебе отвечу.

— Не поняла, — она посмотрела на меня, сощурив глаза.

— Ну, как? Здравствуй, Дарья Батьковна, — я усмехнулся и начал говорить так, будто зачитываю письмо. — Пишу тебе из дома. Нога больше не болит, только немного тянет, по ночам спать больше не мешает. Всё тебя вспоминаю, как мы в госпитале с тобой виделись, по ночам болтали и телевизор смотрели в ординаторской, когда ты дежурила. Питаюсь хорошо, с друзьями в неприятности не влезаем, не пьём, живём дружно, хотим открывать общее дело. Обязательно с ними познакомлю. Хотел переехать и работать на вахте, но передумал. А как твои дела?

— Блин, ну ты как письмо написал, — Даша засмеялась. — Да вот, в госпитале уволили, думала, куда устроиться, и вот, сестра позвала, я приехала. Вот.

— А что там случилось?

Сетчатая дверь открылась, по ступенькам спустилась женщина в джинсовке, чуть пошатываясь. От неё разило перегаром. На ногах у неё колготки-сеточки, на плече — маленькая сумка, макияж — яркий, как боевая раскраска. Чем она занималась, понятно сразу.

— Даша, вот тебе должок за вчера, — она положила две купюры по десять тысяч на прилавок. — И дай ещё сигареток, как обычно.

Скользнув по мне равнодушным усталым взглядом, проститутка вышла. Следом зашёл какой-то мужик в длинном сером плаще, с шёлковым шарфом, под которым толстая золотая цепь и красный пиджак. На пальцы он напялил золотые массивные печатки, и виден ещё один перстень — татуированный. Под мышкой — кожаная барсетка. Туфли острые, но надеты не с брюками, а со спортивными штанами. Походняк — ни с чем не спутаешь, сразу понятно, что бандит из 90-х.

— Никто не выступает, Дашка? — пьяным голосом спросил он.

— Всё спокойно.

— Ну и славненько. Дай сигареток и пива.

Мужик с подозрением посмотрел на меня и тоже удалился, пшикнув банкой пива. Судя по голосам в подъезде, проститутка там его ждала и не прогадала — ушли вдвоём.

— Да ты тут всех знаешь, — сказал я.

— Я вообще первую ночь боялась, — затаив голос, произнесла Даша и огляделась. — Когда кто-то спускался, у меня аж сердце ёкало. Но сейчас спокойно, одни и те же ходят.

— Ну всё равно, надо аккуратно, в городе кого только нет. Так что с госпиталем случилось?

— Из-за главврача, — она нахмурилась. — Как давай возле меня крутиться да подкатывать, когда от него Ленка из хирургии уехала с офицером. Ко мне подошёл, я ему по лицу зарядила, и всё… вылетела на следующий день.

— По рогам ему настучать пора было, — жёстко произнёс я. — Он с меня тогда тянул двести баксов, чтобы комиссовать по ранению. А когда понял, что я комиссоваться не хочу, хотел сто баксов, чтобы на реабилитацию отправить. И с пацанов тянул бабки, чтобы в Москву перевели и в очередь на протезы поставить.

— Было такое, — согласилась Даша, глядя на меня. — И как ты здесь сам?

— Прорываемся. Большие планы. А раз ты здесь, — я улыбнулся, — сходим куда-нибудь? Завтра вечером, ну?

— Ну, надо подумать, — она поправила шапку. — Смогу, чего бы нет? Там дискотека будет.

Староват я уже для дискотек, но что-нибудь придумаем. Правда, денег пока ещё нет, но тут будем над этим работать.

— Вот мой адрес и телефон, — она записала на бумажке из-под ценника. — Тут в соседнем дворе живу. А твой помню, только так зайти и не смогла. Не успела, недавно же приехала, пару недель как.

— Ну ничего, — я убрал бумажку и поглядел на товар. — Давай-ка я ещё возьму чего-нибудь.

— Водку не продам, Старицкий, — голос Даши стал твёрже.

— Не собирался я её брать, — я пожал плечами. — Так, к чаю чего-нибудь на утро. А что такое?

— А, — протянула она и отошла, чтобы не заслонять товар. — Да просто видела, как мальчик один в моём городе спивался. Тоже там был, из ваших, комиссовали, вот я и не хочу вашим продавать.

— Это не наш случай, — сказал я. — Нам сейчас не до этого.

Раздались шаги — это, наконец, пришла её сменщица, полная женщина под пятьдесят. Я проводил Дашу до её дома, но она живёт у двоюродной сестры, где, кроме неё, находится ещё толпа народа, так что в гости не звала. Но скоро увидимся снова.

Со двора видно, что в квартире Царевича ещё горел свет, и я быстрым шагом направился к нему. По дороге думал, не из-за меня ли приехала Даша?

В госпитале мы с ней не спали, не успели, хотя отношения были тёплые. Пару раз тайком целовались по ночам. Что-то серьёзное там было придумать сложно — там очень много людей круглые сутки, да и армейский госпиталь, набитый ранеными, во время войны не самое романтичное место в мире.

И всё же, какие-то намерения у нас были, и то, что она постоянно называла меня по фамилии, этому никак не мешало, манера шутить у неё такая.

Так что вполне можно те намерения и отношения восстановить.

Сны у меня бывают яркими, особенно воспоминания. С годами это уходит, но всё же сейчас, когда снова вижу тех, кто жив — память работает на всю катушку, будто я опять молод не только телом, но и душой.

Но это не кошмары. Я бы даже сказал, что сейчас это мне помогает. Вспоминаю, что чувствовал сам и что чувствуют сейчас парни, для которых это всё случилось совсем недавно. Проще нам друг друга понять…

Вокруг дым, из-за которого тяжело дышать, очень жарко, пахло горелым. Под ногами месиво из грязи. Пули стучали по броне БМП и танков. Оторванная башня танка Т-80 валялась в стороне, а из недр корпуса уничтоженной бронемашины вверх било яркое пламя.

Всего один заряд гранатомёта, и этого хватило для потери танка и оглушительного взрыва. Но несмотря на огонь и жар, мы прятались за этими «коробочками», чтобы получить хоть какое-то укрытие от пуль.

— Сдавайтесь! — орал кто-то в мегафон со стороны домов. — Сдавайтесь, свиньи!

После этого включили запись, где какой-то приехавший из Москвы депутат, вечно крутившийся возле «духов», обещал нам хорошее обращение в плену и скорое возвращение домой.

Чего стоят такие обещания — мы уже видели своими глазами.

— Я вам честно скажу, мужики, — уверенный голос капитана Аверина доносился до нас, несмотря на стрельбу. — Врать не буду. Если будем здесь сидеть — нам всем ***! Доберутся и прирежут.

— Верно говорит, — Шопен, сидящий рядом со мной, как всегда, не выговаривал звук «р». Но что-то в его голосе вселяло в нас уверенность. — Пацаны, надо уходить. Старый, Халява, Царевич! — он пихнул Руслана в плечо. — Давайте, пацаны! Газон, Самовар! Шустрый! Погнали!

— Вставайте, мужики, — продолжал Аверин, поднимая всё, что осталось от роты. — Некому к нам пробиваться. Никто за нами не придёт. Надо самим уходить. Мы боевую задачу выполнили! Продержались, сколько нужно!

Отлежал спину — у Царевича в его царских хоромах, как назвал квартиру Шустрый, очень неудобное кресло-кровать. Мне постелили на нём, сам Руслан лежал на раскладушке, которую мы ночью вытащили из кладовки, нога высунулась из-под шерстяного солдатского одеяла.

Шустрый и Халява похрапывали на диване, Слава что-то бурчал во сне. Со стороны Шустрого на полу стоял алюминиевый фонарик. Он в темноте всегда светил себе под ноги. Не говорил, но это его успокаивало, будто он до сих пор опасался наступить на мину или задеть растяжку.

Я скинул одеяло и опустил ноги на ковёр. Когда был молодым — постоянно хотелось спать, сейчас же чувствовал себя бодрым, отдохнувшим и полным уверенности. Раз тогда выбрались, значит, жизни потратим не впустую. Все, кто тогда выжил, должны выстоять и дальше.

Комната обычная, почти не отличалась от той, что была у меня дома, даже шкаф стоял на том же месте, только цвет чуть другой, а вместо книг стоял чехословацкий сервиз, доставшийся Царевичу от бабушки.

Деревянные окна уже затыканы на зиму, но балкон открывается. До пластиковых окон и дверей ещё долго. На подоконнике стояла стопка вскрытых армейских цинков — весной их приспособят под ящики для рассады. Рядом — пузатая бутылка из-под какого-то дорогого коньяка, уже пустая. Снаружи — ещё темно, но скоро будет светать.

Я прошёл босыми ногами на кухню, налил чайник из раковины, поставил его на плитку и зажёг газ советской пьезозажигалкой. На столе стояла сковородка недоеденной картошки, которую мы жарили ночью, её я тоже поставил на плитку и достал несколько яиц из холодильника.

Помылся в ванной, а когда вернулся на кухню, увидел там Царевича. Он, в одной майке и трусах, разбивал яйца в сковородку с картошкой, уже стоящую на плите. Масло шкворчало, приятно пахло жареным.

— А ты рано встаёшь, — проговорил Царевич, не оборачиваясь. — Время — только восемь.

Майка на спине узкая, на правой лопатке видно татуировку — скорпион с поднятым жалом. Наколка грубая, но детали разобрать можно. Такая же была у Шустрого, только на плече, а я себе ничего не набил.

— Дел много, Руся, — сказал я, садясь на табуретку. — Почти всех собрали, надо только Газона перетянуть, и Шопена с Самоваром. Паха Самовар — парень умный, много чего подсказать может.

— С ним общаться тяжело стало, сам понимаешь, почему, — Царевич накрыл сковороду крышкой. — Но надо. И хорошо, что ты про него не забыл.

— Вот именно. Чтобы всё чин-чинарём было.

— И какие планы? — он сел напротив меня. Лицо у него опухшее после сна.

— Вот сейчас и обсудим. Есть мысли, в какую сторону пробиваться и как заработать. На ноги нам пора вставать, Руслан, — я глянул на плиту. — Пошёл я будить остальных, позавтракаем и покумекаем.

— Вы чё, в такую рань? — пробурчал Халява, закрыв голову подушкой. — Дайте поспать.

— Привык до обеда дрыхнуть, — Шустрый уже вскочил. — Мажор.

Он протопал к окну и распахнул шторы, впуская солнечный свет.

— Подъём, боец, — я дёрнул Халяву за ногу. — Помнишь, как Маугли тебя тогда разбудил?

— Нет, так не надо, — он открыл глаза и тут же зажмурился. — Блин, башка раскалывается. Нахрена я столько пил?

— Это у тебя спросить надо.

— Подъём! — Шустрый быстро одевался. — Халява, ну ты вообще сосед беспокойный. Всю ночь храпел, пинался. В армейке-то спокойно дрых. Я как-то раз, когда нас перевозили, вообще подумал, что всё, мляха, подох Халява — не дышит, только воняет. А он спит тихонечко и попёрдывает, пропердел всю шишигу. Как в анекдоте, научился жопой дышать…

— У меня от похмелья голова болит или от тебя, Шустрый? Заманал.

Славик перекатился на край дивана, сполз вниз и, шатаясь, побрёл в туалет, по пути ударившись плечом о дверной косяк.

— Андрюха, — позвал Царевич, выглядывая с кухни. — Ты же в этом понимаешь, руки из плеч растут. Что с видиком у меня, не глянешь? Кассеты постоянно жуёт, показывает плохо. Выручишь? А я пока тут на стол сгоношу.

— Прочистить надо, — я пожал плечами и глянул на аппарат. — Посмотрю.

Видик стоял на столе рядом с цветным телевизором «Рубин», подключён он к нему через вход для антенны. Я взял отвёртку, снял верхнюю крышку, увидел внутри кассету — лента жёваной плёнки намоталась забила внутри всё свободное пространство.

Ну, это не смертельно. Засорилась головка, стала проскальзывать плёнка, да и Царевич говорит, что показывает плохо — из-за этого. Аккуратно, чтобы ничего не порвать, вытащил плёнку. Сунул кассету Шустрому, тот, зная систему, нажал карандашом на утопленную в корпус кнопочку и начал крутить шестерёнки пальцами, чтобы осторожно убрать плёнку внутрь. Она помялась, но так бывает, зато целая.

У кассеты отломан язычок на передней панели, якобы чтобы спасти от перезаписи. Но обходилась такая «защита» куском скотча.

— Спирт есть? — громко спросил я.

— Китайский, — крикнул с кухни Руслан. — Подойдёт?

— Тащи! — оживился Шустрый. — Ща выпью и дыхну на ваточку, хе-е.

От запаха спирта из пластиковой бутылки вернувшегося из туалета Халяву замутило, и он убежал обратно. А я протёр барабан легко смоченной в спирте ваткой, и всё остальное, что требовалось прочищать. Плёнка везде дешёвая, не особо качественная, вот и засорялось. Ремонт не по инструкции, но он сработал. Если бы не сработал, то пришлось бы менять видеоголовки, а это дорого и сложно.

Вставили жёваную кассету. Фильм я вспомнил, хотя смотрел его не в 90-х, а позже. На экране показался негр-военный, который гонял детей на тренировках. Из-за жёваной плёнки по картинке шли полосы, но совсем незначительные, и вскоре прошли.

— Угарный фильм, — сказал Царевич, глядя в телевизор. — «Майор Пейн», типа, вояка такой крутой, спецура, пацанов обучал в детдоме. Позавчера смотрел.

В 90-х сервисов у нас не было: или ищешь мастера-самоучку, или чинишь сам. Я сам всё чинил, да и вообще, руками доводилось поработать часто. Да и потом, когда занимался своим делом, многое приходилось делать самому, особенно на первых порах. И технику, и компы, и даже ремонт помещения, порой даже сам красил и собирал мебель.

И весь этот опыт скоро мне пригодится.

Расселись за столом, Царевич бахнул в сковородку с картошкой и яйцом соуса «Анкл Бенса» из бутылки, на которой был нарисован улыбающийся седой негр, Шустрый отрезал хлеб огромными ломтями, колбасу и сыр.

Ели не вилками, а ложками. Одна — армейская, которую Царевич привёз с собой, с выбитой на черенке надписью: «Ищи сука мясо». Первые минуты ложки только и звякали, сталкиваясь друг с другом. Вспомнилось, что поначалу некоторые в армии были очень брезгливыми, особенно Самовар со Славиком, но через какое-то время они не видели ничего зазорного, чтобы похлебать совместно из одного котелка.

Разговор снова зашёл о следователе военной прокуратуры.

— Давай адвоката нарою, — Халява откинулся назад и прислонился к стене. — Чтобы следака этого гонял.

— Скажет — виноваты, раз адвоката нашли, — заметил Царевич, отпивая чай. — Не просто так, типа.

— Скажет — не с теми связался. Ему такие проблемы не нужны.

— А помните Григорьева, пацаны? — спросил Шустрый, поднимаясь с места. — Слышал тут разговор недавно.

Он взял пустую трёхлитровую банку с холодильника, высыпал в неё купленный вчера пакетик «Юпи», залил водой и с хитрой улыбкой кивнул нам на бутылку с китайским спиртом, мол, коктейль приготовить? Халява яростно замотал головой.

— Григорьев — это летёха из второй роты? — вспомнил я. — Его же покалечило тогда. Ещё весной.

— Да, отправили на дальний блокпост, — добавил Царевич. — И на них «духи» по пути напали.

— Угу, без ноги вернулся, и пацанов полегло много, — Шустрый перемешал ярко-красную химозную жижу в банке. — Так когда он в госпитале лежал, к нему следак пришёл, как к нам. Видать, решили кого-то показательно наказать, вот летёха и попался. Следак говорит, вот, мол, расследую это дело, произошла халатность с твоей стороны, погибли все, потому что ты поехал пьяным по своей инициативе. Бутылку в вещах нашли, и к ней прикопались.

— Он же не сам поехал, — возразил я. — Из штаба же кто-то звонил, заставлял туда отправляться. Маугли это тогда при других офицерах говорил. Ругался ещё, что дорога та опасная, гиблая, а их туда без разведки отправили. Да и не пил Григорьев особо, не больше остальных.

— Ну, так-то да, — Шустрый вдруг стал серьёзным. — Но в штабе сказали, что они его туда не отправляли, он всё напутал, все инструкции нарушил, в бою повёл себя непрофессионально. Сами отмазались, короче, хотя что там всех не положили — заслуга Григорьева. А следак давай ему говорить, что это из-за тебя все погибли.

— Вот козёл, — с чувством сказал Царевич.

— А у лейтенанта и так на душе погано было, так ещё и этот припёрся, давай стыдить. И он чё, вместо того, чтобы послать этого гада в далёкие края и сказать, как было на самом деле, не выдержал — мол, так и есть, из-за меня все пацаны умерли. Себя же винил, мля, у него на глазах же всех постреляли.

— М-да, — пробурчал Халява.

— Вот на него сразу все потери и записали, и дело уголовное завели, хотя вот он-то всё как надо сделал. А кто виноват в том, что колонну без разведки отправили в самую жопу — медаль ещё получат. Так что таких следаков недооценивать нельзя. Всё достанут, даже через год-два, лишь бы кого надо прикрыть да на повышение заработать.

— Что есть, то есть, — я кивнул. — Но мы про него не забываем, готовимся. Помните, что я просил про ментов узнать?

— Займусь сегодня, — пообещал Шустрый.

Сковородку с картошкой и яйцом приговорили быстро, сейчас пили чай с печеньем, хлебом и сыром. Шустрый запивал всё своим «Юпи».

Ну а я думал над нашим делом. Да, есть планы на будущее, как можно капитально подняться.

Сначала ГКО, краткосрочные облигации, как делал батя. Ну а потом то, что батя знать не мог — компании, которые в будущем поднимутся, курс валют после дефолта, про это я в курсе. В дальнейшем — интернет, биткойны, технологии, политические события. Много чего.

Если сыграть правильно — ставки будут действительно высокие.

Но чтобы они сыграли, к ним нужно подойти уже с деньгами. Толку-то от всех знаний, что в 98-м будет дефолт, если у тебя в кошельке будет пара сотен долларов.

На подоконнике лежала вчерашняя газетка с новостями, объявлениями и рекламой. Была страница о спорте, и этим тоже можно воспользоваться. Особенно боксом, я его всегда любил смотреть, правда, только профессиональный и в записях, но что-то на этом выгадать выйдет.

И всё же, должно быть более основательное дело на первое время, в котором я бы не только разбирался — про которое я точно знаю, что в ближайшие годы оно стрельнет, но пока никто особо этим ещё не занимается.

На примете такое было, то, чем в конце девяностых и начале нулевых возился я сам. Но я тогда пришёл туда, всё уже было занято, и я едва нашёл свою нишу.

А сейчас эта ниша вообще свободна.

Надо только разговор поставить правильно, чтобы все сами этим загорелись.

— И всё же, парни, — сказал я. — От следователя отобьёмся, от бандитов тоже. Но что потом делать-то будем?

— Можно в парк сходить, — предложил Шустрый, не поняв, о чём я. — Пока погода позволяет. С девочками затусить.

— В бильярд? — предложил Халява. — Или там в «Олимпе» боулинг открыли, можно погонять.

— Да вы чё? — вмешался Царевич. — Старый совсем не про это.

Он поднялся и разлил чай. Вода кончилась, Руслан налил в чайник ещё и поставил его на газ.

— Верно, — я кивнул. — Надо бы чем-то заняться, всем нам, сообща. Вот афганцев мы видели: кто в бандиты ушёл, кто на обычную работу, а вот некоторые дело открыли. И живут себе хорошо.

— Угу, — Царевич кивнул.

— Так-то выгодно, видать, — Шустрый задумался. — Комп по цене как тачка продаётся. Не как БМВ, но всё равно дорого.

— А кто себе домой такой купит? — спросил я. — Цены дорогие, ни у кого таких денег нет. Фирмы могут для себя покупать, но компьютер домой себе пока мало кто может позволить.

— У меня стоит, — Халява пожал плечами и отпил чай.

— Ну ты пошляк, Халявыч, — Шустрый захихикал и пихнул его в плечо.

— Да иди ты! — тот толкнул в ответ. — Комп, говорю, дома стоит.

Они начали препираться, но Царевич их остановил.

— Тихо! — рявкнул он и посмотрел на меня. — К чему ты?

— Ну, смотрите, парни, — я оглядел всех. — Обсудим и с остальными, но пока с вами. Афганцы компы продают, и это дорого, не подъёмно для большинства. Но всё же у афганцев в этом плане есть преимущество. Какое?

— Бандиты к ним не лезут, — задумчиво сказал Царевич.

— Не только. У них хорошие знакомства в обществах ветеранов, в обществах инвалидов войны, ну и в прочих таких организациях. Для нас ничего такого пока нет, мы сами по себе, хотя кто-то к ним притирается. А в чём преимущество таких обществ?

— Да хрен его знает, — Шустрый потёр лоб и нахмурился.

Вода в чайнике начала шуметь. Слышно, как кто-то из соседей громко кашлял. Из окна кухни видно, как во двор заехал грузовик, возле которого тут же столпились окрестные жительницы. Наверняка, привезли молоко.

— Они могут ввозить товар из-за бугра без пошлин, — продолжил я. — Никаких выплат ветеранам почти нет, но им дали такую возможность прокормиться. Да, на этом тоже много кто зарабатывает, даже своя мафия есть. Вот, недавно, — я показал на газетку, — в Москве верхушку одного такого общества взорвали прямо на кладбище. И всё же, контакты у наших афганцев есть, они этим пользуются, ввозят товар и не ломят за него цену, продают дешевле, чем в соседних городах, все к ним ездят. Можем поработать совместно, чтобы нам по своей цене продавали. Выйдет дешевле, чем брать в области.

— А смысл им конкурентов плодить? — спросил Халява. — Ты же перепродавать компьютеры потом хочешь?

— Это бандитам нет смысла в конкуренции, а у нас может быть не конкуренция, а взаимовыгодное сотрудничество. Общий язык с ними найти можем. Именно мы сможем договориться, потому что друг друга понимаем отлично. Вот как недавно было. Короче, можно брать комплектующие, сами собирать будем, а не готовыми блоками — чтобы дешевле. И будут у нас компы.

Из синего чайника густо пошёл пар, Царевич выключил газ, потянувшись к плите, поднялся и разлил кипяток по кружкам.

— Ладно, — Халява кивнул. — Не знаю, про что ты, но пойнт твой улавливаю, Старый.

— Понт? — с недоумением переспросил Шустрый. — Чё за понт?

— Пойнт! — сказал Славик громче. — Смысл, значит.

— Вот ты умник…

— Славик, ты что на компе делаешь? — спросил я, пока они не начали снова препираться.

— Ну, когда как, — тот задумался. — Печатаю там, картинки смотрю. Музыку слушать можно. Сайты разные смотреть можно через модем, новости там читать, общаться. Порисовать мышкой. О, я в этот играю иногда, в «Вульфенштайн»! — вспомнил он. — Там этих, фашистов мочишь! Прикольно так иногда.

Халява поднял обе руки, будто стрелял из автомата. Лицо прояснилось, он теперь выглядел как восторженный пацан.

— Гоночки всякие ещё есть угарные. Вормс, роботы ещё есть. Ну так, иногда, когда делать нефиг.

Ну а теперь переходим к сути.

— Вот и представь себе, — медленно сказал я, — центр города, арендованное помещение для игрового клуба.

— Это где автоматы игральные? — спросил Шустрый. — Как казино?

— Нет. И в этом помещении стоят компы, с десяток примерно, — медленно продолжал я. — Приходят туда пацаны, берут комп в аренду на час за небольшую сумму, или компанией собираются за несколькими, играют там в «Квейк» какой-нибудь по сети.

— По сети? — Шустрый уставился на меня.

— Ну, ты же видел «Денди», — пояснил ему Халява. — Вот как ты второй джойстик подрубаешь, и играете вдвоём. Вот тут так же, только круче. На разных компьютерах.

— А что, так можно?

— Можно, — сказал я. — И не только. Кто-то в интернет заходит, кому-то распечатать текст нужно. Но основная масса — поиграть во что-нибудь компашкой. Кто-то из них ещё видел «Денди» у одноклассника, но на компе сроду не играли, а там уровень совсем другой.

Халява важно закивал.

— Там даже студенты ночами зависать будут, — рассказывал я. — Ещё приставок можно поставить, не «денди», а парочку «Плейстейшн» привезти. В области наверняка ни у кого таких нет. Да что в этот клуб очереди выстраиваться будут. Главное — цены поставить такие, чтобы народу по карману было. А окупится быстро.

— Так, — Царевич потёр лоб. — Чё-то не догоняю.

— Ну это как видеопрокат, — я задумался. — Хотя и его у нас в городе почему-то нет… пока нет. Руся, помнишь, у нас видеосалоны раньше были? Мы тогда ещё в школе ходили. Вот это вроде такого же, только компьютеры.

Минут тридцать я объяснял, как устроены компьютерные клубы и интернет-кафе.

Такое мы открывали в 99-м, когда такие заведения повсюду росли как грибы после дождя. В крупных городах такое есть уже сейчас, но до провинции увлечение ещё не дошло.

И тут мы здорово обойдём многих. Да и интернет в городе есть. Медленный и через модем, но всё равно, хоть это и пока диковинка, но скоро ей начнут пользоваться вовсю.

— А прокат — здесь всё просто, — продолжил я. — У тебя хранятся кассеты с фильмами. Приходит человек, оставляет залог по увеличенной стоимости, несёт кассету домой. Смотрит фильм, возвращает нам, получает назад залог за вычетом суммы проката, или берёт новый фильм. Это недолго продержится, ещё на пару-тройку лет, но какие-то деньги срубить можно успеть.

— Надо за крышу братве отстёгивать, сам понимаешь, — задумался Царевич.

— А можно подойти к афганцам, платить им фиксированную сумму за охрану, — предложил Шустрый. Его глаза будто горели от восторга. — Они же братве не платят, в натуре, у них охранное агентство есть, и там половина — бывшие менты, а другая — афганцы. И Бабай к ним ушёл ещё. А туда ещё хрен попадёшь.

— Да, и платить им дешевле, чем братве, — добавил я. — Но этот момент обсудим с Газоном, как можно сделать. Вот он нас точно не обманет.

— Угу, — Царевич кивнул.

— А охрана потребуется хорошая, чтобы никто ничего не расколотил, техника же дорогая. Ну и сами смотреть будем. Знаешь, репутация у клуба, который держат ветераны, афганцы и чеченцы — достаточно серьёзная. Пойдёт дело — будет сеть таких клубов, выйдем в область.

Я не стал добавлять, что это только часть плана, чтобы заработать на первое время. Ведь помимо того, что придётся делать в 98-м году, можно будет заранее скупать бытовую технику, пока доллар дешёвый, и даже тачки, которые после кризиса в цене вырастут очень сильно.

Но это всё на потом. Пока же главные вопросы — деньги на первое время и прочее.

— На компы бабки надо, — заметил Царевич.

— И много. Пока же добываем на это, можно схитрить. Вот как раз сделали тебе видик, — я посмотрел на него. — И вот, смотри, какая схема. Один из способов. Можно отправить кого-нибудь в командировку в Москву набрать пачку кассет — новинок и хитов.

— На Горбушку! — воскликнул Халява. — Отвечаю, там быстро всё появляется. Сам там был.

— Вот, человек уже знающий, — я кивнул и хлопнул его по плечу. — После берёшь видеомагнитофон и видеоплеер — перезаписываешь кассету несколько раз, а на принтере делаешь обложку, продаёшь. То же самое с музыкой, хватит обычного магнитофона-двухкассетника. А с музыкой на дисках ещё проще — там на компе запускай пачками запись, это ещё быстрее будет. Ну и с играми такая же история. Покупают только в путь.

Пока что за такое пиратство никого не гоняют. Мы в своё время, но это уже в 2001-м и дальше, записывали DVD. До их появления ещё несколько лет, зато я знаю, что в другие форматы видеодисков даже нет смысла вкладываться — их забудут быстро.

Зато DVD прекрасно работают в прокате, когда пойдёт спад популярности видеокассет. Ну а игры будут успешно продаваться ещё много лет.

Так что на первое время планы есть.

— А мне тут один тип говорил в клубе, — задумчиво сказал Халява, — что типа все бабки нынче на рынке доткомов… хрен правда знает, чё это такое.

— А ты изучи вопрос, — сказал я после недолгого раздумья.

Но несколько лет на этой теме ещё было, пока не схлопнется. Заодно можно будет навариться на всяких доменных именах, которые пока ещё не заняты.

— Можно будет заняться этим, но осторожно. А так будет у нас общее дело, и каждый будет занят. Ещё позовём Шопена, сегодня к нему пойду, и Самовара — он парень умный, столько мыслей накидает, сами знаете. И Газона, чтобы вопрос с безопасностью обсудить. Вот и все семеро при деле.

— Сложно будет, — Царевич недоверчиво хмыкнул, но взгляд у него потеплел. — Хотя в Грозном сложнее было. Слушай… не хочу к отчиму идти, но какие-то вопросы и он порешать может.

— Посмотрим.

Царевич так загорелся, что даже допускает визит к отчиму. По своим проблемам он к нему никогда не подходит, только если просит за кого-то из нас.

Но пока такие вопросы и связи надо рассматривать осторожно. Крутиться надо, и продержаться. У нас много вопросов, которые нужно будет решить совместно, от тех злополучных цистерн на станции, до прочих, которые всплывают каждый день. Но если встанем на ноги — многое будет проще.

Загорелся не только Царевич. Загорелись вообще все. Ну, разумеется, нужны деньги, даже чтобы начать с кассет. И вот над этим будем работать.

— Все при деле, в натуре, — Шустрый засмеялся и пихнул Халяву. — И ты тоже, Халявыч. Не всё тебе в клубешниках свой «дон-гандон» пить.

— Дон Периньон, — поправил Халява и поморщился. — И вообще — это кислятина для туристов. Будто бражку на минералке пьёшь. Помните, тогда в канистрах бродило вечно? Короче, Шустрый, вот принесу тебе настоящий коньяк — заценишь, чтобы всякую байду не пил.

— Короче, — заключил я, — каждый у нас будет делать то, что умеет, остальному научится. Сетку тянуть и компы собирать — не так и сложно на самом деле. Это не растяжки снимать. Ну а если какие-то мысли будут — говорим смело. Но дело пойдёт точно. Ну что, — я поднялся. — Давайте собирать остальных.

Дел много, но пока же у нас только подготовка к основным событиям.

Сначала поговорю с остальными, потом повидаю афганцев и начнём действовать. Была ещё одна идейка, как срубить бабки на старт — буквально через пару дней будет бой Роя Джонса против Майка Маккалума.

Бои Роя Джонса я смотреть любил, особенно сейчас, когда он на пике своих возможностей. Но тут ситуация в том, что Рой на текущий момент не проиграл ещё ни одного боя в профессиональном боксе, и все коэффициенты в его пользу, поэтому большого выхлопа не будет.

Ещё дело в том, что даже выигранные деньги будет не так-то просто получить, поэтому надо ставить осторожно, не в одном месте. Зато вот весной, когда Рой проиграет первый бой, ставки можно будет делать повыше в проверенных местах.

Ну, в любом случае небольшой доход не помешает, и можно будет поставить вместе со Славиком, он бокс тоже любит. А вот для закупки компов придётся занимать, но на этот счёт у меня были мысли.

Халява очухался и был в состоянии сам доехать до дома. Занятий у него особых нет, можно привлекать для каких-то дел, и он всегда на колёсах, сможет увезти.

Батя-то так у него вообще с охраной ездил, деньги водились, и у Халявы тоже. Думаю, пока он будет с нами, то не будет столько тусить в клубах, как раньше, но за ним надо присматривать, чтобы не отбивался и не ушёл в загул. На текущий момент вообще непонятно, почему он тогда пропал в первую жизнь, но это может быть связано с его характером.

Шустрый отправился домой, в целом, он тоже особо не занят, будет помогать. Пока же он походит по городу. Он общительный, может выяснить чего полезного по нашим темам, о чём я его просил.

Ну и в чём угроза со стороны следака, Шустрый стал понимать отлично, и на уловки не клюнет. Неизвестно, в той жизни следователь расколол его сразу или потом, но сейчас Борька во всеоружии.

Царевич работает в депо, и сегодня у него ночная смена, так что во второй половине дня он уедет домой отсыпаться. Пока же он предложил меня подвезти до общаги. Его «Ниву» за ночь никто не тронул, на ней мы и поехали.

Ехали, я слушал новости по радио, вспоминая, что творится в мире. А чего только не творилось: теракт в Каспийске, ещё взрыв на Котляковском кладбище в Москве, который мы вспоминали утром, выборы губернаторов, авиакатастрофы. Даже марсоход «Марс-96» и тот разбился после запуска. Те ещё времена.

В городе Царевич притормозил, заметив одиноко стоящего у автобусной остановки пацана.

— Тима, чё опять без шапки? — Царевич высунулся в окно.

— Да вот, в кармане! — высокий тёмно-рыжий парнишка в чёрном синтепоновом пуховике достал серую вязаную шапку и торопливо напялил, заломив себе уши. Под правым глазом у него видно сизое пятно синяка. — Вот, всё!

— Поехали! — Руслан помахал ему и показал на заднее сиденье. — Довезу.

— Не, я папу жду, заберёт, сказал. Руся, а ты к нам поедешь?

— Не. А чё синяк опять? Подрался?

Пацан закивал с довольным видом.

— Вот весь в отца, — пробурчал Царевич. — Ладно, погнал я.

— Руся, мы с папой на охоту в субботу поедем за реку. Поедешь с нами? — парнишка с надеждой посмотрел на него. — Я его уговорю, чтобы тебя взял.

— Не, давайте без меня. Пока, Тима.

Царевич закрыл окно и поехал дальше, но через какое-то время остановился у обочины и потёр вспотевший лоб. Такое я уже видел несколько раз.

— Голова опять болит? — догадался я.

— Угу.

— А врачи что говорят?

— Да руками разводят, — пробормотал он, закрывая глаза. — Типа, всё в порядке. Чё-то психическое, психохренология какая-то, башка-то сама целая. А здесь-то в больнице сильно об этом не поговоришь, из депо сразу выпнут с такой болячкой.

— Давай поведу, отдохнёшь.

— Да не…

— Поведу, — настоял я. — Могу домой увезти.

— Не, ща легче станет.

Он перебрался на заднее сиденье и лёг, а я уселся на место водителя.

С Царевичем так иногда бывает, это последствия контузии, полученной под Шатоем, когда снаряд из миномёта рухнул рядом с нами.

На первый взгляд, всё обошлось, ведь и речь тогда не нарушилась, и слух остался в норме, и зрение не упало, и даже координация не пострадала, как и всё остальное. Так что даже в госпиталь не отправили, обошлись осмотром в санчасти. Но вот такие головные боли иногда повторялись.

— Да всё спокойно, Андрюха, — сказал он бодрее, лёжа сзади. — Вот Тимка же, опять дерётся, неугомонный. В школе бьют, а он отбивается.

Тот рыжий пацан — его единоутробный младший брат. Мать одна, отцы разные.

Большинство жителей Чечни — брюнеты, но часто встречались и рыжие, вот и сам Тимур, и его отец Султан, отчим Руслана, тоже были такими.

Несмотря на сложные отношения с отчимом, Царевич младшего брата не отвергал, а Тимур в старшем души не чаял и уважал, а раньше, до армии, вообще повсюду ходил за ним хвостиком.

Вскоре Руслан пришёл в себя, но за руль я пока его не пускал. Пока ехал в общежитие, вспоминал Толю Шапошникова — Шопена, ещё одного участника нашей банды, которого я пока не повидал после возвращения.

Внешне он… ну, это как представить типичного солдатика нашей армии из 90-х: тощий, щуплый парнишка, стриженный наголо, в старой грязной форме, который подметает плац, красит траву или строит дачу — вот Шопен именно такой.

В начале службы он так и выглядел, хотя под конец службы немного возмужал и раздался в плечах. Но даже тогда всё равно казался сильно младше любого из нас.

Он сирота, в детдомах чуть ли не с рождения, и это его сильно выделяло. Шопен в армии чувствовал себя почти как дома, и во время боёв не потерялся. Казалось, он с самого детства впитал, что своя группа, стая, команда — важнее всего для выживания, особенно в таких условиях.

Вот и держался. Добывал нам еду, менялся с другими командами, что-то находил, помогал, а мы прикрывали его.

Самовар как-то сказал про него: Шопен нигде не пропадёт — не сворует, так украдёт. Причём вором он не был, у наших никогда не воровал и вещи не трогал, но солдатская привычка захватывать с собой всё бесхозное и всюду находить полезное у него была с самого начала.

Ну, такое у него было детство, ведь с 91-го года на детдома все забили, и во многих местах воспитанникам приходилось выживать, чтобы не загнуться от голода. Он и выживал на улице, побирался, что-то зарабатывал, ещё и умудрялся следить за младшими.

Но в восемнадцать лет его выставили за порог, и он сразу пошёл в армию, где ему понравилось, и даже штурм Грозного не изменил его отношения.

Выживал он, и мы с ним. У нашего отделения всегда были банки тушёнки и сгущёнки, дымовые гранаты, чтобы укрываться от снайпера, и сигнальные ракеты, бинты и прочее, даже салфетки и одеколон, чтобы обтираться, когда было негде помыться. Многое из этого добывал Шопен.

Что-то менял, что-то находил, ни с кем не ругался и завёл в других подразделениях много друзей. Один чеченец из дудаевской оппозиции, воевавший на нашей стороне, даже свои чётки ему подарил за что-то, а мы уже знали, что для мусульман это был знак очень серьёзного уважения.

Шопен коллекционировал много чего для себя, в основном всякую мелочь. Нас не забывал — мы не голодали, он всегда находил, чем поживиться даже во время тяжёлых боёв в самом городе.

Поначалу его звали Баландой, но я только недавно узнал от Шустрого, почему. Потом его прозвали Гусём — он однажды завалился в наш БМП на марше с живым гусём, который тут же до крови ущипнул Халяву. Гуся пришлось придушить и спрятать, а то бы весь взвод обвинили в мародёрстве. Потом его съели.

Ну а потом прозвали Шопеном. Тут и из-за фамилии, и что парень хорошо играл на гитаре. Ещё он был глухим на левое ухо, слышал им туго. Причём в военкомате во время комиссии он об этом умолчал, ведь хотел в армию, так как идти ему было некуда, а врач-лор это даже не проверила.

Ну а возражения начитанного Самовара, что среди композиторов глухим был Бетховен, а не Шопен, никто не принял, и прозвище прилипло до конца службы.

Да, весёлый парень, и находчивый. Но детдом оставил на нём серьёзный отпечаток, и в мирной жизни он потерялся. Я даже не верил, что такое возможно, пока сам не увидел. Ему жить в городе во взрослом возрасте стало сложно. Всё для него было непривычным.

Шопен всё детство жил в своём мире, который существует рядом с нашим, и в армии многое ему было понятно, а вот потом всё изменилось. Он не пропадал с голода, ведь у него уже были навыки выживания в городе, но вот многое вводило его в ступор — он не понимал кучу вещей, которые для нас были очевидны. Ведь мы-то росли в семьях, пусть многие из нас и не в полных.

Он не знал, как платить за свет и как работает почта, не умел звонить по телефону или ездить на автобусе, не понимал, как вести себя в кафе или для чего нужно покупать билет на электричку, если можно ехать нахаляву и не попадаться проверяющему. В плацкартный вагон он впервые попал только с нами, и поначалу как восторженный ребёнок лазил по верхним полкам. Одежду раньше он себе не покупал вообще никогда, и однажды его на рынке чуть не побили продавцы, когда он чуть не ушёл в штанах, за которые не заплатил.

Курс валют для него вообще был тёмным лесом. Шопен никогда не ходил в больницу без воспитателя и не понимал, как обращаться с деньгами, из-за чего спускал их на всякую хрень после покупки еды.

Сахар он вообще впервые увидел только в армии, до этого думал, что чай бывает двух сортов — сладкий, когда изредка приходили подарки от спонсоров, и горький, который они пили каждый день.

Он пытался пойти по контракту, чтобы хоть как-то оставаться в привычной среде, но тогда это всё только зарождалось, и «контрабасом» его не взяли.

Я сам бы не поверил, но так бывает, и даже служившие с нами парни из самых глухих деревень нашей страны адаптировались к городу куда лучше. Но ему никто ничего не объяснял раньше, а просто пинком вышибли из привычного ему мира в наш.

И что хуже всего — его добротой пользовались другие. Шопен привык помогать всем, вот ему и садились на шею всякие гады.

И вот, он жил в общаге, занимаясь только мелкими подработками, в основном таскал тяжести на оптовой базе, и я знал, что если не вмешаться, судьба ему грозит незавидная. И мы хотели вернуть его к нам.

Чем ближе мы подъезжали, тем лучше я его вспоминал. Кстати, надо будет напомнить ему об одном случае…

— Да туда смотри, — возмущался Шопен, яростно жестикулируя руками. Звук «Р» он почти не выговаривал. — Вон там, на пятом этаже, на балконе. Три ящика с тушняком мы заныкали. Забрать надо, пока там никого нет.

— Там? — Шустрый никак не мог понять, куда смотреть.

— Ох, ну ты чё, Боря? Вон, та хрущёвка, на пятом этаже, говорю же, где антенна висит. Вон, мы со Старым повязали туда платок на перила, смотри! Сгоняй туда, спусти их на верёвке, мы примем внизу. Давай быстрее, братан!

— Туда?

— Ты достал! Другой подъезд вообще!

— Да пальни трассерами, — подсказал я. — А то ты так показываешь, я бы и сам не понял, если бы не знал. И быстренько заберём, пока никто не понял, что там.

— Ща, — Шопен оживился и вскинул автомат.

Та-та-та!

Яркие трассирующие пули были хорошо заметны в вечернем сумраке.

— Я понял! — завопил Шустрый. — Я сейчас…

— Ëперный театр… ложись! — крикнул я.

— Чёрт-чёрт-чёрт, — запричитал Шопен. — Ухи береги!

Стоящий неподалёку от нас танк начал разворачивать башню. Мы упали на землю.

Ба-бах!

Волосы встали дыбом. С земли рядом с танком подняло в воздух пыль и отбросило мелкий мусор. А балкон, на котором мы спрятали трофейную тушёнку и натовские армейские сухпайки, найденные в одной из квартир при зачистке от боевиков, разлетелся на куски вместе с участком стены.

Люк на башне танка открылся, оттуда высунулась перемазанная голова в шлемофоне. Лицо чёрное, только зубы белели.

— Как мы туда попали с первого раза! — командир танка засмеялся. — А чё там было-то? Зачем вы туда указывали? Снайпер засел?

— Уже ничего там нет, — сказал я, потирая звеневшее после залпа ухо.

У Шопена была комната в общежитии, которое раньше принадлежало разорившемуся в приватизацию консервному заводу. Место так себе, опера уголовного розыска из ГОВД вообще могли там жить — в общаге постоянно то драка, то воровство, то поножовщина.

Кто мог, переселялся отсюда, остальные терпели и жили, ну а единственным, кого всё устраивало, был владелец ларька, где продавали спиртное. Ларёк со всех сторон обнесли решётками, из-за чего он напоминал ДОТ. Работал он круглые сутки, и покупатели постоянно там тёрлись.

Тачку мы оставили чуть дальше, у магазина через квартал отсюда, потому что у общаги с неё живо снимут не только магнитолу, но и колёса. Да и там такие ямы, что даже на «Ниве» сложно проехать.

Здание ещё вполне себе приличное, даже окна целые, но вот дорога к нему убита напрочь. Здесь будто проехала танковая дивизия, асфальт давно перемолот в пыль, кругом одни ямы.

Во дворе какие-то чумазые пацаны пинали мяч, но играли не в футбол, а в «выжигалу» — пинали мяч не в ворота, в людей. Мяч грязный и потрёпанный, но пацанов это не останавливало. Только и слышно жёсткие удары, приглушённый мат и вопли боли и восторга, когда кто-то попадал особенно удачно.

Вахтёра на входе не было, заходить можно было свободно. Мы сразу прошли на второй этаж и прошли мимо кухни, где на плите что-то кипело. Запах такой, будто кто-то решил сварить половую тряпку. Там же висели постиранные детские распашонки и бельё, скорее всего, кто-то кипятил их в кастрюле на газу.

— Тётя Ася, видать, приехала, — с лёгкой усмешкой заметил Царевич.

Линолеум под ногами то поднимался, то опускался. Его мыли регулярно, не запускали, но уже он протёрт до такой степени, что уже никогда не будет казаться чистым.

Дошли до самого конца коридора, по пути раздавив таракана. Царевич кивнул на одну дверь, и я постучал в тонкую белую фанеру. С той стороны раздался мат и какое-то пыхтение. Но едва мы подумали, что Шопен пригласил девушку, и мы застали их не в самый подходящий момент, как он открыл.

Тощий, в футболке не по размеру, в растянутых спортивных штанах, стриженный под машинку. Вытянутое веснушчатое лицо с длинным носом будто стало ещё острее, уши торчали. Пацан пацаном, но это он, наш Шопен, хитрый пройдоха, который прошёл с нами через всё.

Он уставился на нас и выглянул в коридор. Я протянул ему руку и крепко пожал.

— О, Старый, Царевич! — Шопен как и раньше, почти не выговаривал звук «Р». — Заходите, пацаны. Только дверь прикройте. А то увидят.

— Да у тебя пополнение, Толик.

— А? — переспросил хозяин комнаты. — Ну да. Знакомьтесь.

Вот мы и увидели, что он пытался скрыть. Прятавшийся под кроватью щенок овчарки, совсем маленький, увидел нас и неловко побежал к нам, виляя хвостом с такой силой, что его аж заносило.

— Бобик, Бобик, — ласково позвал собаку хозяин комнаты. — Только тише, братан, а то спалят и выгонят тебя. И меня заодно.

— Ты где его нашёл? — спросил Царевич.

— А? — переспросил Шопен. — Да выкинули, видишь? Ну а я подобрал на улице. Хороший пёс, хороший.

У щенка закрыт правый глаз, и, скорее всего, избавились от него по этой причине. Но он всё равно был позитивным и жизнерадостным. Он ткнулся мокрым носом в мою руку, потёрся о штаны, попрыгал у Царевича и вернулся под кровать, где ему была постелена старая куртка.

— Собак ты любишь, да, — вспомнил я и огляделся.

— А? Ну да, — он закивал. — А то всё Федьку нашего вспоминал, жалко. Ну а этот на него похож.

Комната чистая, хотя и понятно, что с собакой идеальную чистоту держать сложно. Кровать застелена по-солдатски, подушка лежала сверху. У окна стоял стол, письменный, но который используется как кухонный. На нём стояла сковородка с варёными макаронами, и венский стул, вполне себе приличный, хотя и немного ободранный.

В углу на полу расстелены газетки для щенка, там же стояла швабра с ведром. Шкаф открыт, он забит напрочь. В другом углу стояла советская пудовая гиря и две гантели. К стене на две деревянные планки прибита стопка газет, уже тонкая. Это как тренажёр, куда можно бить кулаками, и многие постепенно убирают газету, делая этот слой тоньше. Ну а Шопен драться умел хорошо.

У стены стояли какие-то коробки, в которых он хранил вещи, сверху лежала потёртая гитара с кожаным ремнём. На гитаре синей шариковой ручкой нарисована голая женщина с огромной грудью. На стене висел плакат с девушкой в расстёгнутой белой рубашке, под которой она не носила бюстгальтер. Больше одежды не было.

— Ну чё, пацаны, чё нового? — Шопен пододвинул стул, чтобы сел я, а Царевичу поднёс табуретку. — Хавайте давайте, ещё тёплое.

— Да мы уже ели с утра, — я сел. — С Шустрым и Халявой. Вспоминали, как тебя в ауле тогда накормили.

— А? А, понял, — он засмеялся и сел на кровать. — А я тогда думал, что всё, конец мне пришёл.

На лице улыбка, взгляд весёлый, он действительно рад нас видеть. Щенок лёг рядом, прижавшись к его ноге.

— Вот, я тебе принёс, — Царевич полез в карман. — Только ты осторожно, не ходи с таким.

— Да у меня же всё дома лежит.

Он передал ему вчерашний нож-бабочку, который отобрал у бандюгана в клубе. Шопен оживился, взял, проверил лезвие и открыл маленьким ключом нижний ящик стола.

Вот и его коллекция из ножей, которые он собирал. Несколько привёз прямо оттуда, парочку самодельных, у одного лезвие с уродливой пилой. И ещё один фабричный, найден у какого-то подстреленного наёмника, выглядит вполне себе дорогим: аккуратное лезвие щучкой, гарда из латуни, сама рукоять наборная из кожи, всё подогнано идеально. Японский, вроде как, судя по надписи «Seki, Japan». Ну и было несколько складных ножиков, найденных в разные годы.

Сейчас законы насчёт холодняка суровее, чем будут потом, и за любой из этих клинков вполне можно так присесть на приличный срок, если нет разрешения. Поэтому Шопен всё это прятал.

— Тебе разве квартира не полагается? — спросил я.

— А? Не, эту я сам снимаю, — Шопен замотал головой. — Ходил, так-то, в мэрию разок. Мне там дядька один сказал, что квартир нет, беженцев подселили, так что надо вставать в очередь. Но… или вот, он написал, как это ускорить можно.

Он показал на угол стола. Там был вырванный из календаря листок за 10 ноября 1996 года, на котором кто-то ручкой написал: «1500$».

— Вот как вопросы решают, — мрачно проговорил Царевич.

— Да мне и здесь хорошо, — Шопен хмыкнул. — А то в квартире целой чё и делать одному? Я привык, когда народ рядом.

— Посмотрим, что с этим можно решить, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Два разговора к тебе есть, Толя. Сначала важный. К нам следователь приходил из военной прокуратуры.

— А? А, так он ко мне вчера приходил, — затараторил он, — мужик в фуражке, майор, в магазине меня увидал, подошёл. Я думал, из-за собаки. А он фотку показывает.

— И ты что?

— А я что? — Шопен хитро подмигнул. — Ничего не знаю, ничего не видел, что за мужик там — впервые вижу. А чё я скажу, мы же ни о чём тогда не договаривались, — он подмигнул снова. — Мужик чё-то пытался пыжиться, да ушёл.

— Вот и молоток, — я кивнул. — Тогда вот, у нас тут был ещё разговор, насчёт дела, куда ты впишешься тоже.

— Ща, Старый, всё обсудим, — он подошёл к окну, услышав, как там кто-то снаружи забибикал. — Вот опять, смотри. Чуть что, сразу ко мне идут первым делом. У кого что пропадёт, всегда заходят, проверяют. Думают, что раз детдомовский, то я всё и ворую. А тут зеков столько живёт, вот они-то только в путь свистнуть могут.

У входа в общежитие остановилась милицейская «шестёрка», серая, с надписью «милиция», с синей мигалкой на крыше. Водитель вышел и закурил, а два мужика в гражданской одежде, наверняка опера, пошли внутрь.

— Так, Бобка, — Шопен загнал щенка под кровать. — Ты тут посиди, а я с ними побазарю…

И правда, в дверь вскоре постучали. Ладно, поговорю, надеюсь, милиционеры не совсем тугие, послушают. Опера разные бывают, и до кого-то достучаться можно, объяснить.

Шопен открыл дверь. На пороге стоял всего один мент, усатый, в потёртой куртке поверх свитера.

— Милиция, уголовный розыск. Ты же Шапошников? — пробурчал он, не показывая удостоверение и не представляясь.

— Что опять? — устало спросил Шопен. — Я только недавно проснулся.

— Это же ты на снимке? — опер полез в карман. — Расскажи-ка про этого человека, который рядом с тобой. Знаешь его?

Усатый показал фотку, цветную, на которой было что-то зелёное, но я не разглядел, что именно. Ну а Шопен от удивления выпучил глаза. А любопытный и цепкий взгляд мента скользнул в комнату и задержался на Царевиче.

— О, точно знаешь. Царёв же? Давай-ка пошепчемся с тобой, — опер показал на дверь. — Пошли, покурим.

Ëперный театр, а Царевич перед ними в чём провинился? Надо разбираться, это не к добру.

— А что случилось? — спросил я, вставая перед опером.

Я присмотрелся к оперу повнимательнее.

Ему около сорока лет, может быть, чуть больше. Значит, скоро на пенсию, милиционеров отправляют туда раньше, по выслуге, но многие работают ещё долго. Этот как раз такого подходящего «предпенсионного» возраста.

Стрижен под машинку с насадкой «тройкой», усы чёрные, но с проседью. Одет в старую потёртую короткую кожанку, под ней свитер с турецким орнаментом, заправленный в джинсы. Взгляд наглый, но изучающий. Ясно, что вредный и дотошный, по лицу видно.

Из кармана джинсов торчит цепочка, ещё видно широкую пластиковую клипсу, будто там пейджер. Но когда он достал его и посмотрел время, стало понятно, что это часы, внешне похожие на пейджер.

Ну что же, будем с ним говорить, пытаться понять, какой это человек и что ему нужно. То, что пришёл по работе — понятно, но надо знать, есть ли реальные подозрения или просто отрабатывают разные версии. Ну и чтобы у меня была возможность говорить самому, а то матёрый опер ещё подловит на чём-нибудь парней. Вдруг это всё та же история с нашим знакомым военным следователем.

— А ты ещё кто? — он уставился на меня.

— Сержант я их, — сказал я с усмешкой. — Проверяю, как на гражданке живут. Вот и хочу знать, что случилось.

— А что, есть какие-то опасения по этому поводу? — опер усмехнулся.

— А это ты мне скажи. Что там случилось?

— Всё тебе скажи… — он недовольно посмотрел на меня, щуря глаза. — Сначала на вопросы надо ответить.

— Сначала надо понять, кто их задаёт и для чего, — спорил я, чтобы сбить его с мысли. — Я даже удостоверения не видел.

Из-под кровати выбрался щенок и направился к «гостю». Я заметил, как напрягся Шопен, думая, что опер или пнёт щенка, или ещё чего сделает плохого. Вот Толя и приготовился спасти собаку.

Но вышло иначе.

— О, какой барбос, — опер наклонился и погладил щенка, а потом потрепал за ухом. — Дай лапу! Не знаешь команду? Да ты какой сторож-то, оказывается, — Бобик взял его за руку зубами. — Кусачий ты у нас. Кусака. Ну всё, хорош, — опер выпрямился. — Иди гуляй, пацан. Работать надо.

Щенок запыхтел, довольный, что на него обратили внимание, и начал тянуть мента за край штанов. Но тот не обратил на это внимание, ведь уже смотрел на нас. Он достал пачку сигарет, потом глянул на собаку и на Шопена.

— Лучше при нём не надо, для них вредно, — подсказал тот. — В коридоре можно, там дверь напротив.

Мент не спорил, и все вышли туда, чтобы не травить собаку дымом. Курилка была на пожарной лестнице, которую в нарушение всех инструкций заставили чем попало, от сломанной мебели до каких-то мешков и вёдер.

Опер достал пачку «Примы», Царевич достал «ЛМ» и хитро глянул на меня. Я понял, про что он. Под конец школы мы расшифровывали эти сигареты «ЛМ» как «любовь мента», вот Руслан и вспомнил старую шутку.

Шопен и Царевич закурили, Шопен держал сигарету своеобразно, направленной внутрь ладони. Старая привычка, чтобы огонёк не увидели издалека. А то если курить ночью открыто, то вражеский снайпер без всякого Минздрава продемонстрирует, что курить вредно.

Ну а я пока продолжаю разговор.

— А разве не надо представиться? — спросил я у опера, продолжая прерванный разговор, пока тот прикуривал. — Так-то положено, товарищ милиционер. Вдруг ты из братвы? И такие бывают, видели уже, к нам постоянно подходят всякие. Вот и перестраховываемся.

— Не отстанешь же. Вот, смотри, капитан Семёнов из уголовного розыска, — опер достал из внутреннего кармана свои документы — «ксиву» в красной корочке, открыл ненадолго и убрал. Фото его, он в форме, моложе.

— Андрей Старицкий, — представился я.

— Про тебя никто не говорил. Короче, к делу. Вот снимок. Снайпером был? — Семёнов глянул на Царевича.

Цветная фотография была сложена два раза. Снято в каком-то каменном помещении, явно в Чечне, ведь оба человека на ней в знакомой военной форме: Шопен и Царевич. Глаза из-за вспышки отсвечивали красным. Царевич держал в руках снайперскую винтовку с оптическим прицелом — СВД.

— Ну, было у меня там «весло», — проговорил Царевич, глянув вверх и вниз по лестнице. — Мне ротный выбил.

— Значит, снайпер, — сказал Семёнов, выпустив облако дыма.

— Не совсем, — поправил я. — Обычный срочник, просто с СВД. Обучения особого не было, винтовку ему дали в боевых условиях вместо калаша, и от нас он далеко не отходил. Просто Царевич стрелял отлично, кучно, вот и дали ему такой ствол.

— Ты лучше стрелял, — сказал Руслан, чуть улыбнувшись от похвалы.

— У тебя характер спокойный, самое то для тебя было.

— И много настрелял? — опер усмехнулся.

— Достаточно, — мрачно произнёс Царевич.

— Так что случилось? — спросил я.

— А чем вы вчера вечером занимались? — Семёнов усмехнулся.

Я посмотрел ему в глаза. Выводы уже можно сделать, надо теперь понять, что это за человек.

Без нужды ссориться не нужно, но всё же, хоть опер и казался непробиваемым дуболомом, всё же явно был неглупым человеком. Только подход к нему нужно найти.

И, кажется, я знал, какой.

— Я понял, — сказал я. — Кто-то в кого-то выстрелил, и ты сразу пришёл к нам. Потому что мы только что вернулись с войны, и вы думаете, что мы все поголовно психи, у которых чердак протекает. Сразу устроились в банду и давай всех мочить направо и налево.

— Да не, — он замотал головой, не ожидая такого. — Вы чё, мужики?

— А чё нет? — поддержал меня Царевич и потрогал лоб. — Мы там новости по радио слушали, переживали, чё дома о нас подумают. Говорили, какие мы мясники, мирняк пачками кладём. Вот и сам посуди, что из этого вышло: мы приехали, а от нас все шарахаются, как от прокажённых.

Похоже, Руслан и сам не ожидал, что может так сказать. Он смутился и кашлянул.

— Да погодите! — опер поднял руку. — Да не в этом дело. Не из-за этого…

Семёнов замолчал ненадолго.

— Слушайте, у меня к вам нет претензий, у меня друг в командировке год назад там был, рассказывал, чё творилось. Все мы всё понимаем. Но да, вас достают из-за этого и доставать будут потом, — признался он, будто и нехотя, но будто и с облегчением. — Ничего тут не сделаешь. Короче, ночью грохнули одного братка, со снайперки, метров пятьсот или около того расстояние было. Сказали — проверять всех бойцов, потому что сто пудов профи стрелял. Пулю ему в грудак положил с такой дистанции, что даже охрана не увидела, кто стрелял. И не услышала.

— И кого убили?

— Да, Бычка из «Химкинских», — Семёнов отмахнулся от облака вонючего дыма и затушил сигарету о край майонезной банки, стоявшей на подоконнике. — Не суть. Теперь проверяем всех военных из горячих точек: афганцев и вас. Начальство требует с вас начать.

— Вот так ко мне из-за каждой кражи и приходят, — с осуждением вставил Шопен.

— Вот тебя и узнали, — сказал опер и показал на фотку. — Там Иваныч на первом этаже сидит, он к тебе приходит каждую неделю. Вот и выяснили, кто это с тобой на снимке. В депо уже ездил с утра, с мастером говорил, очень Царёва хвалил. Но работа такая, мужики, — он посмотрел на нас. — Надо всё выяснять.

Я внимательно смотрел на него, пытаясь понять, хитрит он или нет, чтобы добиться нашего расположения, как следователь военной прокуратуры Ерёмин. Не похоже, но я присмотрюсь.

— А фотка откуда?

— Да там следак военный, командировочный, всех ваших чеченцев знает, у нас крутился. Услышал об этом, говорит — вот кого можно опросить. И фотку дал.

— Ерёмин, — заключил я. — Он и к нам ходит.

— Ну, у него свои заботы, — опер отмахнулся. — Нас в них не посвящает.

— Тогда я скажу по сути, — произнёс я. — Это всё явно не к нам, потому что Царёв вчера со мной был и ещё двумя людьми. Встречались с сослуживцем в клубе «Сибиряк», потом уехали к Руслану, сидели у него до утра, вспоминали и обсуждали, чем заняться. Много кто подтвердит.

— Меня только с ними не было, — добавил Шопен. — Но я здесь был, ящик смотрел у соседей.

— И что показывали? — спросил Семёнов, скорее всего для видимости.

— А? А, «Багз», вечерами кажут. Про компьютерщиков.

— Ну и всё, — опер кашлянул. — Вопросов нет, так и скажу, что у вас алиби, все довольны будут.

— А с Ерёминым тоже ты работаешь? — спросил я.

— Когда надо — он нас запрягает. Всё, погнал я. А вообще…

Семёнов остановился у самого выхода. Взгляд совсем не такой, какой был в начале разговора.

— Вам есть чем заняться, мужики? Там в милицию набирают, в ППС. Вас возьмут без проблем. Чего без дела-то слоняться? Работы всё равно в городе нет.

— Вряд ли возьмут, — я пожал плечами. — Скажут, что психи. Да у нас будет нормальное совместное дело, обдумываем детали. Пытаемся себе найти что-нибудь в мирной жизни, товарищ капитан.

— Пока в нас все бандитов видят, — с горькой усмешкой добавил Царевич.

Семёнов ушёл. В окно мы видели, как он уезжал на служебной машине.

В городе идут разборки, но нас так и будут проверять, конечно. А к этому оперу я присмотрюсь получше, думаю, мы ещё с ним повидаемся.

Но на этом не всё.

Рассказали Шопену идею с компьютерами, но вкратце, потому что сегодня будет встреча с Самоваром, и на ней обсудим больше деталей со всеми, и Газона туда позовём. Соберёмся там все.

Царевич поехал домой отсыпаться перед ночной сменой, но обещал зайти к нам перед работой, ну а я отправился в город — сегодня много встреч.

Сначала повидаюсь с Шустрым и Халявой в центре, потом будет большая встреча с остальными. И вечером я ещё хотел встретиться с Дашей, раз уж выпал шанс возобновить знакомство.

Но о главном я не забывал.

Следователь Ерёмин всё не успокаивается. Даже фотку где-то откопал, возможно, у него было что-то ещё. Не с пустыми руками приехал, значит, и по другим городам мог поездить, есть ребята, кто брал наши снимки на память. Можно будет позвонить и уточнить детали.

Может, это действительно показательная порка от прокуратуры. Мол, разбираемся с военными преступлениями, нашли, на кого можно всё спихнуть, и следак решил заслужить повышение.

Но он в городе, ходит, цепляет. Что-то у него может быть ещё, и нам нужно выяснять, что именно. И молчать, потому что время идёт, а с него требуют результаты, и вечно он здесь жить не будет.

Хотя, конечно, может всучить дело местной военной прокуратуре и уехать, пока здешние будут разбираться с очередным висяком. Но они перегруженные, так что потом забудут.

Короче, настала работа для общительного Шустрого, с которым я договорился встретиться днём.

В городе сегодня произошло значительное событие, хотя вряд ли кто-то придаст этому большое значение. Но сегодня в центре на улице Ленина открылся первый киоск с шаурмой. Первый, но не последний.

Сейчас это торговый прицеп, автолавка, размещённая там, где летом продавали пиво. Там ещё с советских времён прямо на улице стояли высокие столики, где всегда собирались окрестные алкаши. Когда будет лето, поставят столики с зонтиками, будет кафешка.

Владелец не знал, как примут новинку, и не рискнул продавать одну только шаурму, которая здесь стоила аж за 15 тысяч рублей в ценах 1996-го года.

Кроме неё здесь подавали большие хот-доги за целых двадцать шесть тысяч, которые никто не брал, потому что дорого, и большие плоские чебуреки за десять. Ну и была целая россыпь пирожков уже за вполне разумные тысячу или три тысячи рублей, в зависимости от начинки.

Ещё разливали пиво по пять тысяч. Тарелок нет, еду подавали на резанных кусках картона, чай был в пластиковых стаканчиках, с молоком или с тоненьким прозрачным слоем лимона.

Дороговато, но самое то, чтобы согреться, вот народ и выстроился в небольшую очередь. А у кого были деньги, те шли в крытую шашлычную неподалёку отсюда, откуда доносился запах мяса и ревущая на всю катушку песня Газманова:

— Говорил мне хан: не ходи на бархан.

— Решил не рисковать, да? — я остановился у столика, где стоял Шустрый. — А то непонятно, что там за мясо.

— Нормальное там мясо, говорят, но дорого сильно.

Шапка у него, как всегда, сбита набекрень, куртка расстёгнута, тельняшка на всеобщем обозрении. В руке он держал завёрнутую в белый бумажный лист пирожок с капустой, на столе перед ним стоял белый пластиковый стаканчик с чаем, откуда шёл пар.

— Прикинь, за эти деньги можно было мяса взять, целую курицу, — пробурчал он. — Вот я и не стал. Вот Халява богатый, пусть он и берёт.

— Видел его?

— Ага. Ща приедет, в банк ездил, говорит. Кстати, я тут выяснил кое-что… О, вон он, Халявыч, — Шустрый помахал рукой.

В этот раз Славик приехал не на отцовском БМВ, а на праворульной «Тойоте». Но не на «Марк 2», которые встречались в городе повсюду, а на относительно редкой в нашей области «Кресте» бежевого цвета.

Когда он проезжал, стало слышно песню, которую Халява слушал в машине. Помню, клип по ней, рисованный и неприличный, но забавный.

— Хелп ми, доктор Дик…

Славик пристроился между «девяткой» и побитым джипом «Ниссан», стоящими у шашлычной, и пошёл к нам.

— Все уже здесь?

Халява остановился, подумал и подошёл к окошку прицепа, чтобы сделать заказ, и вернулся к нам, пока там всё готовили.

— Лишь бы не пронесло, — сказал он. — Хотя я после армии всё могу съесть. Мы когда весной под Моздоком были, я вот пробовал такую, с Самоваром одну на двоих съели.

— Вкусно? — спросил Шустрый.

— Тогда всё вкусно казалось после армейской баланды, — Славик хмыкнул. — А желудок всё бы переварил, даже гвозди. Помните, тогда в магазе разбитом шоколадку нашли и съели одну на семерых?

— Толстый-толстый слой шоколада, — пропел Шустрый с улыбкой, — всё, что для счастья нам надо. В армии думал — вернусь, так каждый день шоколадки жрать буду. Так в первый день съел сразу три штуки и больше не тянет.

— Куда тебе три? — Халява посмотрел на него. — Жопа не слипнется? А чё, может, внутри посидим? — он показал на шашлычную. Холодно, так-то.

— Дубак, — согласился Боря.

— Попозже, — сказал я. — Или здесь, или в машине у тебя. Разговор есть, надо, чтобы не подслушали.

Три шаурмы сделали быстро, есть мы их ушли в машину, где я рассказал о сегодняшнем визите опера. Парни призадумались.

— Ты говорил, что что-то получилось узнать? — спросил я Шустрого. — Сейчас капнет.

— О, точняк! — он подхватил бумажку, пока соус не капнул на колени. — Короче, побазарил с пацанами, пробил ту тему. Помнишь Ваську Моржова? Из десантников, с нами тогда стояли, их потом отправили под Урус-Мартан.

— Я же в госпитале тогда лежал.

— Да ты его там видел! Я же тогда заглядывал к тебе, он этажом выше лежал, в офицерской палате. Ему тогда пулю в сраку прилетела! Помнишь, Халявыч? — Шустрый засмеялся. — Он зашёл за угол, сидит — серет, жопа-то высунулась, а ему кто-то туда пальнул и попал.

— Самовар бы сказал — в большую ягодичную мышцу, — Халява захихикал.

— Увижу его — вспомню, — сказал я.

Откусил кусок и подумал, что совсем не похоже на ту шаурму, которая будет потом. То ли курица совсем другая, то ли в приправах дело, то ли в чём-то ещё, но мясо сочнее. Соуса мало, но вкус у него ярче, овощей тоже не очень много, и они острые. Надо будет потом ещё взять, пока не поменяли рецепт.

— Ну короче, — продолжал Шустрый. — Короче, Васька Моржов, летёха, вернулся оттуда, и его взяли в ментовку опером. У него же вышка была, вот в отдел один попал, который то ли по кражам, то ли с чем ещё связан, не помню, — Боря откусил кусок и продолжил с набитым ртом: — Так вот, короче, виделся я с ним, покурить вышел, — он проглотил, — и он мне сразу говорит, что следак военный всех гоняет, спрашивает про наших пацанов из-за какого-то журналиста. Вроде как показания даже есть от свидетеля.

Вот это новость неприятная. Но с ней можно работать.

— Опа, — удивился Халява, перестав есть. — И чё за гадина настучала?

— Спокойнее, — сказал я. — В живых из всех, кто там был, остались только мы. Но будь у следака твёрдые показания от одного из нас, он бы к нам не ходил, а нас бы к себе дёргал или вообще бы закрыл в изоляторе.

— Ну так-то да.

— Значит, кто-то из пацанов, кто погиб, случайно где-то рассказал, и следак это выяснил, или кто-то что-то видел. Говорю — конкретики у него нет, но зацепки есть. Вот он и долбит, чтобы раскололись. Хитрит.

— Ну да-а, — протянул Славик, явно расслабляясь. — А ты чё, Шустрый, больше не расспросил. Что за показания? Ну камон, ты чё?

— Так Старый же говорит — не рискуй, чтобы не спалиться… вот он мне сам всё сказал, а я дурачка включил, хе-е, типа не догоняю, а сам запомнил. Но если чё…

Шустрый доел шаурму и хотел было вытереть пальцы об штаны, но Халяву от такого чуть не передёрнуло.

— … если чё, Старый, могу вас свести завтра.

— Давай так сделаем, поговорю с ним. Славик, ты ещё про адвоката утром вспоминал. Можно держать его при себе, на всякий случай.

— Будет наш семейный, матёрый, — Халява призадумался. — Я тут ещё о чём думаю. Вот насчёт бабок на компьютеры. Вот у бандитов занимать опасно, а в банке ссуду хрен дадут. Но… давай на днях к моему отцу сходим, чтобы он занял, хотя бы десять тонн гринов, компов на пять-шесть хватит. Я бы сам сходил, да он подумает, что я их на бухло тяну или на тёлок, и не даст.

— А меня выслушает? — спросил я.

— Так ты говорить умеешь лучше. Не Шустрого же отправлять, — Славик засмеялся. — А ты объяснишь всё по уму, выделит средства. Особенно если там главным не я буду, — он снова хихикнул. — Согласится, скажет, всё лучше, чем по клубам ш***ся. Он же не по доброте душевной, а конкретную сумму в займ, ему гарантии нужны, чтобы накидали: что, куда, зачем.

— Умный у тебя батя, — Шустрый хмыкнул.

— А то.

Сейчас много проблем, но появляются новые контакты и новые возможности. И они всегда были здесь, просто надо было посмотреть. Хотя ладно, конечно, с клубами и компами меня выручило знание из будущего. Выручит и другой опыт.

Но мы ещё собрали не всех.

— Ладно. Поехали к Самовару, — сказал я. — И чего вид такой тягостный стал?

— Да с ним тяжело стало, — всегда весёлый Шустрый помрачнел. — Сам же понимаешь.

— Ничего, всё хорошо будет. Он же всегда с нами был, и сейчас без дела не оставим, не забудем. Как раз я придумал, чем ему можно заняться. Поехали.

— Вы чё, проблем хотите? — возмущался усатый офицер, высунувшись из грязного «уазика». — Я майор Петренко! Пропусти, сержант! Живо!

— Приказ, товарищ майор, — невозмутимо сказал я. — Запрещено пропускать без особого распоряжения.

— Да ты как со старшим по званию разговариваешь?!

Не нравился он мне, но чем именно я пока понять не мог. И дело не в рёве, орать-то много кто любит. Просто было в нём что-то странное.

Газон смотрел на меня, стоя у лежащего на земле бетонного блока, выкрашенного в чёрно-белые косые полосы. Недалеко от него закрытый шлагбаум. Ручной пулемёт наготове.

А Самовар засел за мешками с песком и следил за нами.

— Я сейчас позвоню полковнику Михайлову! — надрывался майор. — И он вас тут разнесёт! Я выполняю его важный приказ! Пропусти, сержант! Это срочно!

Я понял, что мне не нравится. Машина грязная, и все мы тут грязные, сейчас погода такая: вместо нормального снега повсюду эта грязюка.

Но форма у майора идеально чистая. Он будто только что выбрался из уютного помещения. Или переоделся перед самым блокпостом. А ведь возвращался он со стороны ущелья, где чистых штабов быть не могло.

— Самовар, — позвал я, видя, как он мается, явно что-то заметив, но пока молчал.

— Должно быть, товарищ майор напутал, — тут же отозвался Самовар. — Но у нашего полковника фамилия не Михайлов, а Михаленко.

— Да перепутал-перепутал, — майор поморщился и показал лежащий на переднем сиденье чемоданчик спутниковой связи. — Какая разница? Я ему позвоню сейчас! Он меня ждёт! Или ты позвони в штаб и всё выясни! — он хмыкнул, явно думая, что я не осмелюсь. — Но если так и будешь меня задерживать, то он вас всех…

— Но он же попал в госпиталь ещё три дня назад, — продолжил Самовар, с намёком глядя на меня. — И все вопросы решает его заместитель, подполковник…

И мы оба посмотрели на майора. Тот замялся с таким видом, будто что-то прикидывает про себя.

Не знает он этого факта, хотя уже все в курсе. Но мы уже видели раньше, что значит такой взгляд. Хочет дать по газам, чтобы прорваться, потому что понял, что его раскрыли. Такие умники уже попадались, он не первый.

Так что мы без лишних слов вскинули оружие, и я направил ствол калаша в наглое лицо водилы. Растерявшегося «майора» мы вытащили на землю, а Газон умело, как заправский гопник, полез по его карманам.

— Во, зырьте, пацаны, — он достал пару пачек долларов, а из офицерского кожаного планшета вытащил карту, для сохранности упакованную в плёнку. — Какой фраер богатый. Уловчик-то ништяк. И форма новая совсем, и ему не по размеру.

— Шпиона поймали, — заключил я.

— Да вы чё, пацаны, я же свой, — у захваченного куда-то исчез наглый тон в голосе. — Я не ихний, я свой! Коренной москвич, вы чё? Я же никому ничего плохого не сделал.

На карте, как мы и думали, было всё: все блокпосты в округе с количеством личного состава и техники, радиочастоты и время выхода в эфир, у кого какие позывные, кто командиры и их заместители.

Вся информация о наших войсках, которую этот гад, воюющий против нас за лёгкие деньги от боевиков, даже не удосужился запомнить.

И если бы вместо меня и наблюдательного Самовара здесь были бы какие-нибудь только что прибывшие срочники, гад смог бы проехать. Но мы здесь не первый день, и хитростей повидали всяких. Этот оказался не самым умным.

— Знаем мы таких «своих», — я махнул рукой. — Газон, иди за Маугли. Самовар, что там?

— Поддельные, — тот большим пальцем перебирал купюры. — Ну вот, стал предателем за тридцать сребреников, — он посмотрел на захваченного «майора», — только тебе одни фальшивки отсыпали. Ну ни ума, ни фантазии у человека. Старый, — он посмотрел на меня и кивнул на чемоданчик со спутниковым телефоном. — Можно я домой позвоню, пока командир не видел? А то невеста ждёт.

— Звони, только быстро.

Паша Туляков, которого мы сразу окрестили Самоваром, был заметно старше любого из нас. Ему было целых двадцать четыре года, когда он попал в армию.

Самовар успел отучиться год в медицинском, откуда вылетел после заваленной сессии, но успел устроиться в экономический институт Тихоборска, избежав внимания военкомата.

Проучился он там аж до пятого курса, но умудрился разругаться с деканом на зимней сессии и вылетел. На второй год попасть не успел — в этот раз военкомат про него вспомнил, явно не без участия злопамятного декана, и Самовар отправился в армию простым срочником.

Если бы не это, то Туляков всё равно бы попал к нам, но уже офицером, таких неопытных лейтенантов-двухгодичников из гражданских вузов с военной кафедрой мы повидали много. И далеко не все из них смогли адаптироваться, как тот же Маугли.

В общем, мы оказались с Самоваром вместе. Сначала он нас сторонился, важничал из-за возраста, но когда пошла жара, он втянулся. Самовар — зануда, любитель умничать и всех поправлять, у него охренительная память и своеобразное чувство юмора, порой слишком тонкое и непонятное простым пацанам. Ещё он начитанный, разбирался во многом, умел слушать. За интеллигента мы его не принимали, потому что он и драться умел, и пить, и не терялся, когда нас прижимало. Не бросал нас, а мы его. Ну и первую помощь умел оказывать лучше всех — сказывалось первое незаконченное образование медика.

Весной этого года, как раз примерно полгода назад, он подорвался на мине, потеряв обе ноги ниже колен и левую руку. Подорвался не по собственной дурости, он-то как раз был аккуратным на этот счёт, а пытался спасти одного… скажем так, гада, который не помнит добро. Не из нашей семёрки.

Мы вытащили Самовара с того поля: Газон пёр его на себе, остальные прикрывали, потому что взрыв привлёк противника. Конечно, домой Туляков вернулся раньше всех. Никаких протезов ему не выдавали, никакой помощи не оказывали.

Само собой, что характер быстро стал угрюмым и сложным, он не хотел общаться и мог наговорить всякого каждому, поэтому пацаны не то чтобы избегали его, просто всячески откладывали визиты к нему на потом. Вплоть до того момента, когда стало поздно.

Только Царевич к нему ходил, и я уже думал об этом, что когда я уехал в той жизни, только Руслан и встречался с каждым из нас. Но все вместе уже не собирались. А потом, когда и его не стало, всё разрушилось окончательно.

И тем не менее, в этот раз я исправлял многое и был настроен помочь Самовару, потому что он в семёрке, и много раз прикрывал каждого из нас. Да, если будут бабки, Пашку не забудем: справим ему протезы, хорошие, наймём специалистов или направим туда, где помогут это всё освоить. Но до этого времени надо его подключать в работу и не бросать.

Если он почувствует, что не забыт и действительно нужен остальным, то выйдет сдвинуться с мёртвой точки. Тем более, мы-то все его хорошо знали, а он нас.

И Самовар действительно мог пригодиться, с такой-то памятью и живым умом. Лишь бы не спивался, как Халява. Впрочем, Слава под присмотром, главное — не оставлять одного, а то старые клубные товарищи живо его притянут продолжать веселье.

На улице начинался снег, который слегка присыпал дорогу. Халява включил поворотник и заехал во двор типичной хрущёвки. Погода не располагала к отдыху на свежем воздухе, поэтому людей было мало. Разве что бабушки у третьего подъезда собрались, наверняка обсуждая новую серию «Санта-Барбары» или «Тропиканы».

Есть знакомые машины: «Нива» Царевича и «девятка» Газона. Сами они курили в стороне за грибком на детской площадке, стоя так, чтобы он их прикрывал от дома. Некоторые привычки останутся навсегда.

К ним подтянулся Шопен, о чём-то с жаром рассказывая. Судя по тому, как он держал руки и двигал тазом, то опять о старом случае с медсестрой в части.

— О, какие люди, — Газон медленно развернулся и направился к нам своеобразной блатной походочкой. — Халява, и трезвый? Ты это, как так-то? А я думаю, чего снег вдруг пошёл.

— А по сопатке? — с напыщенной серьёзностью произнёс Славик.

— Базаришь.

Все пожали друг другу руки, постояли. Парни будто не хотели заходить, искали любую причину, чтобы отложить момент.

Ведь и смотреть на него тяжело, и боялись, что он снова спросит, как тогда: «нахрена вы меня вытащили таким? Лучше бы бросили».

— Видел того фраера из пятой, — проговорил Газон, сплёвывая шелуху от семечек, — из-за которого Самовар подорвался. Раньше, сука, косячил и крысятничал, а сейчас так вообще чёрт стал. Так и хромает, ходит. Зато довольный, при бабках. Подойти захотелось, накидать ему, какое он чмо, да он свалил, как меня увидел. Без нас-то там бы его живо в деревянный бушлат приодели… в цинковый, вернее.

— Да забей на него, — мрачно сказал Царевич. — Ссались тогда все, а кинул остальных только он один. Что его вспоминать?

— Пошли, — я махнул рукой и отправился первым, но остановился перед дверью, оглядев всех. — Только без жалости, пацаны, он этой жалости на гражданке уже наелся. И вот от нас он её не ждёт. Ведите себя, как обычно. Как раньше.

В подъезде собралась компания сомнительной молодёжи, пяток парней, которые агрессивно ржали над какой-то шуткой. Но с нами они связываться не решили, даже уступили дорогу. Будто чуяли, кто мы такие и откуда.

Так что спокойно поднялись на пятый этаж, я нажал кнопку звонка, и с той стороны раздался протяжный звонок. Ох, тяжело же его матери тащить его в больницу с тяжёлой коляской через столько ступенек. Надо что-нибудь придумать и помочь.

Открыли быстро.

— Вы к кому? — спросила усталая женщина лет пятидесяти, укутанная в пуховый платок. — Ой, Русик, а я тебя не узнала, — она посмотрела на Царевича. — А вы тоже с ним?

— Мы к Паше, — сказал я. — Сослуживцы мы его.

— Ой, а сейчас чайник поставлю. У меня только к чаю ничего нет. Заходите!

В квартире влажно, на кухне висели недавно постиранные простыни и наволочки. Маленький чёрно-белый телевизор с радиоантенной там включён на всю катушку, показывали «Сам себе режиссёр». Картинка была с помехами. В паре метров от него сидел дед Пашки Самовара, усатый лысый старик в клетчатой рубашке. На нас он даже не посмотрел, а мать Пашки закрыла дверь, и стало тише.

Мы сразу прошли в комнату, где стоял ещё один телевизор, цветной, на котором тоже крутили «Сам себе режиссёр», но здесь не так громко, звук почти выключен.

Самовар сидел в кресле, к нам он даже не повернулся. Допотопная коляска, тяжёлая и неповоротливая, со следами ржавчины на спицах и ободах колёс, стояла у окна. Комната не особо роскошная, обычная, разве что чувствуется женская рука — здесь чисто, на окне стояли цветы, на стене висел пейзаж с зелёным полем. В стенке всё составлено ровно и аккуратно, пыли не видно.

В воспоминаниях и на снимках Самовар был другим: крепким парнем с хитрым взглядом, обычно спокойным, хоть и себе на уме. Сейчас он тощий, бледный, как покойник, покрытый неряшливой щетиной, с сединой в волосах и шрамом на лице от уха до челюсти.

Правая рука сжимала пульт от телевизора, культя левой спрятана в рукаве красного вязаного свитера. То, что осталось от ног, было укутано синим солдатским одеялом.

— О, Самоварчик, давно не виделись! — нарочито радостным голосом воскликнул Шустрый.

— Чё припёрлись? — хрипло сказал Самовар, так и не оборачиваясь.

— Да поздороваться зашли, — с недоумением ответил Борька.

— Поздоровались? Всё, валите нахрен. Мне некогда.

Шустрый опешил, остальные переглянулись, Халява и Газон посмотрели на меня. Только Царевич будто не заметил этого, но его сложно сбить с толка.

Я вышел вперёд и сел на корточки у кресла, опираясь на поручень, посмотрел на ящик, потом на Самовара, ему в глаза. Тот даже не шевельнулся. Я сделал знак, чтобы остальные расселись. Уходить не будем. Мы тут за другим.

— Два дела к тебе, Самовар, — твёрдо сказал я. — На пять минут, потому что всех нас касается. Закончим — свалим. Добро?

Он медленно повернулся ко мне. Перегаром не пахнет, возможно, пока ещё не нашёл утешения в пузыре, терпит.

— Только без соплей, Старый, — процедил он.

— Какие сопли, Туляков? — дерзко произнёс я. — По делу пришли. Помнишь журналиста того, который про нас статью хотел сделать. Щёлкнуть ещё собирался, как он говорил. И который щёлкал пацанов, пока его не поймали.

— Ну? — взгляд Пашки стал жёстче.

— Короче, брат, попадалово с ним.

— Ты же без этой блатной темы всегда общался, Старый, — проскрипел Самовар раздражённым голосом. — Чё опять начал?

— А потому что это всегда тебя бесило, — я хмыкнул. — Чтобы ты не расслаблялся, Самовар. Давай к делу.

Царевич почувствовал момент и достал две сигареты, себе и ему, прикурил, но как прикурил бы любому человеку, которого уважает: чинно, с достоинством, как одному из нас. Самовар её принял и зыркнул на меня. Взгляд серых глаз усталый, но всё же в нём появился огонёк заинтересованности.

— Короче, если тебе позвОнит следак, — простовато сказал Царевич.

— ПозвонИт, — поправил его Самовар, и Руслан хмыкнул.

— Или сам припрётся, — продолжил уже я. — Знай, что мы все ему говорим, как всё было. И ты то же самое говори.

— И как там было? — в голосе послышалась другая интонация.

— А ничего не было, — добавил я. — Не видели, не знаем. Хрен знает, куда он делся.

— Ну и *** с ним, — Пашка стряхнул пепел. — У нас своих забот хватало. Так и скажу.

Из кухни пришёл рыжий кот, потёрся о ноги Газона, понюхал Шустрого, который только сейчас заметил, что у него из носка торчит ноготь большого пальца, и торопливо спрятал дырку.

Когда кот подошёл к Шопену, то напрягся, наверняка учуяв запах собаки. Но Шопен любил всех животных, кроме гусей, поэтому поднял кошака к себе на колени и начал тискать, гладя сразу двумя руками. Кот стоически терпел, потом замурчал.

— Вот только он, падла такая, что-то заподозрил, — продолжал я. — Но конкретики нет, иначе бы действовал жёстко и официально. Что думаешь по этому поводу?

— Я? — переспросил Самовар, с удивлением посмотрев на меня.

— А кто ещё? Мы к тебе пришли, а у тебя котелок всегда варил.

— Башка-то на месте осталась, — едко добавил Халява.

— И ты в неё не только ешь, — Шустрый засмеялся.

— Подумать надо, — Самовар потёр затылок, потом посмотрел на меня. — А чё, кроме меня никого нет? Адвоката нанять надо.

— Нанят, — я кивнул. — И в смысле, кроме тебя никого? Разговор только для нас, не для чужих ушей, а ты чё отмазываться решил? Все вместе тогда были, и ты тоже с нами. Вот и давай решать, что придумать. Следак же просто так не отстанет.

Это я говорил не в смысле, что он повязан в том деле, а что остаётся одним из нас. И этот смысл до него дойти должен. Пусть думает, хоть что-то. Только так и надо.

— Знаешь, чё думаю, Старый, — задумчиво проговорил он, и все внимательно слушали. — Там кто-то из пацанов в милицию же ушёл. Надо бы поговорить с ними, сказать, что прессуют, но не говорить, как на самом деле было. Они нас поймут, сами, может, тоже какого-нибудь снайпера наказали в своё время, так все делали. И заодно можно узнать, есть ли у него какие-то конкретные показания или улики. А так я думаю, что ты прав — ничего конкретного нет. У следака просто ни ума, ни фантазии, чтобы до чего-то додуматься серьёзного. Но амбиций явно немало, раз приехал издалека. Повышения хочет — вот это сто процентов, и за это он может взяться, пока не угонят назад.

Сказал он почти то же самое, к чему мы уже пришли и над чем работаем.

Но суть-то совсем не в этом. Суть-то, чтобы Самовар подумал, что важен и полезен, ведь это такой вопрос, к которому мы бы пришли к нему, если бы у него не было увечий. И когда поймёт это, то так вгрызётся и в дело, и в собственную жизнь, что не пустит это всё под откос.

— Так Старый уже… — начал было Шустрый.

Халява наступил ему на ногу, и тот понял, что к чему.

— Так Старый не зря говорил, что к тебе надо идти, — поправился Шустрый. — Как всё придумал, разложил.

— Вот я и говорю, — сказал я с улыбкой, — что к Самовару придём, он сразу дотумкает, как правильно сделать. Так и вышло.

— Ну, просто в голову пришло, — Самовар, немного смущённый, затушил сигарету в чашке, приспособленной под пепельницу. — Так-то бы вы и сами догадались.

— Так это же ты у нас умник, — я положил ему руку на плечо. — Помнишь, как шпиона раскрыл, который фамилию перепутал у полковника? Ты же всех офицеров помнишь, никого не забывал. И поймали.

— Ну, было дело, — неуверенно сказал он.

— А чего не бреешься? — я ткнул его в щёку. — Аверин бы живо к тебе с горящей спичкой подошёл бы.

— Не напоминай, — Самовар хмыкнул. — Хороший мужик был, Царствие небесное.

Он перекрестился, чем немного удивил остальных, ведь раньше верующим он себя не показывал.

— Вспоминал его недавно. Ещё вспомнил, как нас тогда танкисты без тушёнки оставили, — я усмехнулся, а Шопен с Шустрым заржали. — Когда подумали, что мы им сигналим, и полдома разнесли. И главное — не выскажешь же им, они же как лучше ведь хотели.

— «Коробочки» нас спасали, — согласился Самовар. — Горели, но прикрывали. Я их постоянно сигаретами угощал, чтобы не думали, что мы этого не видим. А что за второе дело?

Большого интереса пока ещё не видно, но мы пробили стену, которую он пытался выстроить вокруг себя. И в целом, изначальный холод и неловкость постепенно уходили, хоть и до былой теплоты пока ещё не дошли. Но мы на верном пути, ведь обозначенные пять минут давно прошли, но он нас не гнал.

Я рассказывал о деле, думая, как ещё подцепить Самовара, чтобы он загорелся и принял участие, и при этом обойтись без ударных доз водки.

— Значит, компьютеры, которые будем собирать методом дендрофекального конструирования, — он усмехнулся.

— А это чё значит? — тут же спросил Шустрый, приоткрыв рот.

— Из говна и палок.

— Вот ты умник, в натуре! Сразу-то не мог сказать?

— Как привык, — отрезал Самовар, но взгляд у него уже был не такой жёсткий.

— Нет, будем закупать, — сказал я. — И пока готовим всё для этого.

— Знаешь, Старый, — он выдохнул. — Это своеобразная и очень рискованная идея. И вот вообще не удивлён, что вы решили её попробовать. А чё от меня-то хотите, раз все припёрлись?

— Чтобы всем сразу обсудить, а не бегать и догонять каждого, чтобы всё по-новой объяснять, — продолжил я. — А вот тут одна штука есть, надо бы сделать. Ты же учился, экономист же почти дипломированный, всё чин чинарём. Нужна такая штука, где все цены написаны: сколько надо на аренду, сколько на покупки. Халява предлагает к отцу подойти, чтобы тот займ сделал, но ему надо доказать, что не пропьём. Всё серьёзно должно быть. Выручишь?

Я говорил о смете. И конечно, я знал, что это такое, и как её составлять. Но и Самовар всё это умел, так что в самом начале для него нашлась задача, и дальше придумаем, чем занять, лишь бы не оставлять одного.

Ведь башка-то у него варит, как и раньше. А остальное со временем приложится.

— Смета нужна? — догадался он. — Ну, так-то… ну… могу сделать, — Самовар сжал и разжал кулак правой. — Надо цены только разузнать и всё остальное, что и как.

— Шустрый подскажет, — я усмехнулся. — К афганцам сгоняем с ним, он с тобой работать будет.

Обсуждали дальше до самого вечера. Конечно, это все детали, мелочи, что-то переиграем, что-то добавим.

Суть-то в другом.

Впервые после весны 96-го года мы собрались вместе, объединённые одним делом. И это стоит многого. В любом случае, это всё начнётся только после того, как мы разберёмся с текущими проблемами.

И уже завтра у нас будет возможность узнать об этих проблемах побольше.

Единственное, что немного омрачило вечер: Газон не понял насчёт крыши, без которой, как он считал, в принципе невозможно работать.

В чём-то он прав, конечно, 90-е же на дворе. Но тут надо придумать, как сделать, чтобы его с этим не подставить. А то с него же спросят, мол, чего не объяснил своим друзьям, как в городе ведутся дела.

Вообще, дело в том, что Налим или любой другой бандит вряд ли даст нам вести бизнес без проблем, даже если бы мы исправно платили за крышу.

В городе, из того, что я понимал по редким намёкам Газона, вроде как раз намечается передел собственности, ещё наезжают братки из области, и местным бандам нужна пехота, чтобы отбиваться. Я же знаю, что к нам присматриваются. И могут захотеть подтянуть людей, кто умеет стрелять. Поэтому отношения с ними надо свести к минимуму и осматриваться.

Но в перипетиях местной братвы, разных городских группировок, и их отношениях с бандами столичной области, с властями, с чеченской диаспорой и с химкомбинатом, на который постоянно наезжают, надо разбираться, там не всё так просто. А то крупнейшая ОПГ Тихоборска хоть и называется «Химкомбинат», но у самого предприятия крыша с некоторых пор явно силовая, а отец Халявы знает и ментов, и депутатов, и даже кого-то из областного управления ФСБ. Но и с бандитами связи тоже есть.

Впрочем, пока же мы только готовимся, изучаем и разбираемся с тем, что нам приготовил следак, который из города не уехал, но от нас пока отстал. Даже к Самовару не приходил. Впрочем, я не удивлюсь, если вредный следователь пришлёт Пашке повестку, чтобы он тащился в прокуратуру. Ну, пусть потом огребает за это от адвоката, которого мы подтянем.

Вечером, когда мы все разошлись и даже не выпили, хотя Халява и Шустрый явно были не против, я зашёл переодеться домой, чтобы заменить спортивный костюм на джинсы и рубашку. Ну и чтобы батя увидел, что я трезвый и не попал в проблемы.

Далее отправился к Даше Тимофеевой, как и обещал. В обитую дерматином дверь я позвонил около половины десятого вечера. Без мобильных телефонов неудобно, нужно заранее обо всём договариваться, чтобы не разминуться, и часто пользоваться стационарным.

— Ой, привет, Старицкий, — в своей манере произнесла Даша, оживлённее, чем можно было бы ожидать. — А я тебя даже не ждала.

Судя по тому, что она накрасилась, сделала причёску и надела белую блузку с цветочным узором внизу и брюки (пик моды, явно с какого-то журнала), как раз меня-то она и ждала.

— Ну что, введёшь меня в городскую светскую жизнь? — с усмешкой спросил я. — А то я уже отвык от всего.

Она-то думает, что я отвык за время службы в армии, но реальный ответ, что для меня прошло почти тридцать лет, она так и не узнает.

Встреча прошла спокойно — просто посидели в кафе в паре кварталов отсюда, поели мороженого. Кафе это стояло там ещё с советских времён, и пусть хозяева несколько раз сменились, убранство с тех пор оставалось неизменным.

Я был здесь до этого аж в 89-м с одноклассницей, и с тех пор даже скатерти кажутся знакомыми, как и тяжёлые массивные стулья. Да и музыка старая, будто никто не догадался заменить кассету с «Ласковым Маем» в старинном магнитофоне «Казахстан 101». Так и играют «Белые розы» до сих пор. Зато чисто и спокойно, да народа мало — завтра рабочий день.

Никто не докопался, никакого знакомого не встретил, да и вообще всё шло на удивление тихо, будто я уехал в другой город и зашёл в кафе там, а не прожил здесь с рождения. Я-то помню, что одно время без мордобоя редко когда обходились. Впрочем, раньше я сам был драчливым, ну а другие драчуны сейчас остепенились или давно в братве, на зоне или кладбищах. Да и доставать «чеченца» — себе дороже, это всякие гопники ещё на «афганцах» уяснили.

Ничего странного в моём поведении Даша не заметила. Конечно, я сейчас общаюсь не так, как вёл бы себя двадцатилетний парень в 96-м году, но она в госпитале навидалась всяких, привычная, и понимает, что состояние у всех разное.

События я не форсировал, время есть, а лишних денег и свободной жилплощади пока нет. Короче говоря — молодость на всю катушку, как тогда. Но это дело поправимое, особенно когда знаешь, в какую сторону двигаться.

Так что просто повспоминали госпиталь, одну из общих тем, которая нам знакома, ведь по факту мы же всего во второй раз увиделись в повседневной жизни. Ну и мне есть повод вспомнить о девушке побольше, и с каждой новой минутой ощущение, что на самом деле видел её тридцать лет назад ещё в первой жизни, уходило.

— А помнишь, как ты радио починил? — вспомнила она. — И только когда вернулся, оно сразу сломалось — уронили опять. И тебя все вспоминали, никто сделать не мог. У тебя руки золотые.

— Что-то умею, — сказал я, показав обе руки ей. — Кстати, мы тут дело собираемся открывать. Компьютеры, техника, всё прочее. Много чего руками придётся делать.

— Ого. Продавать? Дорого же стоит.

— Не только. Когда начнём — приглашу.

— Посмотреть?

— Может, втянешься и поучаствуешь, — я подтащил стул к ней поближе. — Не всё же в том магазинчике торговать. Там ещё такая лестница, что однажды кто-нибудь навернётся.

— Ой, не говори, постоянно боюсь, пьяных-то много ходит.

— А ты не помнишь такого Моржова? — спросил я, назвав человека, о котором говорил Шустрый. — Десантник, лейтенантом был, сейчас в милиции работает, опером в уголовном розыске. В госпитале лежал, говорят.

— Помню! — воскликнула она. — Ты же и сам его знаешь. Это Вася, помнишь? Лысый такой, широкий, вы с ним тогда в курилке в карты играли, когда никто не видел, и на бумажках ещё что-то писали. Кто кому сколько должен.

— А, вспомнил-вспомнил, — я закивал, когда образ тут же всплыл в памяти. — Шутник тот, вспомнил. Я почему-то думал, что у него фамилия Васильев. Всё, понял, про кого ты.

Значит, будет проще, и он меня должен знать, и я его. Хоть и не друзья, и лежали в разных палатах, и он тогда был офицер, но всё же пересекались.

Закончили вечер лёгкой болтовнёй по дороге домой. Она пересказала мне какой-то прошлогодний фильм, который я не видел, так как был в армии, после проводил её до дома и твёрдо сказал, что скоро снова зайду. И зайду, само собой.

Когда вернулся, полез в шкаф, нашёл то, что искал, в старой клетчатой тетрадке, которую привёз с собой с Кавказа. Как раз пригодится: и парни повеселятся, и с Моржовым общий язык найду, раз уж играли с ним.

Моржов, значит, это тот десантник, который ходил на костыле и постоянно шутил. Неплохой парень. Ну, всё будет проще.

А ведь мы пересекались с Моржовым не только в госпитале, но и после. Просто во второй раз некогда было поговорить, да и у всех хватало проблем.

— Да у меня приказ, капитан! — орал сидящий на броне майор-десантник. — Приказ! Ты как не поймёшь?! Приказ у меня!

На щеке у него видно шрам от ожога, уходящий вниз, к шее. Он орал так, что порой срывался на визг, а во все стороны брызгала слюна. Но рёв запущенных двигателей БТР и БМД — боевых машин десанта — у него переорать получалось.

— Хоть раненых забери, — спокойно сказал капитан Аверин, стоя перед машиной. — А то хана всем. У меня трёхсотых много. На руках не утащим.

Я стоял рядом и слышал разговор. Стоял и смотрел на горную дорогу, скрывающуюся в тумане. Мы все ждали, когда с той стороны в атаку в очередной раз пойдут «духи».

Когда мы увидели колонну бронетехники и родные рожи сидящих на броне парней-десантников, то сначала обрадовались. Думали, они здесь, чтобы помочь нам отойти.

Но они и сами спешно выходили из окружения, и никого брать с собой не собирались.

— Да уйди ты, капитан! — заорал майор, покраснев, как помидор. — Свали с дороги! У меня приказ! И вали уже отсюда! Их там много!

— Перебьют же пацанов, — тихо сказал Аверин, думая, что я не слышу, и положил ладонь на броню машины. — Хоть раненых возьми, мы налегке тогда уйдём.

— Не буду я никого брать! У меня приказ! У меня своих трёхсотых полно! Со своим штабом связывайся! Пусть сами тебя вытаскивают! Не буду я ещё за это ответственность брать!

— Да связи нет, пойми. Мы тут стоим до сих пор, хотя нас ещё вчера должны были отвести назад. Но если так пойдём, без брони, без прикрытия — перебьют пацанов по дороге. Вот и сидим. Высунемся — всё, пропали.

— А я-то при чём?! У меня приказ! Уйди с дороги!

Десантники прятали от нас глаза, а майор орал как бешеный, так и брызгая слюной. Аверин покачал головой и отошёл. Колонна двинулась дальше, запах выхлопных газов двигателей ударил в нос.

Майор сидел на передней машине, как каменное изваяние, и смотрел на нас, а потом заорал на подчинённого, когда тот к нему обратился.

Аверин махнул на него рукой и отвернулся с мрачным видом. Мимо нас проехала одна БМД, вторая, третья, четвёртая… мы провожали их взглядами, думая, что всё — больше никто нам не поможет…

Но проехав пару десятков метров, все машины как по команде остановились. Люки открылись почти одновременно, а майор на командирской машине кому-то кивнул, поднял руку и показал пять пальцев.

— Быстрее своих трёхсотых заносите! — взревел лейтенант-десантник, бритый наголо крепкий парень, и спрыгнул на землю. — Тяжёлых внутрь, лёгкие на броне поедут! Быстрее! У вас пять минут!

Я же с ним тогда в госпитале лежал, это он, точно. Но времени на дружеские разговоры нет.

— Погнали! — крикнул я сразу, не раздумывая. — Шопен, Шустрый! Газон! Живо за работу, пока не уехали. Самовар, кончай тупить! Быстро! Быстро! Муха, Ваське помоги дойти! Халява! Сюда!

У десантников было полно своих раненых, да и их бронемашины не особо вместительные, но они как-то потеснились, помогли разместиться нашим. Всего за несколько минут мы уложили всех штабелями, кого как, лишь бы убраться отсюда поскорее. Люки закрылись.

— Ну а вы чего? — крикнул лейтенант-десантник и кивнул на майора, молча наблюдающего за происходящим. — Живо, пока командир не передумал.

— Спасибо, мужики, — только и сказал Аверин.

Высокий десантник, сидящий на броне, протянул мне руку, я забрался наверх и помог залезть остальным. В тесноте, опасаясь засады, но мы покинули это место.

А по дороге хмурый Слава Халява протянул мне то, что успел собрать: несколько металлических жетонов, ещё старых советских, которые раньше выдавали только офицерам, а теперь — всем. На каждом надпись: «ВС СССР», буква и шестизначный личный номер…

Утром я пришёл пешком в столовую неподалёку от Тихоборского ГОВД. Посторонние посетители сюда приходили редко, обычно здесь обедали только милиционеры. Судя по запаху, сегодня на кухне готовили тушёную капусту или щи. Огромный бак с инвентарным номером, будто кто-то украл его из больницы, стоял на газовой плитке.

Здесь не особо вкусно и достаточно дорого, но зато милиционеров кормили в долг до получки, поэтому они сюда и ходили.

Но пока ещё слишком рано, все придут на обед, поэтому место пустовало, если не считать наших, сидящих в углу под телевизором: зевающий после ночной смены Царевич, бодрый Шустрый и задумавшийся о чём-то Шопен.

А по ящику, на канале ОРТ, показывали старую добрую «Угадай мелодию». На столе стояло четыре стакана чая — один ждал меня.

— Ну что, парни, — я сел перед ними и показал тетрадку. — Кто угадает, что у меня, с трёх нот?

— А что там? — поинтересовался Царевич.

— Ваши долги, — я усмехнулся. — Время платить по счетам.

— В смысле, а чё такое? — Шустрый уставился на меня.

Я положил на стол тетрадку и раскрыл: в ней были стопочки вырванных листков, неровно разрезанных на прямоугольники, и на каждом из которых была написана сумма и подпись.

— А-а-а, это когда мы в карты играли и расписки делали? — Шустрый посмотрел бумажку со своей подписью на свет, как купюру, будто искал водяные знаки. — Едучий случай, в натуре, я уж забыл. И сколько я должен по итогу, Старый?

— Две тыщи баксов у тебя накопилось, — я хмыкнул. — Да шучу, держи на память. У меня тут от каждого расписка есть. Я же всё собирал.

— Да, были времена, — Царевич осторожно разгладил несколько листочков ладонью. — О, Шопен, ты же тут больше всех проигрался тогда?

— А? А, ну я и играть-то не умел, — он взял свои расписки, но не убрал, а смотрел на них с лёгкой улыбкой, будто вспоминая другие времена.

— Ты-то не умел? Да кто бы говорил, — Руслан убрал свои в карман. — Самый первый шулер на деревне. Но вообще, я уж забыл про них. И ты сохранил.

— Кстати, я вспомнил Моржова, про которого Шустрый говорил, — сказал я. — Фамилию спутал, а вот его самого я хорошо помню.

— Вот, я же говорю, — закивал Шустрый. — Меня-то он сразу узнал, и тебя тоже вспомнит.

— У него вот, — я положил руку на тетрадь, — пара расписок есть, мы с ним в госпитале как-то после отбоя поиграли несколько раз. Вспомним, контакт будет проще наладить. Знал бы тогда, что вы с ним пересекались, больше бы общих тем было. И тогда ещё он был, помните, когда Аверин ещё жив был. Помогали они нам выйти.

— Когда? — спросил Шустрый.

— Ну, помнишь, тогда колонна десантуры мимо проезжала? Сначала хотели дальше ехать, а потом передумали. И там как раз Моржов погрузкой раненых командовал.

— Точно! — Боря аж соскочил с места. — Он это был! А я даже не помню. Совсем не до этого было. Надо проставиться, он же того майора-то, видать, уболтал. И остальные, значит, там были. Подарок, может, купить?

— Кстати говоря, о деньгах, — Царевич подсел ко мне ближе и что-то протянул под столом. — Мой вклад в общее дело.

— Это общее дело, но не значит, что всё своё надо отдавать, — сказал я.

Он мне сунул пачку шершавых купюр, тонкую, но тем не менее денег там было достаточно. Тут тысячи полторы долларов. Явно больше, чем он получает на железной дороге.

— Ничего-ничего, — Руслан оживился. — Мне вот понравилась идея… что вот все заняты там будем. Как там, но чтобы спокойно. И вот, мой посильный вклад.

— К отчиму ходил? — спросил Шустрый, разглядев, что он передал.

— Ну а что такого? — он посмотрел на него в ответ. — Сам понимаешь — бабки нужны. Вот и пусть профинансирует со своей деятельности. Будет справедливо после того, что было.

— Он же тебе не просто так отдал, — сказал я.

— Мне, а не на фирму, — упрямо сказал Царевич. — Чтобы потом проблем не было, если что не срастётся. Да я и не объяснял для чего, просто сказал, что в дело, для меня. Под залог батиной машины, если что. Я-то всё равно верну потом.

— Отдадим, — поправил я. — Рассчитаемся за тебя, не боись, Руся, доходы будут. Тачку отдавать не придётся.

Это он крепко загорелся, раз даже пришёл к отчиму, которого, мягко говоря, избегал. Но ради других он через себя переступал.

— Лишь бы выгорело, — с волнением сказал Шопен. — А то ещё немного, и придётся ходить, опять бутылки собирать и сдавать.

— С работой туго, — согласился Шустрый. — Уже все ноги стёр, пока по разным конторам ходил. Никуда не берут. О, уже пора, — он посмотрел на часы, висящие на стене. — Девять часов. Моржов должен явиться, сто пудов.

— Погнали, — сказал я.

Вообще, мы собрались не для того, чтобы всей толпой идти в милицию. Сначала я хотел поговорить с Моржовым, чтобы понять, сможет ли он нам подсказать что-то дельное. Туда мы пошли вдвоём с Шустрым.

После этого мы сообща хотели прогуляться по городу, прикинуть, где будет помещение, а заодно — пообщаться с афганцами, которые держат компьютерный магазин. Но пока не озвучивать что нужно, а просто уточнить цены, чтобы знать, плюс-минус, сколько потребуется для старта. Ну и убедиться, что у них так и нет ко мне вопросов по той старой истории.

Интернета под рукой нет, как и компа, поэтому всё надо или узнавать самому, или выискивать в газетах и спрашивать. По старинке, короче.

В ГОВД попасть оказалось легко — двери открыты, нет даже вертушки, заходи кто хочет. Разве что толстый усатый мужик в милицейской рубашке, сидящий за стеклянным окошком с надписью «Дежурная часть» с недоумением посмотрел на нас, когда мы прошли мимо.

— В 204-й, — уверенно сказал Шустрый, и дежурный тут же потерял к нам интерес.

Здание милиции внутри выглядело не ахти: тут и стены требовали побелки, и штукатурка на углах осыпалась, и линолеум давно протёрт насквозь во многих местах, и видно грязный бетон.

Свет тусклый, будто никто и никогда не вытирал пыль с лампочек, а на лестнице так вообще была полная темнота. Прокурено, но в 90-е курить в кабинетах не запрещали, да вполне могли выпить в рабочее время, на это смотрели сквозь пальцы.

В 204-м кабинете на втором этаже знакомых не оказалось. Там стояло четыре стола, заваленных бумагой. За одним, где была серая пишущая машинка, сидел мрачный мужик в джинсовой куртке, а к ободранной трубе отопления был прикован какой-то алкаш с разбитым носом. Пьяный мотал головой, будто постоянно засыпал.

На стену на металлические кнопки были прилеплены какие-то листы с записями, графики, один календарь с голой женщиной, один с Жириновским, всё висело без всякой системы. За спиной опера стоял выкрашенный в белый стальной сейф с кактусом на нём. Стены отделаны деревянными панелями, но они уже потемнели от старости.

— Не спать! — рявкнул опер и продолжил что-то набивать на широкой писчей машинке одним пальцем.

Алкаш вздрогнул и открыл глаза. Опер продолжил печатать.

— Моржов на месте? — спросил я.

— В красном уголке посмотри, — не глядя на нас, сказал мент и рявкнул пьяному: — Не спать!

Красный уголок был недалеко, и больше он напоминал склад, куда стащили всё ненужное: сломанные столы, шкафы-пеналы, лавки, стулья, стоящие друг на друге, пачки бумаг и картонных дел, связанные бечёвкой, газеты, журналы, плакаты про советскую милицию и откуда-то здесь взявшееся пианино. В углу из-за потёртого шкафа, накрытого красным флагом, выглядывал большой белый бюст Ленина, который будто укоризненно смотрел на этот бардак.

В красном уголке было два человека. Одному лет двадцать, молоденький пацан, совсем щуплый, как Шопен. На скуле у него ссадина, губа разбита, но уже заживала.

Второй постарше, крепкий широкоплечий парень в рубашке, стриженный под машинку почти под ноль. Он и в госпитале казался широким, а сейчас будто ещё сильнее вымахал и расширился.

— Ну ты если чё, — по-свойски говорил старший, — дай ему в рыло. А если не дойдёт, то… о, здорово, Борька, — он заметил Шустрого, — там твой тёзка, говорят, чёт не скопытился недавно. Слыхал?

— Сердечко пошаливает, — философски заметил Шустрый. — Тяжело ему.

— А кому сейчас легко? — Моржов пожал плечами, а потом его взгляд скользнул по мне. Лицо прояснилось, губы расплылись в широкой улыбке. — О, так вот про кого он говорил. Андрюха! А я думаю — что за Старый?

— Здорово, Василий! — я поднял руку в знак приветствия. — А я тут вспоминал тебя вчера, с Дашкой, медсестрой нашей. Помнишь её?

— Она тоже сюда приехала? — Моржов обрадовался ещё больше. — Ща, пацаны, закончу, — он повернулся к тощему. — Слушай, Игорёк, дай ему просто в хавальник сразу, как полезет. А если чё — меня подтянешь. Он меня ссыт. Они там все только на словах дерзкие, а как по чушке получат, так сразу съезжают.

— Понял, — робко промычал тощий.

— Не ссы, косой, будет день другой, — «подбодрил» парня Моржов.

— Я в сортир, — объявил Шустрый. — Тут Старый с тобой побазарить хотел, насчёт… сам знаешь чего.

— А чё не побазарить? — мент развёл руки в стороны.

Тощий ушёл, Шустрый тоже, ну а мы с Моржовым остались наедине.

— Ну что, товарищ лейтенант, — я шагнул к нему. — Как мирная жизнь на гражданке складывается?

— Завязывай, Андрюха, ты меня на три года всего младше, — он крепко стиснул мне руку. — Там я был летёхой, а ты простым бойцом, но по факту — два пацана напуганных.

Друзьями мы не были, да и как это возможно? Мы там буквально неделю находились в одно время, причём в разных палатах. Тем более, он лейтенант, офицер. Но иногда разговаривали, и в картишки перекидывались, когда никто не видел. Земляки же, когда не надо было соблюдать субординацию, мы общались на равных.

Просто я знаю, что он пытался подкатывать к Даше, поэтому и крутился рядом с ней на нашем этаже, ну и я был поблизости, чтобы ничего у него не вышло. Вот и пересекались.

В итоге, ничего у него и не вышло. Впрочем, злобу он не затаил, так что мы расстались мирно, без всяких проблем. Но в памяти почему-то упрямо засело на все эти годы, что он Васильев, а не Моржов.

Ну а когда виделись во второй раз, там было не до разговоров.

— Вот смотри, парню двадцать лет, — Моржов показал на дверь. — Там какая-то банда дворовая ему прохода не даёт, так и лезут, бабки тянут. Сначала думаю, ну пацан, чего с него взять, не всем же драться уметь? А сейчас думаю: так и тебе сейчас двадцать, а тогда, — он выделил это интонацией и продолжил с грустью в голосе, — всем пацанам по восемнадцать было, и все обычные, никто там крутым Уокером не был до этого. Ровесники с ним… вот только он теперь совсем другой, робкий. И вот, сейчас его гопники задрочили, и мне — разбираться, потому что работа теперь такая… Не понимаю я эту жизнь, короче.

— А кто понимает, Васька? Лучше посмотри, что я вчера нашёл.

Я сунул ему расписки, и он заржал, глядя на свой кривой почерк с обещаниями выплатить большие суммы денег на гражданке.

— Ничего себе, я встрял на бабки, — он засмеялся.

— Да, это так, на память держи. Слушай, — я стал серьёзнее. — Знаешь же, зачем я пришёл?

— Про следака этого расспросить? — догадался он.

— Слушай, подскажи, что конкретно у него есть?

— Да так-то я не работаю с ним, — пробурчал Моржов. — С ним сейчас опера-тяжи работают, кто убийствами и износами занимается, — он вдруг громогласно засмеялся. — В смысле, расследуют, а не делают.

— Ты же здесь, один из них, — напомнил я. — А этот Ерёмин на нас хочет палку срубить или прославиться, мол, раскрыл военное преступление. И вот на нас взъелся. Чё, не знаешь, как это делается?

— Ну слушай, — он присел на скрипнувший стул. — Не просто это будет. А то знаю я их, ради галочки и повышения чего оттуда только не откопают. А там святых не было, на каждого нарыть можно всякого или придумать, лишь бы правдоподобно, кто нам поверит-то? Тебе бы адвоката, и лишний раз помалкивать. Я просто предупредил, чтобы полегче отбиваться было.

— Это понятно, всё будет. И за предупреждение спасибо. Но хотелось бы знать наверняка. Он же хитрый гусь, так и будет подлавливать на мелочах. Ты же не хуже меня знаешь. Мне он одно скажет, Шустрому — другое. Кого-то да подловит. Мы с тобой пересекались в госпитале, но ты с пацанами виделся на передке, и раз они тебя запомнили, то понравился, значит, зауважали. И тогда ты нам помогал на дороге, помнишь? А здесь, в мирное время, на кого нам рассчитывать, как не на своих?

Моржов задумался и потёр затылок. Думал долго.

— Слушай, — он потёр ладони. — Чтобы пробить, что он знает — это надо его под ноготь загонять. А в этом я тебе не помощник, и даже, наоборот — нельзя сейчас так. Это там вопросы решались жёстко, а здесь — другой мир, Андрюха. Я буду против и вмешаюсь.

— Да я понимаю. Я не про это. Он же — следователь, бумагомарака. Не выйдет подтянуть официально — свалит нахрен. Думаешь, он за справедливость и правосудие? Да хрен там плавал, ему вообще неважно, что там случилось или не случилось, ему главное — палку серьёзную срубить. Сам же знаешь.

— Ну вообще… — Моржов задумался. — Слушай, есть у меня мысль, что можно сделать.

— Уже не хромаешь? — спросил я на лестнице.

— Даже бегать могу, — с усмешкой проговорил Моржов, бодро спускаясь по ступенькам. — Работаю без году неделя, а меня уже в область на соревнования хотят отправлять: стрельба по мишеням, бег, всё остальное.

— Так ты же в ВДВ служил. Кому ещё показатели выполнять?

— Ага, и теперь затычка в каждой…

— Моржов! — раздался окрик. — Ты куда это намылился?

Моржов закатил глаза и пошёл отчитываться начальнику, который так некстати заметил его в коридоре. Толстый мужик в милицейской форме и фуражке сверлил молодого опера злющим взглядом.

— Что там по гаражам?! — ревел он белугой, аж щёки раскраснелись. — Нашёл, кто ворота вскрыл и всё вынес?! Скоро конец года, а у нас квартальные показатели горят из-за твоих гаражей! Всю картину обосрал!

— Да не мои это гаражи, Олег Иваныч, — ответил Моржов.

— Умный? Найди этих вороваек уже! На рынок сходи, где запчастями торгуют, в посёлок у химкомбината съезди! Найди! Учить тебя ещё работу работать? Дело выеденного яйца не стоит, а ты чего-то телишься!

Вставив люлей, начальник Моржова важно пошёл дальше, разыскивая, кого ещё поторопить.

— А тут один опер нас в милицию звал работать, — с усмешкой сказал я. — Но мы не пошли. Любят здесь поорать.

— Везде любят. Помнишь майора Кондратьева? Это он тогда колонной командовал. Вот он-то орал, аж уши закладывало. Хотя мужик мировой. Слушай, Андрюха, — Моржов стал говорить тише. — По чесноку… ну, я не обещаю, что он поможет… ну, тот, к кому мы идём.

— Но не просто же так ты его выбрал, да?

— Само собой. Как минимум, если мы его попросим — он сдавать не будет. Это бати моего знакомый, я его с детства знаю, и с сыном его на карате ходили вместе, пока он живой был. Мужик честный, понимающий. Ещё старой советской закалки, опером с семидесятых работает, по мокрухам и остальному тяжёлому. Ты его, может быть, и знаешь.

— Может. Давай посмотрим, что из этого выйдет.

— Особо много не жди, все проблемы не решит, само собой. Но хотя бы подскажет, в какую сторону рыть, чтобы отвязались, наконец. А то действительно, проблем не оберёшься из-за этого следака.

Заглянули в очередной тесный кабинет. Там за столом сидел плотный мужик в белой рубашке и ел намазанный маслом и малиновым вареньем батон, запивая чаем.

Перед ним возвышалась стопка бумаг, телефон обрывался от звонков, но мужик нашёл свободную минутку и по-настоящему кайфовал в этот момент. Даже прикрывал глаза, пока жевал.

— Приятного, Петрович, — пожелал Моржов. — Аркадий сегодня был?

— Я ему долг вернул с утреца, — отозвался мужик, прожевав угощение. — Вот он и пошёл чебурек скушать в столовку. Как раз горячие должны сделать.

Направились туда, и я встретил ещё знакомого.

На улице курил Шустрый, рядом с ним высокий парняга в камуфляже расцветки «талый снег», бронежилете и разгрузке, чуть более тёмной, чем сама форма. На голове чёрная вязаная шапка, которую можно было развернуть на лицо, чтобы получилась маска. Из-под шапки торчали ярко-рыжие волосы, жёсткие, как проволока.

— Смотри, Старый, кого нашёл! — прокричал Шустрый, увидев меня. — Стоит тут, солнышко летнее, глаз радует. Вот кого хоть прямо сейчас в «Иванушки» возьмут!

Рыжий важно заулыбался, увидев меня, и протянул руку. Подзабыл его, и не вспоминал, потому что он из другой роты, но раньше виделись часто.

— О, Рыжий, здорово! — поприветствовал его я. — А я как раз слышал, что тебя в ОМОН взяли?

— А то, — немного высоковатым голосом для его комплекции отозвался Рыжий. — Приехали тут к вам порядки наводить, — и добавил шёпотом: — пока по всяким клубам и кабакам не шляйтесь. Работаем вечерами по таким местам, ещё под раздачу попадёте ни за что.

— Благодарю за совет. Пока не ходим.

— Но если что — сразу на пол, как при обстреле, и не дёргайся. И права не качай. А я вас увижу — прикрою. Ладно, с вами, пацаны, весело, да работать надо, — он кивнул в сторону стоящего у здания милиции автобуса. — Отоспаться надо и по новой.

— Хорошая у тебя работа, — я хмыкнул. — Заходи, пока в городе. К любому из нас, мы сейчас вместе часто собираемся.

— Зашибись делаете, пацаны, — Рыжий поднял большой палец и не торопясь пошёл к автобусу.

Шустрый помахал ему рукой, а потом показал в сторону киоска, мол, что-то купить себе хочет. Там ещё стояла какая-то девушка в коротком пальто, и это могло быть основной причиной, почему парень пошёл туда, задвинув шапку ещё дальше на затылок.

— Ща я приду! — предупредил он.

— Мы в столовке будем, — я показал на неё и повернулся к Моржову. — Парень это с нашего батальона, с другой роты, — пояснил я, кивнув на автобус с ОМОНом. — Тоже там был.

— Сразу понял, но не встречался. Они тут из области приехали, операцию проводят: оружие изымать во время всяких мероприятий. Всё из-за снайпера этого. Вот, кстати, идём к человеку, который тоже его ищет.

— Не Семёнов ли? — я вспомнил фамилию опера, который тогда приходил к Шопену.

— Он самый.

— Ладно, поговорим, раз рекомендуешь. Вроде нормальный мужик.

— А тот парень, кстати, хороший совет тебе дал, — сказал Моржов, пока мы с ним переходили дорогу в стороне от пешеходного перехода. — У нас своего ОМОН нет, конечно, он в области сидит, как и СОБР. А сейчас приехали, чтобы устраивать налёты на злачные места и хватать всех методом бредня. Так что кафе, клубы и кабаки — первые на очереди.

— Киллер так вряд ли попадётся, — заметил я.

— Конечно, зато начальство отчитается, что приняты все меры. Ну и заодно изымут всякие выкидухи, самопалы и косячки. Показатели-то рванут! — он засмеялся и поднял руку, будто демонстрируя рост показателей. — Ща, я отлить отойду, — Моржов направился за угол столовой. — Подожди или…

— Да я сам начну.

Я открыл дверь и вошёл в столовку. Ничего не изменилось, разве что ушёл Шопен, но пришёл новый гость. Тот самый усатый опер Семёнов, который был в общаге, сейчас сидел за столом рядом с Царевичем. Никак продолжает допрос?

Я сел к ним за стол. Опер мне кивнул, а Руслан подумал и продолжил:

— Вот сам посуди. Это они в Грозном ходили в зелёных повязках и форме привозной, сразу видно, что «дух». Вопросов нет, всё понятно. А потом? А потом хреново стало. Вот, представь себе. Видишь в прицел «духа». Но он в гражданском, сидит в жилом доме, и из окна по пацанам стреляет.

— И что дальше? — спросил Семёнов.

— И вот, смотрю в прицел. «Дух» пострелял, автомат спрятал — и всё, мирный житель теперь. Руки поднял, мамой клянётся, что пастух, баранов пасёт, оружия в жизни не держал, даже ружья. Стрельнёшь — всё, под трибунал пойдёшь без разговоров. Не стрельнёшь — пацанов убьёт в спину. А сам он — не старше тебя, такой же пацан, ещё не бреется даже. Вот такая вот ситуёвина, — закончил Царевич.

— Мда-а, — протянул Семёнов и расправил усы.

Перед ним стояла кружка пива, за которую он взялся, но пока не пил. А Руслан чего-то разговорился, обычно он так много о тех временах не рассказывает посторонним. Значит, мент ему чем-то понравился.

— Ну, — Царевич пожал плечами, глядя на меня, будто догадался, о чём я думаю. — Он сам меня попросил про войну рассказать. Ну, истории — это не по мне, красиво говорить не умею, чтобы что-то героическое рассказать. Как уж получилось.

— И что ты делал? — спросил Семёнов, щуря глаза.

— Ты про что? — удивился Руслан.

— Ну вот, индеец, как ты говоришь, пацан этот сидит, а ты его в прицел видишь. Стреляет, а потом прячется. Что ты делал в таких случаях?

Царевич потёр лоб и закрыл глаза, будто у него снова начались головные боли, а потом внимательно посмотрел на Семёнова усталым, но открытым взглядом.

— А что бы ты сделал? — спросил он. — Можешь не говорить. Себе ответь, только честно. Вот в этом ответе и суть.

Опер Семёнов с мрачным видом отпил пива, вытер усы и пододвинул кружку к Руслану, предлагая присоединиться. Тот помотал головой.

— На философию потянуло, Руся, — сказал я.

— Э-э, — протянул он, морщась сильнее. — Башка заболела, не выспался же ещё. Посижу немного, отпустит скоро, — Царевич опустил голову на руки. — Я не сплю, если что, слушаю.

Замолчали. По телевизору переключили канал, показывали «Дорожный патруль» с какими-то разборками, но звук убавлен, слова почти не разобрать. Зато слышно, что где-то этажом выше, где располагались обычные жилые квартиры, кто-то слушал Шуфутинского:

— Я календарь переверну, и снова третье сентября, — распевал он.

— О-о-о, постригся наконец! — вскричал Васька Моржов, заходя в столовую. — За пострижку ставим шишку!

— Ну блин, блюститель правопорядка нарисовался, — Семёнов оживился и провёл рукой по короткой стрижке. — Бэтмент, блин, морж-десантник. Когда с гаражами уже разберёшься? Все показатели горят, — добавил он с усмешкой. — Шишков аж охрип, пока орал на тебя.

— И ты туда же, — молодой опер притворно махнул рукой и посмотрел на нас с Царевичем. — Уже познакомились, значит.

— Да вот, к пацанам подошёл поговорить, — ответил старый опер. — О всяком-разном, пока не работаю.

Руслан ненадолго поднял голову, чуть улыбнулся краем губы, увидев вошедшего, и снова опустил. Сам Моржов понимающе кивнул.

— Знаешь, много чего видел за свою службу, — Семёнов полез за сигаретами. — Но хуже всего — когда у молодых пацанов взгляд, как у мужиков в возрасте, причём повидавших всякого. Вот у вас всех такой же. Ладно чё, позняк метаться, надо дальше как-то жить.

— Надо бы, — сказал я, положив обе руки на скользкую клеёнку на столе. — Да не дают, — я кивнул Моржову.

— Смотри, Трудыч, какая байда, — начал тот.

— Трудыч? — Царевич снова поднял голову. — У тебя папу Труд звали?

— Да, Труд Федотыч, — Семёнов закивал. — Он уже в возрасте был, когда я родился. Двадцать пятого года рождения, считай. Вот и я теперь — Аркадий Трудович. Это ладно — брата-то у него звали Сталет — по первым буквам от «Сталин, Ленин, Троцкий», — старый опер засмеялся. — Дед политическую линию не угадал, хах! Документы потом менял, писал Стален.

— Понятно, — Руслан потёр виски и сел, подперев голову кулаком, как пьяный, хотя вид у него совершенно трезвый. — Подышу немного, — сказал он, накинул куртку и вышел на улицу.

Через окно видно, что к нему подошёл Шустрый, закурили. Борька щёлкал семечки и что-то оживлённо рассказывал, а потом снова торопливо отошёл. Руслан посмотрел на меня через стекло и пожал плечами. Опять, наверное, девушка какая-то показалась в поле зрения Шустрого.

Опер внимательно на них посмотрел, и по лицу у него будто тень прошла. Что-то это ему напоминает.

Ну а теперь пора приступать к сложному, потому что то, о чём мы будем говорить, оперу не понравится точно. Но надо пробовать разные варианты, ведь на кону многое.

— Короче, — продолжил Моржов с серьёзным видом. — Видел же этого Ерёмина из военной прокуратуры? Командировочный. Ты же с ним ходил тогда. Пацанам нашим жизни от него совсем нет. Он вспомнил какой-то случай с войны, приехал, достаёт теперь. И фотку тебе подкинул, чтобы их со всех сторон обложить.

— Ну и чё? — взгляд Семёнова стал жёстче. — Это его работа, а у меня своя.

— Помоги пацанам, — попросил Моржов. — Из-за него им покоя нет. И так в жизни досталось, так ещё и не отпускают, проблем добавляют.

— Не надо что-то прям серьёзное делать, мы же не просим вмешиваться в следствие, никакого подлога, ничего, — сказал я. — Мы же понимаем, чем это грозит, и подставлять не будем. Просто сам он повсюду ходить не будет, ему надоест, вас припряжет. Нам надо понимать, что у него есть против нас.

Семёнов молча смотрел на нас. Слышно, как заскрипели у него зубы.

— Мужики, вы не догоняете, — отрезал он, будто моментально огородившись стеной. — И не понимаете о чём просите. Как там было, так всё и выяснят. А как там было? Там…

— Там как надо, так и было, — мрачно и очень тихо сказал Моржов. — Иначе там нельзя, сам понимаешь. Там одно, но здесь другое. Два разных мира, реально. И всё равно, пацаны там вели себя по совести и продержались. Из таких людей гвозди делать можно, как говорится. А сейчас пришли ко мне — чтобы помог им управу найти, потому что здесь беспредела ещё больше, чем там, но сами они его плодить не хотят. Они понимают, что старые методы не работают, зато такие как Ерёмин могут нарисовать что угодно, лишь бы выгодно было. И что там было, и что там не было.

Как Моржов вступился за нас. Я даже не ожидал этого от человека, которого мы совсем не знали. Но он прекрасно понимал, кто свои, а кто чужие, что такое боевое братство, и как работает мирная и военная жизнь. Десантник сам бы хотел, чтобы кто-то его прикрыл, окажись он в такой ситуации.

Так что такую помощь мы не забудем, даже если это ничем не поможет. Он нас выручал и там, и здесь, мы тоже будем.

— Он-то фотку подкинет, то ещё что-нибудь, — сказал я. — Потом провоцировать нас будет, мол, этот сдал, а этот из-за тебя под следствие пойдёт. Начнёт давить и сделает себе палку вообще без всяких доказательств, когда кто-нибудь из нас на себя возьмёт, чтобы остальных не подтянул. Чисто на признаниях.

— На гнилуху не дави, — вдруг проговорил Семёнов. — Не поможет.

— Поэтому мне нужно знать, что у него есть, хотя бы намёки, — продолжал я. — Чтобы понимать, как защищаться. Вот за себя я ручаюсь, что он меня не запутает, но парней наших знаю. Если там этот хитрый гад начнёт за разные ниточки дёргать, что-нибудь упоминать или хитрить, то кто-то решит выручить остальных, признается, на себя всё возьмёт, а этому товарищу командировочному больше и не надо — срубит себе палку. Вот за наших и переживаю, потому что мы все там привыкли, что своих надо прикрывать.

— Так и есть, — добавил Моржов. — Я не с ними служил, но там, знаешь, на это всё иначе смотришь. А тут наши местные пацаны, на которых этот московский тип решил себе жизнь улучшить. А им — окончательно доломать. Но сам подумай, пацаны же не в братву пошли, уголовку никакую не совершают, не бухают, не дерутся, жить хотят. А им не дают.

— На гнилуху не дави, — повторил опер и поднялся. — Разговора не было. Но больше ко мне с этим не подходите.

Он поднялся, накинул кожанку и пошёл на выход. Ну, попробовать стоило. Теперь, значит, будем душить следака через адвоката или другими способами. Это же не один следователь — это система, и если угодишь в её жернова — перемелет. Вместо одного приедет другой. Тут Моржов прав — как там, здесь не работает. Вернее, работает не для всех.

— Ты на него не огорчайся, — сказал Моржов, глядя в окно. Семёнов ещё стоял там, подняв воротник куртки. — Его сыну в этом году должно было двадцать исполниться.

— А что с ним случилось?

— Да как сказать… должен был в армию идти в 94-м, но Трудыч договорился с деканом, пацана в институт устроил, вот и не забрали. И на войну не попал в итоге. Все думали, что пронесло. А осенью, год назад, его пьяный на машине сбил. Насмерть.

— Вот же блин, — проговорил я.

— И вот, — Моржов смотрел в окно. — Он себя всё терзал в мыслях, думал, может, надо было туда отправить, тогда бы машина не сбила, вдруг бы вернулся живым? Хоть какой-то шанс бы был. Но на вас посмотрел, и теперь думает: а если бы вернулся, то каким? И как дальше бы жить смог? Вот на вас смотрит, и на душе у него кошки скребут. По нему же видно.

Семёнов подкурил сигарету у Царевича, внимательно посмотрев на него, что-то спросил… а потом вернулся в кафе и сел напротив нас.

— Кто вообще тот мужик был, который там пропал? — спросил он. — Вот при Ваське слово даю, что дальше меня это никуда не уйдёт. Но мне нужно знать.

Я посмотрел на него, потом на Моржова. Вот Моржов понимает, он даже не спрашивал, что там случилось. Для него всё происходящее там было просто: или ты врага, или он тебя. И то, что здесь нас преследуют за то, что случилось там, для него было дикостью.

Ему можно сказать. А вот старый опер… Я посмотрел ему в глаза, немного подумал и решился.

— Журналист, — ответил я. — С камерой иностранного производства и «цейсовской» оптикой, калибра 7,62 на 51 натовского образца. И приклад там был ещё такой красивый, гладкий, дорогой, на нём тридцать четыре зарубки. Тридцать четыре пацана. Честный ответ для тебя?

— Вполне, — хрипло проговорил он.

С кухни пахло жареным, приготовили партию пирожков и чебуреков. Скоро сюда придут посетители. А Семёнов всё думал и думал, глядя на меня. Что у него на уме — сказать сложно, но мысли явно непростые. Скорее всего, в голове у него крутился вопрос, который задал Царевич. Но не то, что сделал бы сам Семёнов, а что сделал бы его сын, окажись он там. Или окажись он в прицеле снайпера.

Ну а я уже сделал на него ставку.

— Конкретику этот Ерёмин не говорит, — наконец сказал старый опер. — Но как-то раз обмолвился, что ему кто-то сказал в городе, будто парни Аверина в Грозном поймали то ли журналиста, то снайпера-иностранца, который притворялся журналистом. Поймали и порешили, он пропал. Не знаю, чё-за Аверин, но вам это должно больше сказать. И говорит следак, мол, показаний никаких нет, но надо колоть, потому что на них указали. Если явку напишет хоть кто-то, то можно будет сразу дело в суд передавать.

Хм… то есть, Ерёмин знает, что тут журналист на самом деле нифига не журналист, а снайпер. Но его это не останавливает, и он это даже всем озвучивает. Не считает это проблемой.

Чувствует, что может неплохо подняться на таком. А что, будет позировать перед иностранными журналистами, рассказывая, как восстановил справедливость. И устроят показательный процесс, вроде того, какой проведут над полковником Будановым через несколько лет.

— И для этого он приехал? — спросил я.

— Вот это точно знаю, что нет, — уверенно сказал Семёнов. — Его сюда сослали за какой-то косяк. Он московский, и его, короче, прислали в командировку в наши края, чтобы он расследовал одно дело. Ерунду какую-то.

— Что именно?

— Да это даже без нас он делает, там мелочи, — старый опер задумался. — А вам какие-то медали давали?

— Смеёшься? — я посмотрел на него. — Дадут, потом догонят и ещё дадут.

— Вот-вот, — Моржов закивал.

— А кому-то хотели дать, в городе парнишка живёт, из ваших. Получил ранение, якобы вытаскивая сослуживца. Его комиссовали, медаль приготовились вручать. Но вдруг выяснилось, что никого он не вытаскивал, да и вообще, у него самострел: сам себе ногу прострелил. Вот и следак приехал об этом выяснять, опрашивать, и у кого-то что-то узнал, и всё. Больше ничего не могу сказать.

— А ведь я знаю, про кого он, — сказал я, подумав немного. — Ерёмин же как раз при первом разговоре спрашивал про самострел. Я говорить не стал, но…

— Старый! — дверь открылась, в столовку заглянул встревоженный Царевич. — Подойди, там у Шустрого беда.

Я вскочил из-за стола, накидывая куртку на ходу, и мы быстрым шагом вдвоём с Царевичем бросились на помощь. Оба мента вышли следом, тоже не понимая, что случилось.

У беды, которая пришла к Шустрому, была фуражка и идеально чистая и выглаженная военная форма, ещё кожаная папка под мышкой. Майор Ерёмин стоял ровно, будто позировал перед фотокамерой.

Судя по всему, Шустрый отходил, но вернуться не успел, буквально десятка метров не хватило, но стоящий снаружи Царевич это всё увидел.

Ерёмин не один, рядом с ним ещё двое незнакомых мне мужиков в гражданке, наверняка оперов из УГРО, которых следак явно привлёк для помощи. Точно для того, чтобы они притащили нас к нему. Ну а Моржов с Семёновым пока не вмешивались, изучали обстановку.

— Все в сборе, — объявил Ерёмин, улыбаясь. — Как удачно вы пришли, коллегам не придётся вас по всему городу искать, — он кивнул на оперов.

— И что случилось? — спросил я.

— Вперёд батьки в пекло не лезьте. Всех вызову повестками в военную прокуратуру, всё будет официально. Я вот по вам ходил, упрашивал, — начал перечислять он, — а вы по-хорошему не захотели. Так бы, глядишь, и полюбовно разошлись.

— Ты главное — драться не лезь, — тихо подсказал Моржов, стоя позади, а Семёнов кивнул. — Адвоката зови, с остальным порешать можно. Только горячку не пори.

— Время потяну, — шепнул я спокойным голосом. — Парней только прикройте.

Не, драться нет смысла. Тогда все сразу решат, что виновен. Нет, попробуем бороться с Ерёминым его же оружием. Но время надо потянуть, да.

— Значит, будем иначе, — тем временем продолжал следак. — Так, Шустов, — он посмотрел на Шустрого. — Давай-ка теперь под протокол. Найдём в ГОВД где-нибудь кабинет и побеседуем, как вы в Чечне казнили иностранца без суда и следствия, вместо того, чтобы его задержать и передать командованию. Это военное преступление, знаете ли. А вы проследите, — он посмотрел на оперов, — чтобы остальные далеко не уходили, и чтобы другие явились. Сразу и закончим сегодня.

Шустрый вздрогнул, Царевич держал себя в руках лучше, ну а я смотрел на следака. Вид у него уверенный, он решил, что милиция так близко, и мы ничего ему не сделаем. Тут и ППС, и омоновцы, и опера рядом.

Опер Семёнов сказал, что Ерёмин у кого-то что-то слышал. То есть, он когда-то расследовал пропажу того снайпера ещё в Чечне, но ничего не вышло, и дело затянулось. Но когда приехал в наш город по другому вопросу, то… тот человек, из-за которого пострадал Самовар, мог ему что-нибудь рассказать. Вот он и дёргает за ниточки.

Но знать следователь мог только обрывки, а не всю картину, как бы не пытался показать себя всезнающим.

А ведь сейчас удачный момент, которым надо пользоваться. Нужно узнать, что именно известно ему, напрямую узнать. Но будет непросто.

И говорить буду только я, потому что следак будет хитрить и подводить всё так, как выгодно ему: чтобы Шустрый или Царевич запутались, раскололись и взяли всё на себя, спасая остальных.

Надо выяснять это самому, отвлекать следователя, чтобы парни подготовились, вызвонили остальных, чтобы даже адвокат Халявы научил их, как говорить.

С этим нужно работать самому, чтобы никого из наших не подставить. Остальное — по ходу дела. Ну а теперь пора привлечь его внимание.

— Брехня, — громко сказал я. — Это же байка старая. Про «белых колготок» слыхал? Мол, снайперши приезжают, наших стреляют. Тебе любой взвод расскажет, как сами поймали такую и что с ней было потом. Но зато я могу тебе кое-что важное рассказать.

— Ну давай с тобой начнём, — неохотно согласился Ерёмин, но взгляд у него блеснул от нетерпения.

Ну что же. Поехали.

Сейчас в кабинете, кстати, в том самом, где толстый опер совсем недавно ел бутерброд, я думал, кого же мне напоминает военный следователь майор Ерёмин. И вспомнил.

Видели мы там одного такого капитана из Генерального штаба — представителя объединённого командования, сидящего в Моздоке. Чистенький блондинчик с располагающей внешностью, но у которого при виде усталых солдат с лица не сходила брезгливость, а наши офицеры смотрели на него с недоумением, как на пришельца из другого мира.

Он был у нас недолго, но запомнился одним случаем. Как-то раз разведчики из нашего батальона попали в засаду у хлебозавода в Грозном, и полковник послал им в помощь танки и БМП.

Парни вернулись, но тот чистенький капитан-блондинчик, который постоянно зажимал нос белым платочком и стыдливо отворачивал глаза, когда видел убитых и раненых, написал рапорт о служебном несоответствии на нашего полковника. Оказывается, полкан действовал, несмотря на прямой запрет отправлять в тот район помощь. Мол, договорённости были нарушены, очередное перемирие из тех, на которые никто не обращал внимания.

Благо, обошлось без серьёзных последствий для полковника.

Но чем мне и остальным это запомнилось? Просто нам повезло больше других — у нас было достаточно грамотных офицеров, воевавших в Афганистане. Начиная с Аверина, в память о котором свечки в церкви ставили даже те, кто не был верующим, и заканчивая нашим комбригом.

Да, было много новичков из гражданских вузов и салаг из военных училищ с погонами на плечах. Были и вредные, были и хитрые, но было мало сук, которые могли просто положить ребят ни за что. И было много тех, кого стоило уважать. Вот поэтому нам повезло.

И вот такой гад нам сразу и запомнился, на контрасте.

Короче, майор Ерёмин выглядел так, будто тот капитанчик повзрослел и заматерел, а ещё научился скрывать брезгливость за толстым слоем цинизма.

Но люди-то видят, кто это такой. Думаю, не только у меня чесались кулаки, чтобы ему врезать. Даже опера, присутствовавшие при допросе, косились на него. Но какая разница, что они думают? Он следователь, пусть и военный, свой, а я — проблемный житель, от которого они не знают, чего ждать. И на всякий случай ждут плохого.

Я сидел у окна, никаких наручников у меня, конечно же, не было, ведь меня и не задерживали. И лампу мне в глаза никто не направлял. Просто пришёл в типичный рабочий кабинет, прокуренный, заваленный бумагами и хламом. Единственное отличие от кабинета любой другой организации этих времён — у здешних сотрудников были табельные пистолеты.

На стене висел плакат-календарь с Рэмбо, вооружённым огромным ножом с зубчиками на обухе.

— А помните фильм про крокодила Данди? — спросил я. — Разве это нож? Вот это нож!

Один из оперов, молодой, носящий свитер, засмеялся. Этот парень со светло-русыми волосами явно устроился недавно, и возрастом не старше Самовара или Моржова. На гладких моложавых щеках видно раздражение от бритья.

Второй опер постарше, одет в застиранную джинсовую рубашку, коротко стрижен, взгляд наглый, как у матёрого мента. На меня он смотрел так, будто записывал в память все приметы. Семёнова и Моржова не было, хотя Моржов периодически заходил в кабинет, чтобы взять какие-то бумаги или позвонить, а вот Семёнов пропал.

— Ну что, — проговорил следак Ерёмин. — Положение у тебя незавидное. Я бы на твоём месте написал чистосердечное и сотрудничал со следствием.

Пока он довольный, но чем больше тянулось время, тем сильнее он раздражался. Мне так кажется, он искренне ненавидит город и хочет как можно быстрее свалить отсюда. Каждый лишний час, проведённый здесь, его бесит. И я не даю ему отсюда уехать. Вот с таким видом он на меня смотрел.

Но чем больше я его вывожу, тем скорее он выдаст что-нибудь полезное. Да и часики тикают, время тянем.

— Ого, — я удивился. — А в честь чего я должен такое писать?

Если он говорил с тем человеком, о котором я думал, то тот не может знать все детали, его там не было. Даже если он видел нас в бинокль или через оптический прицел, или слышал чьи-то разговоры, даже если кто-то по пьянке брякнул об этом при нём — все детали он не знает.

Но следователь пытается показать себя всезнающим.

Ладно, что мне известно? Ерёмина сослали сюда в наказание, чтобы он занимался каким-то незначительным делом, а он что-то услышал о том случае и наглеет.

Думает, что это его билет назад, что он вернётся с триумфом и повышением. Поэтому торопится, берёт на понт, лишь бы ускорить события. Думает, что всё будет легко.

— Будто не знаешь, — проговорил следак. — Расскажи, как убивали журналиста.

— Какого? — спросил я. — Листьева? Так мы в армии были тогда, никак в Москву бы не успели приехать для такого дела. Хотя в газетке его траурный портрет видели.

— Хватит паясничать, — с раздражением сказал Ерёмин. — Отвечай серьёзно.

— А я серьёзно и отвечаю. Конкретные вопросы задавать можешь?

— А у тебя работы нет? — следак посмотрел на одного из оперов.

— Есть.

Молодой опер в свитере, который пару раз тихо прыснул в кулак от смеха, начал что-то печатать на серой пишущей машинке. Нажимал он строго одним пальцем. Машинка громко щёлкала при каждом нажатии.

— А у вас компьютеров нет, мужики? — спросил я.

— У начальника стоит, — сказал молодой. — Спонсорская помощь. Мы, правда, не знаем, как его включать.

— Ну если что, — начал я закидывать крючки, — зовите. Подскажу.

— Старицкий, — Ерёмин посмотрел на своё отражение в зеркально полированном портсигаре. — Не отвлекайся. Тебе вопрос был задан.

— Я и ответил. Какой вопрос — такой ответ.

— То есть, ты отрицаешь, что вы пытали, а потом выкинули в окно гражданина Великобритании?

Я не стал этого говорить вслух, конечно, но мы его не пытали, только внимательно осмотрели то, что нам показывал Аверин, включая синяк на плече.

А чего следак не упомянул про гранату в кармане? Забыл, держит при себе или вообще не знает про неё?

— А я думал, ты скажешь, что мы его с вертушки скинули, — я усмехнулся. — Или на танковом дуле повесили. Я и такие байки слышал. А ты же говорил, что тот журналист родом из Прибалтики, да? Мужики, — я посмотрел на оперов. — Там нигде не записано, что тот мужик в белых колготках был? Как раз бы тогда подошёл в тот отряд снайпер, о котором столько говорят. А то следователь всё собирает, я уже все армейские байки от него услышал.

— Да ничего там не записано, — смешливый опер хмыкнул.

— За это межнациональную рознь можно приписать, — добавил Ерёмин.

— Не, это ты мне не припишешь.

Следак начал что-то писать, громко сопя носом. А я думал о том, откуда он это знает. Семёнов мне намекнул про одного человека, совершившего самострел. Не знаю, сколько таких в городе, но одного я точно знаю.

Так что, скорее всего, это Вадик Митяев, больше некому, всё сходится. В своей роте его называли Митькой, а мы прозвали его Крысой.

С Вадиком мы на тот момент не общались точно, чтобы рассказывать ему о таком. Он мог слышать обрывки разговоров от других участников тех событий, тогда ещё живых, или он мог найти тело, или что-то видеть в прицел своей СВД. Он эту винтовку из рук не выпускал, но больше рассматривал, где можно поживиться, чем помогал огнём.

Мы были на пятом этаже, а их рота вообще на соседней улочке, так что мало что он мог видеть. Может, трупак нашёл, остальное потом услышал и сопоставил картинку. И решил использовать, чтобы прикрыться.

— Так и запишем, что отрицаешь, — продолжал Ерёмин. На лбу у него выступил пот, как раз по полосе, которая осталась после того, как он снял фуражку. — А что ты хотел сообщить мне важного?

— О военном преступлении, — сказал я. — И даже больше — это вообще серьёзная ситуация. С международными последствиями.

— И какая же?

— У нас как-то в части начал готовить какую-то странную кашу на обед, — доверительным голосом сказал я. — Вроде и вкусная, даже с мясом, хотя каким-то кисловатым. И запашок своеобразный. И вот покормили нас такой однажды, а на следующий день в туалет уже было не зайти без противогаза. А это же вполне нарушает конвенцию о запрещении химического оружия, да? Ты бы там был, так сразу нашего повара к расстрелу бы приговорил.

— Ты допрыгался, Старицкий, — начал угрожать Ерёмин, пока молодой опер тихонько ржал. — Вот, один из ваших, Шапошников, дал показания, что ты лично пытал журналиста и сам выбросил его из окна. И пока ты тут сидишь, он показания против тебя даёт в соседнем кабинете. Стучит на тебя!

Он взмахнул исписанным мелким почерком листом. Я присмотрелся к бумажке, но следак ожидаемо её спрятал.

— Не, он бы такое не написал, — расслабленно сказал я. — Он пишет левой рукой крупными буквами, ещё и с ошибками. Но не левша, просто привык так почему-то.

— Не, Старицкий, ты не понимаешь, — Ерёмин приподнялся. — За это вам всем светит расстрел! Всей группе! Ты не обращай внимания на эти моратории, про которые по ящику говорят, они ещё не действуют. Это статья 102 пока ещё действующего УК РСФСР! Совершённое группой лиц! С особой жестокостью! Вас видели!

— А кто видел? — спросил я.

— Ну ты посмотри какой! — возмутился следак. — Кто надо — тот видел!

— Так ты говоришь — показания Шапошникова есть, — подловил его. — А потом — кто надо, тот и видел. Это разные люди? И как он тогда видел?

— Наблюдал за вами и всё под запись сказал! — произнёс Ерёмин.

— И кто? Скажи ещё — в оптику за нами смотрел издалека.

Он дёрнулся, сощурив глаза. Ага, уже лучше. Ничего он не видел, и показаний нет, но источник сказал именно так.

Теперь можно вести серьёзный разговор безо всяких шуток.

— Нас туда направили в декабре. Сначала даже стрелять запретили, мол, мы идём освобождать республики от бандитов, и они сами сдадутся, как нас увидят. Потом про это забыли, когда уже полгорода разнесли в щебень.

— Ты к чему это? — спросил Ерёмин.

— Мы не брали вокзал, дворец Дудаева или площадь «Минутку», но нам и без этого хватило дерьма, — невозмутимо говорил я. — Но мы стояли или шли вперёд, как требовали обстоятельства. Обычная сибирская махра — пехота. А вот человек, который, как ты говоришь, что-то там мог видеть — стукач, крыса и бросил нашего на минном поле. Человека, который его туда спасать пришёл. Без ног и без руки оставил его там. Знаю я, кто это тебе напел. Он один только так мог.

Опера переглянулись. Я откашлялся и продолжил:

— После того случая он сочинял, каким храбрым там был. А когда его ловили за его косяки — он всегда начинал кричать: а я-то чё? Смотрите лучше, что вон тот сделал! Это человек, который за счёт других хочет сам выплыть. И звали мы его крысой. И что он тебе напел — всё враньё или фантазии. Где сам наврал, где пересказал сплетни, а где додумал. Так что ты теряешь время, товарищ майор. Ничего тебе здесь не светит.

Смешливый опер больше не смеялся, мрачный смотрел на меня, не отводя взгляда.

Ерёмин вздохнул и убрал все бумаги в папку. Некоторые при этом смял, но будто не заметил этого.

— В изолятор его, — распорядился он.

— А за что? — сказал взрослый опер, неодобрительно посмотрев на него.

— Да закинь его уже туда, чё споришь? — прошипел Ерёмин. — В дежурку в обезьяннике пока закрой, потом санкция будет от прокурора, оформим нормальный арест. И остальных погнали допрашивать. Кто-нибудь да расколется.

— Да как-то, — опер задумался. — Ну… это как-то…

— Слушай, — следак повернулся к нему. — Ты или делай, или…

Договорить он не успел. Дверь открылась без стука, и внутрь вошёл седовласый мужчина в длинном чёрном пальто поверх делового костюма и с шёлковым платком на шее. На лице у него большие затемнённые очки. В левой руке он держал тонкий кожаный портфель.

— Не знаю, что вы там и куда оформляете, — медленно сказал он густым баритоном, — но без моего участия все эти протоколы будут признаны недействительными.

Понятия не имею, кто это такой, но мне хватило мельком увиденного в коридоре Халявы, который мне улыбнулся и показал большой палец.

Ну, продержался, вот и пришло подкрепление.

— А ты кто? — спросил Ерёмин, медленно поднимаясь со своего места.

— А ты кто? — адвокат посмотрел на него поверх очков. — Новенький? А-а-а, ты из военных? Ну, я ваших плохо знаю. Ну ничего-ничего. Военный следователь, гражданский следователь, — адвокат повернулся ко мне, усмехнулся и пару раз похлопал ладонью сверху по кулаку, — за нарушения вас всех одинаково сношают. Ну так что, уважаемый, — он глянул на Ерёмина, — будем сотрудничать или я официально начинаю искать с лупой любые нарушения? А их здесь будет навалом.

Ну, адвокаты в эти дни влиятельнее, чем когда-либо будут, и Славик как раз нашёл подходящего, судя по тому, как переглянулись опера, которые явно уже встречались с ним. Должно быть, самый наглый из тех, кого можно нанять в городе. Тем лучше.

— И в какой ты это изолятор хотел его отправить? — спросил седой.

— Больше не задерживаю, — Ерёмин бросил в мою сторону недовольный взгляд.

Ну, показаний свидетеля нет, как и самого свидетеля. И теперь это известно всем, а без участия Трофимова, прибывшего адвоката, парней никто допросить не сможет.

Но Ерёмин может решиться идти дальше и заставит Вадика стать свидетелем. Больше не будет брать нас на понт, опираясь только на слухи, чтобы кто-то написал чистосердечное. Легко не вышло, придётся воевать. Ставки выросли, и сейчас ему надо или отступить, или играть до конца.

В самом худшем варианте следак заставит Вадика сочинить что-нибудь, и с Митяева это станется. Но ему и самому придётся что-то отдать, потому что возможный свидетель — довольно жадный, чтобы делать что-то без вознаграждения. Правда, если Вадик в чём-то заляпан, то у следователя будет хорошая возможность на него повлиять.

В суде всё может рассыпаться, вот только есть нюанс: доводить до судебного процесса нельзя — такое давление начнётся, что всем будет плевать, что обвинение висит на соплях. Дело может выйти резонансное, сразу подключится целая грядка тех, кто будет рад нас утопить.

Поэтому надо отбиваться сейчас, или будет поздно и сложно.

Следователь ушёл, а адвокат двинул за ним, показав мне большой палец. В кабинете остались мы втроём. Молодой опер хмыкнул, а тот, что постарше, посмотрел на меня, щуря глаза.

— Пиво будешь? — вдруг предложил он.

— Не, голова ясная нужна.

— Ну, смотри. Ты главное — не расслабляйся. Он вредный, ещё бы чего не учудил. Кто-то же ему напел про всё.

— Да я знаю. Ему напели, а он слушает.

— Вредный, — проговорил опер. — Я сам в Афгане был, перед особистами сидеть доводилось, и тоже там всяких хватало. Но нашего брата так не грызли, как ваших сейчас.

Я надел куртку, решил, что схожу за новой на днях, а то холодно, и надвинул поглубже вязаную шапку. Распрощался с операми и вышел. На улице ждал Царевич, о чём-то думая, остальные сидели в машине — БМВ отца Халявы, на котором приехал сам Славик.

— И как всё прошло? — спросил Царевич.

— Действуем, как и договорились. Он знает, в чём суть, но не детали, только обрывки с чужих слов. С этим в суд не пойдёшь. При адвокате так наглеть не будет, но надо понимать, что адвокат всю работу не сделает, а следак упёртый, чтобы так просто отступить. Но адвокат вовремя приехал. Это он на отца Славы работает?

— Не, — окно БМВ опустилось, и оттуда выглянул Халява в тёмных зеркальных очках. — У того зуб болит. Но он номерок дал. Это типа какой-то самый крутой адвокат в городе. Всю братву защищает, от него даже РУОП вешается.

— Оно и видно, как его здесь любят, — я усмехнулся. — Чуть ли не крестятся, когда он мимо едет.

— Хорошо, что Халява у нас зажиточный, — из того же окна высунулся Шустрый, отодвинув Славика. — Приехал, привёз адвоката, который за час берёт больше, чем мой батя за месяц получает. Погнали? Хавать уже охота. Или на допрос надо идти?

— Ща, пока, подумаю, — ответил я. — Но допросов пока не будет. Пока.

Окно закрылось, я бросил взгляд на Царевича, который стоял с таким видом, будто о чём-то хотел поговорить.

— Голова болит?

— Перестала. Спасибо, — внезапно сказал он.

— За что это?

— За то, что сам пошёл и разрулил хоть немного, — Руслан достал сигарету, но подумал и убрал в карман всю пачку. — Сам понимаешь, будь там кто-то другой — раскололся бы, он бы запутал. Я через дверь послушал — чуть не охренел, как он давил.

— В Грозном жёстче было.

— Там было опаснее, — заметил он, — но понятнее. А здесь… Знаешь, Андрюха, я вот вообще думал, что ты уедешь от нас с концами, а ты остался. Значит — я ошибался. И хорошо, что здесь. А то бы он нас дожал рано или поздно.

— Силёнок у него не хватит, Царь Руслан, — я усмехнулся. — Поехали.

— Куда?

— К свидетелю. Который ему всё рассказал.

— Погоди, — Царевич напрягся и снова полез за сигаретами. — Так кто это? Это же не…

— Никто из наших, это я тебе гарантирую. Это Вадик Митяев. Семёнов намекнул, и следак так говорил, как только Вадик мог ему передать. Или слышал он что-то, или за нами следил. Скорее всего — и то, и то. И вот, дождался случая поднасрать.

— Крыса из пятой, — проговорил он. — Почему ты так думаешь? Он, конечно, гад, но…

— Семёнов сказал, — я произнёс это тише, — что следак здесь расследует самострел. Дело гиблое, что ты через полгода догонишь? А у нас же Вадик тогда стрелял себе в ногу, покалечился. Но вот если следак к нему явился, то Вадим мог ему всякое рассказать, чтобы отмазаться. Не помнишь его манеру? Мол, я-то чё? Зато они! Помнишь, как на пацанов взвода Иволгина настучал, когда сам влип?

Сигарета в руках Царевича сломалась. Он отбросил её в переполненную урну у крыльца одним метким броском и кивнул.

— Помню-помню, — пробурчал Руслан. — Когда автомат посеял. Зато настучал, что у пацанов спирт в канистрах, слили себе где-то. И что к чему? Но характер у него такой галимый. Если уж погибать, то не одному, а всем вместе.

Мы расселись в БМВ: Халява за рулём, я впереди, Царевич, Шопен и Шустрый уместились сзади.

— Ещё успеваем съездить, — сказал я. — Адвокат следака всё равно задержит, кровь ему пока пьёт. Так что давайте к Вадику. Он ничего под запись не давал. Но если напишет хоть что-нибудь — так легко не отделаемся. Доказывай потом, что он наврал. Нам-то мало кто поверит.

— Так это он нас сдал? — Шустрый недовольно сощурился. — Не зря я ему тогда по сопатке настучал, когда дембельнулись.

— А кто ещё, как не он? — спросил недовольный Шопен. — К’ыса ещё та. Помните, он у Газона кассетник спёр? И продал танкистам?

Халява скрипнул зубами и завёл двигатель.

— Халявыч, — Шустрый потянулся вперёд. — Давай музончик врубим. Только не свою эту клубную, а нормальное что-нибудь. Или радио, хотя бы?

Славик не глядя нажал на панель. У него магнитола продвинутая, не надо было крутить колёсико настройки для радио, а просто можно было переключать на нужную станцию кнопкой.

— И я, как прямой свидетель тех событий, — рассказывал мужской голос, — могу утверждать, что всё это — лживые слухи! Я в то время находился в Грозном под охраной личной гвардии Дудаева, был в президентском дворце Джохара Мусаевича, ходил по улицам, когда это было безопасно, и никогда не видел, чтобы бойцы армии Ичкерии хоть как-то издевались над нашими пленными. Я с полной уверенностью утверждаю, что все эти слухи — ложь!

— А что вы скажете насчёт опубликованных записей… — начала было ведущая, но мужик её перебил:

— Монтаж! Я неоднократно видел, что с пленными хорошо обращались согласно международным правилам и конвенциям. За ранеными ухаживали, а погибших ребят хоронили по всем обычаям. Как они там говорят? Режут головы кинжалами? Вы и правда в это верите? Это рассчитано на каких-то наивных простачков! — мужчина засмеялся противным смехом. — Просто солдатские байки, которые никогда не подтверждаются. Зато случаев необоснованных зверств со стороны федеральных войск и глумления над мирными жителями зафиксировано тысячами! Тысячи эпизодов, представьте…

Я переключил радиостанцию, пока Халява не обозлился и не врезался куда-нибудь. Ну, какой суд, ведь этот мужик, наверняка какой-то видный общественный деятель или журналист, а то и политик, точно не один в своих суждениях. Они сразу сделают вывод — виновны, даже не выслушав.

На другой станции новости, наши местные. Очередное покушение на какого-то бандита, правда, бандит выжил. В него стреляли утром, пока он сидел в ресторане. Интересно, снайпер это или нет? По радио не сказали.

Я откинулся на кресло, чтобы спокойно подумать.

Да, Вадика Митяева мы не любили. Он наш земляк, и Аверин одно время даже хотел похлопотать, чтобы его перевели к нам из пятой роты. Но потом мы сами от такого отказались. Даже наоборот — отбивались всеми силами от такого соратника.

Дело не в том, что он крысятничал — постоянно что-то воровал из запасов Шопена, когда никто не видел. За это мы ему пару раз разбили морду, и он перестал. Перестал не воровать, а попадаться.

И не в том, что Вадик — старослужащий и пытался строить из себя крутого деда, за что огрёб ещё раз. Это не казарма в тайге, в Грозном всё было иначе, там с такими разговор был короткий.

И не в том, что он обгадился под обстрелом. Как говорил Руслан, там ссались все, но сбежал тогда только он. И не в жестокости над врагом — жестокость мы повидали. Хотя он брал через край, со своей СВД выцеливая такие места, куда мы сами никогда не стреляли специально. Будто ему это нравилось.

И не потому, что он увлекался тюремной романтикой и хвастался знакомыми братками в городе — Газон тоже был такой, но это нам не мешало. И точно не из-за того, что он хитрый, и не потому, что неряшливый.

И даже не из-за того, что случилось с Самоваром, ведь к тому моменту, когда это случилось, мы уже знали, кто это такой.

Так что если подумать, у Вадика не было какой-то одной черты, которая заставила бы нас его презирать.

Но всё вместе, в совокупности, давало понимание, что это за человек, так что мы с ним старались не связываться. У него своя рота, где от него вешались, а у нас наша банда, за которую мы держались и лишних туда не принимали.

Происшествие с Самоваром расставило все точки на ё. Правда, это случилось достаточно поздно. Казалось бы, к тому моменту уже всем стало понятно, что полагаться на него нельзя, да и он из другой роты — не наша забота, нам с ним делить нечего.

Но Самовар не мог бросить кого-то в беде, такой у него характер. В итоге сам остался без ног, а Вадик свалил, бросив его умирать. И если бы мы это не видели, то так бы и не узнали, что тогда случилось.

В любом случае, мы ехали к этому свидетелю, ведь кроме него никто другой не мог рассказать всё это Ерёмину.

А тот случай так и крутился в голове.

— Самовар, — стараясь не кричать, звал я. — Самовар! Пашка! Ты куда?

— Не слышит, — так же тихо произнёс Шустрый, пригибаясь к земле. — Там тот крыс на мину наступил? Или чё?

— Да его бы разорвало уже, — заметил Шопен. — Просто выйти не может. Растяжка, может? Задел проволоку, и стоит, как свечка в жопе.

— Пацаны, помогите! — орал Вадик, размахивая руками. Видно его было даже в сумерках. — Тут растяжки!

— Не ори! — прошипел Халява. — Спалишь!

— Да и хрен бы с ним, с этой крысой, — сказал Газон, лёжа в траве рядом со мной. — Я вот жалеть о нём не буду, отвечаю, — он взял пулемёт на изготовку. — У него где-то там по-любому водка заныкана, или ещё что-нибудь. Вот и попёрся, пока «духи» не нашли. И попал.

— Что там, Царевич? — спросил я, глянув на него.

Тот ответил не сразу, рассматривая окрестности в прицел своей СВД. С той стороны может быть враг, но в сумерках мы его не видим. А Самовар медленно брёл в ту сторону, не слыша нас. Осторожно и тихо, как змея, наступая в старые следы.

— Пока никого не вижу, — сказал Руслан. — Но если бахнет — услышат. Или если так и орать будет… И Самовар уйти не успеет.

— Понял. Ждём. Прикроем Паху, если что.

Я взял холодный корпус бинокля и посмотрел через него вдаль. Самовар уже был рядом, пока Вадик стоял как столб. Хоть перестал орать.

Самовар не сапёр, но он парень умный, как ставить и снимать растяжки разбирается, вот и лезет спасать. Да и Пашка сам по себе такой: весь такой умник снаружи, но в беде не оставит никого. Однажды даже потратил последний укол обезболивающего на раненого боевика.

Пашка подобрался близко и уже деловито копался внизу. Видно, что Вадик зацепил растяжку, но каким-то чудом не сорвал. Наверняка ставил какой-нибудь новичок. Теперь крыс замер как столб, чтобы лишним движением себя не укокошить. Прошло минуты три, и Вадик с облегчением рухнул на землю. Самовар тут же его обругал, матами, судя по всему, и велел выбираться. И они медленно побрели назад, наступая в старые следы. Помимо растяжек там и мины стоят, а с ними так не выйдет. Наступил и всё.

— Встречаем, — сказал я. — И валим уже отсюда. Долго тут сидим.

А дальше стало хуже.

В небо с шипением взмыла сигнальная ракета, а со стороны леса начали стрелять.

Бах! Ухо пронзило болью от резкого звука, когда рядом со мной выстрелил Царевич из своей СВД.

Та-та-та! Пулемёт Газона ударил в направлении врага. Трассирующие пули полетели вперёд.

Та-та! Я пустил короткую двоечку в едва видимый силуэт на той стороне поля.

— Ну же, — где-то рядом кричал Шустрый. — Быстрее!

Парни отходили, но их увидели. Пули ударили рядом с уходящими, поднимая фонтанчики земли. Самовар пригнул голову, но продолжал двигаться.

И вот Вадик запаниковал. Он бросился вперёд, отпихивая Самовара с уже проверенной тропы. Тот по инерции сделал несколько шагов в сторону и…

Бах! Самовара отбросило, а всё вокруг него скрылось в дыму.

— Мляха! — проорал Шустрый.

Царевич громко и прерывисто выдохнул, потом посмотрел в прицел.

— Живой он, — пробормотал он. — Живой Паха ещё.

— Будем вытаскивать, — решил я.

Если бы мы тогда поймали Вадика сразу, разговор с ним был бы коротким. Ему бы он точно не понравился. Он прекрасно понимал, что это не первый его косяк и что в этот раз с ним будут разбираться иначе. Своя рота тоже бы его не прикрыла. Слишком серьёзный это был косяк, за такой на передке пощады можно было не ждать.

Поэтому встречи с нами он решил избежать любой ценой.

Свинтил, пока мы вытаскивали Самовара с минного поля под обстрелом «духов». Если бы сразу после этого Вадик попался нам по дороге, когда нам было плевать на все трибуналы, там бы он и остался.

Но Вадик схитрил. Естественно, он добрался до позиций намного раньше нас — его притащили туда с раненой ногой, хотя там, на минном поле, его даже не оцарапало.

Никто же не знал, что он натворил, вот и приняли его, вкололи, что полагается, и оперативно отправили в госпиталь. Гадить он нам не перестал и после этого — его эвакуировали на вертушке, как по заказу оказавшейся рядом, а тяжёлому Самовару пришлось ехать в кунге — в кузове раздолбанного грузовика.

Почему Вадик оказался ранен, мы узнали не сразу. Вообще, в таких случаях принято говорить «членовредительство», ну а мы говорили: «самострел». Хотя по факту именно в себя мало кто стреляет, ведь это легко обнаружить и за это сурово наказывают.

В таком деле есть нюанс — если выстрелить в упор, то это видно, так как на форме и теле остаются заметные следы от пороха. Если найдут такие следы — дисбат или срок после лечения обеспечены.

Поэтому те, кто решается на такое, чтобы свинтить с передка, договариваются с кем-то, чтобы изобразить боевое ранение. Мол, стрельни меня, сам же и утащи в санчасть. Ну и Вадик, прекрасно понимая, что мы с ним сделаем, заплатил кому-то из встреченных по пути знакомых, чтобы тот в него выстрелил, вот и оказался в части уже раненым. Учитывая, что вовсю шёл бой, попадание никого не удивило.

Хотя какое-то наказание он всё же получил: тот, кому он заплатил, облажался — прострелил ему колено.

Хотя почему облажался? Кто-то мог выстрелить именно туда специально, чтобы оставить Вадика без ноги. Его многие не любили, и только хитрость и везение спасали его от расправы. Ну и знакомства среди водителей, которые привозили ему разную мелкую и не всегда законную контрабанду, вот он и приторговывал тайком.

Ногу ему не отняли, спасли. Его вообще оперативно перевезли самолётом из Ханкалы аж в Москву, в госпиталь имени Бурденко. Впрочем, он хромает до сих пор, и нас избегает любой ценой даже на гражданке.

Вадик Митяев даже не сделал никакой попытки как-то объясниться с Самоваром, извиниться и помочь хотя бы деньгами. Так что даже хорошо, что до военной прокуратуры дошли обстоятельства его ранения. Ведь рано или поздно кто-нибудь из наших всё равно бы его достал.

Хотя мы все злились из-за произошедшего, но понимали, что стрельнешь гада — поедешь на зону. Но я думаю, что Газон мог бы однажды его пришить, просто нам об этом не говорил и подбирал удачный момент. Он же в братве, привык делать, как хочет.

Ещё эта история с медалью здорово всех выбесила — попался в растяжку по своей дурости, подставил парня, сделав инвалидом, ещё и бросил его там, а ему за это медаль.

Конечно, строго говоря, медаль ему совсем не за это. Слухи говорили, что в госпитале он попался журналистам, которые взяли у него душещипательное интервью, как он тащил на себе раненого однополчанина, ещё его увидел какой-то депутат, а может быть даже министр.

Кто-то вообще говорил, что Вадика в госпитале посетил Ельцин. Якобы президент ездил в госпиталь Бурденко во время летней предвыборной кампании, но мы в это не поверили. Мы не верили, что Ельцин в принципе мог отправиться по военным госпиталям, ведь думали, что его там кто-нибудь сразу придушит подушкой, несмотря на всю охрану.

В общем, суть той истории в том, что Вадик там кому-то удачно попался на глаза, что-то удачно соврал, и его захотели наградить.

Ну а мы в тот момент потеряли последние остатки веры в справедливость. Тем более, ему ещё платили пособие из-за ранения, а вот матери Самовара приходилось долго и муторно всё выпрашивать.

Конечно, подрыв Самовара не остался незамеченным. Приезжала следователь, полная женщина в погонах капитана, которая брала у нас показания. Большую часть времени она вздыхала, мол, жалко мальчика, а мы тогда думали, что ничего это не даст.

И всё же, результат появился. Военная прокуратура иногда работает быстро, особенно если надо наказать кого-то из нас, а иногда всё затягивается, особенно если пострадали мы.

Короче, прошло почти полгода, и в город явился Ерёмин. И вот его-то как раз могли отправить сюда расследовать именно этот случай. Искали наказание, нашли что-то из старого, и вручили. Работай, мол.

Возможно, следак явился к Вадику с нашими показаниями, их тогда официально давали Газон и Халява. И тогда Вадик, увидев их фамилии, вполне мог сказать, мол, эти-то вообще снайпера казнили, который журналистом представлялся.

Это мы и обсуждали с парнями, и на первый взгляд всё сходилось.

Такая натура была у Вадика.

Пока непонятно, откуда он это знал: видел ли, слышал, но на нашу беду рассказал он это Ерёмину, у которого это дело пропавшего журналиста находилось в работе, и на которое сам он явно махнул рукой, раз уж из Чечни вывели войска. А тут подвернулась такая удача, и он решил додавить, раз уж все фигуранты в этом городе.

И не смог только потому, что Вадик не давал показания и не выступал свидетелем. Пока ещё не выступал. Наверняка торговался, нутром почуяв, что следаку это дело очень важно. Ведь сам-то он не хотел нести ответственность за членовредительство, вот и пытался выбить себе условия получше, а то и отмазаться целиком.

Ну а Ерёмин мог вполне решить и нас засадить, и Вадика за самострел, раз ничего ему не предложил. Но сейчас всё поменялось.

А про Самовара они все забыли разом, следак даже ни разу не спросил про него…

По радио играла песня про мальчика-бродягу, а мы с парнями обсуждали наши догадки.

— Так где он живёт-то? — спросил Слава Халява, проезжая перекрёсток. — Кто-то говорил, что где-то со стороны реки.

— На Карла Маркса, — без раздумий сказал Шустрый. — Пятнадцатый дом.

— А ты откуда знаешь? — спросил Царевич, с удивлением посмотрев на него.

— Ну, видел. Говорю же, сопатку ему тогда разбил, как повидал. Это ещё ладно, Газон-то бы его вообще закопал, как они умеют. Под асфальт, — мрачно добавил Борька.

Раздался резкий трезвон. Халява вздрогнул от неожиданности, левой рукой достал из кармана куртки длинную трубку мобильного телефона, зубами вынул антенну и откинул нижнюю крышку с микрофоном.

Я уже и забыл, какие здоровенные тогда были трубки, хотя этот наверняка считается компактным. Надо бы обзавестись таким с первых доходов.

— О, покажь потом! — тут же оживился Шустрый.

— Алло, — проговорил Халява в трубку, игнорируя просьбы. — Здорово. Да, здесь, со мной, и чё? Да, передам. Ага, покеда.

И отключился. Сейчас же тарификация по секундам, цены в долларах, говорить дорого, все стараются закончить побыстрее.

— Газон звонил, — сказал Славик, убирая антенну телефона, — тебя искал, Старый. Встретиться хочет сегодня, через час, на виадуке. Говорит, что срочно.

— Ну, встречусь, без проблем, — согласился я.

— Ноу проблем, значит, — Халява положил обе руки на руль. — Вот только он говорит, что там ещё будет Налим. Не помню, правда, кто это.

— Потому что ты тогда бухой был, — заржал Шустрый.

— Я помню, — сказал я. — Бандит. Чего-то ему надо. Но встречусь.

Значит, встретились два хитреца: Вадик и Ерёмин, и хитрили друг с другом. Один не давал показания под бумагу, но другой может найти способ их выбить.

Правда, поговорить с Вадиком не вышло: у самого его дома что-то случилось — там стояло слишком много служебных машин.

— А чё там? — Халява всполошился, увидев мигалки.

— Аж ОМОН вызвали, — удивился Шустрый.

У старой сталинки стояло несколько служебных машин с мигалками, и тот автобус с ОМОНом, который мы видели у ГОВД. Рядом с тачками несколько оперов, пара экипажей ППС, омоновцы и даже начальство понаехало. Ещё и скорая появилась, и микроавтобус, рядом с которым стоял парень в кепке, настраивающий большую камеру.

Что-то прям показательное. Арест с помпой? Но где тогда тот, кого арестовывают?

И не связано ли это с нашим знакомым?

Ведь тогда бы сошлось кое-что ещё.

— Тормози возле него, Славик, — я показал на магазинчик через дорогу. — А то спрашивать начнут, что мы здесь забыли.

Я не просто так выбрал место. Пока ехали, я заметил опера Семёнова, он как раз шёл в тот круглосуточный магазинчик в соседнем доме, надвинув кепку на нос. Руки держал в карманах потёртой кожанки.

Так вот куда он уехал и больше не показывался. Наверное, связано с тем покушением, о котором говорили в новостях по радио.

БМВ плавно остановился у крыльца магазина, Халява заглушил двигатель.

— Скоро вернусь, — сказал я, открывая дверь. — Ждите.

Опер Семёнов сразу заметил меня и остановился. Нос у него красный от холода, кончики ушей тоже. Я подошёл к нему.

— Кого взяли? — спросил я.

— Никого, — неохотно пробурчал Семёнов. — Ушёл.

Он снял кепку, развернул тканевый тёплый отворот-ушки, чтобы хоть немного закрывало уши и затылок, и надел обратно.

— А не того ли снайпера-киллера ищите, который сегодня стрелял в кого-то? Вот по радио слышал только что.

— И почему ты так решил? — спросил он.

— ОМОН, — я показал на автобус. — У меня знакомый там, он говорил, что киллера приехали брать, да их по клубам и кабакам швыряют. Ну а здесь никаких клубов нет.

— Котелок у тебя варит, — опер скрестил руки, угрюмо глядя на меня. — Давай по чесноку. Если ты знал, кто киллер, но не сказал…

— Не знал. И давно не общался с ним, потому что он от нас бегал — товарища нашего сильно подставил. А вот сейчас ехал — в голове щёлкнуло, что он может быть с этим связан. И что-то думается мне, что это тот же самый человек, что и следаку про нас рассказывал. Митяев Вадим. Потому что он и там снайперил, и не неплохо. И здесь мог начать. А знакомства у него подходящие были.

Вадик там не расставался со своей СВД. И здесь, в мирной жизни, мог воспользоваться этими навыками. И если бы ещё была хорошая винтовка…

Старый опер кивнул, фамилию не переспросил. Значит, он спалился, его как-то узнали или кто-то сдал. К нему приехали домой, но он уже успел уйти.

Невовремя, конечно. Хотя как сказать — если бы в разгар нашей встречи явились менты, то мы бы никогда не отмазались. И нас точно пришили бы к этому делу.

Так что хоть какие-то радости.

— Глянешь одну штуку? — попросил Семёнов. — Ты как раз утром говорил, а я запомнил. Глянь, пока не увезли.

— А что там?

— Вещдок, глянь. Он его бросил, а сам свалил. Просто запомнил одну детальку.

Судя по всему, руководство решило брать снайпера с помпой перед журналистами, но хитрый Вадик ушёл, и я этому совсем не удивлён. Поэтому начальники, покрасовавшись перед камерами на фоне суетящихся ментов, уехали, как и журналисты вместе со скорой. Омоновцы тоже собирали вещи, остались только опера и следователь городской прокуратуры, которому надо было это всё оформлять.

Мы с Семёновым подошли к милицейской «шестёрке», где с водителем курил какой-то мужик в очках с фотоаппаратом на шее, в гражданской одежде — короткой кожанке и высокой светло-коричневой ондатровой шапке.

— Костя, покажи игрушку, — сказал Семёнов. — Ты же ещё её не запаковал? Там парни же ещё не всё нашли, и понятые пока в тепле сидят.

— Пока не паковал, — мужик закивал и отбросил сигарету. — Только не трогай пальцами, вдруг чего снять с неё получится.

— Да не парься, там всё равно всё затёрто. Мы просто взглянем одним глазком.

Мужик в очках заглянул в машину и вытащил оттуда мешок из-под сахара, в котором лежало что-то тяжёлое. К краю горловины мешка была подвязана пустая бумажная бирка для подписей, но сам мешок пока не завязан.

Внутри лежала разобранная винтовка. Прицел отдельно, ствол отдельно, только массивный деревянный корпус находился здесь одной деталью. Гладкое дерево, дорогое, но состояние оружия — не такое идеальное, как у первого владельца. Новый хозяин относился к ней как придётся. На самом дне лежали патроны и пустой магазин.

И на прикладе видны старые затёртые зарубки. Прям те же самые, новых он не ставил.

Дорогая игрушка иностранного производства. Убийственно эффективная, с которой работал снайпер, прикидывающийся журналистом.

— Она, — сказал я, когда мы отошли подальше. — Та самая, из Чечни.

Остановились у песочницы, где была насыпана горка окаменевшего от холода песка. В одном месте туда был намертво врыт ещё в тёплое время года ярко-жёлтый совок.

— Вот я сразу недоброе подумал, когда ты калибр ненашенский назвал, — проговорил опер. — Такие маслины в наших краях не растут, а одна мокруха с такой была. Вот только скажи честно — откуда эта винтовка здесь взялась?

— Да понятно как, — я повернулся к ветру спиной. — Мы её тогда разобрали и с собой хотели утащить. Но потерялась.

— Украли?

— Пролюбили, — я усмехнулся. — В армии же, сам знаешь, не воруют, только всё пролюбить можно, от автомата до танка. Таскали с собой, потом пролюбили.

— И для чего с собой таскали? — он закурил.

— Знаешь, сколько такая стоит? — я кивнул на машину, где лежал мешок. — Да не бойся, не на гражданке же продавать, мы же не совсем уже. Думали поменять её там на сигареты или водку у какого-нибудь спецназовца. Им там такое оружие не запрещено, а у нас бы сразу отобрали. Да и на всякий случай, как доказательство, кем был тот мужик. И вот — нашлась здесь, дома.

Парни стояли у машины, следили за нашим разговором, но ничего не слышали. Я показал им большой палец, мол, всё хорошо.

— Так Митяев с вами был? — уточнил Семёнов. — Потому что я что-то не понимаю уже.

— Нет, не с нами, в другой роте. Но украсть мог, за ним это водилось. Значит, он её с собой привёз, — я задумался. — Скрысил тогда.

— А как бы он её привёз? — Семёнов с подозрением посмотрел на меня. — Я пробивал — он же в госпитале в Москве был, там и военно-врачебная комиссия собиралась. Он к вам не возвращался после ранения.

— У него знакомые водилы были, — я потёр лоб. — Возили ему мелкую контрабанду всякую: водку, спирт, дурь всякую, обезболы из военных аптечек, он продавал. Карты игральные с голыми бабами, еду гражданскую. Ну и шоколадки.

— Шоколадки? — не понял опер.

— Обычные шоколадки. Пацаны же, сладкое хочется некоторым. Мы-то с ним мирно не жили, поэтому ничего такого не брали. Да и цены он заламывал. Так что вполне мог отправить посылочку домой заранее, как только украл. Иначе бы спалился раньше. Стоить-то такая может дохрена, как иномарка. Но решил её в дело пустить. По такой дорожке пошёл, а инструмент уже есть…

Шустрый всё хотел кому-то позвонить, тыкал кнопки телефона, пока Халява не отобрал аппарат и не закинул в машину. После этого Борька явно стал упрашивать Славика, чтобы тот дал ему поездить на БМВ. Но несмотря на это, они периодически бросали взгляды на меня.

— Ох, пацаны, ну вы… — проговорил Семёнов. — Ладно, будем думать, но разговор у меня к тебе ещё будет, когда мы этого субчика возьмём.

— Без проблем. Мы-то не сбегаем. К Моржову подойди, он меня сразу найдёт.

— Добро.

Я вернулся в машину и рассказал, что узнал.

— Так это Вадик волыну ск’ысил! — возмутился Шопен. — Я с ней столько таскался, прятал ото всех, а он её украл! К’ыса и есть к’ыса!

— И зачем она тебе? — спросил Царевич. — Стащил и ладно. Здесь бы всё равно винтарь какой-нибудь нашёл!

— На водку с тушняком поменять же хотели! — Шопен раскраснелся от возмущения. — Или тебе бы оставили, ты же снайпером был! И получше его!

— Хорошо устроился, мляха, — проговорил Шустрый, печально глядя вперёд. — И там выжил, и здесь точно при бабках, раз киллером работает.

— Но он теперь в бегах, — задумался вслух Халява. — И чё, какие теперь показания он даст? Да никаких, сами понимаете.

— Да тут смотри, как может быть, — медленно сказал я, раздумывая над проблемой. — Если он всё же попадётся, то уже не сможет торговаться с Ерёминым. Заказухи — это жёстче самострела. Тут всех закладывать будет, и нас тоже. И тут Ерёмин, если будет в городе, что-нибудь предложит. Даже обманом, лишь бы бумажка с подписью была. А после этого, даже если кто Вадика порешит, всё равно, в суд показания пойдут.

— И как Ерёмин ему что-то пообещает? — уточнил Царевич. — Он же военный, а это преступление для обычной прокуратуры. Вадик ведь не служит давно.

— Смотри, Руся, как может быть при хреновом раскладе…

Я сделал короткую паузу, обдумав всё ещё раз.

— Если эти дела объединят в одно, то оно, скорее всего, уйдёт в военную прокуратуру, а не городскую. И тут-то Ерёмин своё точно не упустит. У него даже больше возможностей появиться, чтобы душить Вадика. Можно у адвоката уточнить, но он то же самое скажет. А тут ещё эта винтовка с войны всплыла, то точно военный следак будет, сто процентов.

В машине стало тихо, когда все начали обдумывать ситуацию.

— Мляха, — протянул Шустрый. — Вот это западло, конечно.

— Не то слово, Борька, — я кивнул. — И скажет майор Вадику, что я тебе срок помогу скостить, а ты мне — показания. Любые, лишь бы дело закрыть. Даже наврать может, лишь бы бумажку получить. Тут гадать не надо, надо его искать. Ещё и мы по этому делу пойдём. Вот это процесс века будет, мужики.

— Надо его искать, — Шустрый вытер лоб. — Вот хотел же его тогда придушить, пацаны.

Славик с чувством сматерился. Шопен молчал, Царевич тоже, потирая виски.

— Да не ругайся, — Шустрый хмыкнул, глядя на Славу. — Нормально всё будет, Халявыч. Дай лучше мобилу ещё раз посмотреть. Можно позвоню кому-нибудь? Сестре в другой город?

— На! Ты и мёртвого достанешь, — Халява со вздохом протянул телефон назад.

Да, неплохо бы найти Вадика самим.

Мы снова разделились. Шустрый знает многих, может, услышит, что кто-то приютил беглеца. Ещё больше может подсказать Шопен, он знает многих беспризорников и детдомовских, подкармливает их иногда, а мелкие пацаны что хочешь выяснят, если им дать такую задачу.

А я хотел встретиться с Газоном. Ведь Вадик на кого-то работал, а не сам занимался такими делами. И Газон мог подсказать. Нам он точно поможет.

Слава Халява довёз меня до виадука — моста через железнодорожную станцию, широкую, со множеством путей, и с локомотивным депо, которое разместилось с одного края. Я забрался наверх и там остановился, держась за перила.

Ветер не стихал, но уже не такой холодный, какой был утром. Я осмотрелся: от горизонта до горизонта протянулись бесчисленные грузовые составы.

Газон шёл с другой стороны, придерживая кепку, а с ним важно вышагивал другой человек без шапки. Порывы ветра трепали полы чёрного пальто и уносили в сторону сигаретный дым.

Это Налим, крупный бандит, на которого работает Газон. Вот он-то, значит, и захотел встречи.

— Как по часам, — сказал Налим, с сигаретой в руках останавливаясь у таблички «курить на мосту запрещено».

— Пришёл, — я пожал руку Газону. — Что стряслось?

— Короче, базар такой, — бандит подошёл ближе.

Редкие люди, проходящие мимо то в одну сторону, то в другую, ускоряли шаг. Налима в городе знали. Да и не знали бы, любому понятно, что это бандит, с которым лучше не связываться.

И что-то ему нужно. Я даже догадывался.

— Люди говорят, вас там один фраер заложить пытается, — сказал Налим. — Вот чего тебя следак и мариновал в ментовке, потому что настучали на вас всех. Фраер этот пока в бегах, но если попадётся, то будет петь, горбатого лепить, лишь бы самому отмазаться. А он попадётся, потому что конкретно так рамсы попутал, влез в блудняк, и менты его загребут. Это я точно знаю.

А он осведомлённый, и не от Газона, с которым я ещё не говорил. И откуда всё знает?

Один из ментов, присутствовавших при допросе, точно! Или один из них, или кто-то, с кем они говорили. В итоге, кто-то передал это всё Налиму, а тот сделал выводы.

— Ну, это я понимаю, что его поймают, — я смотрел на него.

— Не понимаешь, — он помотал головой. — Понимал бы — ко мне бы пришли сразу. Я бы помог, как положено, оградил бы от ментовского беспредела. Но ещё не поздно. Можно сделать так, чтобы он молчал. И уедет следак назад, ничего не добьётся. Я такое только раз предлагаю. Номер мой есть — звони, встретимся. Подумай.

Налим, не прощаясь, пошёл дальше по мосту, а Газон остался со мной. Быстрая встреча, но такое по телефону не доверить, через кого-то Налим передавать это не захотел, ну и стоять здесь тоже не собирается. За ним же следить могут.

И он точно уверен, что мы будем просить его о помощи.

— Надо соглашаться, — сказал Газон, когда Налим ушёл далеко. — А то там слышал базар, что тебя следак прессовал, поинтересовался, что и как. Это, видать, Вадик, чёрт, нас сдал, это к нему следак, приезжал, оказывается, пацаны передали. И больше некому, отвечаю! Он же по жизни стукач!

— Уже выяснили, — я кивнул. — Так и есть.

— Он ещё и у нас накосячил крупно, — Газон начал шептать, — спалился, когда уходил, видел его, узнали. Ранил ещё халдея в ногу, когда стрелял. Менты вообще звереют.

— Так он вас и выдаст, — сказал я.

— Не выдаст, — он замотал головой. — Там хитро сделано, он даже не знал, на кого работает, отвечаю. Всё чисто, не подкопаешься. А вот нас, в смысле — нас семерых, — пояснил Газон, — сдаст без базара, лишь бы шкуру спасти. Теперь уже конкретно петь будет. Вот и Пал Палыч сразу пояснил, что он в этот блудняк вписываться не будет, но если мы его попросим, то…

— Ты же понимаешь, что он не по доброте душевной это делает, — прервал я. — Что он хочет поменять одного киллера, ещё и который завалил дело, на другого, на целую команду. Сделает так, чтобы нас повязать кровью, а потом чтобы мы на него работали до самой смерти.

И это не говоря о том, что слишком оперативно они всё выяснили. Возможно, братки знали, что военный следак ходит за снайпером, может быть, даже знали, что он выдал нас.

Может, хотели разом избавиться от проблемного актива, а заодно и нас подтянуть? Ситуация-то сейчас для такого идеальная. Но прямо сейчас на этот вопрос не ответить.

— Вот же блин, — протянул Газон, помолчав несколько секунд.

— Сам подумай. Свой снайпер есть, более умелый, чем Вадик. Пулемётчик, стрелки. Целая команда, слаженное отделение, проверенное в боях. Такая команда в этом городе всех на уши поставит. И потом от этой команды, то есть от нас, так же и избавятся, как от Вадика. Сдадут ментам, даже если это не по понятиям, или перебьют поодиночке.

Газон не ответил, только задумался и сел на корточки, как заправский гопник, и достал сигарету из-за уха.

— А чё делать, Старый? — спросил он, глядя на меня просящим взглядом. — Конкретно нас так прижало. Если запоёт — придавят нас всех.

— В смысле, чё делать? Искать надо. Работать. И думать. Прорываться будем, Саня. Ты с нами?

— Всегда с вами, без базара, — он нахохлился. — Чё за вопросы, вообще, Старый?

— Вот и давай с нами. Расскажи кое-что, и подумаем, что можно сделать. Мысли есть.

— Человек вынул нож, — пел Иван Кучин из магнитофона, стоящего на столе, — Серый, ты не шути…

— Газон, а можно не блатняк? — попросил Халява. — Чё угодно, только не блатную свою музычку.

— А чё, клубную хрень твою опять слушать? — недовольно проговорил Газон.

— Давай вообще без музыки, чтобы не мешала, — сказал я.

— Да я случайно врубил, — Газон развёл руками. — Привычка.

Собрались мы через два часа после встречи с Налимом, чтобы обсудить, что делать дальше. Причём прибыли все — даже Слава Халява только что закатил коляску с Пашей Самоваром в квартиру Газона.

На это ушло время, но торопиться сейчас вредно, поэтому я хотел, чтобы собрались все. Бегать по городу в надежде наткнуться на Вадика Митяева глупо, поэтому мы сделали всю подготовительную работу и собрались, чтобы обсудить переплёт, в который угодили.

Надо серьёзно всё обдумать, и умный Самовар в этом деле совсем не помеха, даже наоборот, ум у него живой и цепкий. Ну и поймёт, что его не забыли. И мать отпустила его, радуясь, что к нему снова ходят друзья.

Привёз его Славик, который от такой физнагрузки вымотался и вспотел, и теперь сидел в углу, пока его дорогая рубашка висела на батарее, чтобы высохнуть. Но других занятий для него пока не было, вот я и попросил его привезти товарища, пока мы занимались другими вещами.

Квартира у Газона небольшая. Он просто снимал это жильё, чтобы спать или кого-нибудь приводить на ночь, а так он здесь почти не жил. Из мебели только стол, продавленный диван и несколько табуреток. Из техники — двухкассетник и старый телевизор «Весна» в деревянном корпусе, ну и телефон в прихожке на покосившейся тумбочке.

Причём трубка лежала так, что перекрученный кабель протянулся прямо через диск. Аккуратный Царевич сразу же переложил правильно. Рядом с телефоном лежали стоящие на зарядке пейджер и мобила, увесистая «Моторола» с маленьким экранчиком. Их Руслан тоже мимоходом переложил, чтобы кабели не спутывались, а сами аппараты случайно не упали.

— И не надо было катить меня всю дорогу, — недовольно сказал Самовар и начал распутывать красный клетчатый шарф, в который его укутали дома. — Сам местами проехать могу.

— И ждать, пока ты своим ходом доберёшься? — Халява поморщился и вытер мокрое лицо полотенцем. — Ползком? И так времени ушло с тобой, так что не вредничай. Думай давай уже! Чё я тебя тащил?

Самовар нахмурился и поднял глаза к потолку.

У Славика чувство такта, как у носорога, но он не выказывал ни капли жалости, и Самовару это явно нравилось больше, чем когда при виде него все начинали сокрушаться и фальшиво сочувствовать. Пусть и грубо, но Халява показывал, что для него Самовар остался прежним, ведь и с другими так же говорит, когда злится.

— Накопилось у нас тут проблем, — вставил Шустрый и оглушительно чихнул в своей манере: — А-а-апчх***!

— Доходил расстёгнутый по морозу, — неодобрительно проговорил Царевич.

— Так что, Самоварчик, — Шустрый не обратил на Руслана внимания, — у нас из умных только ты да Старый. Одна голова хорошо, две лучше. Не мне же планы строить, хе-е.

— Ну правильно, — проговорил Самовар немного менторским тоном. — Толку-то по городу бегать. Он залёг где-то в неприметном месте — контакты-то у него всякие есть. Хотя на блатных особо полагаться ему больше не выйдет — тоже ищут. Ищет милиция, ищут бандиты. Как в стишке почти.

Да и город-то не такой уж и маленький, протяжённость-то большая. Но мы уже сделали всё, что необходимо на первое время: собрали инфу, попросили кого надо и теперь прикидывали, что делать дальше.

Ну и нужно, чтобы все сейчас действовали заодно, надо каждому из нас довести, чем это грозит и как на это отвечать. Потому что угроза касается всех, но вытягивать нас будут поодиночке, и даже Самовара не забудут.

Так что сейчас мы не тратим время зря.

Вопрос в том, что Вадика найдут, не стоял. Его найдут, сто процентов. И найдут его, скорее всего, раньше нас. Вот и надо понять, что делать дальше. Потому что с каждой стороны нас ожидала какая-то неприятность.

Поэтому иногда лучше остановиться и подумать. То, чему нас учил Аверин, и то, что со временем стал использовать я, когда повзрослел. Но капитан умел принимать быстрые решения, если это необходимо, и я тоже учился этому у него в своё время.

— Ну вообще, пацаны, — неохотно рассказывал Газон, — Вадик с нами как бы и не был связан. Там вообще Пал Палыч хитрую схему организовал. Про него Вадик и не знает, с ним обычно другие связывались, всё устно. Если что — через него никак на нашу братву не выйдут.

— Как-то странно звучит, — сказал Самовар, втягиваясь в работу. — Просто давали деньги, фотку и место, где стрелять?

— Типа того, да, и ему это хватало, отвечаю. А чё ему ещё надо? Бабки были, девки были, всё на мази. Но конкретики не скажет, не знает. Ну, назовёт пару пацанов, так они уж не в городе давно.

— Учту, — произнёс я. — А чего он Бычка убил? Он же из ваших, Семёнов говорил.

— Ссучился Бычок, с чекистами связался, говорят, Гарик вот его и приговорил. Но тут крыс подставил конкретно. Считай: бухает, дурь ещё потребляет, палится. И на старом месте улики остались, и ещё в этот раз постороннего чуть не замочил, ранил, а цель упустил. Косяк, короче, с ним разбираться будут — это точно. И видели его везде. И винтарь вот ещё нашли. Короче — спёкся.

— Но решили использовать, чтобы подтянуть нас, — заключил я. — Практично. А кто цель была?

— Да кто-то с речного порта, я их не знаю, там одни отморозки и беспредельщики.

Шустрый снова чихнул.

— Будь здоров, — пожелал Царевич.

— Сам не сдохни, — ответил Борька с усмешкой и высморкался в платок. — Да ладно, шучу, Руся. И шапку носить буду, не смотри на меня так. Даже шарф возьму из дома. Не ругайся только.

— То-то же, — Руслан выдохнул через нос.

— Тут проблема-то в другом, — произнёс Самовар. — Смотрите, парни. Если Вадима возьмёт милиция, то он расколется следователю рано или поздно. Если возьмут бандиты — снова предложат нам разобраться с ним, чтобы повязать. Откажемся — сдадут ментам, ведь их понятия работают только между своими. Других-то сдают без проблем.

— Да не гони, — грубо сказал Газон.

— Чё не гнать-то? Вы свои понятия вертите как хотите. Они только для своих. В любом случае — от нас не отстанут. Но если сможем как-то отбиться от этой проблемы — время выиграем.

— Не, Самовар, ты про понятия всё равно не прав.

— Какая разница? — заметил Самовар.

— Да ладно, пацаны, — влез Шустрый. — Вы оба правы, ха!

Он не раздражал, наоборот, его эти шутки казались уместными, чтобы немного разрядить обстановку. Да и всем это напоминало события, которые для парней случились совсем недавно. Когда мы думали, как выжить, все говорили, спорили, обсуждали, Шустрый шутил.

Ну а я, как сержант, принимал решения. Правда, сейчас я больше, чем просто сержант. Теперь от меня зависит больше. Будто ставки выросли.

— А если мы его найдём сами? — спросил Шопен, глядя в окно. — И ки’дык ему настанет? Так-то пацанов попросил знакомых, они в разных районах ходят. Может, увидят, шуманут мне.

— Да, у тебя знакомых вал, — кивнул Шустрый. — А они с тобой как свяжутся?

— Ну, как-нибудь, — Шопен пожал плечами. — Выйду на улицу, побазарим с кем-нибудь.

— Там у меня сиги в куртке лежат, если чё — дай им, награда же. Покормить, если что, можем.

— Неплохо бы. А то жрать-то им нечего, — согласился Шопен.

— Тогда, если мы найдём сами и как-то решим вопрос, — произнёс Самовар, — хотя, конечно, хотелось бы без крайних мер, но вряд ли без них хоть что-то сейчас решается. Но тогда Налим придёт к Газону и скажет, что тот его подвёл, потому что испортил такую схему. Предъявит, как они говорят, ведь сразу поймёт, откуда ветер дует. И что с Газоном будет дальше — рассказывать не надо.

— Куда не сунься — везде жопа, — Халява поднялся, проверил рубашку и начал её надевать. — Давайте наймём ему адвоката.

На груди у него болтался жетон с личным номером на цепочке, который он как-то умудрился забрать из армии и не сдать. Правда, это был личный жетон Царевича, как я помнил — они с ним тогда менялись наудачу. Хорошо, что оба выжили, а то бывало, что из-за этой традиции похоронка уходила не в ту семью.

Славик, хоть и старается не показывать это, но к вещам тех времён до сих пор привязан.

— Кому адвоката? — удивился Шустрый.

— Ну Вадику. Нашего, чтобы адвокат держал в башке оба дела, и чтобы Вадик молчал.

— Во! — Шустрый вскочил. — Вот ты мысль дельную сказал, Халявыч! Посмотришь — дуб дубом, а в голове-то не сплошная кость, как мы в армейке думали. Ты же у нас тоже порой подсказать можешь грамотно.

— А ты чё сегодня ко всем ластишься? — пробурчал Славик, хотя краешки губ у него чуть поднялись от похвалы, и щёки порозовели.

— Так температура, — он шмыгнул носом. — Простыл же, вот и туплю. Чая с малиной надо выпить, или над картошкой подышать.

— Мысль про адвоката дельная, — сказал я, и Самовар одобрительно кивнул. — Как запасной план, если попадётся этот Вадик. Но надо учитывать, что Вадик может из вредности следаку про нас сказать, как уже делал и не раз.

— Именно, — сказал Пашка.

— Сами понимаете, — начал Царевич, — хотелось бы надёжный вариант. Но за такие варианты сейчас по головке не погладят.

Шустрый пошёл в ванную, где громко сморкался, пока бежала вода, а мы продолжали совет.

— Кто стучит из ментов? — спросил я, переходя к следующему вопросу. — Налим был в курсе, ему явно кто-то ему стучит. И раз он пришёл так быстро — он знает про допрос и что там говорили. Два пути: адвокат или менты, но адвокат пришёл не сразу и всё не слышал.

Газон выдохнул через нос. Это то, что ему нельзя было говорить, ведь это могло навредить его бригаде. Но вопрос: кого он ценил больше — нас или их.

Нас.

— Точно не знаю, но это мог быть Пешкин, — медленно сказал Газон. — Там пацаны говорили, что от него сливы идут. И типа это, базарили ещё, что если попадёшься ему — не сопротивляйся и не трогай. Только про него так и говорили.

— Это молодой или старый? — уточнил я. — Точно один из этих двоих.

— Говорили, что молодой.

— Ему платит Налим?

— Не, — Газон замотал головой. — Фидель, скорее всего. Точно не знаю, но как-то слышал пару раз про ручного мента. Просто виду не подал, в нашем деле сами понимаете — лучше помалкивать лишний раз, чтобы за умного не сойти.

Наблюдательный и неглупый, делает верные выводы. Что же ты, Санька, с бандитами-то связан? Но пока его оттуда не достать.

— А Фидель кто такой? — спросил Царевич.

— Ну вы чё, пацаны? — Газон удивился. — Совсем не в курсах? Вот есть «химкинские», во главе — Гарик, он положенец, следит, чтобы другие команды в городе в общак долю отсылали и не ерепенились особо, поэтому им и позволяется зарабатывать. Его сюда сам Гамлет поставил, вор.

— Вор в законе? — спросил Шустрый.

— В смысле? — Газон шумно выдохнул. — Не говорят так, Шустрый. Всегда говори «вор», или законник, а то пояснить потребуют. А лучше вообще ничего не говори. Потому что по воровскому закону он… ладно, забей, — он отмахнулся. — У Гарика есть младший брат — Федя — Фидель, он тоже бугор. В него стреляли раз десять, вот и прозвали так. Он не вор, даже не сидел, но бригадой рулит и по жизни двигается с братом.

— Выстроили цепочку, — заметил я. — И причём быстро в курсе всего стали.

— А то! А Пал Палыч с Фиделем хорошо вместе живут. Вот и мог передать сразу.

— Теперь понятнее, — я задумался.

— Вообще, — Газон стал говорить тише, — я пацанов попросил мне подсказать, если кто лежку Вадика найдёт. Типа, Пал Палыч распорядился. Так что если что — брякнут на мобилу или на пейджер скинут. Но если узнает Налим…

— Надёжных пацанов просил?

— Не выдадут, — уверенно ответил он. — Они не из бригады, но стремятся. Мелкие, в бригаду хотят, но их пока не берут. Зато глазастые…

— От нас этот Налим ничего не узнает, но он всё равно может понять схему, как мы на Вадика вышли, — сказал Самовар. — Явно не дурак.

— А ты, Газон, блаторез, а пацанов не забываешь, — произнёс Шустрый, чуть улыбаясь. — Вот за чё тебя и уважаю.

— Да ну тебя, — тот отмахнулся. — Опять какую-нибудь пакость придумал? Ко всем подлазишь.

— Да не, — Шустрый сел на диван между мной и Царевичем и положил нам руки на плечи. — Просто будто нихрена не поменялось, что там, что здесь. Только там все свои были с одной стороны, а с другой — враг. А вот здесь — свои только рядом, а кто вокруг — хрен проссышь, верить нельзя никому. Но вот на вас, пацаны, смотрю, и уверен, что не пропадём, раз опять все держимся. Как в окружении, в натуре. Вот и дальше бы так было.

— Ты чё-то расчувствовался, — заметил Халява.

— Температура, — снова сказал Борька и шмыгнул носом. — Ща, сопли выбью, а то надоело их гонять.

Он поднялся и снова пошёл в ванную.

Но у меня появились идеи, пока ещё только робкие, неуверенные, которые требовали их продумать одному.

Чтобы ответственность была за мной, буду это разгребать, в конце концов, я тут самый старший.

Так, мне потребуется помощь мента, Моржова, он поможет, тем более — это будет его ментовская работа.

Надо будет встретиться с ним, обсудить, а ещё… разыграть сценку.

Мысли роились в голове, рискованные, но может получиться. Рискованный вариант, как решить проблему, чтобы не подставлять наших. Ну и чтобы самому выбраться, у нас ещё много задач.

Жёсткий вариант, правда, но как ещё? Но этот второй шанс легко может сгореть, если сидеть и ничего не делать.

— Газончик, у тебя есть от горла чё-нибудь? — раздался из коридора голос Шустрого.

— Сигареты. Водяра ещё в шкафчике.

— Хе-е! Не. Лекарство какое-нибудь, таблетка или пшикалка. Заболело чё-то, глотать больно. Гриппоз, видать, схватил, или ангину.

— Там аптека есть, через дорогу, — вспомнил Газон.

— Ща, я быстро, пацаны.

— Давай с тобой схожу, — предложил Царевич.

— Не, Царь Султаныч, сиди. Я быренько…

— Опять ты за своё, — Руслан отмахнулся.

— А мне надо позвонить, — я поднялся. — Кое-что придумал.

— Если в город, то через восьмёрку, — подсказал Саня.

Входная дверь закрылась — это вышел Шустрый, забыв шапку на вешалке. Я подошёл к телефону. Это белый аппарат с диском, почти пожелтевший от старости, рядом с ним лежала книжка телефонных номеров. Кабели зарядок пейджера и телефона перекрутились, сами они лежали на самом краю.

Я снял трубку, набрал номер кабинета Моржова, которому хотел кое-что предложить, услышал гудки.

Но… провода зарядок почему-то снова перепутаны. Не так же они лежали, их Царевич поправлял, а Газон всё это время сидел в комнате и не проверял их. Шустрый проверял?

— Гляну пейджер? — громко спросил я.

— Да без базара, — отозвался Газон.

Нажал на пейджер — непрочитанных сообщений нет. Мигает иконка — перечёркнутый динамик. Так, ну-ка. Я открыл старые. Удалены все, кроме одного, совсем нового:

«Посёлок улица Нагорная дом 26».

По времени Газон не успел бы его проверить, оно пришло после того, как началось собрание. Причём часы на самом пейджере не сбиты. Но он же говорил, что ему могут прислать адрес, если найдут Вадика.

— Саня! — позвал я. — У тебя сразу прочитанным отмечается или что?

Газон пришёл в коридор. Увидев адрес в сообщении, он нахмурил лоб, а потом отошёл на два шага, где висели куртки, и проверил карманы своей.

— Нету, — сказал он.

— Что там было?

— Ствол, — проговорил Газон. — Пропал. И ключей от «восьмёрки» нет.

— Зачем с ним ходишь? Повяжут же.

— Потому что сам хотел вопрос закрыть, чтобы вас не подставлять! — со злостью сказал он. — Специально звук вырубил! Свалил бы потом, уехал бы и стрельнул гада! А вы бы не при делах остались! Где я его посеял только? Или…

Он стоял передо мной с широко раскрытыми глазами, но в них была паника. Газон решился на такое сам, но его опередили. И его пугало, что кто-то другой сейчас подставится.

— Ствол взял Шустрый, — медленно произнёс я. — Увидел адрес, взял ствол.

— Но ему-то это зачем? — удивился он. — Он чё, реально так сделает?

— Ты ещё не понял? Думаешь, почему он так себя вёл со всеми? Он прощался.

Потому что услышал, что нужно, и решил закрыть вопрос сам, чтобы вытащить остальных. Ведь ради остальных он и раньше шёл на всё.

И я понял: вот то, что могло случиться с ним в ту первую мою жизнь. Он не просто взял вину на себя. Не просто признался.

Шустрый прикончил Вадика: и за Самовара, и чтобы Митяев не дал показания. А сам сел и после погиб в колонии. Может, была месть от братвы, что он нарушил схему, как привлечь умелых бойцов. Может, что-то ещё.

Но это было тогда, а то, что случится в этой жизни, теперь зависит от меня.

Нужно не просто догнать и остановить его. Нужно сделать так, чтобы свидетель молчал, но мы сами были к этому непричастны.

И для этого придётся снова драться самому. Жёстко, но так было нужно. И хитро, иначе нам не жить.

Ведь если ничего не делать — наше братство снова исчезнет.

— Халява, заводи свою колымагу! — приказал я громким голосом, как в те времена, когда был сержантом на войне. — Поехали!

— Точно получится? — спросил Халява, съезжая с моста через реку. Он ехал в рубашке, забыв накинуть куртку, ведь слишком торопился. — Ты куда звонил-то?

— Потом об этом, — я смотрел вперёд. — Надо Шустрого догнать. Чтобы его на месте не взяли с пушкой, или повяжут всерьёз.

— Может, менту тому позвонить? — предложил Царевич, сидящий сзади. — Он свяжется, с кем надо, гаишники тормознут на выезде. Штраф, конечно, будет, что без прав и без доверенности, но Газон же не будет заяву писать на угон.

— Да нет, конечно, — подал голос Газон. — Просто настучу по его башке, чтобы…

— Гаишников нельзя, — сказал я. — У Шустрого ствол, он на взводе. Если выстрелит…

Стало тихо. Но лица решительные, готовы действовать, даже рискуя собой. Просто у всех на уме мысль, чтобы не зацепило других. За себя боятся, да, это естественно, но и за остальных страшнее. Потому что там человек, находящийся рядом, был близок, как кровный родственник, и даже сильнее.

Зелёная «восьмёрка» Газона, на которой ехал Шустрый, показалась впереди. Машина это резвая, в городе удобная, и даже на БМВ хрен догонишь. Да и догонялки устраивать — опасно. Не кино же, разбиться можно всей толпой.

Но мы уже покинули город, и впереди только железнодорожный переезд, за которым идёт длинная прямая дорога к посёлку при химкомбинате. Кстати, тот самый переезд, из первой жизни, на котором я тогда и остался.

Состав с цистернами ехал в сторону станции, но семафор на переезде уже моргал красным, правда, шлагбаумы ещё не опустились. Шустрый проехал, мы следом, и шлагбаум опустился за нашей спиной.

Славик втопил педаль в пол, и мощный двигатель БМВ зарычал. «Восьмёрку» видно хорошо, как и её номер, старого образца, с четырьмя цифрами 11–23. Но Шустрый сильно не гнал, хотя точно нас заметил. Будто опасался, что мы ещё в аварию все вместе попадём.

— Если сбоку заедешь, мы ему помаячим, — сказал Царевич.

— Да он же упрямый, — проговорил Халява сквозь зубы. — Дерёвня, блин, упёртый, как осёл. Вот я ему настучу, гаду! Он чё? Совсем уже?

— Всё равно надо его тормозить, — Руслан говорил спокойно, но твёрдо.

— Знаю. Эх, батя меня убьёт, — Славик хмыкнул. — Теперь точно в Таджикистан отправит, на границу, мать его…

— Ты чё собрался делать? — Газон догадался, но было поздно.

БМВ ускорился. Бац! Меня бросило вперёд, но не сильно, а вот Халява сматерился — немецкая подушка безопасности ударила его в лицо. Он затормозил, и мы остановились. «Восьмёрка» с помятым задним бампером рванула дальше, но резко остановилась.

— Вы чё там? — Шустрый вышел из машины и пошёл нас проверять.

Халява с матами пытался выпутаться из ловушки, а мы выбрались из машины. В целом, не так сильно, но ремонт такой дорогой тачки встанет в копеечку. Ладно, это хрень, разберёмся.

Я остановился перед Шустрым.

— Отдай ствол, — сказал я.

— Не, — он замотал головой.

— Дай мне, — я протянул руку.

— Ты не понимаешь, Старый, — его голос звучал иначе, злее. Глаза расширены, руки тряслись. — Иначе нельзя.

— Это ты не понимаешь, Борька. Мы придумали, что можно сделать. Как выбраться из этого. Отдай пушку.

— Не, я щас поеду, — он быстро-быстро закивал, — и прибью падлу. Тачку брошу подальше, чтобы Газона не подставлять, и дойду пешком. Завалю, а потом скажу, что я один был, и с журналюгой тоже я был. Один! Ещё кого-нибудь назову, кто там остался, пацаны на том свете в обиде не будут.

— Боря, — спокойно сказал Царевич. — Зачем один?

— А что ещё делать? Вы видели, что от Самовара осталось? — голос Шустрого дрогнул. — А эта падла в жизни не пропала! Всё ему достаётся легко. Мля, как так вообще? Почему? Других топчет, сам вперёд рвёт, и всё получает, хотя вечно косячит и подставляет. Вот и нас решил потопить, лишь бы выплыть.

— Харэ, Шустрый, — Халява выбрался из тачки и подошёл к нам. Холодно, он без куртки, но стоял прямо.

— Я давно хотел так сделать, даже адрес вычислил! Собирался же к нему явиться. Тогда морду разбил, да мало этого. Да тут Самовар отговорил, — он медленно отступал к машине. — Типа, а чё, у меня ноги заново вырастут? Не вырастут, но хоть что-то! Хоть кто-то получит по справедливости!

— Борька, — позвал я. — Сдай оружие, боец.

— И чё тогда? — прокричал он. — Следак всех на зону загонит! А сам на повышение пойдёт! Нихрена не выйдет. Они вдвоём выплывут, и ничё им не будет! А нам — хана.

— Сдай оружие, — сказал я спокойнее и подошёл ближе.

— Нет.

— Тогда слушай, скажу всего раз, Боря. Раньше мы сами воевали. Нас отправляли подыхать. А сейчас — время другое. И вот пусть теперь они сами попляшут.

Он посмотрел на меня с недоумением. А я продолжал:

— Пусть эта братва сама ищет, кто виноват, между собой разбирается. Пусть думают, что всегда были под колпаком, пусть хвосты свои зачищают, им скоро вообще не до нас станет. А когда разберутся с этими проблемами, мы ещё что-нибудь придумаем. Но нас трогать не позволим.

— Ты про что, Старый? — тихо спросил Шустрый.

— Мы уже повоевали своё, теперь всё будет иначе. Все эти бандосы и прочие гады сами посдыхают, а мы останемся. Всё продумано уже. Знаешь, сколько всего впереди нас ждёт? Так не ломай всё это раньше времени, и у нас будет всё. Отдай только пушку. И увидишь, что будет с этим Вадиком и Ерёминым заодно. Я не подведу. Не в этот раз.

Шустрый молчал, думал, шмыгнул носом и вытер его рукавом. После убрал руку под расстёгнутую дублёнку, и вытащил заткнутый за пояс пистолет ТТ.

Ствол выглядел как новенький. Наверняка украден с какого-то склада. Чистый ствол, из которого никогда ни в кого не стреляли.

— Точно? — спросил Шустрый упавшим голосом.

— Обещаю, Борька. Всё будет иначе.

Он протянул мне оружие рукояткой вперёд. Я взял пушку, тяжёлую, холодную. И подумал, что впервые с того самого дня, когда мы вернулись из армии, держу оружие в руках. Почти тридцать лет для меня прошло.

А для них всех это было вчера. И никто не знает, как можно решать проблемы иначе. Не видел других вариантов, поэтому и выбрал такой знакомый ему способ.

Шустрый так и стоял, опустив голову, ветер трепал непослушный хохолок на его голове.

— Да всё хорошо будет, — сказал я.

— Не знаю, — прошептал он. — Вообще всё не так идёт, как я думал. Там когда был, каждый день мечтал, что домой вернусь. А вернулся, так думаю — а зачем? Может, и не надо было возвращаться? А тут хоть что-то сделаю ради пацанов.

— Да ты хорош, Шустрый, — с удивлением проговорил Халява. — Ты чё, первый парень на деревне же, и тут…

Шустрый не ответил. Славик подошёл ближе, постоял, подумал. Потом шагнул и обнял Борьку, похлопал по спине.

— Всё хорошо будет, — пообещал я, осмотрев пистолет. — Иначе. По уму. И ни одна сука не сможет нас похоронить. А сейчас я буду действовать. Как надо буду действовать, — я протянул пушку Газону, — Не попадись только, скоро здесь ментов будет — не протолкнуться.

— Не попадусь, — Газон невесело хмыкнул и убрал оружие. — У меня заявление, если что, написано, что несу в ментовку сдавать.

— Хватит мёрзнуть, — подошедший Царевич нахлобучил на Шустрого забытую им шапку. — И так одни сопли. На, — он протянул ему платок.

— Ты как всегда, как мамка моя, — пробурчал Шустрый, отходя от Славика. — Халявыч, а чё от тебя женскими духами несёт?

— Клубные шмотки, с тёлкой какой-то танцевал, её же и пялил потом в сортире, — с привычной дерзостью в голосе ответил Славик и хмыкнул.

— Ты хоть стирай их, а то пацаны не поймут, в натуре, — Борька заржал.

— Халява, с ГАИ договоришься? — я показал на две побитые машины. — Если вдруг приедут.

— Да, чтобы я да не договорился? — он рассмеялся и достал из нагрудного кармана рубашки несколько долларовых купюр. — На такой случай всегда документы есть. И с батей договорюсь… чувствую, пешком с этого дня буду ходить.

— А я поехал, — я посмотрел в сторону переезда, где проехал поезд. — За мной.

Из города ехал автомобиль. Обычная «четвёрка», красная, причём во вполне себе хорошем состоянии. Она остановилась рядом с нами и издала гудок: невозможно громкий, низкий и долгий. Такие на машины не ставили. Обычно.

— Вот же *** моржовый, — Шустрый потёр ухо. — Это чё у тебя там за хрень стоит, Морж?

— Тепловозный тифон, ха! — из окна высунулся Моржов. — Поставил месяц назад для прикола. Правда, компрессор пришлось ещё ставить.

— Ну вы, десантура, даёте! — Халява засмеялся. — Ну здорово, Морж-десантник! А чё, милиционерам можно общественный порядок нарушать?

— Зато даже глухой услышит!

Бывший офицер ВДВ, а ныне опер уголовного розыска, сидел в машине, разглядывая нас. Это ему я и звонил, пока Слава Халява заводил тачку. Обрисовав вкратце, только в общих деталях. Моржов обещал помочь, и я знал, что вот он слово сдержит, как и положено. Ну и рассказал, где можно меня найти. Повезло, что дорога в посёлок одна, и на ней мы и встретились.

— Поехали, — я сел на пассажирское место, но дверь пока не закрыл. — А вы езжайте, парни, я всё потом расскажу.

— Удачи, Старый, — пожелал Царевич. — Но если надо, поеду с тобой.

— Нет, всей толпой не надо — заметят. Надо хитро. Ждите.

Я уселся в машину, парни расселись по своим. Верят мне, так что подводить их нельзя. План рискованный, но он поможет сделать так, что мы в этом замараны не будем. Но их не должны там видеть, иначе всё будет насмарку. А я найду, что сказать.

И никаких хвостов не найдут ни блатные, ни следак Ерёмин.

— О прекрасная, даль поглотившая небо, — пел Шевчук из магнитолы.

Моржов выключил музыку, потёр голову, остриженную почти наголо, и посмотрел на меня.

— Слушай, мочить его не дам, — сказал он. — Вы же за этим ехали?

— Уже неважно, Василий Алибабаевич, — я усмехнулся.

— Василий Петрович, — поправил Моржов и повторил: — Мочить не дам. И помешаю! — жёстко добавил он. — Не та эта жизнь. Конечно, я уже понял, что это за кадр, и если бы он не вернулся оттуда — никто бы не пожалел. Да и если при задержании будет пыркаться, и его подстрелят — тоже горевать не буду. Но там если варианта другого не будет. Я помочь обещал, но не такими способами. Мент же я теперь, всё-таки, или кто? И с меня за такое спрашивают строго, даже строже, чем с других. Если вальнуть его, так сразу решат, что псих с войны вернулся, и будут выдавливать. Не положено так теперь делать, только если выхода другого нет.

— А зачем мочить? Его свои кончат, чтобы молчал. Уже нам предлагали помочь, чтобы кровью повязать.

— Оба-на, — он нажал на газ. — А кто?

— Слушай, Васька, ну ты всё равно ничего не сделаешь, а нас подставишь. Но они Вадика кончат, как только поймут, что он знает больше, чем ему говорили. Давай так — тебе сообщил информатор из посёлка, или как там у вас это называется, что по адресу сидит разыскиваемый преступник, ты решил проверить. Главное — не выдать Газона.

— А ты?

— А я в тот момент сидел с тобой, и мы обсуждали проблему. И ты меня решил захватить. Потому что хочешь выручить — раз. Потому что знаешь, что я в опасной ситуации не запаникую — два. Потому что я знаю его и могу помочь уговорить его сдаться — три. Ведь он точно вооружён и опасен. Хотя сдаваться он не будет, конечно.

— А тебе бандиты потом не предъявят?

— Я по их понятиям не живу, — возразил я. — Газон живёт, вот к нему будут вопросы. К нам нет. Тем более я заявление не написал, а к тебе подошёл — практически сослуживцу. Главное — выставить так, что ты его нашёл и меня позвал.

— Но я всё равно его крепить буду, — сказал Моржов. — Хотя если поможешь — будет неплохо.

— Не рискуй, у него пушка может быть, и стрелять он умеет метко. Суть-то не в этом. Братва узнает, что его взяли — сразу.

— Ну, когда в изолятор доставят, само собой, — согласился он.

— Ещё раньше. Тебе говорю напрямую, потому что ты помогаешь. Есть у вас там личность, которая на Фиделя работает. Потом поговорим об этом, не сейчас.

— Ладно, раз обещал, то помогу, — неуверенно сказал Моржов. — Но что это даст?

— Увидишь. Сделаешь выводы. Продолжаем. Ты увидел его в посёлке, решил вызвать подмогу, но зовёшь только тех, кого я предложу, — сказал я. — Это же не твой клиент, у тебя своя работа в своём отделе, но мужиков выручить захотел, чтобы взяли гада. Вот и вызовешь их. А теперь слушай легенду…

Уже темнело. На окраине посёлок выглядел вполне себе преуспевающим. Рядом сам химкомбинат, и ветер порой доносил вонючие выхлопы из труб, но всё же дома здесь строили приличные, и жили в них в основном работники комбината. Хоть зарплаты задерживали, но всё же порой их платили, и за местом ухаживали. Улицы чистые, алкашей мало, есть магазины.

Но это касалось не всего района. Тут такая система — чем ближе к комплексу, тем хуже становилась обстановка, то ли от воздуха это зависело, то ли от чего-то ещё. Чаще встречались одноэтажные и двухэтажные бараки, где все удобства были во дворе и не было водопровода, а между ними росли горы мусора. И магазинов было мало, да и народ встречался своеобразный.

Сразу на улицу Нагорную, куда сообщили Газону, мы не поехали, остановились чуть раньше и вышли на разведку. Надо убедиться, что знакомые Газона не обманули, и что за местом не следят.

Дом ничем не примечательный, со ставнями и завалинкой, разве что печная труба покосилась. Дым из неё не шёл. Заброшенный недавно, ещё не развалившийся. Может, Вадик занял дом знакомого или родственника, хотя второе вряд ли — милиция будет проверять такие места.

Я, радуясь, что снова молод, и колени не скрипят, медленно подобрался к окну, вспоминая старые навыки. Окно завешано изнутри, но неплотно, между занавесками была щель.

Он. Вадик Митяев. Тот самый, только толще стал. Сидит в дорогой кожанке и вязаной шапке, на пальце перстень.

Сидит себе, пьёт водку и смотрит ящик, «Тему» с Юлием Гусманом. Не боится, наверняка думает, что наниматель его отмажет, даже если возьмут, ведь не в курсе, что его приговорили.

На столе початый пузырь, половина буханки хлеба и открытая банка тушёнки, в которую был вставлен нож. Им он, видать, и ел. Рядом что-то накрыто полотенцем, там может быть ствол. Вокруг мусор и пыль, но его это не смущало.

Но долго смотреть я не стал. Он тоже воевал, и у него башка стала устроена так, что любое движение — опасность. Заметит даже пьяный.

Ну что же, Вадик, твоя жизнь в твоих руках. Но я-то иллюзий не строил, что он перевоспитался. Просто сделать нужно так, чтобы на нас не пала тень.

И план уже работал.

Заходить и говорить по душам не буду: тут или он меня стрельнёт, или я его, и всё насмарку. Ну, как насмарку, я попаду на срок, Газон — перед своим «начальником», и для наших ничего, в общем-то, и не изменится. Разве что Шустрый, быть может, в этот раз уже не попадёт на зону. Хоть что-то, но хотелось бы больше.

Так что я передал Ваське Моржову, что цель здесь, и он вызвал помощь.

Это в кино сразу приезжает группа захвата, но в жизни так не бывает. Да и командированных в город омоновцев наверняка бросили разгонять какую-нибудь дискотеку для вида, так что придётся без них. Но они бы мне помешали.

Поэтому приехали опера-тяжи, которые занимаются расследованием убийств, тяжких телесных повреждений и изнасилований. «Убойный» отдел, как его называют в сериалах.

Среди них Семёнов, который удивился, увидев меня. И ещё Пешкин, молодой и смешливый опер, которого назвал Газон.

Мы засели за забором у дома. Уже совсем темно, в окнах домов горел свет. Только Вадик сидел в темноте, но в окно видно, что телевизор работал.

— А ты здесь чё делаешь? — спросил Семёнов, увидев меня.

— Да я его с собой взял, — доверительно сказал Моржов. — Знает же Митяев. Да жалко пацанов, как Митяя возьмут, он же там начнёт всё подряд сочинять, чтобы заложить и шкуру спасти.

— Может, — сочувственно сказал Пешкин. — А следаку только это и надо.

— Ну и из одного батальона они, уболтает его может. А то начнёт палить. ОМОН пока дождёшься…

— Мысль у меня есть, — сказал я, начиная спектакль. — Давай Владимиру Палычу позвоним, может, он посодействует? Может, по телефону Вадика уговорит сдаться? У меня мобила при себе, у Халявы взял.

— Кому позвонить? — удивился Моржов, вернее — сделал вид, что удивился. Я ему объяснял, что замыслил.

— Ты не помнишь? Он лежал на третьем этаже с нами. Ранило его ещё осколком под Дуба-Юртом. Майор ФСБ, в командировку приезжал. Он ещё тогда сигаретами нас угощал, помнишь? Коричневые такие, с цветным фильтром. Визитку оставил, помочь обещал, если что. Вот я звонил ему сегодня по своему делу.

— А, вспомнил. Загорянский, да. Хороший мужик, кстати, — Моржов оглядел остальных и пояснил: — Мы же в госпитале одном лежали, а раненых чекистов тоже с нами клали. Там и познакомились с ним. Но я не врубаюсь — он-то при чём?

— Так я же говорю — звонил ему сегодня, — продолжал я. — Спрашивал про моё дело, и про этого Вадика речь зашла, раз придумывает против нас всякое. Вот майор и говорит — может посодействовать, чтобы тот отстал. Потому что про него знает.

Пешкин заметно напрягся. Ну, Загорянский — человек реально существующий, мужик он и правда нормальный, в госпитале с нами лежал в действительности. Может быть, даже бы и вспомнил нас, если бы я позвонил. Но я ему не звонил, и номер он свой мне не оставлял.

Но такие детали никто в городе проверить не сможет. А вот новости про это передадут братве сразу.

— И при чём здесь Митяев? — спросил Моржов, продолжая спектакль.

— Да как бы сказать… работали они с ним, — проговорил я, стараясь, чтобы это выглядело неуверенно. — Он конкретно не говорил, но вот намёки делал. Да и клички этих бандитов я не знаю, толком, не лезу же в эту тему. Фидель какой-то, что ли.

Пешкин аж вздрогнул.

— А откуда он его знает? — навострил ушки молодой опер. — Московский чекист того киллера?

Я посмотрел на Моржова, будто сомневаюсь.

— Да нормальный пацан, говорить можно при нём, — сказал тот и кивнул.

— Ну, я не знаю толком, не будет же он по телефону такое обсуждать, — сказал я. — Говорит, что знает этого человека по работе, но они его сейчас сами ищут. Типа, какой-то он косяк упорол серьёзный, влип конкретно. Как найдут, так и поговорят, насчёт меня тоже.

— Ты смотри-ка, — Моржов заулыбался. — Смежники завербовали стукача у «химкинских». Ещё и киллера. Ничего он там против них насобирал, наверное. Зря шифровался Фидель, чекисты везде пролезут. Наверное ищут, потому что Бычка завалил, он же тоже в ФСБ постукивал. Спастись хотел, значит, с себя подозрения снять, да не вышло, спалился. И тем, и другим насолил. Вот же гад.

Как естественно вышло, сразу самую суть пересказал. Да, этому десантнику голова нужна не только для того, чтобы об неё бутылки бить.

— Мне-то что? — я пожал плечами. — Лишь бы закончить уже с этим.

— Не отмазали бы они его потом, — недовольно проговорил Семёнов. — Хотя после Бычка вряд ли. Но всё равно, увезут в свой изолятор в область, и следователя-чекиста назначат, чтобы уж точно всё выведать, что он им ещё не рассказал. А если они с Бычком на пару работали, то знать может много. Больше, чем бы киллер разузнал.

— Да не должны, — сказал Моржов. — Хотя кто знает, может, и увезут. Здесь-то в СИЗО у блатных власть, а в изоляторе ФСБ их не жалуют.

Семёнову мы ничего не говорили заранее, и он не знал ничего из того, что мы задумали, но он отлично вписался в разговор.

— Зато тебе проще будет, — старый опер посмотрел на меня и усмехнулся. — Ерёмина к этому делу уже сто пудов не подпустят. Не его уровень уже, там своих поставят. Вот только крепить Митяева всё равно надо. Пока пьяный.

— А вы откуда звонили? — вдруг переполошился Пешкин. — В дежурку бы позвонить, может, ОМОН выдернуть получится. А то мало.

Что-то мне думается, что звонить он собрался не только в дежурку. Но среагировал он сразу, как кот, которому наступили на хвост. Увидел опасность для нанимателя со стороны аж ФСБ, ну и в первую очередь для себя. Вот и хочет предупредить, заодно узнать, что делать.

Это мне и надо. После таких новостей они уже не будут так уверенно говорить, что Вадик ничего не знает. Теперь они будут в панике трястись от мысли, что он мог о них рассказать за всё это время.

— Зачем ОМОН, вас-то для чего позвал? — удивился Моржов. — В четыре рыла не задержим одного пьяницу? Тем более, Андрюха помочь обещал с ним.

Он хоть и оживлённый, но вид у него стал печальным, ведь и сам понял, что его коллега продался, раз так заторопился. Но теперь Моржов мне точно верит.

Ладно, осталось продолжить план. Я раскидал ещё не все крючки, но некоторые уже начинали работать. Другие сработают скоро.

— И что потом? — громко говорил чей-то голос рядом с палаткой. — У нас карты ещё с советских времён, а что там творится сейчас — никто не знает. А Грозный — это город с плотной застройкой, бляха-муха! А мы аж с 45-го года города не брали! Нет ни у кого такого опыта!

— Тише, — ответил ему другой офицер, очень спокойный. — Панику не поднимай, услышат.

Мы всё слышали, сидя в палатке вдесятером, где до этого момента травили разные байки, истории, обсуждали девочек, фильмы и храбрились. Ну и обсуждали прозвища, считали, что это будет круто.

С большинством мы познакомились недавно, ведь нас распределяли прямо здесь. Уже тогда у некоторых появилось недоброе предчувствие…

Сбились в кучку, потому что палатки стояли на голой земле, а на улице хоть и не сибирские морозы, но всё равно холодно. Декабрь же.

— Да кто сейчас умеет города брать? — первый голос стал потише, но мы всё равно его слышали. — Думаешь, чеченцы сразу сдаваться будут, как нас увидят? Выкуси! Не будет такого. У меня ещё прапрадед с ними воевал! Офицером был в нижегородском драгунском полку! Мы его письма и дневники находили на антресоли, и он в них писал, что на этой войне, мол, ещё мои потомки воевать будут! Так и вышло. Не будут они сдаваться, они там до последнего стоять будут.

— Не паникуй, Фомин.

— Это не паника, это здравый смысл! Ещё и едем туда колоннами бронетехники, а вокруг одни пацаны восемнадцати лет. Попомни моё слово, мы ещё Афган с ностальгией вспоминать будем после такого. Пошли лучше выпьем, Аверин, — предложил офицер спокойнее.

— Нет.

— Для дезинфекции же. Красные глаза не желтеют.

— Нет, — раздался кашель. — Давай с твоим гавриком вопрос решим.

— Между нами — по делу он отхватил. У тебя пацаны-то дружные, сразу сошлись, вот и дали ему ***. Короче, я его накажу, но своим тоже с рук этого не спускай.

Сегодня мы за ангаром побили одного придурка из пятой роты за то, что он хотел отобрать сигареты у Толи Шапошникова, которого все почему-то называли Баландой. Мы вступились, а тот гад нажаловался командиру. Вот и думали, что скоро придёт расправа.

В палатку вошёл капитан Аверин. Мы тут же вскочили с ящиков, которые нам заменяли стулья. Думали, что он будет орать, потому что свой крутой нрав капитан показывал с первых же часов, как мы его увидели. Гонял он нас без пощады.

Но сегодня было иначе.

— Вольно, — распорядился Аверин.

Капитан был на удивление спокоен, и строить нас не собирался. Он принюхался, потом взял фляжку у Руслана и нюхнул её.

— А я думал, вы спирт глушите, а вы тут лимонадики попиваете, — Аверин оглядел нас. — Эх, пацаны-пацаны… Царёв же? Как прозвали?

— Царь, — ответил вместо Руслана Борька Шустов, светловолосый парень, который постоянно шутил.

— Не, на Царя не тянешь, — Аверин усмехнулся. — Ещё только царевич.

— О, — Борька засмеялся. — В самый раз! Царевич!

— Кого ещё как? — поинтересовался капитан.

Голос спокойный, на сурового офицера он пока не походил. Наоборот, будто выпала свободная минутка, и он хотел побыть самим собой.

— Вот Старый, вот Самовар, вот Баланда, вот Пятачок, — оживившийся Боря показал на рослого широкого парня с вечно приоткрытым ртом.

— Почему Пятачок?

— А мы уток увидели на озере, — начал объяснять Боря, — думали, как подстрелить, из чего. А он слушает и сказанёт: а у меня дома ружьё есть.

Пацаны засмеялись, Пятачок тоже.

— Короче, Шустов, раз ты тут самый шустрый, как я вижу, — капитан выпрямился. — Утром зайдёшь к прапорщику, перетаскать надо будет ящики, куда он скажет. Всё, срач убрать, ложиться спать! — распорядился он. — Первый и последний раз делаю поблажку.

— Товарищ капитан? — начал я. — Разрешите…

— Говори, Старицкий.

— Вот вы там на улице с кем-то говорили, что…

— Спать, — сказал он. — А там будет видно. Но я вас ещё погоняю. И за того дебила из пятой роты вам достанется. А то расслабились, я смотрю. Не, не выйдет вам шланговать. До седьмого пота гонять буду, вы у меня…

Аверин что-то пробормотал на выходе из палатки и удалился.

— Шустрый теперь будем тебя звать, — тихо сказал я, глядя на Борю, и все снова засмеялись.

Что говорил капитан, когда выходил, я не слышал, но Руслан потом сказал, что там было что-то вроде «вы у меня ещё живыми вернётесь, салаги».

Нас тогда так и не наказали за Вадика, не до этого всем стало — началось наступление, и некоторых, кто был в той палатке не стало в первый же день боёв. Ну а сам Вадик какое-то время старался держаться от нас подальше, правда, всё равно пересекались.

И вот настала ещё одна встреча с этим человеком, про которого я забыл.

Менты могут взять его быстро, но он может начать стрелять. Хоть и пьяный, но попасть в упор вполне выйдет. Впрочем, опера готовы рискнуть, и оружие у них есть. Они так рискуют каждый день.

Пешкин старательно напирал на ОМОН, но понятно, что он хочет сообщить новости кому надо и получить от него инструкции. Слишком он перепугался возможных перспектив, что и его это как-то заденет. Я бы даже сказал, что он паникует. Его аж трясло. Вот и торопится.

Но пока всё шло по плану, и я думаю, что бандиты, услышав про ФСБ, рисковать не захотят и перепугаются не меньше молодого Пешкина. Это ведь не местный уголовный розыск, здесь последствия намного серьёзнее.

Впрочем, ловушка должна захлопнуться, чтобы и Вадик не сбежал, но и чтобы никто не успел с ним поговорить во время допроса, особенно — Ерёмин. Вопрос нужно закрыть сегодня, в этих сутках, пока не закончился вечер, так или иначе. Завтра будет поздно, завтра следак уже подсуетится, да и бандиты могут прикинуть, что к чему.

Поэтому нужно протянуть время, отвлечь, но не затягивать.

— Давай я с ним поговорю, — сказал я. — Может, решит сдаться?

Моржов нахмурил лоб, пытаясь понять, что я задумал. Но я просто хотел закрыть вопрос так, чтобы и его не подставлять, ведь он же помог. Хотя рискованно, но Моржов рисковать привык.

— Если он тебя грохнет — с нас три шкуры спустят, — заметил Семёнов.

А если его возьмут, и он успеет дать показания — нам покоя не будет вообще.

— Я его знаю, отвлеку, да и мне с ним есть, о чём поговорить. Потому что он вас увидит — стрелять начнёт сразу, а я найду, что сказать. Он же ждёт, что его прикроют, братки или ещё кто-нибудь.

— Почему?

— А он всегда ждёт, что кто-то сделает всё вместо него. Что кто-то все проблемы решит, пока он тут сидит. Ещё так и бывает иногда — везучий, гад. Ну а приду, вроде как сам его нашёл, спецом искал. И у него будет надежда, что он со мной договорится. Мол, баш на баш, что-нибудь предложит, молчать, например, или бабки. И я буду с ним говорить столько, сколько вам необходимо, чтобы его взять.

Пешкин вообще не спорил, Моржов уже сам так говорил, что якобы для этого позвал меня. Он же не думал, что до этого дойдёт. Осталось только убедить Семёнова. Тот сомневался больше всего, мент же, и рисковать гражданским, кем я сейчас являлся, он не хотел. Чревато.

— Я всё-таки сбегаю, позвоню, — всё же напросился Пешкин. — А то опасный, мало ли. Надо ОМОН звать, пока в городе.

И вприпрыжку побежал к магазину.

— Куда, блин? — Семёнов сплюнул. — Всё равно никто не приедет так быстро. Вот, салажёнок, подставил же, блин. Я ему устрою…

Затем, наконец, согласился.

— Просто отвлеки его. Стой за забором, чтобы не попал. Вперёд не лезь, задерживать не кидайся. По чесноку скажу: это тебе не из автомата стрелять. Полоснёт бритвой, и собирай кишки потом по всей дороге. Просто стой. Если что — будем стрелять по нему на поражение.

— Не забывайте про это, — сказал я. — Потому что он в вас выстрелит, как только будет возможность. Но жить он любит, да.

Если бы они его застрелили сразу, через окно, было бы куда проще. Но менты же, не положено.

Ну а меня укрываться от огня учить не нужно, уже наученный. Так что я подошёл к старой давно не крашеной калитке, сделанной из дощечек, сложенных в ёлочный узор, и постучал кулаком по грубому дереву. Калитка задребезжала, у соседей громко залаяла большая собака.

— Митяев! — крикнул я. — Выходи! Старый это! Нашёл я тебя.

— Кто? — через какое-то время раздался крик из дома, со стороны двери.

— Старый! Забыл нас? Забыл, как Самовар из-за тебя подорвался? Так вот, я здесь.

Стало тихо, а телевизор в доме выключили, судя по тому, что тусклый свет за окнами погас. Сейчас он должен смотреть оттуда. Вскоре дверь в дом приоткрылась.

— Подойди поближе! — приказал Вадик. — Я тебя рассмотрю. И без шуток.

— Чтобы стрельнул в меня? Я тебя предупреждаю: стрельнешь в меня, так тебе пацаны ту винтовку, которую ты из Чечни привёз, забьют куда надо.

— И чё явился?

— Базар к тебе есть. Предложить кое-что хочу.

— И чё?

— Покажись!

Я просто тянул время, выжидая подходящую возможность. Всё подготовлено, надо только направить Вадика куда нужно.

Семёнов сидел недалеко от меня, просунув ствол ПМ между досок палисадника. Моржов обходил дом через заросли высохшей полыни, но умудрялся не шуметь. А Пешкина так и не видно. Но он скоро прибежит следить за обстановкой.

— Не, не собираюсь выходить! — отозвался Вадик. — У меня тут автомат, всех положу. Я стрелять умею, сам знаешь.

— Ты не понимаешь, куда встрял, — сказал я, но тише, потому что крики могли привлечь внимание соседей.

Лишние уши не нужны. Хотя злющая собака неподалёку гавкала так, что подслушать нас невозможно. А Моржов уже скрылся за домом.

— Тебя и блатные ищут, и менты, и кто хочешь, — продолжал я. — А ты ещё против нас начал показания давать Ерёмину!

— Ничего я ему не давал! — рявкнул Вадик, выглядывая из-за двери. — Это вы на меня настучали! Чё мне ещё делать было? Самовар по пьяни на мину наступил и…

— Я тебя сейчас вытащу из дома и сам ноги оторву! — не выдержал я. — Что, не видел я, как всё было? Ты его толкнул!

— Не было так! Не так всё было! Он пьяный был, споткнулся, я тащить хотел, а он… а там как давай стрелять со всех сторон!

Он будто и правда верил в это. Хотя кто знает, я таких персонажей встречал, у них все плохие, кроме них. А свои дерьмовые поступки они или оправдывают, или вообще про них забывают.

Вадик высунулся из двери сильнее. Небритый, растолстел, но стрелять он точно не разучился. Он что-то держал в полотенце, наверняка ствол. Шмотки дорогие, видно часы и перстень. В братву он пошёл не по нужде, а чтобы понтоваться вещами и статусом. Всегда был таким приблатённым, но стучать это ему не мешало.

— Раз так, — произнёс я, хотя Семёнов протестовал, — то и разбирайся сам. Тебя, короче, грохнут в СИЗО, потому что встрял конкретно, попал по полной, и никаких показаний ты уже не дашь. Ты не один из нас, чтобы мы тебя вытаскивали. Уже команду такую дали — избавиться от тебя. Засунут в камеру, отпетушат и сделают вид, что ты со шконки упал и шею сломал.

— Ты чё? — прошипел старый опер.

Но я делал то, что спланировал.

— А чё припёрся тогда? — голос Вадика стал неуверенным.

— Хотел предложить кое-что. Решили увезти, чтобы ты не попался и показания не дал, а то ты там насочинял уже про журналиста. Потому что по совести хотели поступить, хотя могли бы придушить и закопать. Но… пусть лучше тебя мочат! Нам спокойнее будет. А так бы…

— Погоди! Из-за бабок же, да? Есть бабки!

Вадик, хромая, но не сильно, вышел наружу, держа руку в кармане. Кто-то говорил, что в Бурденко ему поставили титановый сустав в колено, но мы в это не верили. Не хотели верить, а это было бы слишком несправедливо.

Да, про бабки ему тема понятна. Он всех судит по себе, и услышав что-то знакомое, сразу среагировал. Из-за них же он пошёл в киллеры, думая, что так проще и приятнее. Вот и решил, что мы тоже готовы помочь из-за денег, хотя другой бы сразу подумал — а нахрена вывозить, когда проще грохнуть и закопать.

На первый взгляд проще, на деле-то это нам может обернуться множеством других проблем с бандитами. Поэтому нам нужен другой результат.

— У меня с собой десять тонн зелени! — сказал он, похлопал себя по боку кожанки. — Могу заплатить. Вот… смотри, Самовару на реабилитацию, во! Ништяк сделка, да? Я давно хотел к нему зайти.

— А чего не заходил?

— Чё, я обязан, что ли? Сам по своей… — Вадик вовремя заткнулся и продолжил иначе: — Зашёл бы, конечно, некогда просто. Меня ещё Шустрый тогда ударил, охреневший он, инвалида бить полез. Вот и думаю, что приду к Самовару, а меня выгонят ещё, и деньги в спину кинут.

— Не сочиняй.

— Да я в натуре, Старый, всё бы сделал, чтобы так не было. Но не выйдет уже, в прошлом это. А вообще, отвечаю, никаких показаний не будет. Вот, давайте, я дам бабки Самовару, — он достал пачку, — а вы меня…

От разговора, как он юлил, мне захотелось вымыться, будто куда-то наступил.

Не был он одним из нас, и не мог быть. Мы все были разными, у нас характеры не совпадали, каждый отличался. Кто-то был храбрым, кто-то не очень. Кто-то смелый и сильный, кто-то хитрил.

Но всё же мы были там близки, а этот — никогда и ни с кем. И эти его потуги оправдаться и подкупить не вызывали ничего, кроме презрения.

И тем не менее, я своего добился.

Он не будет сдаваться, но и отстреливаться не выйдет — он уже вышел из дома, и отреагировать не успеет, только бежать. Потому что стоять на месте и палить без укрытия — страшно, убить могут. Побежит, как зверь. Но если что — доберусь до него одним рывком.

— Чё, договорились? — с надеждой спросил Вадик.

— Деньги покажи, — потребовал я.

— Ща. У меня тут…

Митяев отреагировал мгновенно, на автомате. Васька Моржов воевал, но то ли забыл, то ли не придал значения, что Вадик тоже участвовал в боях.

Вот и почуяв движение справа, Вадик выронил то, что держал, и рванул в сторону. Бодро, несмотря на хромоту. На ходу доставал оружие, но пока не вытаскивал: зацепился мушкой, видать.

— Стой! — рявкнул Моржов, пытаясь его преследовать.

Но Вадик, уже напуганный перспективами ареста, уматывал подальше.

— Стой! Стрелять буду! — крикнул Семёнов. — Милиция!

Но выстрелить он не смог, Вадик легко ушёл с линии огня. У меня же пушки нет, да и мне геройствовать не надо, я здесь для другого: проследить, что всё пойдёт как надо.

Вадик перескочил через забор, несмотря на лишний вес и больную ногу, как мешок упал с той стороны и тут же вскочил. Бежал не так быстро, но зигзагами, чтобы в него было сложно попасть. Перспективы ареста давали ему сил, но в то же время он понимал, что не выйдет остановиться и стрелять, сразу повяжут или хуже — застрелят. Он же не знает, сколько здесь ментов.

А быстро он бежит, прям как на том поле, когда он убегал, толкнув Самовара. Воспоминания об этом были такими реалистичными, что я чувствовал росу от травы, на которой тогда лежал, до звука выстрела из винтовки Царевича и запаха сгоревшего пороха.

Бах!

Вадик упал. Семёнов и Моржов разом сматерились, как по команде, и побежали туда.

Готов.

Соратником я его не считал и не жалел. И из-за Самовара, которому сломали жизнь, и из-за прочего. Ещё мог сильно навредить. Угроза для всей команды.

Пока они осматривали тело, я практично вошёл во двор и подобрал то, что он уронил. Вот хитрый гад, кричал про баксы, а показывал рубли, стотысячные купюры. Но они лишними не будут.

Толстенькая пачка перекочевала ко мне в карман, а я сделал вид, что не при делах. А куда их? Честные менты заберут купюры, как вещдок, ну а менее честное начальство позаимствует всё себе. В первый раз, что ли. А нам эти деньги нужнее.

— Ты чё творишь, Пешкин? — где-то поблизости кричал Семёнов. — Мы его почти взяли!

— Он в меня целился! — оправдывался молодой голос.

Может, и правда целился. Но даже если бы они взяли Вадика, в СИЗО бы с ним разобрались сегодня. Но тот, кто отдал приказ продажному менту, решил не рисковать, боясь, что Вадика и правда могут перевезти в другой изолятор.

Так что приказали ручному менту валить при попытке к бегству или ещё по какой-нибудь причине. Неважно. Жалеть никто не будет. И никого он уже не выдаст, чтобы спасти себя.

Но сработали куда оперативнее, чем я думал. Я же рассчитывал, что если его не прибьют при аресте, то замочат ночью в изоляторе. Но завалил свой купленный сотрудник и закрыл вопрос. Сам. Вернее, будут думать, что сам.

— Отвечаю, в меня целился! — кричал Пешкин, держа в руке ПМ.

Судя по тому, что стрелял он ему в спину, на правду это не походило. Семёнов вздохнул и посмотрел на лежащий неподалёку ТТ.

Заметив, что я это вижу, он посмотрел на меня. Я кивнул Моржову, мол, не моё дело, и они принялись говорить между собой.

— Слушай, надо будет свидетелем побыть, — сказал Моржов, подходя ко мне через какое-то время. — Что он убегал с оружием и собирался стрелять. А то замучают проверками. Дело не в Пешкине…

— А чтобы вас не подтянули. Ну, ты же меня выручил. Конечно. Говори, как нужно, так и расскажу.

— Это хорошо, что свидетель со стороны есть. Главное — не говори, что мы согласились тебя подключить для переговоров. Пешкин тоже молчать будет. Теперь уже никуда не денется. Конкретно он влип.

— Возьмёшь в оборот? — я усмехнулся. — Раз уже выяснил его тайну?

— Посмотрим с Трудычем, — Моржов хмыкнул. — Они же меня к себе в отделение зовут, там некомплект. И будет полезно знать, куда проникли бандиты. И что через них можно передать. Кстати, Андрюха, там во дворе не видел…

— Никаких долларов там нет, вот это точно скажу. Но раз уж возились все вместе, — я полез в карман. — Будет честно.

— Ты чё? — возмутился он. — Это же…

— Вот вы — менты честные, но это не значит, что вы должны быть наивными дурачками. Дяди Стёпы остались в прошлом, где зарплату платили каждый месяц. Или решил изымать?

— Нет, — Моржов помотал головой. — Самовару отдай, пусть там мать ему купит чего-нибудь, каталку там получше, или ещё что-нибудь.

— А мы вам двоим стол накроем, идёт? За всю помощь.

— Вот это дело, — он оживился. — И всё же — ты какую-то свою игру разыграл, точно? Будто так и хотел. Ты же таким хитрым не был раньше, Андрюха.

— Повзрослел рано. Зато вопросов к тебе не будет, что нам помогал, всё официально. И самосуда никакого не было, и ты вроде как ничего противозаконного не делал. Ну и от нас тоже отстанут. Да и брали бы его в доме — он бы точно кого-нибудь пристрелил.

Моржов покачал головой, но больше не спорил.

Пришлось пообщаться со следователем городской прокуратуры, но там вопросов особо не было, менты сами всё рассказали, мне требовалось только подмахнуть протокол.

И в тот же вечер я вернулся на квартиру Газона. Почти все на месте, думали, как вернуть Самовара домой, потому что отец Халявы забрал у него не только повреждённый БМВ, но и «Тойоту», и велел ездить на автобусе.

Но Славик не огорчился. А вот в «восьмёрку» Газона, ещё и побитую, коляска не влезала никак, поэтому Царевич отправился за своей «Нивой».

— И что в итоге? — спросили у меня парни, когда я показался на пороге.

— О мёртвых или хорошо, или ничего… кроме правды. Мудаком он был, мудаком и остался, — я подошёл к Самовару. — Мазался и мазался, сочинял всё подряд, лишь бы ему помогли. Но кое-какую компенсацию он тебе выдал.

Думал, что Самовар откажется, но он же умный парень. Пашка большим пальцем провёл по краю пачки.

— Коляска хорошая два миллиона деревянных стоит, — тихо сказал он. — Такую по ступенькам можно катать, и она складывается, в тачку влезет. Вот её закажем, на неё всё равно денег не насобираешь. И лекарств ещё надо, и маме чего-нибудь взять. А остальное — давай твою идею, Старый, проверим, — Самовар отсчитал, сколько ему нужно, и остальное сунул мне назад. — Будем считать, что Вадик вложился в наше дело безвозмездно.

— Скоро будем начинать, — уверил я.

Мы стояли на вокзале и вспоминали нашего товарища.

Ну, парни-то его так не называют, он же был нашим командиром. Но я-то понимал, что на гражданке всё будет иначе, да и по факту он был таким же пацаном, просто чуть старше нас.

Было что вспомнить.

Нового взводного мы тогда невзлюбили сразу. А как иначе? Вместо погибшего Ковальчука, прошедшего Афган, которого мы все уважали, прислали зелёного летёху, который и с армией-то особо не был связан.

Он окончил вуз с военной кафедрой и сразу попал к нам. Этих гражданских «двухгодичников» мы повидали в других ротах, и всем было понятно, чем это грозит — ничем хорошим.

Звали его Магадеев Ильдар, но мы сразу прозвали его между собой Маугли, да и другие офицеры тоже так его называли, только тихонько, чтобы мы не слышали.

Смуглый он был и черноглазый, как Маугли из советского мультика. Родом из Казани, вроде как мусульманин, но мы не спрашивали, а он не говорил.

Прибыл и сразу давай наводить свои порядки. Это нельзя, так не положено, слушайте меня, я командир. И голос у него прорезался не сразу, поэтому он порой визжал или упрашивал.

Чуть что, кричал: «Ты как с офицером разговариваешь», нашёл нычку Шопена, где тот хранил спирт — нашу неприкосновенную жидкую валюту, которую мы меняли на всякие полезные мелочи, и вылил в сортир. Ещё однажды наорал на Газона, думая, что тот потерял автомат, хотя Саня всегда ходил с ручным пулемётом.

И больше всего нас раздражало то, что мы-то в боях были с самых первых дней, даже в штурме Совмина участвовали и хлебозавод брали, а он прибыл совсем недавно и ни хрена в этом всём не понимал.

Аверин, который командовал ротой, пытался его обучать, а мы сделали вывод, что он в первом же бою нас положит. В первом бою Маугли нас не положил и сам выжил, и во втором тоже. И в третьем он умудрялся командовать, хотя его трясло и рвало от страха.

Постепенно и он показал себя с другой стороны, начал сам вести себя, как положено командиру, и наше мнение о нём начало меняться.

В городе не смолкали взрывы и пальба — прямо сейчас шёл штурм площади «Минутка». Яростный и жестокий бой стихать не думал. Пацаны шли в атаку, но «духи» засели в укреплениях и не собирались оттуда уходить.

В какой-то момент земля содрогнулась от взрыва бомб, а над головой с рёвом пролетели самолёты.

— Хоть бы не на наших сбросили, — приговаривал Царевич, как молитву, с тревогой глядя в небо. — Хоть бы не на наших.

У всех были такие мысли, ведь мы все видели, что бывает, когда на нас с неба сыпятся наши же бомбы. Ошибка, но нам от неё не легче.

На площадь нас не отправили, у нас была другая задача — не допустить выхода «духов» нашим в тыл. Но наша задача была одна, у врага — другая. Компромисса быть не могло, и никто не собирался уступать.

Навык копать мы развивали с первых дней, и сапёрная лопатка была нашим спасением. Зарывались даже в ледяную грязь, находя дыры в асфальте, его же кусками и кусками мёрзлого грунта, выломанного взрывами, сооружали перед собой хоть какие-то укрытия от пуль и осколков.

А куда деться? Ведь впереди по нам палил танк.

Т-64, дудаевский, с зелёным флагом на антенне, укрытый за полуразрушенным магазином, молотил из пушки, посылая один снаряд за другим, а пулемёт не затыкался. Наши БМП уже сгорели, не выдержав попаданий, а другие танки сейчас на «Минутке», им не до нас.

Вот мы и закапывались, чтобы выжить. Холодно, сыро, во рту песок и щебень, в животе тошнота, а в ушах звон. Ныли ободранные локти и колени. Ну а наш летёха-недоносок куда-то пропал. Для него это был не самый первый бой, и, скорее всего, он или помер, или удрал. Хотя в предыдущие разы держался, но в этот раз точно пропадёт. Так думали мы все.

Пулемётные очереди продолжались, но когда они ненадолго затыкались, мы слышали стоны.

— Батона зацепило, — передавали мы по цепочке.

Он лежал в воронке, и пойти туда — смерть. И всё же мы решили ползти туда с Халявой, пока остальные прикрывали. Шустрый уже был там.

И доползли. В воронке, где лежал Батон, рядом с ним возился кто-то из наших: приложил к ране чистые тампоны, только что взятые из аптечки, и обвязывал их бинтами. Всё чин чинарём, как полагается. Пустой тюбик обезболивающего с иглой валялся рядом.

— Всё-всё, — успокаивал раненого лейтенант, навалившись на него, чтобы тот не поднялся. — Всё, закончил. Не ссы! Сержант, в медроту его! Организуй доставку!

Ëперный театр! С удивлением для себя в этой воронке я увидел Маугли. Лейтенант был белый, как смерть, глаза дикие, весь в крови, но чужой. Зубы стучали, но он, оказывается, не сбежал и был готов драться дальше. И командовать тоже.

— Халява, Шустрый — выполнять! — приказал я.

— Там ещё смотри! — Маугли притянул меня к себе и показал рукой на дом, нависший над нами. — Там на третьем этаже «дух» сидел с «мухой». Я его снял. Вот если туда залезть, то мы его оттуда сожжём, — он кивнул на танк. — Место хорошее. И залезть вон оттуда можно.

— Сделаем, — сказал я и кивнул.

Оказывается, Маугли приехал в область к сестре, у него был отпуск. Там он встретил Рыжего, ныне работавшего в ОМОН. Рыжий рассказал о нас, поделился контактами, и Маугли позвонил. И мы тут же пригласили его к нам в гости, он подумал и решил приехать.

Может, выйдет сманить его к нам?

Маугли остался в армии после войны, стал старлеем, будто привязался ко всему этому. Хотя выходец из гражданского вуза.

Встречали мы его, как полагается. Парни обрадовались, что снова его увидят, тем более, когда прекратился один головняк, и стало возможно расслабиться.

Поезд со следаком ушёл, а нужный нам задерживался. Ждать на улице — холодно, мы коротали время внутри вокзала. Там людно, все лавки заняты, на некоторых спали. Очень много китайцев с рисовыми сумками, много вороваек и попрошаек. Кто-то разлил чай из термоса на грязную плитку в проходе, и теперь пахло заваркой.

Среди рядов лавок ходили ППСники, гоняли бомжей и проверяли документы у подозрительных лиц. В зале ожидания на стене висел телевизор, по нему показывали «Утреннюю почту». Звук совсем не слышно, потому что кто-то слушал магнитофон. Играла песня:

— Прощай цыганка Сэра…

Были здесь и цыгане, от которых прочие пассажиры шарахались, но к нам они не подходили.

Мы заметили, что в углу расположилось несколько солдат-срочников в форме. Разложили сумки в кучу, сидели прямо на них и играли в карты. У одного были перчатки без пальцев, он как раз тасовал колоду. У нас тоже была такая шутка, мол, вот тебе перчатки, чтобы руки не смозолить, раз так часто проигрываешь.

Царевич вздохнул, подошёл к концу зала, где стоял киоск с продуктами, купил бутылку «Дюшеса», несколько пирожков, пару пачек сигарет и шоколадку. С этим он подошёл к бойцам, поболтал с ними, выдал ношу и вернулся к нам.

— Блин, я тут со всей душой подкормить их решил, тощие же, — он легко улыбался, — а они, оказывается, домой едут. Дома-то и отожрутся.

— Ну ничё-ничё, — проговорил Шустрый. — Вспоминать потом тебя будут, Царёк.

Из динамиков раздался писк, треск и гудение. Кто-то говорил, но так неразборчиво, будто там были инопланетяне из какого-нибудь фильма. Но народ начал вставать с лавок и торопиться на выход. Значит, прибывает поезд. Мы и пошли на перрон.

— Ну надо же, товарищ старший лейтенант, — Шустрый усмехнулся, вытянулся и шутливо приложил руку к шапке. — Командир, рады приветствовать.

— Ну вы чё? — вылезший из вагона офицер поправил сумку на плече. — Это там командиром был для вас, а сейчас-то чего? Ну иди сюда, Шустрый! Чё встал? Бегом, рядовой! — он засмеялся.

— Ща, — Шустрый крепко обнял Маугли. — Ща, поедем пожрём, потом по бабам рванём, хе-е!

Ну блин, молодой же тоже. Когда самому было двадцать, это было не так заметно, но сейчас видно чётко. Наш взводный, а потом и ротный был ненамного старше нас самих.

В дороге Маугли оброс, покрылся щетиной. Скулы стали острее. Форма военная, со звёздочками на погонах. Другой одежды у него, возможно, и нет. В армии он решил в итоге и остаться, а платили там плохо.

— О, Старый, даже выглядишь иначе, — Маугли крепко сжал мне руку, глядя в глаза с улыбкой. — Не бросаешь всех, я смотрю.

— Наоборот даже, — я хлопнул его по плечу. — Собираю. Сейчас самое время, чтобы кучковаться. Поехали.

— Ильдар, — Царевич скромно встал рядом с ним. — Ждали тебя. Хорошо, что заехал.

Расселись в тачку Царевича и поехали пообедать. По пути обсуждали новости, даже про следака и его поиски журналиста не забыли. Ну, не всё, само собой, ведь Маугли был не в курсе настоящей истории про того снайпера, поэтому обсудили в общих чертах.

— Так в армии и остался? — спросил Шустрый.

— А куда податься? Здесь ещё перекантуюсь, в госпитале можно будет пару ночей переночевать, договорился.

— Не, — сказал я. — Можешь у меня остановиться, можешь где угодно, любой примет.

— Вот вообще, — Маугли оглядел нас, — будто и не расставались. Даже покомандовать хочется, прикиньте, пацаны!

— Ты это брось, — я засмеялся. — Свои замашки военные оставляй в армии. Шучу. Сейчас перекусим, отдохнёшь, вечером где-нибудь соберёмся все вместе. Расскажем, что придумали, сегодня как раз результаты будут.

— Чего отдыхать-то? — он усмехнулся. — Не устал, не сто лет. Наоборот, пока отпуск, надо чем-то заниматься. А то если на боку валяться, всё слишком быстро пролетит.

Вечером собираемся строго, при всём параде, все вместе, будут только наши. Потом, когда лейтенант будет уезжать, соберёмся ещё раз. Пока же просто завезли Маугли пообедать в столовке у рынка, где хорошо кормили.

Столовая приличная, светлая, чистая, и приятно пахнет жареным мясом. Столы накрыты белыми скатертями, мебель деревянная, прочная, хотя в одном углу стоял дешёвый пластиковый стол. Блюд не так много, выбора почти нет, что сварили сегодня, то и подают, зато цены недорогие.

Кстати, видно, что человек рад встрече. Это напоминает ему о других временах, пусть и более страшных, но когда были люди, о которых он знал всё и был в них уверен. Сейчас таких нет, но если снова окажется в бою — найдёт. Правда, на текущий день он явно не знает, чем себя занять.

— Да тут вспоминал на днях, — со смехом рассказывал Маугли. — Помните, как Димка Рахманов с «духами» по рации разговаривал? Вот они и там ругались друг с другом. Никто так не умел, как он.

— Как не помнить? — спросил Шустрый. — Себя волками называют, нас псами, матерят, а тут Димон приходит, как начнёт их костерить. Они аж сами не рады, что связались, отключались.

Принесли тарелки с борщом, куда густо положили сметаны, гречку с котлетой на второе, чёрный хлеб и свежий чай. Место всё же хорошее, да и здесь постоянно обедают таксисты и продавцы с рынка, кто побогаче, а они где попало есть не будут.

— В Таджикистан, кстати, грозились отправить, — рассказывал Маугли. — Там тоже ничего хорошего. Но пока в Дагестане сидим, смотрим, что теперь у соседей происходит, в независимой республике Ичкерия, — с издёвкой произнёс он.

— Стреляют?

— Часто, — старлей нахмурился. — У них сейчас между собой грызня идёт. Вот надо было сразу так делать, пацаны, надо было дать им повариться в своём котле, а не бабками закидывать и оружием. Вот когда они против нас бились, все были заодно, и Дудаев у них был первый среди равных. А сейчас каждый сам за себя. Дали им свободу, а они ей воспользоваться не могут. Грызутся. А народу от этого одни беды, что нашему, что их.

— Ещё, наверное, видать, входить будем, — заметил Царевич.

— Скорее всего. А вкусно здесь, — Маугли уже опустошил тарелку с супом и вытер её хлебом. — А помните, как мы патроны утилизировали? Когда выводили. Чтобы никому не досталось.

— Ага, — Шустрый закивал. — Все цинки в сортир скидывали. Кто-нибудь потом пойдёт по-большому, и там в яме рванёт!

— А что вы придумали, пацаны? — спросил Маугли. — Что за дело?

— Это к Старому, — сказал Борька. — Он тут голова. Сидел-сидел после армии, уезжать даже хотел на вахту, а потом как давай умные мысли раскидывать! Прям как Папа!

Это про Аверина, некоторые его так называли, Папа или Батя, и вполне заслуженно.

— Объясню, может, заинтересует, — сказал я, — или давай, поедем со мной. Встреча будет с коммерсантами, сразу и услышишь, я буду им объяснять. Если хочешь, конечно.

— В этом? — Маугли показал на форму.

— Это афганцы, даже в плюс такое будет. Пообщаешься с ними, нормальные мужики. Недавно с ними разговаривали.

— Ну, ладно. Командуй тогда, как лучше. Я в этих делах вообще ни бум-бум.

— Да ты не торопись, всё будет, — сказал я. — Тут некоторые пацаны, кто с нами там был, в городе есть. Моржов, десантник, помнишь его? Много кто, иногда видимся.

— Ну, ништяк. Из всей роты, наверное, только вы и кучкуетесь. А у нас все разбежались. Как войска вывели, некоторые офицеры рапорты начали писать, на увольнение. Ну, это кто знал, куда пойти. Семьи же кормить надо, а на волю же из армии не уйдёшь, надо же знать, куда. Работы-то нет. Кому повезло, а остальным нет.

— Ну, у нас скоро будет работка.

— А ещё…

Он замолчал, недобро глядя на вошедших. Парни тоже напряглись.

Вошло трое человек в чёрных кожанках, один с бородой, двое с густой чёрной щетиной. Между собой они переговаривались на чеченском. Так что мы посмотрели на них на автомате, а те уставились на нас, холодно, что-то обсуждая между собой на своём языке. Это Маугли привлёк их внимание — слишком он не вписывался в привычную картину кафе.

Они смотрели на нас из-за формы Ильдара, а мы на них из-за речи. Это вот как с переговорами по рации, которые мы только что вспоминали. Мы общались на своих каналах, а «духи» на своих, но мы могли слушать друг друга.

Проблема была в том, что они-то знали русский, а мы их язык — нет. И когда они говорили на своём языке между собой, то в голове сразу срабатывал переключатель «свой-чужой».

Когда я был ранен, и Слава Халява дотащил меня до поста чеченского ОМОН, воевавшего на нашей стороне, то те, кто был рядом с нами, говорили между собой только на русском, чтобы мы их понимали и не боялись. Поэтому мы и их не воспринимали, как противника.

А здесь сразу будто сработал тумблер, что расслабляться нельзя, и даже мышцы напряглись. Тело-то помнит.

Не имею ничего против них. В первой жизни, уже через многие годы после войны, довелось работать с чеченцами. Даже в Грозный как-то ездил и совсем его не узнал, настолько его перестроили. Новые здания, фасады, кафе, фонтаны. Совсем другое место, не такое, каким я его помнил.

Но когда слышал речь, в нос сразу бил запах гари и пыли от разбитых кирпичей. Это навсегда, у меня и у любого другого, кто там был. Но я с этим научился жить.

А вот для наших парней они сейчас выглядели как «духи», только на нашей территории. А мы для них — федералы, «гоблины», кто раздолбал их город на танках. Враг на целое поколение.

И военная форма сразу зацепила взгляд. Слишком мало времени прошло после войны, ещё и следующая не за горами.

Судя по всему, Царевича они не знали, потому что старший из них сразу пошёл к нам, недобро глядя на лейтенанта.

— Чё зыришь? — спросил он.

— А чё, проблемы? — тут же ответил он, прищурив левый глаз.

— Ты чё опять явился? Вчера мало было?

— Он только сегодня приехал, — сказал я. — А вы сразу с наезда начали, не разобрались даже.

Все трое уставились на меня.

— А ты кто?

— А с кем говорю?

Персонал кафе начал прятаться, уже наученный горьким опытом, к чему могут привести такие разговоры, а мы переглянулись и начали готовиться к схватке.

Скорее всего, они из охраны рынка, так что у них могут быть и стволы, и ножи. Но на таком расстоянии оружие ещё надо успеть достать, а стул может быть не менее опасен, чем заточка.

Но обошлось без драки.

Вошло ещё двое человек в чёрных костюмах. Один — уже седобородый, в серой высокой папахе. У второго, мужчины под пятьдесят, борода рыжеватая, с лёгкой проседью, на бритой голове чёрная велюровая шапочка — пяс, похожая на тюбетейку.

Чеченец в шапочке отдал короткий приказ, не повышая голоса, и все трое молодых, не раздумывая и не споря, кивнули ему и пошли на выход, переглядываясь между собой. У них так принято, старший же, его положено слушаться.

Седой с трудом сел на стул у окна, а мужчина в шапочке подошёл к нам.

— Доброго дня! — начал он низким голосом почти без акцента и без эмоций, легко кивнув. — Это недопонимание. Не ставьте это им в вину. Молодые, горячие.

Смотрел он на нас с Маугли, но встал возле Царевича, положив руку на спинку его стула.

— Что-то сразу начали лезть, — сказал Царевич, не глядя на отчима. — Даже не поговорили.

— Был тут вчера случай, драка, вот и напряжены. Спутать могли с другими. Но если гостей беспокоить нельзя, так что мы с этим разберёмся. А что у тебя, Руслан? Гость к тебе приехал? Друг? Всех друзей собрал. Отдыхайте, счёт на нас, — чеченец посмотрел на нас всех по очереди, прямо в глаза. — А если хочешь в гости к нам пригласить, Руслан — прошу. Здесь мир, войны нет.

Он отошёл за стол к старому, и они начали что-то обсуждать, не глядя на нас.

— Это кто? — тихо спросил Маугли. — И откуда он тебя знает?

— Отчим мой, — проговорил Царевич. — Султан Темирханов. И его дядя Аслан, самый старый чеченец в городе.

— Точно, ты же рассказывал. Я забыл. А их тут много, оказывается.

— Угу.

— Ладно, — я оглядел пустой стол. — Мебель уцелела, посуда тоже, а мы наелись и не подрались. Уже неплохо. Ну что. Поехали к афганцам? Надо их уговорить сотрудничать, чтобы не кричали, что не собираются конкурентов плодить.

Первым делом мы заехали в контору, где принимают ставки на спортивные игры. По пути я взял Газона, чтобы не было лишних вопросов, а то знаю я эти заведения: то денег нет, то кто-нибудь на выходе захочет поживиться выигрышем.

Ну, я-то своё получу в любом случае, но время тратить не хотелось. Ну и Газон повидает Маугли заодно.

Само по себе это помещение ничем не отличалось от сберкассы, разве что охрана бандитская, из крепких парней в кожанках. Ну и было много спортивных газет и журналов, а самые ключевые события были написаны мелом на доске, как и размеры ставок.

Интернета нет, спутниковое ТВ тоже в наших краях не ставят, поэтому о результатах игр узнаёшь по факту, по новостям по радио или ящику, а саму запись покажут нескоро, только самые знакомые матчи могли показать в прямом эфире. Ну разве что ставить на теннис, теннис показывали много и часто, текущий президент очень его любит. А ещё можно делать ставки почтовыми переводами, само собой — неофициально.

Так что пока ещё никто в нашей области не смотрел бой Роя Джонса, на который я ставил два миллиона старых рублей, но зато я уже на нём выиграл, ну и опробовал новую схемку: заработал на этом сто баксов сверху.

Ну и заодно понятно, как делать новые ставки, а ещё по сто баксов заработали Газон и Слава Халява, который передавал деньги через нас.

— А выгодно, слушай, — Газон считал выигрыш. — Но коэффициенты низкие, Рой Джонс — негр крутой, не проигрывает. На него ставь — не ошибёшься.

— Пока ещё не проигрывает.

Вот следующий год для бокса будет ещё круче. Там и первый проигрыш Роя Джонса, после которого он возьмёт удачный реванш, и легендарный бой Тайсона с Холифилдом, после которого один из них лишится кончика уха. Ещё Костя Цзю на пике формы, хотя разок в 97-м проиграет, а Леннокс Льюис, как машина, будет одерживать одну победу за другой.

Удачный будет год для бокса и для ставок.

После я взял Маугли, который заинтересовался, что мы собираемся делать, и мы поехали к афганцам. Царевич мне сделал доверенность на свою «Ниву», а сам пошёл помогать Шустрому — отец Борьки хотел зарезать кабана своей сестры в посёлке. Но сам он справиться с таким здоровяком не сможет, а парни разберутся со свинёнком в два счёта, хоть голыми руками, ещё и разделают сразу. И возьмут мяса нам для встречи.

Магазин у хозяина-афганца — Воронцова Антона — назывался просто: «Мир компьютеров», с простенькой вывеской над входом. Судя по всему, это была жилая квартира, в которую сделали отдельную пристройку с улицы. Сам дом, пятиэтажная хрущёвка, тоже жилой.

Окна закрыты старыми советскими решётками-«солнышками», с прутьями, идущими от угла, как раскрытый веер или паутина. Дверь железная, к ней ведёт высокое крыльцо со ступеньками.

Компы сейчас — вещь дорогая, дешевле двух тысяч баксов не найдёшь, поэтому пока мало кто может себе такое позволить. Ну и строить бизнес только на них сложно, тем более, город не такой большой, поэтому хозяин магазина торговал и другой техникой. Это его джип «Мицубиси Паджеро» стоял у крыльца.

Ремонта внутри нет, магазин представлял собой обычное помещение. Скрипучие полы из крашеных в коричневый цвет досок, у одной стены витрина и полки, с другой стороны стоял столик, где обычно сидел хозяин магазина. Там же были разложены компьютерные журналы, почти все на английском. Это каталоги, где можно заказать что-то, чего не было в наличии.

Тяжёлые телевизоры стояли за витриной на полу, там же расположили ИБП, системные блоки-башни стояли на полках, маленькие пузатые мониторы тоже. Под стеклянной витриной лежали массивные клавиатуры с кручёными, как у телефона, проводами, и шариковые мышки. В центре помещения стоял обогреватель.

Кроме компьютерной техники, здесь были видеомагнитофоны, магнитофоны, CD-проигрыватель, кассетные плееры с наушниками, ну и заодно продавали кассеты: видео и аудио. Аудио лежали на доске лицевой стороной вверх, видео — стопочкой, потому что название было написано на ленте сбоку. Увидел «Уличный боец», «Леон», «От заката до рассвета», и ещё два фильма были на одной кассете «Нико-1» и «Нико-2». Что-то со Стивеном Сигалом, значит.

Знакомое мне место, здесь же я тогда, ещё в первой жизни, срезал сигналку, будучи запутан не очень хорошими личностями. Но в этот раз договорился с афганцами мирно, и даже несколько раз виделся. Претензий не было. Но я понимал, что без всего этого опыта прожитой жизни в тот первый раз, если бы я остался, то не смог бы найти нужные слова. Тогда афганцам пришлось бы поддерживать свою суровую репутацию, ещё и парни встряли бы, вступаясь за меня.

Да, у афганцев репутация была серьёзная, даже братва их и не трогала, не смогла бы их вывезти. И нам бы не помешала такая.

За кассой стояла женщина в телогрейке, которая читала книжку Сидни Шелдона, а за столом расположилось трое человек: сам Воронцов и его друзья-афганцы. Те самые, кто тогда приезжал искать меня на вокзале. Воронцов и высокий афганец были в кожанках, третий сидел в старом камуфляже и смолил папироску.

На столе перед ними стояли монитор, новенький системный блок, клавиатура и мышь, всё подключено, но не работало. Мужики сидели и смотрели, не в силах понять, что там случилось.

Ну и как завершение композиции, на столе стоял коньяк, порезанный лимончик, банка с солёными огурцами и два бутерброда с салом.

— Здорово, мужики, — поприветствовал я их.

— А, Старицкий, заходи, — Воронцов махнул рукой. — Тут разобраться не можем, сидим, голову ломаем.

— А чё разбираться? — сказал его сосед, высокий мужик, тоже усатый. — Я же говорил — необмытая покупка гарантии не имеет! Не стал он с нами сразу пить, вот и сломалось, — он заржал. — Приедет, выпьет — всё заробит сразу!

— Тебе-то хорошо говорить. А мне понять надо, почему компьютер за две с половиной тыщи гринов не включается! — Воронцов почесал затылок. — Это что, новый ему заказывать? А старый куда? Я же их не бесплатно в подвале рожаю, я их из-за бугра заказываю, — он посмотрел на меня, потом заметил Маугли. — Что-то срочное?

— Да разговор есть, по делу, — сказал я. — Вот, кстати, командир мой приехал в гости, старший лейтенант Ильдар Магодеев. Вожу по городу, знакомим со всеми, к вам вот завёл.

— Ну проходи, старлей, — афганец поднялся и протянул нам руку. — Чё, конины, может, вам налить? — он показал на бутылку коньяка.

— Я за рулём, — я показал в окно. — А вот Ильдар наверняка не откажется.

— Особо не буду, у нас встреча вечером, — сказал Маугли. — Просто вот город с друзьями смотрю. Давно не виделись с ними, с самого вывода. Хотя вроде и недавно это было.

— А ты сам, всё-то в армии?

— Остался там, — он пожал плечами. — Я же из «пиджаков», из гражданского вуза, а идти-то особо больше некуда. По специальности был инженер-геолог, а работы для них нет — всё же поразорялось.

— Так ты тоже в Чечне был? — спросил высокий.

— Ну, побывал и там, — неопределённо сказал Маугли, присматриваясь к афганцам.

— Товарищ старший лейтенант у нас сначала взводным был, потом ротным, — я показал на офицера. — Прежний тогда погиб, а офицеров некомплект был.

— Вот и дали сразу роту, — Маугли кивнул.

— Ну, выпьем ещё за это. Правда, вместо французского трёхзвёздочного коньяка — дагестанский полуподвальный, — высокий заржал, — но мы не жалуемся.

— Потому что жрёшь его, как водку, Степаныч, — пробурчал Воронцов. — Тебе и разницы нет. И что за дела?

— Да хорош, Антоха, угости бойцов, да потом о делах говори, — Степаныч, тот самый высокий, разлил коньяк по маленьким рюмкам. — За знакомство же!

— И что с компом? — спросил я, когда все расселились и выпили.

— Да взял его у меня один коммерсант, который элеватор выкупил, — Воронцов крякнул и заел коньяк солёным огурчиком. — Всё как положено: привезли ему новый из-за бугра. Он приехал, довольный, включили проверить между делом — он не включается. А он бабки заплатил ещё тогда, придётся возвращать. А чем я ему верну, если я уже за этот компьютер всё внёс? Вот и пытаемся разобраться. Поставщик-то надёжный, никогда не подводил, а тут — засада.

Я глянул на комп. Придётся много вспоминать, потому что у настолько старых системных блоков есть куча неудобных нюансов, которые потом исчезли.

— Видишь, — показывал Воронцов, — давлю, — он нажал заскорузлым пальцем на кнопку Power, — ничего! Даже не пищит, зараза такая. И монитор отмяк, видать. Каюк! Вот бусурманская техника!

— Тут же ещё переключатель на блоке питания должен быть? — я напряг память.

Посмотрел, так и есть — переключатель на 110 и 220, на американский стандарт и на европейский. Но он стоял в верном положении, да и случайно его не переключить — кнопка утоплена.

— Я в курсе, — Воронцов закивал. — Один раз уже встряли, переключил, сгорело нахрен всё, чуть не попал на полторы тыщи баксов. Хорошо, что в депо сходил, там аппаратчики поменяли конденсаторы, а то бы выкинул такие бабки. Давай по второй, и поговорим потом.

В чём проблема — я увидел сразу. Системный блок и монитор были включены в бесперебойник, бесперебойник в старый советский круглый удлинитель, что тянулся в соседнюю комнату, в подсобку, и там был включён в не менее старый советский стабилизатор напряжения. Всё на советской технике.

Стабилизатор стоял под шкафом в углу, а провод питания мирно лежал рядом с ним. Ну а в розетку была включена электроплитка на две конфорки, на которой стоял чайник. Афганцы посмотрели туда, а потом на продавщицу, которая и ухом не повела.

— Маня, я же тебе говорил, — укоризненно сказал Воронцов.

— А? — та оторвалась от кроссворда. — Что такое?

— Ну не трогай ты эту розетку! Она для клиентов! Мы в неё компьютеры включаем.

— А, — продавщица пожала плечами.

— Ну что, специалист, — молчавший до этого чернявый мужик громко заржал. — Мастер Антон! Я в компьютерах понимаю, — передразнил он.

— Ну бывает, — Воронцов вернулся за стол. — Ладно, давайте тогда за…

— Ты чё, — Степаныч нахмурился. — Забыл?

— Так башка забита всем подряд, вот же блин, — Антон выдохнул. — Как положено, давайте.

Третий тост пьют стоя, молча, не чокаясь. За погибших. Так принято среди нас, молчать и вспоминать. Наш ещё Аверин так учил, объяснял. Всему нас учил, поэтому мы вернулись.

Постояли молча, потом вилки полезли за закуской, начали стучать, разговор оживился. А я сел напротив Воронцова и объяснил вкратце про то, что хочу покупать у него компьютеры по оптовой цене. Вернее, комплектующие.

— Слушай, ну ты мужик нормальный, конечно, — он закурил. — Но я понять не мог — нахрена мне конкурентов плодить?

— А я тебе объясню, — сказал я. — Сколько такая машина стоит? — я похлопал по системнику.

— Две с половиной тыщи баксов.

— А ты за сколько берёшь? С учётом того, что ты закупаешь это через общество ветеранов и инвалидов боевых действий, — увидев, что он начинает кипятиться, я добавил: — Это твоё право, Антон, хитрят все, но остальные это делают для того, чтобы бабки колотить. А ты делом занят, детей кормить, и в стороне остаёшься от всей этой грязи. Нашёл дело, подтянул людей, чтобы никуда не влезли. А я так же хочу. Но ты погоди, я не милостыню пришёл просить. Хочу объяснить, почему это выгодно будет нам всем.

— Слушай, это не шутки тебе, — сказал Воронцов. — Слыхал же про Котляковское кладбище? Так взорвали там кучу народа недавно? А я и Лиходея знал, покойничка, и Радчикова знаю, который до Лиходея сидел, и Трахирова, тоже покойничка… да почти всех там повидал. Там столько всяких завязок, ты бы знал, Андрюха.

— Ты погоди. Ты же не лезешь во все эти интриги, ты просто просишь знакомых, чтобы поставляли тебе компы без пошлин. Они ввозят там тачки понтовые на миллиарды, «Мерседесы» всякие, «БМВ» без пошлин, новые совсем, из салонов, для олигархов и бандитов. Ну и мимоходом тебе компьютеров закинут по оптовой цене, а ты их перепродаёшь с наценкой. А я тебя прошу и на меня заказать. И смотри, что дальше.

Я пересел поближе, чтобы нас не отделял стол, и начал рассказывать:

— Смотри. Ты покупаешь комп, продаёшь конторе или коммерсу. Через какое-то время комп начнёт устаревать, тормозить, ну, это естественный процесс, постоянно что-то новое придумывают. Каждый раз продавать новый — не продашь, дорогое это удовольствие. Но можно будет брать комплектующие и продавать их. Где оперативной памяти добавить, где жёсткий диск повместительнее. Чем дальше — тем больше возможностей для такого улучшения. И старый комп какое-то время работает дальше. И покупателю хорошо — не надо новый брать, разоряться, и нам денежка капает.

— Ну, мне объясняли, но с этим разбираться надо, — он нахмурился. — Читать журналы надо, а там всё по-америкосовски написано, непонятно ни хрена.

— Да мы-то уже разбираемся. Посидим с парнями и соберём тебе новый комп. Так это же не всё, Антоха. Скоро видеоускорители в продаже появятся массово, а под них игры начнут делать, и будет выгодно продавать. Компы с Тайваня и Китая потоком пойдут, и не только готовые, но и запчасти. Всё подешевле будет. Год-два — цены ещё сильнее упадут, а компьютерных магазинов станет больше. Ещё несколько лет — цены будут по карману многим, а в город начнут приходить крупные торговые сети. Но если будем держать руку на пульсе — кусок рынка будет за нами, как и клиенты. Обломятся. Пусть покупают, если нужно, за большие деньги, а мы уже на другое переключимся, более перспективное к тому времени. Или сами такой сетью станем, — я усмехнулся.

— Ну, — он кивнул. Взгляд у него стал рассеянный.

— И вот, смотри, в чём суть, — я наклонился ближе, чтобы объяснить доходчивее. — Сейчас это всё слишком дорого, но и народ ещё не распробовал, толком не знает, что это такое. Поэтому мы хотим сделать вот такую штуку. В Москве это уже есть, туда очереди стоят, как за водкой при Горбачёве, а у нас такого ещё нет.

Я объяснил ему, что такое компьютерные клубы, но пока не касался интернета — чтобы не перегрузить ему мозг новой информацией. Только про клубы.

— Будут приходить пацаны, покупать час-два аренды. Студенты начнут ходить, прочие парни, кто молодые. Кто компьютер себе позволить не может, но поиграть за ним хочет. А компы — мы берём у тебя все комплектующие от корпуса до начинки, собираем сами и ставим туда. Десяток для начала.

— Ничего себе у тебя планы, — проговорил Антон.

— А как иначе? Со мной шесть братьев вернулось в город, один меня тогда на себе тащил под обстрелом «духов» и вытащил. Теперь мне пора тащить. И вот, приехал ещё один из нас, — я кивнул на Маугли. — Глядишь, если разовьёмся, больше народа подтянется. Кто кроме нас нам самим поможет? Это лучше, чем в бандиты идти.

— Ну так-то да, — он кивнул.

Эти слова им всем запали, судя по лицам. У нас были разные войны, но слова о «духах» были им знакомыми, и в голове снова сработал переключатель — «свой». Даже взгляд изменился.

— Схема у меня рабочая, я найду с кем договориться, но лучше с вами. Потому что мы друг друга лучше поймём. Что ещё? Если у тебя что-нибудь крякнет, — я кивнул на системник, — у тебя появляются проблемы. Или менять системник целиком, или искать рукастого по городу, кто починит. А тут мы можем сервис сделать, посадим кого-нибудь с паяльником, пусть возится. Научим, в Москву свозим на обучение. Да и вообще, если пойдут запчасти и комплектующие, то проблемы не будет — взял и заменил.

Воронцов снова кивнул, а остальные так и слушали, не перебивали.

— Ну и клуб — это, по сути, реклама ваших компов. Можем даже совместно работать. Мол, пусть покупают у вас, а чинят и добавляют всякое у нас. Я к вам, а вы ко мне. Совместно, удобно, и выгодно. Ну а когда братва проснётся, своё начнёт открывать — момент уже упущен, мы своё получили, их не пустим. Но стрелять им выйдет накладно — в вас уже пытались стрелять, и огребли по самые помидоры.

— Давай так: готовые компьютеры — на нас так и остаются, — проговорил Воронцов через полминуты. — Иначе меня все нахер пошлют, и только к тебе ходить будут.

— Идёт, но я буду собирать по заказу в городе и в области, кому нужна определённая конфигурация. Кому не нужно — купят всё готовое. Но таких первое время будет немного, со временем распробуют.

— Только цены на собранное — не ниже наших, — проговорил афганец.

— Само собой, зачем вас подставлять? Там и выше будет, начинка-то другая.

Мужики переглядывались. Само собой, решать Воронцову, но он будто искал их поддержки, мол, стоит или нет. Но перспективы дела, о котором он даже не думал раньше, его заинтересовали.

— Ещё момент, — произнёс я. — Кто охрана у вас?

— Ну, крыши нет, если ты об этом, — он усмехнулся, и все засмеялись. — Мы сами себе крыша. Но на разные случаи есть частники… ну, хотя не совсем частники. Там как бы частники, афганцы, менты бывшие — серьёзный народ. Но вот у них самих крыша есть.

— И кто?

— Короче, между нами — это начальник местной вневедомственной охраны, в ментовке сидит. У него брат — директор ЧОП, и он людей распределяет по точкам и сигналки ставит. Но если сигналка сработает, или вызов будет, то приезжает не группа быстрого реагирования ЧОПа, а наряд вневедомственной охраны.

— Так, — я кивнул.

— Он тоже в Афгане был, мы договорились с ним. Это выгоднее, чем с братвой работать. Могут даже человека посадить в зал, но мы тут пока сами справляемся, — афганец усмехнулся. Главное — парням потом забашлять, чтобы не огорчались, что их по личным делам начальника в рабочее время гоняют.

— Получается, что охрана частная, но на вызовы приезжают не мужики с дубинками из ЧОП, а вооружённый автоматами экипаж ОВО? Или вообще менты, если они ближе?

— Ну да! ППСники один раз приезжали, когда алкаш на Маньку быковал, — Воронцов кивнул на продавщицу. — Сами ему п***лей дали, и сами же на пятнадцать суток его оформили.

— И чего они меня не поймали? — я засмеялся.

— Ну, когда как бывает, — он задумался. — Сигналку-то сняли грамотно, вот и не узнали. Но ничего-ничего, теперь лучше стали делать. Нашли, как ты к ним подобрался, исправили.

— Ладно. Познакомишь?

— Без базара, — Воронцов кивнул.

— И как тебе моя идея?

— Ну, на словах-то всё хорошо, да хотелось бы предметно обсудить. Конкретные суммы и всё такое.

— Давай так, — я взял со стола журнал. — Возьму это у тебя, ты же как каталог это используешь?

— Ну да.

— И вот, закажем первую партию. Как раз у меня встреча будет с одним человеком, обсудим с ним бабки и всё остальное. И потом с тобой заказ оформим, — я поднялся.

— Ну, вот приятно иметь дело с умным человеком, — афганец поднялся следом и протянул мне руку. — Заходи, и ты тоже, старлей, — он кивнул Маугли. — Хочется иногда вот так поговорить с нормальными мужиками.

— Ты вот правильно сказал, — заметил третий афганец, который говорил редко. — Кроме нас нам самим никто и не поможет. Ну, мы-то как приобвыкли после Афгана, а вот вам, пацаны, конечно, прорываться тяжелее. Ну ничего.

Тепло распрощались с ними, но продолжать застолье не стали. Забавно, но никого не удивляет, что хозяин магазина квасит на своей же торговой точке, и сразу же за выпивкой обсуждает сделку. Принято так в эти дни, без ресторана или сауны сделка — не сделка.

— А ты неплохо так говорить научился, — уже в машине сказал Маугли. — Прям как Аверин, всё разложил ему по полочкам. Вот тебе бы в армию командиром. Вдруг опять войска вводить будут?

Не вдруг, а будут точно. Это я знал. Таких же пацанов, в таких же условиях.

Можно ли что-то с этим сделать?

Быть может, если стоять на своём и не прогибаться. Посмотрим, пока же идём с мелких дел, с того, что можем осилить. Но со временем, кто знает, какие возможности откроются перед нами.

Я получил свой второй шанс, сделал другой выбор, и что-то изменилось. Теперь я придерживаюсь своей линии.

— Кстати, раз Аверина вспомнил, — Маугли усмехнулся. — Помню как-то раз, меня когда только к вам перевели, он у полковника, Павла Владимирыча, пузырь коньяка выиграл на спор. И мы всё этот коньяк у него хотели выпить, а он прятал. Но потом распили все вместе, пока вы не видели.

— А на что спорили? — спросил я, заводя мотор «Нивы» Царевича.

— А чья рота первого «духа» завалит.

— Ну, это мы были, да, — я кивнул. — Мы же первые в Грозный заходили. Нас тогда ещё отрезали, и мы пробивались к своим.

— А кто именно «духа» взял?

— Слава Халява, — я задумался, вспоминая. — Причём серьёзного снял кого-то, командира их. Ну, по крайней мере, вот это мы точно увидели, что он готов. «Духи» тогда решили, что в рукопашку нас можно взять, и рванули. А Халява его снял сразу, у всех на глазах. Его Аверин потом похвалил.

— Халява, значит. Молоток он, — Маугли мечтательно посмотрел вперёд. — Хоть увижу всех сегодня. Даже соскучился, если честно. Вас-то мне сейчас и не хватает в роте.

— Увидишь, а потом поработаем, если надумаешь.

— Подумаю ещё.

Он замолчал, а я продолжил размышлять над прерванной мыслью. Да, кое-что изменилось, раз я остался. Только не знаю, как это повлияет на город, но, должно быть, в лучшую сторону.

Киллер Вадик всё равно бы попался и всё равно бы умер, да, но Шустрый уже избежал своей судьбы. Что там дальше? Цистерны и взрыв на станции — их час ещё не настал, но тут надо поспрашивать Царевича, осторожно, конечно. Может, придумаю, что можно сделать.

Есть и более насущный вопрос: куда же тогда исчез Слава Халява? Никто же ведь это и не знал. Нужно выяснить, что могло случиться, до того, как он бесследно пропадёт.