— Вот вроде и недавно вы дембельнулись, — проговорил Маугли, оглядывая нас. — А будто лет сто прошло. Не, что ни говори, а гражданка людей меняет. Совсем другие люди внешне, не узнаю даже!

— А ты думал, — Шустрый сел на подлокотник кресла. — Теперь всё, не покомандуешь, товарищ старший лейтенант, хе-е.

— Да мне и не надо, — бывший командир оглядел нас всех ещё раз. — Сами вот справляетесь, держитесь. И Андрюха Старицкий присматривает.

— Так вот, сначала Царевич ко всем ходил, чтобы не потерялись, теперь вот Старый всех собрал. Даже Славу Халяву из клуба вытащил… он упирался-упирался, а мы его за руки-ноги оттуда тащили.

— Не сочиняй, — отрезал Славик.

Собрались мы снова у Царевича. В этот раз стало намного теснее, ведь кроме нашей семёрки здесь ещё и Маугли. Ещё и Моржова пригласили, правда, он занят на работе, и неизвестно, сможет ли появиться сегодня.

Привезли и Самовара, хотя он сначала не хотел. Он сидел в своей коляске в комнате, старой, потому что новую только заказали, и слушал рассказы Маугли о том, что сейчас творится в армии после войны. Сам Маугли сидел в спортивной куртке Царевича, сняв, наконец, свою форму.

В квартире обычно было прохладно, но когда набилось столько народа, это уже не ощущается. Даже, наоборот, стало жарко. Ещё и на кухне варилось мясо в двух кастрюлях — притащили Шустрый с Царевичем из посёлка. Варилось оно просто, без всякого рецепта, просто мясо с крепким бульоном, куда набросали лук и круглую картошку.

На столе кроме бутылок стояли консервные банки с «братской могилой», как их в шутку назвал Шустрый — килькой в томате. Был ещё томатный сок, очень много, кто-то его сильно любил. Халява вот не любил, поэтому при виде его морщился, но пил. В армии и не такое пил.

Ну и ещё колбасы, сыры, помидорки, правда, эти были твёрдые, как пластмасса. Купили апельсины, китайские, каждый в отдельном красном целлофановом мешочке. Их привозят целыми коробками, и под Новый год их станет много. Ещё яблоки, Саня Газон разрезал их выкидным ножом, но так, чтобы получались зубчики.

Стол полный, но я был уверен, что съедим всё.

Кастрюли парили, окна с деревянными рамами запотели, Халява даже снял свои вечные тёмные очки и сидел, чистил картошку ножиком с отломанным кончиком, вытирая пот со лба рукавом.

— Главный специалист по чистке картошки, да, Халявыч? — на кухню пришёл Шустрый. — В армии придрочился, да?

— Иди ты уже, — отозвался Славик. — Займись делом!

— Каким?

— Каким-нибудь!

— А ты чё, в клуб опять намылился?

Халява сматюгнулся и замахнулся, будто собрался кинуть в Борьку картошку, но тот оперативно ушёл, правда, совсем ненадолго.

— А хлеба нет? — он заглянул в хлебницу. — А то чё, как в анекдоте, будем масло прямо на колбасу мазать?

— Вот и сходи в магаз! — рявкнул Славик. — Хоть какая-то польза будет.

— Под окном мешок есть, — крикнул Царевич из ванной, — там возьми. Только он мёрзлый!

— А где взял?

— Да срочники из части ходили по квартирам, продавали, по полтыщи за булку. Солдатский. Я купил мешок сразу на всякий случай. Шопен, может, заберёт.

Шопен пришёл не один — под курткой тащил своего щенка. Одноглазый пёсик рос быстро, и он уже стал больше, чем когда я его видел в последний раз.

— Да в общаге нельзя оставить, он скулит, а там все о’ут из-за этого! — он поставил собаку на пол и скинул бушлат. — О, командир!

— Ты ещё более тощим стал, Толик, — удивился Маугли. — Я думал, ты на гражданке хоть немного отъешься.

— А? Да чё-то не толстею.

— А чё он, думаешь, собаку-то взял? — появился Шустрый. — Чтобы ветром не унесло, смотри, какой тощий. Ничего не ест, как хомяк всё откладывает в свои нычки.

— Не гони, Шустрый! — пробурчал Шопен. — Сам-то бы всё жрал и жрал. Или ещё хуже. Помнишь, как из-за тебя тушёнки лишились?

— Ну едучий случай, хватит уже напоминать!

— А чё, каждый день видишь, как танк три ящика тушняка из пушки расстреливает?

Достали солдатский хлеб из шкафчика под окном. Хлеб был не только мёрзлым, но и очень тяжёлым и плотным, почти как кирпич, нож сломать можно, хоть топором руби. Но съестся, да и Шопен заберёт — раздаст беспризорникам в своей округе. С ними он, выходец из детдома, общий язык находил легко.

Ну а щенок сначала веселился, что все на него смотрят и играют с ним, потом напрудил лужу на кухне, забрал тапочек Царевича и полез с ним под диван.

В комнате расселись кто как, потому что мест не хватало, но никто не смущался, сидели впритык.

Зачем-то включили телевизор, там показывали «Что? Где? Когда?», но без звука, потому что из магнитофона играл «Сектор Газа»:

— Как бы мне её обнять, эх, боюсь, ядрёна мать, я ведь женщин никогда не обнимал.

В кладовке у Царевича нашлась гитара, Шопен тут же принялся её настраивать.

— А помните? — он поднял голову на нас. — Там в подвале тогда какой-то мужик тогда пел, неб’итый? Не помните? Мы тогда заходили погреться, а он там поёт. Про осень чё-то там.

— Это Шевчук был, — сказал Царевич, скрестив руки на груди. — Из ДДТ. Он в третьей роте тогда сидел, пацаны говорили. Потом к другим уехал.

— А? Кто? Да не гони, Ца’евич, — Шопен замотал головой. — Чё бы он там забыл?

— Да чё я гнать-то буду? Зачем мне это? Пацаны говорили, и по ящику тогда показывали.

— Царь Султаныч, а ты когда нас с подругой своей познакомишь? — вездесущий Шустрый уже был здесь.

— С какой? — Газон тут поднял голову.

— Да вон, на фотке! — Шустрый полез в шкаф.

— Будешь по моим вещам лазить, — обычно спокойный Царевич сжал кулак и погрозил ему, — я тебе такую жизнь устрою, Шустрик.

— Эх ты. Деваха такая, а ты стесняешься чего-то.

Халява вернулся с кухни, я его поманил в коридор.

— Где там батя твой? А то встречи горят.

— Да должен был прилететь с Москвы днём… — начал Славик.

— Из Москвы, — поправил его Самовар, услышав из комнаты.

— Короче, — Халява почесал затылок, — час назад только приземлился, задержали самолёт. Про тебя он не забыл. Завтра — сто пудов встреча. Он и сам хочет послушать, интересно ему. Думает, что на бухло мы выпрашивать будем, поэтому надо будет убедить. Просто так не даст.

— Убедим. Афганцы загорелись идеей, продавать будут с минимальной наценкой, чтобы затраты на дорогу отбить. Но без нас провернуть не смогут — в компах они туговато соображают, самоучки. Остался вот твой отец, если займёт. Но если что — на пару компьютеров у нас денег хватит, и там раскрутимся.

Мясо варилось дальше, ароматы распространялись на всю квартиру, стало совсем жарко, только Самовар кутал ноги. Казалось ему всё, что они мёрзнут. Все мы читали про эти фантомные боли в оторванных конечностях, и тут помочь ему не могли, кроме компании и поддержки.

Между делом я подошёл к нему с каталогом, поправили с ним смету с учётом новых цен. Маугли же подтянул к себе газету, в которой Царевич оставил неразгаданный до конца кроссворд.

— Знаменитый роман Э. Войнич, — произнёс он. — Четыре буквы.

— Овод, — тут же отозвался Пашка Самовар, почти не раздумывая.

— Это я помню, — Маугли внёс запись. — Автор «Войны и мир» — Толстой… Стыдно не знать, Руслан.

— Я не дошёл дотуда, — раздался смущённый голос Царевича.

— И… оба-на. Город, где родился Нильс Бор… это кто такой вообще? Десять букв, первая — А, последняя — Н, четвёртая — Е, шестая и восьмая — Г.

— Химик это знаменитый, — проговорил Самовар, поправив что-то на листе со сметой. — А город… хм-м… Копенгаген?

— Ко… — Маугли занёс ручку, но писать не стал, — итить твою, не подходит, первая А. Остальное всё бьётся.

— Значит, там где-то ответ неверный, — не терпящим возражения тоном сказал Пашка.

— Это не химик, — вдруг произнёс Шопен, отвлекаясь от гитары. — Это физик.

— Базаришь, — неодобрительно сказал Газон, рассматривая свои часы золотого цвета. — Самовар говорит, что химик, значит — химик.

Часы у Сани с виду крутые, но явно поддельные, вот он и смотрел, не слезла ли с них краска. С внутренней стороны браслета, где металл прижимался к коже, всё уже слезло.

— Да физик, отвечаю, пацаны! — спорил Шопен. — Я в школе училке про него отвечал.

— Или физик? — Самовар задумался сам и подкатил коляску к шкафу, где у Царевича лежали книги. — Посмотреть бы где.

Ну да, интернета сейчас нет в каждом устройстве, у нас тут и мобилы-то не у каждого. Только в книжке искать.

А встреча шла дальше. На улице вечер, темно, а у нас весело. Ходили из комнаты в кухню и наоборот, Шопен чуть не посолил суп во второй раз, а потом увидел в шкафу лавровый лист и перец горошком, и, судя по всему, такое он никогда не видел раньше. Но Шустрый ему не верил, думал, что тот над ним смеётся.

Жаль, что Даша сегодня не работает в магазинчике поблизости, а то бы позвал, познакомил со всеми. Но ещё познакомлю.

— Девок, может, позовём? — предложил Шустрый и полез в карман. — Вот, телефончики нашёл, — он показал сорванную со столба красную листовку с надписью «твоя Багира» и номер.

— Не, в шалманах нормальных не найдёшь, — с видом знатока сказал Газон. — Там страшные, как жена майора Нелидова. Надо в сауну идти, вот там все городские девки, самые-самые. Но надо туда переть, где ты их здесь разместишь? Погнали в сауну, я знаю хорошую.

— Можно в клуб завалиться, — предложил Слава Халява. — А чё, я там много кого знаю. Всем хватит, познакомлю.

— Да вы тут не скучаете, — заметил Маугли с улыбкой. — Сначала ещё думаю — ехать или не ехать, что-то заменжевал. А тут — прям рад, что вы так все не разошлись, вместе остались, — он вытер глаз.

— Да ты чё? — удивился Шустрый. — Чё так случилось?

— Да, так, нахлынули чувства, — офицер кашлянул. — В армии-то не скажешь напрямую, как к вам привык, чтобы вы не наглели, а вот на самом деле-то как вы ушли, то всё, сразу всё не так стало. Не то всё. Знал бы, что так будет — уволился. Сопляки совсем какие-то пришли, чё с ними делать?

— Ну что, садитесь жрать, пожалуйста, — позвал Царевич с кухни.

— Да туда не влезем, — сказал я. — Есть раскладной стол?

— В кладовке, — Руслан почесал затылок. — Скатерти только нет.

— Смеёшься? — произнёс Халява. — Не с пола — и то ладно. В армейке-то как только не ели.

Вытащили стол, протёрли, поставили на него кастрюли. Стол, хоть и большой, но всё равно, мы едва за него влезли. Мясо свежее, сваренное огромными кусками, разрезали их на большие порции, ещё разлили бульон по тарелкам. Ещё и хлеб как раз оттаял, можно есть, не ломая зубы. Шопен отлил немного бульона в блюдце, чтобы остыло, для щенка.

Всё сварилось, Халява взял нож и, не слыша возражений, порезал Самовару порцию на мелкие куски, Маугли разливал всё из бутылок по стопкам, которые ради такого случая вытащили чехословацкий сервиз из югославской стенки бабушки Царевича.

Первый и второй тост, как обычно. Третий — за пацанов, стоя, как и принято.

И после него в дверь раздался звонок.

— Моржов, может? — предположил я.

Царевич пошёл открывать и вскоре вернулся. Да, Моржов, бывший десантник, а ныне опер уголовного розыска, приглашение принял. Крепкий широкоплечий парень, стриженный под ноль, вошёл в комнату. Вид хмурый.

— Во, какие люди, — улыбаясь, но совсем невесело произнёс Моржов, здороваясь с каждым. — О, лейтенант Магодеев! Привет, Ильдар! Хорошо, что приехал.

— Задержался на работе? — спросил Маугли.

— Да, — Моржов отмахнулся. — Вызов был, зато как раз в вашем районе закончил.

— А что там было? — поинтересовался я, прожевав кусок мягкой свинины. Соли в самый раз, Царевич как-то умеет угадывать, сколько солить.

— Да… может, помните Гриху Верхушина? — Моржов задумался. — Ты, Андрюха, не видел, но остальные должны помнить. У него Малыш прозвище было.

— Не очень помню, — сказал Шустрый.

— Слушай, ну ты-то как раз должен помнить. Здоровый такой, метра два ростом. Вы с ним тогда на руках боролись, он тебя сборол почти, а ты как перданул, он вздрогнул, а ты победил.

За столом раздался громкий смех.

— Да не было такого, — оправдывался Шустрый, отшатнувшись назад.

— Было-было, — Халява кивал. — Мы тебя тогда хотели из палатки выгнать, чтобы ты на улице спал, — он засмеялся. — Ну и что с ним? С Грихой?

— Он руку там оставил, — серьёзным тоном сказал Моржов, и улыбки погасли. — Но он мужик пробивной. Все справки собрал, свидетельства, всё, как полагается, и добился, чтобы ему выплатили боевые, и по ранению, и всё остальное. Пробивной, — повторил он.

— И что дальше? — я отложил ложку.

— В военкомате мурыжили, мол, денег нет, езжай в Москву, мы тебя на войну не отправляли, кто тебя туда отправлял, с теми и говори… ну, как обычно, сами знаете.

— Наслышаны, — едко проговорил Самовар.

— Но он их задавил, и сегодня ему выплатили. Вот он получил бабки, а вечером вломились в хату три амбала, его избили, а деньги отобрали. И боевые, и что у него дома хранилось. И ювелирку у жены отобрали, и мафон ещё вытащили. Ну и ребёнка напугали.

— Вот ***! — с чувством сказал Халява, и у него аж голос дрогнул от злости.

— Ноги им из жопы вырвать! — добавил Шустрый, без всяких шуток. — Мляха, вот они суки. Он руку… а они.

— Вот че’ти, — Шопен бросил обглоданную кость в тарелку. — Мало им всё.

— Пожалеют, — тихо произнёс Царевич, и это звучало куда с большей угрозой, чем всё остальное. — Это кто-то из своих, сами понимаете. Кто-то из его знакомых, кто знал про деньги. Или в военкомате слили.

— Да тихо, парни! — всё пытался сказать Самовар, оглядываясь на всех. — Сами себя не распаляйте. Выпили же. По пьяной лавке…

— Суки, — Маугли покачал головой. — Вот так сидишь там, на передке, а вернёшься…

— Тихо, парни, — сказал я. — Тихо!

Все повернулись ко мне.

— Зря я сказал, — произнёс Моржов. — Всё равно же пока не нашли. А вы тут уже подпитые, делов натворите ещё.

— И чё, ничё не делать? — вспылил Халява, вставая на ноги. — А если бы на Самовара…

— Погоди, — я поднял руку. — Да, по пьяной лавочке только сами себя распалим, и никого не найдём.

Я посмотрел на Халяву, и он медленно опустился на место.

— Лезть на рожон — нельзя. Но давать в обиду кого-то из наших — не дело. Мы-то вот собрались вместе, и нам навредить сложно. Афганцы кучей собрались и держатся друг за друга. А вот остальные, кто вернулся — поодиночке, теряются. Им-то защиты нет, а что ты один сделаешь? Кто в бандиты пойдёт, но там защита тоже — не самая надёжная. До первого промаха.

— Ты дело говоришь, — сказал Моржов, опускаясь в кресло. — Но… как? Что тут придумаешь?

— Что нужно, то и придумаем. Может, ты сможешь их поймать, кого-то посадишь. Но это ничего не поменяет. А вот вся эта падла в городе должна знать, что трогать «чеченцев» нельзя. Никто в Тихоборске не тронет афганца, потому что знает, что остальные с ним за это сделают. И тут должен понимать, что будет хуже. Но в пределах того, чтобы начальник, — я подмигнул Моржову, — не попадал из-за этого. Он нас и так выручил, ему же потом отвечать, если что случится.

— Но что здесь делать, Старый? — спросил Газон.

— Ну, для начала, — я посмотрел на него, — можешь сказать, кто это такой наглый? Не для милиции? Для нас? У тебя есть возможность узнать.

Саня посмотрел с подозрением на Моржова, но тот стоял, скрестив руки, и снова на меня.

— Ну, смогу. Поинтересуюсь. Но смотрите, если братва приедет разбираться с этими беспредельщиками, то Верхушин должен за это останется.

— Ну, то братва, а то мы. Но если людей будем прикрывать, кто-то нас не забудет, подтягиваться к нам будут. А когда нас много — так легко с нами не сладишь, а мы сами сможем на что-то влиять. Вот и надо, говорю, прикрывать каждого, показать им, что нас они не сожрут. Не против же, Васька? — я повернулся к Моржову. — Потому что сам говоришь — официально ничего ты не нашёл.

— Ну, — он почесал затылок, и короткая, едва отросшая щетина там захрустела. — Обсудим на трезвую голову, короче, — сдался молодой опер.

Но мы точно это обсудим, потому что Моржов был зол. На его товарища напали, и он ничего не может с этим сделать, что его сильно бесило.

И мы посмотрим, что с этим можно сделать.

Парни хотели немедленной расправы над теми ублюдками, что напали и ограбили инвалида, но удалось удержать их в узде. Слова им запали, они согласились, и мы найдём, кто это такой наглый.

Пусть ограбленный Гриша Верхушин служил в другом роде войск, сейчас это уже неважно — лучше держаться вместе. Если получится разобраться, то не только накажем тех гадов, но ещё и десантники в городе начнут нас уважать, да и в области тоже. А контакты нам нужны.

Вечером я сам приду к нему, поговорим по душам. Царевич прав — грабители шли не на удачу, они твёрдо знали про деньги, значит, сдал кто-то, кто десантника хорошо знал.

Возможно, Гриша даже в курсе, кто именно это был, но Моржову не сказал — он же мент. Если это родственник, то за такое его может ждать срок, вот и молчит. Но если вернуть бабки и проучить, то он точно не будет против.

Ну и Газон осторожно поинтересуется, потому что о таких делах блатным быстро становится известно. Начнёт кто-нибудь сорить деньгами, сразу поймут, что было удачное дело. Ну и я сам займусь.

Это вечером, когда Верхушин будет дома, а вот день сегодня обещает быть насыщенным. Я вчера вечером ушёл домой и увёз Самовара, Шустрый тоже ушёл, как и Газон, зато Слава Халява и Шопен остались в гостях у Царевича. С ними Маугли.

Старлею идти особо некуда, да и мы все зазывали его к себе в гости. Шопену вообще всё равно где ночевать, а Славик явно хотел догнаться ещё и гулять до самого рассвета, как он привык.

Так что утром я сразу пошёл к Царевичу собирать народ.

— Сильно пить вы ему не давали, смотрю, — сказал я, входя в квартиру Руслана. — Халява как стёклышко.

— А он всё порывался, — осуждающе сказал Царевич, сидя на кухне. — Догоняться хотел, в магазин бежать. Ещё немного, связали бы, кляп в рот, и на губу, — он показал на дверь в кладовку.

— Заманал нудеть, папа, — Халява, так и лежащий на диване, накрылся с головой, только ступни торчали из-под одеяла.

— Ну что, товарищ старший лейтенант, — я глянул на Маугли. — Помнишь, как ты его будил?

— Помню-помню, — Маугли зловеще хмыкнул. — Можем ещё раз так сделать.

— Не надо, — Славик начал подниматься. — Хватило мне тогда.

— Спишь х’еново, — пробурчал Шопен, вытирая лужицу на полу за щенком. — Пинаешься, толкаешься. Под утро ещё давай орать в ухо: «Шустрый, цинк неси, патронов нет!»

— Не было такого, — Халява смутился.

— Бобика вот напугал.

Щенок потыкался мне в руку мокрым носом, яростно размахивая хвостом, потом ушёл на кухню выпрашивать что-нибудь вкусненькое у Царевича.

Маугли сегодня пойдёт по своим знакомым, кто живёт в городе. Где-то на улице Матросова живёт капитан Федин, танкист, а в посёлок переехал старший лейтенант Сунцов, разведчик.

Офицеры-то друг с другом легче общий язык найдут, а заодно и мы с ними познакомимся ещё раз, только уже на гражданке.

Ну а мы с Халявой поедем по делам. Нужна встреча с его батей, обсудить дело, но не выпрашивать подачку, а предложить вложиться в перспективное дело.

Дальше деньги будут свои, заработаем и вернём, и нам останется. Главное — скопить к 98-му году сумму побольше, и после этого можно будет развернуться по-крупному.

Не договоримся с ним — всё равно найду, где взять денег, но хотелось бы ускориться. Нужно, чтобы компьютеры уже были к Новому году, а не после него.

Время это выгодное — новогодние каникулы и выходные. Конечно, сейчас праздничных дней ещё не так много, никто не отдыхает десять дней, как будет потом. Только первого и второго января, и ещё седьмого, ну и между ними будет суббота и воскресенье. Итого пять дней, причём не подряд. Но всё равно, стоит воспользоваться этим временем для продвижения.

Да и один Новый год у нас отобрали, и тогда, вместо празднования, мы входили в Грозный. Так что заслужили хорошо отпраздновать другой.

За ночь выпал снег толстым слоем, и его ещё не успели затоптать. Падал и падал, сантиметров на десять, и всё вокруг белое. Засыпало машины, двор, дорогу, которую, само собой, никто не собирался очищать на снегоуборщике — в городе такой техники вообще не было. Только дворники с мётлами и лопатами, но их на улице пока не видно.

Халява тут же поругался с Царевичем из-за какой-то мелочи, на что тот невозмутимо отложил щётку, которой очищал лобовое стекло, и шумно выдохнул через нос, что не предвещало Славику ничего хорошего.

— Да хватит, — остановил я их.

Из-за чего они стали нервными, я понял. Через дорогу стояла недостроенная заброшка без окон — слишком знакомая нам картина, ещё падающий снег напоминал о январских боях. Как раз как-то засели у одного такого дома, разбитого артиллерией, и тогда как раз пошёл снег. Своеобразная была картина, и сейчас выглядит похоже.

Сегодня воскресенье, но уже достаточно людно — много пацанов вышло поиграть. Им сегодня не в школу, а по ящику явно идёт «Слово пастыря» вместо мультиков, раз они все на улице. Играли в снежки, лепили снеговика, ну и решили поиграть в войнушку. У одного был автомат с красной лампочкой на месте ствола, который издавал треск при каждом нажатии на спуск, а у другого игрушка повеселее — самодельный пугач из гнутой медной трубки и гвоздя, набитый головками от спичек. В действие пугач приводился чёрной резинкой из велосипедной шины.

Вот и сейчас пацан из него пальнул.

Пух!

Звук негромкий, но отчётливый, и отразился эхом. Слава Халява от неожиданности вздрогнул, выронил пачку сигарет в снег и сматерился так, что дети решили отбежать на всякий случай:

— Б***! — рявкнул он и огляделся по сторонам.

— Целый? — на автомате спросил Царевич у Славика.

— Да чё мне будет-то? — он подобрал пачку и скрипнул зубами. — С пугача стрельнули. Козлы малолетние.

Лёгкий ветер принёс нам запах сгоревшей серы. Пацаны со смехом отбежали ещё дальше, один перезаряжал пугач, набивая его для нового залпа.

— Пить тебе вообще нельзя, Славик, — заключил я, глядя на Халяву. — А то всё утро злой, аж колбасит.

— Собаку заведи, поможет, — посоветовал Шопен и махнул нам рукой на прощание: — Пока, пацаны! Зовите, если чё. Мне всё равно делать нечего.

— Ты послушай, что пацаны говорят, — Руслан скрестил руки на груди. — У тебя конкретно «афганский синдром» начался, Славян. Или «чеченский» уже. Бухаешь, срываешься. Тут сам понимаешь, тебе надо отдыхать, что-нибудь хорошее смотреть, с людьми общаться, а не бухать, чтобы закидонов ещё больше не стало.

Славик что-то пробурчал, что-то вроде: «ты как мой папа стал нудный».

— Ничего, — я пихнул Халяву в бок и положил руку ему на плечо. — Прорвёмся, Владислав Петрович. Всё будет зашибись, — я его легонько потряс. — Погнали.

В машине Славик успокоился, и даже не стал возмущаться, что Царевич включил «Любэ» по дороге вместо радио.

Руслану надо в депо, но он подбросил меня в центр города, а Халяву до автобуса в посёлок. Славик отправился домой привести себя в порядок перед встречей, ну а я наводил внешний лоск.

Встреча ожидается серьёзная, и внешний вид надо учитывать, да и вообще, к нему надо относиться со всей ответственностью. Как пацан не походишь, в 90-е хорошо выглядеть — это важно. Тогда было принято гладко бриться каждый день, делать аккуратные причёски и носить подходящую одежду.

Это не значит, что надо носить широкие малиновые пиджаки со спортивными штанами, это уже выходит из моды, хотя есть те, кто это всё ещё носит. Золотые цепи, толстые «болты» на пальцы, телефоны и часы — всё влияет, как наличие, так и отсутствие.

Короче, в 90-е встречают по одёжке.

Так что часть выигрыша от ставки на Роя Джонса и «финансирования» от покойного Вадика я отложил как раз на такие представительские расходы, чтобы и самому, и остальным выглядеть, как подобает.

Дела ведь сейчас решаются особым образом. Тут и с начальником частной охранной конторы придётся посидеть в кабаке или сауне, и с ментами, и с чиновниками — со всеми. Даже когда братва заявится на стрелку, тоже будут смотреть, во что и как одет.

Это вот в той, первой жизни, уже под конец, можно было заниматься бизнесом через интернет, регистрировать своё дело онлайн, продавать и покупать тоже онлайн, особо ни с кем не взаимодействуя. Но я в своих делах оставлял старый подход, поэтому личные встречи и звонки были всегда, когда можно. И сейчас такой подход никуда не денется, даже наоборот — только поощряется.

Вскоре нужно будет обзаводиться мобильником и пейджером, ещё напечатать визитки, без них сейчас никуда. Затем — тачка, какой-нибудь джип, чтобы по здешним дорогам можно было ездить, ну и выглядеть представительно. А представительно выглядишь — проще будет договариваться с другими.

Но пока же только костюм — широкий пиджак, галстук и брюки. Затем пальто на осень и шарф, после парикмахерская, где фигуристая брюнетка с ярким макияжем сделала мне причёску, как полагается.

Вышел, глянул в стеклянную дверь на своё отражение, и заметил, что уже привлекаю взгляды окружающих. Уже не тощий парень в потёртой дерматиновой куртке и вязаной шапке с надписью «Mike», а не «Nike», и логотипом от «Пумы», а кто-то серьёзный.

Встреча назначена в центре в двенадцать часов дня, в ресторане «Аврора», самом модном кабаке города. Так что куча дорогих иномарок у входа никого не смущала даже днём. Заезжают перекусить или обсудить дела. Музыка днём не играла, но вечером, судя по сцене: стойки с микрофонами и барабанная установка, но без тарелок, здесь бывает живое исполнение.

Славик, принарядившийся в костюм, но в вечных тёмных очках, уже был внутри, листал меню в чёрной кожаной обложке. Стол, где он сидел, и велюровые диванчики вокруг него был отделён от общего зала плотным тёмно-синим пологом. Но сейчас он был приподнят.

— Не похмелялся же? — строго спросил я.

— Терплю вот, сок пью, — он показал на бокал с чем-то густым и красным. — Томатный не люблю, но бодрит, как выпьешь. Сразу думается — «лайф из гуд».

В зале раздавался смех, разговоры. Кто-то с кем-то ссорился на повышенных тонах, но обошлось без драки. Мимо входа в наш закуток прошла официантка в белой рубашке и чёрной жилетке. Симпатичная, но очень уж усталая. И пудра не скрывала тени под глазами.

И очень уж внимательно она на нас посмотрела, только потом ушла. А где я её видел?

— Знаешь, кто такая? — спросил Славик, приглушив голос.

— Вроде где-то видел. Но не помню. Лично её точно не знал.

— Это вот ей Самовар постоянно писал! Ну и когда того козла со спутниковой трубой взяли, ей он звонил. И фотку нам её показывал, помнишь? Говорил, что ждёт она его из армии. И Шустрого чуть не прибил, когда тот что-то про неё сказанул.

— Понятно, — сказал я. — Вспомнил фотку. Она, значит?

— Угу. И дождалась, — Халява потёр подбородок. — Всё-то ходит к ним, матери Пахиной помогает. И парня никакого себе другого так и не нашла.

— А Самовар что?

— Так ты же знаешь его характер сейчас — будто кругом одни враги. Это на нас он хоть перестал огрызаться, а на остальных всё-то срывается. Вот и на неё тогда наорал при всех. Кто-то говорил в кабаке вот этом, — он поёжился, — я слышал краем уха. Нервный же он стал… — Славик задумался. — Ещё хлеще меня. Но понятно, из-за чего. Тут у каждого характер испортится.

— Я с ним поговорю обязательно. Раз уж дождалась и не забыла, то всё может быть серьёзно.

— О, пришёл, — Халява посмотрел на вход и отвёл глаза.

Волнуется, хоть и старается не показывать.

Славкиного отца я никогда не знал, хотя до армии мы и со Славиком-то никогда не пересекались. Слишком разные круги общения: я сын железнодорожника, а он — олигарха местного розлива.

Пётр Бакунин — лысый мужик с громким голосом и наглым взглядом. Толстый, но не жирдяй, а вполне себе крепкий. Раньше явно занимался спортом, но сейчас забросил. Чем-то похож на мента, но это не мент. Это крупный коммерсант из 90-х: жёсткий и жестокий. Но другие в это время на таком пути и не задерживались. Ведь в таком деле дашь слабину — сожрут.

— Здравствуйте, — навстречу ему вышел официант.

— Отдыхай пока, — небрежно бросил Бакунин, даже не посмотрев на него, и стремительно пошёл к нам.

Через стеклянную дверь видно «Мерседес» и пару охранников, стоящих рядом. Ещё один зашёл в зал и сел у выхода, оглядывая окрестности.

Охрана серьёзная и вооружённая. Химкомбинат — самое крупное предприятие города, да и по области одно из крупнейших, и братва явно была бы не против его заполучить себе. Да вот не выходит.

— Бухал опять? — строго спросил Бакунин у Славки, но ответа дожидаться не стал. — У тебя две минуты, — он рухнул на стул, положил перед собой мобилу в кожаном чехле и посмотрел на меня. — Что за дело?

Голос у него такой, будто кто-то случайно выкрутил ему громкость на два тона выше, чем положено. Он аж гремел, когда говорил.

— За две минуты хорошего разговора о деньгах быть не может, — сказал я. — Это серьёзное дело, которое требует планирования и обсуждения, а не дешёвые понты. Пусть тебе студенты-маркетологи за две минуты товар продают, а я работаю обстоятельно.

Взгляд стал заинтересованнее.

— Ну ладно. Поставь сюда чё-нибудь, — бросил он официанту. — Только водку не неси, а то гаврик мой злоупотребляет, — Бакунин засмеялся. — Тачку даже разбил мне недавно.

Официант кинулся выполнять. А у Халявы задёргалось веко. Он сидел ко мне боком, и это было видно, тёмные очки не мешали. Сильно злится.

— После того, что там было — злоупотребляют многие, — сказал я, вступаясь за него, — кто-то сильно, кто-то нет. Слава может хватить лишнего, но не такой уж это алкаш, чтобы так о нём говорить.

— А ты кто вообще? — Бакунин сощурил глаза. — А то мой говорит — какой-то бизнес у сослуживца, а чё к чему — ни слова не понял.

— Я был со Славой там, в Чечне, — я говорил ровным и спокойным голосом. — В одном взводе, и знаю о нём многое, больше, чем остальные. Он меня даже на себе как-то раз вытащил, когда мне ногу прострелили. Тащил в одиночку, мимо «духов», и не бросил. Дотащил.

Халява посмотрел в другую сторону, а вот его отец уставился на меня, раскрыв глаза шире.

Да, понятно, Славик не очень много говорит с отцом, как и я раньше со своим, а про войну, судя по всему, не рассказывал вообще.

В итоге, он молча спивался, а батя так и думал о нём, как о несерьёзном пацане, которому ничего нельзя доверить. Зато под рукой, в одном городе, а не в клубах Москвы.

И чтобы Слава сделал такое — вынес сослуживца? Вот он и удивился. И всё же поверил, хотел ведь верить, что сын-то у него храбрый вырос, со стержнем. Просто сам пока ещё это не разглядел.

— Ну а машина — разбита не по пьяни, — добавил я. — Были обстоятельства, и он рискнул.

— Да хрен с ней, с тачилой, починим, — Бакунин отмахнулся. — Об этом случае, что он тебя раненого тащил, я не знал. Короче, что за дело? Он говорил, что сослуживец открывает бизнес, но не говорил, кто и почему. Короче, баксы вам для чего? На баб не хватает? Так и скажи. Могу в охрану взять, в службу безопасности химкомбината. Парней с горячих точек беру охотно. Заработаешь, я хорошо плачу.

— Нет, — я помотал головой. — У нас будет небольшое дело, с которого мы начнём, но раскрутимся и пойдём дальше. И это — не охрана.

— Типа партнёрство? — он нахмурил лоб. — Собрались пацаны после армии, решили дело замутить? Похвально, конечно, но тут смотри… как тебя? Андрей же? — отец Славика глянул на сына, и тот кивнул. — Смотри, Андрюха, какая тут есть лажа. Просто ты ещё по возрасту не понимаешь…

— Ты мне собираешься сказать что-то вроде: «хочешь потерять друга — открой с ним совместное дело?» — спросил я с усмешкой. — Слышал такое и не раз. В разных вариациях.

— В бизнесе друзей нет, есть партнёры, есть договорённости, — Бакунин наклонился к столу и стал говорить доверительным тоном: — Но это всё нарушают. Там кидают, там предают, там подставляют, и друзья там порой хуже врагов. В бизнесе людей сжирают. Лучше бизнес отдельно, а друзей отдельно. Вот представь, пришли у вас первые деньги. Один говорит — давай компы купим, расширяться надо. Второй — давай «мерс» возьмём. Третий любовницу завёл и хочет всех кинуть, чтобы с ней и бабками свалить в Грецию. Вот чё делать будешь в таком случае? Бизнес — это тебе не армия. Там — действительно жёстко.

Прям акула капитализма, циничный бизнесмен. И всё же он тратит здесь своё дорогое время. Сумма-то нам нужна небольшая, он её даже не заметит, но пришёл ради неё поговорить с нами.

Это из-за сына, конечно, на которого постоянно ворчит, но который когда-то из-за их ссоры попал в армию и на войну. И Бакунину это неприятно, что ничего не смог сделать с этим, как и неприятно то, что Славка после возвращения всё ещё не занят никаким делом. И не знает, как это решить, вот и решил выслушать.

Но просто так помогать не собирается, если это не даст никакой пользы.

Зато как привлечь внимание человека и сбить с мысли — я знал. Кого-то можно сбить доводами и обещанием денег, кого-то разговорами о конкретике, но с Бакуниным нужен другой подход. Сбить с него броню, и дальше нам будет, что обсудить.

— Жёстко, говоришь, — сказал я, всё ещё спокойно. — А ты хоть раз был в ситуации, когда перед тобой валяется раненый и орёт, а ты ничего не можешь сделать — всех, кто идёт ему на помощь, щёлкает снайпер? Или видел, как грузовик с ранеными подрывается на фугасе? Или что делают в плену с теми, кого не вышло обменять или выкупить? Так вот, что такое жёстко — я знаю. Мы все знаем.

Спесь ему сбил, это точно, он задумался. Но это только первый раунд, легко уступать не собирается.

— Ладно, понял, переборщил я малость, — Бакунин бросил тревожный взгляд на Славика. — Конечно, вам повидать всякого пришлось, и похуже какие-то вещи видели. Но тут подход другой, Андрюха. И ты не думай, что я послушаю байки с войны и поделюсь баблом просто так.

— А не надо делиться просто так. Что было раньше — это одно, а мы собрались все, потому что хотим двигаться дальше. И это — один из путей. Вот, давай теперь обсудим, Пётр Иваныч, как будет устроено наше дело, как оно будет организовано, кто главный, а кто нет, и как это всё будет работать. Ну и какие гарантии мы даём тебе, если что-то пойдёт не так.

Ну, сейчас он явно заинтересован. И даже надежда в его глазах есть — вдруг всё получится, и его сын возьмётся за ум? Может, это то самое, что сдвинет всё с мёртвой точки.

Но просто так он ничего делать не будет и даже начнёт спорить. Потому что иначе этот коммерсант не умеет. Но и не с такими говорил.

В ресторане наступало затишье — обед заканчивался, богатеи расходились по своим делам, и до вечера клиентов будет не особо много. Хотя слышно, как кто-то играл в бильярд — доносился звук сталкивающихся шаров.

Ну а у нас всё только начиналось. Прыщавый официант принёс тарелки, вилки и ножи, но Бакунины, отец и сын, не обращали на него внимания.

— Ну, у нас не тот случай, — сказал я, взяв нож за холодную металлическую рукоять. — Я бы согласился, если бы речь шла о том, что собрались друзья со школьной скамьи или знакомые по комсомолу. Или просто человек, с которым ты ходишь в сауну или играть в бильярд. Всё чин-чинарём, как полагается, хорошее времяпрепровождение. Да, это может быть приятный человек, но который в бизнесе ни бум-бум. И которому там веры не будет.

— Ну, — протянул Бакунин. — Это я тебе и хочу сказать. Вот Владик, — он показал на Халяву, — тусовки свои любит, а вот к делу душа не лежит. Думаешь, я не пробовал его чем-нибудь занять?

Славик тем временем молча поменял нож и вилку местами — официант разложил не так.

— Суть-то не в этом, — продолжил я. — Наша группа появилась не так, мы друг друга раньше совсем не знали и знать не могли. Нас свели обстоятельства. Когда распределяли, то направили в один взвод семерых пацанов с Тихоборска. И Славик тоже был там. Повезло.

— Угу, — промычал Халява.

— И вот там всё было не так, как здесь. Там на кону был не процент, не договор и не сделки. Там на кону была жизнь. Ошибёшься — умрёшь, сразу или болезненно, но умрёшь. Кто-то боялся, кто-то вообще убегал, кто-то подставлял других, чтобы самому выжить. Зато рядом остались те, кому свою жизнь можно доверить. Не деньги — жизнь. Меня бы вынес любой из нас, как и я любого. Вот это совсем про другое. Там ты видишь человека в ситуации, сложнее которой не бывает. И вот в ней-то ты человека узнаёшь на все сто.

— Ну допустим, — согласился Бакунин. — Но как это будет у вас устроено? Командовать ровесниками не так-то просто, у них у каждого что-то своё на уме.

— И снова мы про разные вещи.

Я взял нож поудобнее и вилку в левую. Принесли обед: тарелки с шашлыком, лежащим на листьях салата. Помимо мяса на тарелках лежали порезанные помидорки и маринованный лук. В отдельной корзинке принесли хлеб, но каждый кусок приготовлен в виде отдельной мини-буханки: белый и чёрный.

Водку, как и просил Бакунин, подавать не стали, но притащили вино в чёрной бутылке с пыльной этикеткой, официант тут же вынул пробку штопором и разлил его. Запах вина почувствовался отчётливо.

— Там я был сержантом, — сказал я, когда официант отошёл. — Хоть и такой же срочник, но за людей отвечал, иначе было никак. У нас там у каждого была своя роль: снайпер, пулемётчик, радист, даже снабженец, — я хмыкнул, а Славик закивал. — Здесь будет так же. Я представляю, как всё работает, мне и брать ответственность, чтобы всё вышло. У остальных будут свои роли.

— У вас же командир приехал, — заметил Бакунин. Явно интересуется сыном, хоть и не показывает.

— Он ещё не ответил на предложение, но и ему найдём роль, если согласится. Там командовал он, но здесь собираю всех я, и я понимаю, как всё должно работать. Поэтому и останусь старшим. Но вкладываемся мы все. Мы привыкли к такой системе. Даже братва, — я усмехнулся, — так работает. Только у них важен авторитет силы или какой срок ты мотал и по какой статье, а у нас — личный авторитет и насколько ты сам готов вложиться в то, что предлагаешь, а не подставляешь других, чтобы они сами сделали всё.

Я отрезал кусок мяса и закинул в рот. Баранина, но приготовлена правильно, мягкая и сочная.

Вспомнилось, как Шопен откуда-то притащил барана, подорвавшегося на растяжке, которую «духи» ставили на нас.

Тогда часть мяса пожарили на углях, часть сварили похлёбкой. Получилось слишком жёстко, но мы не жаловались. Только потом спичками ковырялись в зубах всю ночь и потом всё вспоминали этот ужин.

— Помнишь, как Шопен барана принёс? — спросил Халява, легко улыбаясь. Тоже вспомнил.

— Вот как раз думал. Нам тогда много не надо было — кусок мяса и крыша над головой.

Поели молча, только Бакунин не ел, сверлил меня взглядом.

— Ну, предположим, — сказал он. — Хотя, конечно, не верится, что Владик будет подчиняться — меня-то он сроду не слушается, даже в детстве упрямился. Но у вас там свои порядки. Ладно, считаем, что всё понятно, всё серьёзно. А чё по сути? Чё вообще делать будете? Чем именно заниматься?

Я вытер руки мягкой салфеткой и положил на стол кожаную папку со сметой. Там были расписаны расходы на десять и на пятнадцать компьютеров, в зависимости от выделенных средств. Посчитаны комплектующие, корпуса, мониторы, ИБП, периферия. Кроме того, аренда в центре города, электричество и зарплата администратору, расходы на охрану, усреднённые, но близкие к реальным ценам. Не забыли и про мебель. Ну и там же был план по окупаемости, расценкам и прочему.

Самовар отнёсся к делу максимально серьёзно.

Бакунин нахмурил лоб и достал из кармана пиджака футляр с очками. Вид в них у него сразу стал не такой зверский. Славик как-то показывал фотку, на ней его отец носил свитер с рубашкой, а голову не брил наголо, из-за чего у него была профессорская лысина. Совсем не походил на этого важного коммерсанта, как сейчас.

Он водил пальцем по строкам, шлёпая губами. Халява при виде этой картины что-то про себя хмыкнул, наверное, вспомнил какой-то случай.

— А почему вообще именно это дело? — спросил Бакунин, глядя на меня поверх очков. — А не другое? Я думал, будет просто продажа компов, а у вас — почасовая аренда.

— Нет конкуренции, не надо лицензий, низкий порог входа — покупай компы, арендуй помещение и работай. Ну, как низкий — когда понимаешь, что делаешь, то низкий.

— Если нет конкуренции, то может быть две причины. Или ещё никто не понял, в чём выгода, или это нахрен никому не нужно, — проговорил отец Славика.

Сам Халява же ел мясо, скрипя зубчиками вилки по зубам. Отец сурово на него посмотрел.

— В Москве и Питере схема опробована, — сказал я, — уже популярная, но даже там её пока что не поставили на поток. А здесь мы вообще будем первыми в Сибири. И что удобно — можно масштабировать и на город, и на область. Это же не химкомбинат, здесь купил ещё десять машин — и уже новая точка.

— Хм…

— Ещё и интернет можно будет подключить, — добавил я. — Именно для кафе, с платой за время. Клиенты — студенты и школьники, их оттуда за уши не оттащишь. И это не просто про игры — интернет опять же будет, можно будет запускать курсы компьютерной грамотности — тогда и фирмы к нам подтянутся обучать персонал. Плюс будет продавать компы на заказ, делать ремонт, торговать комплектующими, а это вообще никто в области не делает, только готовые ввозят. Ну и на закуску ещё поставить туда кассеты, диски, всякую технику. Но это потом. Первый этап — компьютерный клуб под Новый год.

— Когда каникулы будут, — тут же ухватил суть Бакунин. — Пацаны же играть будут ходить, они любят такое.

— Именно. Ну и все наши при деле, а у нас все — молодые парни, для которых работы нет. Кто грузчиком идёт, кто в бандиты. Ну или бухает. Надо дело находить, и это не хуже любых других.

— Угу, — он шумно выдохнул. — А если пролетим?

— Продадим компы с хорошей маржей, потому что берём комплектующие почти по закупочной цене и собираем сами. Процентов тридцать навара точно будет. Так что в накладе не останешься.

— Если братва не сожжёт, — Бакунин хмыкнул. — Хотя вы парни серьёзные, не подлезет.

— Ну и компы будем сами собирать, — сказал я и кивнул Халяве — Будешь учиться джамперы ставить, Славик. Это примерно так же, как разминировать — очень кропотливая работа. Только здесь в худшем случае всего лишь комп сожжёшь, а не взорвёшься сам.

Халява засмеялся.

— Но будем учиться все, — закончил я.

Его отец закрыл папку и отложил к себе, после полез за мобилой.

— У нас наличных-то не бывает, — задумчиво сказал Бакунин, глядя в потолок. — Всё же на векселях и бартере держится. Чё, может состав минеральных удобрений возьмёшь? Шучу. Короче, завтра к обеду подходи к финансисту, Владик покажет, к кому. Найдём тебе налик, выдадим по расписке двадцать тонн у.е.

— Пойдёт.

— Десять компов бери и посмотрим, как всё пойдёт.

— Вот и договорились.

Пожали друг другу руки, разошлись. Бакунин явно доволен сделкой. Будто ожидал какого-то развода, а тут подвернулось серьёзное дело. Конечно, это не его масштабы, ведь весь бизнес стоил раз в десять дешевле его «Мерседеса», но задумку он оценил.

— А я думал — не выйдет, — сказал улыбающийся Славик, сняв тёмные очки. — Думал — как начнёт…

— Не, он бы всё равно дал, просто меньше, лишь бы ты при деле был. А тут видит, что выгодное дельце, и ты — не папенькин сынок, а чего-то добиться можешь, работая и без него. Вот и вложился.

— Может быть, — он кивнул на бутылку с вином. — отметим?

— Нет, — отрезал я. — Рано ещё вино пить. К Самовару сходи лучше, оформите с ним заказ, чтобы завтра сразу к афганцам поехать с деньгами.

— Понял.

Завтра, кроме заказа, ещё будут юридические проволочки и аренда помещения, которое мы уже присмотрели, ну и прочие вопросы, а на сегодняшний вечер оставалось серьёзное дело. Можно его даже назвать репутационным.

Сначала я вернулся домой, и во дворе у себя увидел «Ниву», в которой сидел Царевич и смолил сигарету, глядя, как дети кидаются снежками. Вид у него задумчивый.

— Чего задумался? — я постучал в окно.

— Да… да фигня какая-то на уме, — он кашлянул. — Сидишь, в голове гоняешь всякое.

— Голову раньше времени не забивай. Пошли, чай пока попьём, потом двинем.

Идти к десантнику Грише в гости в костюме не требуется, не в ресторан, туда надо что-нибудь попроще.

Открыл дверь своим ключом. Батя дома, слышно, как он что-то жарит на кухне. Картошку, судя по запаху. Царевич посмотрел туда с неловким видом. Он же работает у отца в цеху, ему непривычно так запросто приходить к начальнику домой.

— Здорово, парни, — отец выглянул из кухни. — Картошку жарю, подождите.

— Здрасьте, Валерий Палыч, — скромно сказал Руслан.

— Проходи, — я пихнул Царевича в спину, чтобы он прошёл в комнату, и показал на диван.

В пишущей машинке бумаги нет, отец сегодня ещё не печатал свою книгу. Телевизор включён, там шла какая-то передача местного телевидения. Этот канал смотрели редко, особо передач там не было, да и показывало оно не целый день, а только вечером.

В основном там крутились рекламные блоки, громкие и аляповатые, совсем непрофессиональные, как и любая другая реклама регионального телевидения. Ещё включали местные новости, по праздникам транслировали спортивные игры областного футбольного клуба. Была передача, где по заявкам родственников и друзей поздравляли именинников и включали их любимую песню. Ну и показывали некрологи — фотографии под грустную музыку, в основном от Морриконе, с бегущей строкой, где было написано, кто умер, отчего и где пройдёт прощание.

Но сегодня было что-то новенькое. За столом в студии сидел чернявый майор с новеньким орденом на груди и с жаром рассказывал о своих подвигах в Чечне: как навёл «Град» на боевиков, засевших в укреплениях, как спасал раненых под обстрелом и сколько освободил пленных. Его послушать, так он будто уничтожил всю армию Ичкерии, причём дважды.

Я сел рядом с Царевичем и присмотрелся к майору внимательнее. Видел его впервые.

— И чего его рядом с нами не было? — в шутку спросил я. — Он бы там всех победил.

— По-любому особист, — предположил Руслан. — Рожа такая.

— Не, это штабист, — сказал я, немного подумав. — Матёрый, причём. Из тех, что приезжали, иногда стреляли в сторону врага, потом уезжали назад водку пить и в грудь себя колотить, как хорошо повоевали. Даже перед нами пальцы гнули, какие они вояки, блин, псы войны. Зато «боевые» получали, и награды.

— Угу.

— Штабист, — подтвердил отец, заходя в комнату. Он вытирал руки полотенцем. — Орден мужества ему дали. Говорит, штурмовал дворец Дудаева и Совет министров, возглавил батальон, куда был прикомандирован, когда их комбата убило. А я слушаю, да что-то думаю, что говорить он слишком любит.

— При штурме совмина я его не видел, — я напряг память. — Хотя там много кто был. Там морпехи ещё были, Лёня Белоусов и Сева Михалюк… чай горячий?

— Вот дед твой тоже не любил вспоминать, — сказал батя, посмотрев на меня. — Ты его и не помнишь, наверное.

— Медали он мне показывал — помню. За освобождение Варшавы вроде бы была, её точно помню.

— А вам так ничего и не собираются выдавать? Медали, ордена?

— На представление отправляли, — сказал Руслан, немного подумав. — На Халяву отправляли, на тебя отправляли, — он кивнул на меня, — за ранение и за тот танк. Самовара ещё хотели наградить. Но куда-то отправили, и там оно всё и потерялось.

— Всё ему досталось, — я показал на телевизор. — Ща, я быстро.

Я переоделся в спортивный костюм и потащил Царевича на кухню, где мы поели жареной картошки. А они как давай обсуждать работу:

— А что с два ноля — двадцать пять? — строго спросил отец. — Ты же передний редуктор центровал?

— Ну, с Евгений Петровичем, — Руслан, ковыряющийся вилкой в сковородке, задумался. — В ТУ-28 запись есть, приёмщик проверял.

— Да знаю, что есть, и что Витя смотрел. Но всё равно не то что-то с ней. Короче, эта лайба на техосмотр заходила, потом на межпоездной попала — все пакеты на ПРР изорвало, как бумагу. Техосмотр на цех ремонта спирает, что плохо отцентрован вал. Ну да фиг им, там два ТО пройдено после ремонта. Их это ответственность…

— Весёлая у вас работа, — заметил я. — Нихрена не понял. У тебя сало осталось? А то жареная картошка без сала — как-то не то.

— В морозилке, — показал отец. — Я уже забыл про него.

Почти тридцать лет для меня прошло, а про сало вдруг вспомнил. Ну вовремя, ничего не скажешь. Зато поели.

После мы отправились к Грише Верхушину, сослуживцу Моржова. Парни его знают, а вот я его не видел. Но даже если бы никто из нас его не знал, воровство «боевых» у инвалида кого угодно разозлит.

Гриша — в возрасте, он старше Моржова, есть жена и маленький сын. После ранения его комиссовали, и он вернулся сюда, пока сидел без дела. А какое дело, когда правой руки нет?

Дверь чуть-чуть приоткрылась, оттуда выглянула молодая женщина в домашнем халате и с косынкой на голове. На лице виден синяк, слабо замазанный пудрой. А дверь на цепочке, как в американских фильмах, у нас одно время тоже стали ставить такие. Правда, быстро поняли, что это бесполезная штука при реальных ограблениях.

— Вы к кому? — женщина напряглась и беспокойно посмотрела назад.

— К Грише, — сказал я. — Позовите, мы ненадолго. Поговорить.

В квартиру она нас пускать не стала, даже закрыла её на замок.

— Мать Гриши с моей матерью подруги, кстати, — тихо произнёс Царевич. — Я его до Чечни видел несколько раз, в гости приходили, и когда пересекались под Шатоем, он меня вспомнил. У него брат ещё есть младший — наш ровесник, тоже видал. Но в армию он не ходил, отмазался.

— Не пересекался с ними.

Замок снова загремел, и дверь открыл высоченный мужик в тельняшке. Усатый, загорелый, уже с брюшком, но ещё крепкий. На мускулистом левом плече набит парашют, а правая культя перемотана бинтом — руку он потерял выше локтя.

— Чё надо? — грубо спросил он, поглядев на меня, и взгляд скользнул по Царевичу. — А, Руслан, здорово! Ничё ты вымахал, не узнал даже!

— Да такой же и остался, Гриша, — Царевич улыбнулся. — Это вот Андрюха Старицкий, Старый, мы тебе о нём всё рассказывали. Он тогда в госпитале лежал, когда мы с вами под Шатоем стояли.

— С Моржовым вашим там лежал, — добавил я.

— А, понял-понял — он рассказывал, — Гриша закивал. — А я же вас всех ещё раз видел. Когда ваш капитан с нашим майором ругался, чтобы тот раненых забрал. Ещё и вас захватил. Но там не до того было, чтобы ручкаться. Прижали тогда конкретно.

Голос у него чуть невнятный, но это понятно, из-за чего. Видно шрам над губой, который не закрывали усы, и когда он открывал рот, то заметно, что передних зубов нет. Прилетел осколок, скорее всего.

Гриша Верхушин пожал нам руки своей левой, как мог, и позвал внутрь. Вот так запросто.

В квартире жарко и влажно, в ванной громко работала стиралка, но не автомат, а старая машинка. В зале темно, свет не включали, только телевизор работал. Показывали «Клуб Белый попугай», с ещё живым, но уже в солидном возрасте Юрием Никулиным.

Вдоль одной стены стоял диван и два кресла, перед ними журнальный столик, вдоль другой — стенка, но не старинная югославская, а поновее. Она забита книгами, видео и аудиокассетами.

На полу вместо одного ковра лежало две ковровые дорожки рядом. На них играл мелкий пацан с игрушкой — красной пожарной машинкой. Но колесо оторвалось, и он подбежал к отцу с просящим взглядом.

— Парни, не в службу, а в дружбу, — Гриша показал на машинку. — А то с одной рукой сами видите — бесполезно.

— Ща.

Царевич, сам ещё пацан, сел на ковёр, подложив под себя ноги, и начал заниматься починкой, а сын Гриши, поначалу настороженный, смотрел за процессом из-за его плеча. Гриша включил свет.

— А я от Моржова слышал, — сказал Верхушин, усаживаясь в кресло, — что местные парни из махры, кто в Чечне был, собираться стали. Дружные, какое-то дело открывают. Мне даже интересно стало. Не братву же организовываете?

— Не, — я помотал головой. — Это не самая надёжная работа. Да и не улыбается мне в бандиты идти.

— Это не каждому, да, — он задумался. — Ну, мы-то редко собираемся, да и в городе наших мало, все заняты. Тут же кто в офицеры подался, кто как… Машка, чай поставь! — крикнул Гриша.

И он, даже не спросив, чего явились, начал запросто с нами общаться. Может, ему скучно, ведь никуда не ходит, может, признал нас за своих, ведь мы все были в Чечне. Или, что он сам общительный. Скорее всего, всё вместе, ведь прошло всего несколько минут, и даже у меня появилось ощущение, будто мы знали друг друга несколько лет.

Бывают же такие люди. Всего немного времени прошло, и мы уже сидим, смеёмся над его историями:

— А, я не рассказывал же, как из госпиталя выбирался? Я же в Ростове лежал, а чтобы комиссоваться, надо было ехать в Москву. Там же все бумаги, врачи. Короче, купил билеты на поезд, в плацкарт, еду там, с мужиками за жизнь говорим… А поезд-то через Украину едет, прикиньте, мужики!

— Ты не знал? — спросил Царевич.

— Откуда? Я же как и вы, в тех краях впервые побывал. И на кассе не сказали, — он засмеялся. — Вот я и встрял на таможне. У меня же паспорта не было, я с военником ехал. А там таможенники ихние зашли в купе, морды наглые, зверские. А как документы увидели, как давай мне что-то чесать на своём!

— И что дальше? — спросил я.

— Орали-орали, один аж с автоматом пришёл, меня на выход гонит. Я им говорю, что с госпиталя в Москву еду, культю показываю, а он мне: та ты шо, та ты шо, я тэбе не розумию! Шпионом ещё назвал и обматерил, на русском причём.

Да, некоторые поезда, идущие с юга в Москву, тогда и правда ходили через Украину аж до 2015 года, и таможенники проверяли всех, кто едет. Ну а тут офицер с военным билетом, вот они переполошились.

В итоге Гриша договорился с таможенниками, и этому я совсем не удивлён. Болтливый мужик, но весёлый, общий язык находит со всеми, говорит с нами, как со старыми друзьями.

Бывают такие люди, и даже травма ему не помеха. Но есть проблема — возможно, и про деньги он так же рассказывал всем. И это всё усложняет.

Ну, может, Газон разузнает, найдём гадов. Если нет — ну, посмотрим, чем его занять, чтобы не бросать. Что он, на нищенскую пенсию инвалида сына растить будет?

— Вот такие дела, мужики, — сказал Гриша на кухне, где мы собрались за столом с нехитрой закуской — маринованные огурцы и хлеб с колбасой. — По чесноку — лучше бы с этим вернулся, чем с деньгами, — он показал на культю. — Ну, не знаю, как дальше. У меня тачка батина осталась, продам, с братом напополам поделю, проживу. Какую-то пенсию должны же дать, я же доказал, что это боевое ранение.

— Так кто к тебе влетел домой, ты точно их не знал?

— Не знал, — десантник помотал головой. — И голоса не знакомые, и одежда. Вообще какие-то левые. А вам-то это зачем? Морж попросил? — он нахмурился. — Думает, что менту не скажу, а вам скажу?

— Он говорил, но мы решили сами, — сказал я. — Потому что неправильно это. Плевок в лицо всем, кто там был.

— А чё тут сделаешь? — Гриша пожал плечами.

— А кому ты говорил о деньгах?

— Да блин… всем. Фиг догонишь уже.

Казалось бы, откуда у него враги? Со всеми дружит. Но завистников полно, как и гадов, готовых поживиться на всём. Вот и влетели какие-то хмыри, ударили жену, напугали ребёнка, побили его самого — мужика без руки.

Значит, кто-то услышал, но круг подозреваемых слишком большой.

Это злило. И так не видели справедливости, а это уже совсем через край.

Зато познакомились с хорошим и неунывающим человеком. Полезно всем: и ему, и нам.

Но искать гадов мы всё равно будем. И найдём.

— Слушай, — сказал Царевич, когда мы вышли на улицу. — А у меня тут мысль одна появилась на этот счёт.

— Ну давай, рассказывай.

— Да сходить надо в одно место, поговорить с человеком. Может, он в курсе?

В Грозном не такие низкие температуры зимой, как у нас дома, но мы всё равно мёрзли, сидя в этом разбитом магазине. Ещё и капитан Аверин следил за тем, чтобы мы регулярно приводили себя в порядок при первой возможности, и заставлял хоть как-то мыться, мол, чтобы человеческий облик не потеряли.

Холодно, и вода у нас была только ледяная, из реки Сунжа, что шла через город. Но Аверин уже доказал, что его нужно слушаться, мы и слушались. Поэтому мы и живые, и чистые, насколько это возможно в таких условиях. Но мёрзнем, и жрать нечего со вчерашнего дня.

Где-то рядом, через пару улиц, долбил пулемёт. Редко, короткими очередями, но зло и очень громко. Должно быть, ДШК, у «духов» много старого советского оружия с разграбленных баз и складов.

Шипела рация, по ней слышно, как кто-то кому-то кричал, что у него осталось всего семь «карандашей».

— Картошку бы, — тихо сказал я. — Жареную, с лучком. И с салом бы ещё, а? Как вам?

— А у нас под прошлый Новый год мама селёдку под шубой делала, — мечтательно произнёс Царевич, шмыгая забитым носом. На коленях у него лежала СВД, которую он бережно поглаживал. — Вкусно так было. У всех оливье, а у нас селёдка под шубой.

— А вот у Ашота на вокзале чебуреки — жирные, горячие, все пальцы обожжёшь, но до чего же вкусные, — пробурчал Газон, жуя спичку. — Никто так делать не умеет, кроме него.

У Халявы забурчало в желудке.

— Тише ты, услышат, — хохотнул Шустрый. — А я бы вот картошечки печёной поел, из костра. И с лучком бы ещё зелёным. И пирожки с капустой мамка печёт ещё…

— Заманали, — проговорил Халява и сплюнул в сторону. — У меня живот уже болит из-за вас. Хоть ремни вари и жри.

— А мы как-то соляночку ели в столовой, — Самовар осторожно выглянул на улицу. — Всё идеально, и соли, и копчёности даже были, всё в меру. М-м-м. Вот бы ещё раз. Вроде и простенько, но до чего же вкусно.

— А ты чё прикольного жрал, Халявыч? — спросил Шустрый, ткнув его локтем. — Ты же зажиточный, много чего пробовал.

— М? — Халява огляделся и поёжился, потом подышал на руки в перчатках без пальцев. — Устрицы. В ресторане в Москве ел как раз до армии. На льду лежат в своих раковинах. Ножом подцепишь, они открываются. Лимончиком сбрызнешь — её аж колбасит. Живая же должна быть.

— А это рыба или мясо? — с недоумением спросил Шустрый.

— Дебил ты. Устрица это!

— Кто-то идёт, — сказал я, коротко выглянув наружу. — Приготовились!

Стрелять не пришлось — увидели знакомый тощий силуэт среди деревьев, на которых ещё остались следы побелки. К нам возвращался Шопен, что-то держа под курткой. На плече у него болтался автомат с двумя магазинами, скреплёнными изолентой друг с другом.

— Ух, пацаны, где я был, не пове’ите! — доложил он, хитро улыбаясь.

— Жрал, наверное, — пробурчал Халява.

— Вот, хватайте!

Он притащил с собой две буханки белого хлеба, вкусно пахнущего, хрустящего. Я взял одну в руку и не поверил — ещё тёплый, приятно грел пальцы, свежий и мягкий. Желудок свело так, будто кто-то сжал его кулаком. А у Халявы в животе заурчало ещё сильнее.

— Ну ты спаситель, мля, — протянул Шустрый. — Волшебник, блин, на боевом вертолёте, хлеба свежего нашёл.

— Ты где этот хлеб надыбал? — спросил Газон.

Мы тут же изорвали эти булки на куски, но так, чтобы не терять много крошек. Тёплый белый хлеб странно смотрелся в этой обстановке, грязной и пыльной, среди гильз и битого кирпича. Но долго мы не присматривались, есть начали сразу.

— Да там какие-то типы приехали к штабу, на камеры всё снимают, — сказал Шопен, с улыбкой глядя на нас. — Возят их, всё показывают и кормят, как на убой. Даже хавчик свежий им подогнали, и хлеб горячий привезли на грузовике. Вот я и подобрался тайком. А страхово было, там мужики в краповых беретах охраняли, сразу бы вломили. Вот ещё есть, — он показал банку тушёнки. — Просроченная, правда, ну ничё. Главное — зелёное и чёрное не есть, — Толик засмеялся.

— Шопен, слушай, — я откусил ещё кусочек. — А что ты вкуснее всего в жизни ел?

— А? Да это… — он задумался. — Персики. В банке, консервированные. У нас у одного пацана мамка нашлась, забрала его. А он нам банку оставил на прощание. Всё разделили, я кусочек только съел. Вот бы ещё их похавать.

— Берём, конечно, — сказал я, когда Царевич показал на банку консервированных персиков, тоже вспомнив, что Шопен это любит.

Мы зашли в магазин. Руслану завтра на работу, а утром не с чем чай попить — постоянные гости, то есть мы, кто у него всё время обитает, всё съели.

— Значит, к брату Гришки Верхушина предлагаешь зайти? — спросил я. — Его поспрашивать?

— Он недалеко живёт, ещё и шляется среди всех этих местных гопников, — вполголоса сказал он, пока продавщица, толстая тётка в переднике, подбивала итоговую цену через деревянные счёты. — Вспомнил, что он постоянно во дворах ходит, со всякими компашками бухает. Работает грузчиком на овощебазе. Может, слышал чего, да боится сказать. Такие дела они между собой обсуждают. Или кто к нему подходил из борзоты местной, спрашивал о брате. Сам понимаешь — вариантов много.

— Мог и не только слышать, — проговорил я, задумавшись об этом.

— Ты о чём?

— Давай пока с ним поговорим, решим, а то не люблю заранее на кого-то наговаривать. Мало ли, вдруг зря о нём плохо думаю.

— А, — неопределённо сказал Царевич, не очень понимая, о чём я. Потом дошло. — Да ну, ты чё, Андрюха? Чтобы родной брат сдал? Не. Я вот за своего брата, хоть он и чеченец наполовину, любого порву. Брат же, одна мама, сам понимаешь. Кстати, — он посмотрел на меня, — выручишь с одним делом?

— Без вопросов. Говори.

— Да я тут по дурости ляпнул одну вещь, — он принял пакет от продавщицы. — У Тимурки день рождения скоро, а я сказанул, что приду обязательно. А всё за городом будет проходить, и сам понимаешь, кто придёт — чеченцы одни, компаньоны Султана. А слово я уже дал. Сходишь со мной? А то я один там не вывезу, психану ещё. А ты же у нас самый серьёзный, — Царевич хитро глянул на меня. — Самый взрослый, по разговорам уж точно.

— Без проблем, Руся. Сходим.

Да уж, угодил Царевич. Но младший брат старшего безмерно уважал, а Царевич за ним приглядывал в своей манере. Схожу, конечно, выручу.

— Султан ему карабин купил охотничий, только не показывал ещё, — продолжил Руслан, застёгивая куртку перед выходом. — Постреливать будут. Просто придём, поздравлю, посидим в стороночке, уйдём.

— Султан-то не против таких гостей?

— На словах-то зовёт, но на деле против, конечно. Они там про свои дела затирают, а тут мы, сразу косится будут. Но Тимур уже у него всё выпросил, вот и никуда не денется. Кстати…

Он заметил что-то на витрине и снова подошёл к кассе, к неудовольствию продавщицы, которая хотела спокойно почитать женский роман в мягкой обложке.

— Ты не пробовал лапшу эту, заварную? — спросил Царевич, показывая пальцем.

— Доширак? — спросил я.

— Не, как-то по-другому называется. Мужики на работе покупали, говорят хорошая. Запах, конечно, китайский, но всё попробовать хочу, что за байда такая…

Название на пачке не прочитать вообще — там одни иероглифы. Из Китая, а вот «Доширак» в наши края ещё не дошёл. Кроме того, на витрине среди ярких пачек лапши были зелёно-белые коробочки древесных грибов, тоже китайские, их надо запаривать кипятком, как и лапшу.

— А дайте, пожалуйста… — начал Руслан.

Но его сбили с мысли, когда позади нас открылась дверь и вошли покупатели.

— А это фуфел базарит ещё чё-то, — гнусавым голосом говорил один, растопырив пальцы. На нём вязаная шапочка и сине-фиолетовый скрипучий пуховик. — А я ему сходу предъявил: чё ты метлой своей метёшь по беспонту? За базар отвечать надо.

— Да он лох, в натуре, — проблеял второй, тощий парень со сбитой на макушку лохматой кепкой. На лице много веснушек. — С ним связываться-то западло, а он ещё…

— Здорово, Игорёк, — протянул Царевич, глядя на второго.

— О, Руслан, хай! — у того тут же куда-то ушли из голоса блатные интонации.

— К брату пошёл? — спросил Руслан.

— А, не… просто с друзьями собрались, вот…

Он торопливо заказал водку, три бутылки, подсохший с утра батон и сыр, и бросил на прилавок лохматые смятые купюры.

— Погоди-ка, — Царевич взял его за локоть. — Я к брату твоему ходил. Надо бы поговорить, кто там на него налёт устроил. Слышал что-нибудь? Мы сами от себя ищем, кто это такой наглый избил. И найдём.

— Это кто инвалида-то избил? — с участием спросила продавщица. — Да как земля таких носит? Гриша-то парень такой хороший, всегда здоровается.

— Да какие-то отморозки напали, — протараторил Игорь. — Я у пацанов интересовался, никто не знает. Так-то бы мы живенько с пацанами спросили за это, если бы нашли. Но ищем, — Верхушин-младший гордо поднял голову. — Найдём — спросим за это конкретно!

— Черти какие-то на брата Игорька напали по беспределу, — добавил его спутник. — Мы им в натуре устроим, Гриша-то всегда пацанов выручал во дворе!

— Ладно, погнали мы, — Игорь вырвался и торопливо пошёл на выход. Бутылки звякали в пакете.

Царевич пожал плечами, мол, не вышло, зато никуда идти теперь не надо.

И я бы с ним согласился, если бы не одна деталь. Вернее — несколько деталей.

Неплохой у Игорька прикид — пальто, кепка с мехом, кожаные тупоносые ботинки, новые джинсы. Под клетчатым красным шарфом можно было разглядеть цепочку на шее, а когда он расплачивался — на запястье были видны часы.

И главная деталь, на которую я обратил внимание в первую очередь — провод наушников. Сами-то наушники — с креплением на голову, но он носил их на шее. Провод ещё из-за низкой температуры застыл, стал твёрдым, болтался. Вёл он куда-то под свитер, однотонный, крупной вязки, под ним было что-то круглое. Там плеер?

Почему я обратил внимание? Сейчас же не нулевые и не десятые, когда вся молодёжь ходила с МП-3 плеерами, и не двадцатые, когда стало много беспроводных наушников.

В 90-е наушники на улице носили редко, опасались потерять или что кто-нибудь отберёт. Да и на морозе жалко технику, хотя были меломаны, которые повсюду ходили с плеерами, а сейчас ещё не так холодно.

Сначала хотел догнать, но подумал: пусть пока идёт. Надо бы обсудить это всё в другой ситуации, не в магазине при посторонних. Заодно захотелось посмотреть, что у него там дома творится. Может навести на какие-то мысли.

Игорь Верхушин и его товарищ ушли, а Царевич про них будто забыл и смотрел на упаковки с китайской лапшой. Вот же блин, хоть и снайпер глазастый, а самое важное проглядел.

— Это брат Гриши? — уточнил я.

— Угу.

— Ничего странного с ним не заметил?

— Да ничего, — Руслан удивился.

— Он же, говоришь, в мелкой дворовой банде ошивается и грузчиком работает, а прикид серьёзный. И плеер с наушниками.

Царевич замолчал, глядя куда-то перед собой, сощурив глаза так, будто целился из своей СВД.

— Он раньше как чухан ходил, — тихо сказал он. — За братом вечно шмотки донашивал. А тут приоделся, да.

— И плеер модный, должно быть.

— Да, — Царевич закивал. — Видел, сколько кассет у Грихи дома было? Вот он не слушает, а младший музычку любит. Разную. Но у старшего всё пока хранится.

— Ну давай тогда с ним побеседуем предметно ещё раз, обстоятельно. Явно может знать больше.

Долго идти не пришлось, буквально в соседний дом.

В подъезде под ногами валялось много шелухи от семечек, стены исписаны так капитально, что почти нет свободного места. На втором этаже собралась компания с гитарой, несколько пацанов, которые пели Петлюру и пили пиво, но среди них брата Гриши не было.

— Сбивая чёрным сапогом с травы прозрачную росу… — орал нестройный хор, но при виде нас замолчали.

— Игорь Верхушин не пробегал? — спросил я.

Местные пацаны обернулись к нам. Эти малолетки, им лет от пятнадцати до семнадцати максимум. Тот, кто играл на гитаре, лопоухий парень в кожанке, приподнял кепку со лба и смерил нас внимательным взглядом. Может, и знает нас, наших в городе не так много.

— Ну, был, домой зашёл, — ответил он. — С девками сидят, нас не зовут.

Мы поднялись дальше, сидящие на ступеньках пацаны отодвинулись, песня вскоре продолжилась.

Младший Верхушин слушал разную музыку, не только блатняк, как можно было подумать сначала. Мы услышали, что именно, когда подошли к хлипкой фанерной двери.

— Айн, цвай, полицай, — раздавалось с той стороны.

Я нажал на звонок, он запищал, но музыка не смолкала. Не слышат. Поэтому мы начали звонить так, как делают только менты и бандиты — громко стучать и не отпускать кнопку.

Я давил, Царевич стучал кулаком.

Музыку выключили, кто-то затопал с той стороны. Открыл какой-то рыжий парень в майке. На плече видна наколка.

— Чё надо? — пробурчал он.

— Отойди-ка, — Царевич нагло прошёл в квартиру.

Он сильно обозлился, когда понял, как всё вышло, а рыжий решил, что лучше с нами не связываться.

У них там весело: на кухне и в комнате четверо парней и три девушки, все уже пьяные и весёлые. Сам младший Верхушин уже почти раздел крашеную блондинку, когда мы его прервали.

Парни — наши ровесники, двоих мы уже видали в магазине, включая Игоря, но всё равно они выглядят младше нас. Вид гоповатый, но сейчас много у кого такой. Могли напасть на Гришу Верхушина? Да вполне, толпой на однорукого десантника у них бы хватило смелости.

Хотя сейчас они чего-то перетрусили, никто не возмущался, что мы тут ходим, внимательно следили за нами настороженными взглядами. То ли вид у нас серьёзный, то ли чуяли на инстинктах, что с кем-кем, а с нами лучше не спорить.

Но самое интересное было в зале. На двух табуретках стоял новенький музыкальный дисковый центр, а на нём — стопка дисков с музыкой. Удовольствие недешёвое, особенно для грузчика, ещё и учитывая, что квартира в плохом состоянии, и мебели было мало. Даже телевизора нет. А центр новый, коробки с пенопластом даже не выбросили, стоят в углу.

Ну а на подоконнике лежал компактный дисковый плеер и наушники. Дорогая игрушка, не каждому по карману. Не очень надёжный, разбалтывался при ходьбе, зато понтов выше крыши.

— Это чё за дела? — начал один из присутствовавших в зале парней, но Царевич отпихнул его без всяких слов. Он стал ещё злее, ведь всё выглядело очевидно.

— Ну давай поговорим, — сказал я, подходя к Верхушину-младшему, выводя его в коридор. — Ты грабёж брата устроил?

— Да не я это! — тот отступил к стене. — Отвечаю!

— Не проотвечайся, — я напирал на него. — Техника откуда?

Он вспотел.

— Вы чё, — возмущался кто-то в комнате, — вы на кого наехали?

— Молчать, — отозвался Царевич, раздался шлепок, и стало тихо.

— Ты не понимаешь, — спокойно сказал я. — Это дело почти личное. Твой брат был там же, где и мы. И это касается всех нас, раз он сам без руки и справиться один не может. Вот и пришли мы, чтобы вы понимали, кого тронули. Найдём всех, и все огребут. И лучше тебе нас не злить.

— Да я не при делах, — голос стал неуверенным. — Просто ко мне Сима подошёл, говорит — когда твой брат дома будет? Где-то услышал. Ну и всё, я подсказал. И всё, больше ничего не делал, отвечаю! Я потом уже узнал, что там случилось, *** буду!

— Ты мне сказки не рассказывай, наслушался уже разных.

— Отвечаю! — чуть не всхлипывая, воскликнул младший Верхушин.

— А деньги тебе за что дали? На что ты технику купил, меломан хренов?

— Ну, это самое… он говорил, немного возьмёт, на общее. Гришка же раньше с ними двигался, в школе ещё. Говорит — по понятиям будет.

— У, блин, вот ты конь педальный, — я пихнул его к стене. — Надавать бы тебе по шее. Оставил брата без денег, зато себя не забыл.

— Да я ничё-ничё…

Я поднял руку, чтобы он заткнулся, а пацан дёрнулся, будто решил, что я буду его сейчас бить.

— Давай так, — тихо сказал я. — Технику завтра продаёшь или сдаёшь назад — мне неважно. Идёшь с бабками к брату, возвращаешь, а я проверю, чтобы ты всё это сделал. Но это завтра, а сейчас говоришь мне, где Сима. Тогда бить будем мало, и не так больно. Может быть, даже без ног обойдёмся. От брата тебе всё равно больше достанется. Рука у него одна, зато тяжёлая. А учить таких как ты можно только одним способом, иначе не доходит.

— Сима — крутой! — тот выпучил глаза.

— Мы круче.

Рассказал всё: и кто такой Сима, что он глава дворовой банды, промышлявшей воровством шапок и цепочек с прохожих и мелким разбоем. И как помогал ему — подсказал о времени и стоял на шухере. Ну и поведал, где сидит этот Сима.

Будто не понимал, что делает. Да всё он понимал, скотина. И долю получил ещё, и потратил. Ну, брат очень огорчится, но явно не бросит попыток сделать из него человека, выбивая из него всю дурь.

Что удивило — тупорогие друзья Игорька, бухавшие с ним, были не в курсе, откуда бабки. Он говорил им, что они с большого дела, строил из себя крутого пацана, двигающегося с серьёзными людьми.

Но такой поступок с братом оказался западлом даже для них, ведь и Гришу знали, и такое не одобрили. Да и слышали, как Игорёк божился. Хотя могли бы и догадаться, откуда пошли бабки. Но тупорогие, просто пришли побухать нахаляву, как приятели нашего Славика, тусующиеся с ним по клубам. Зато общаться с косячником они точно больше не будут.

Но основная часть бабла осталась у Симы, он ещё не всё потратил, и надо забирать то, что выйдет. Вдвоём с Царевичем мы запугали эту компашку малолеток, но этих мало, а там людей побольше. А когда малолеток становится много, в толпе у них отключаются мозги, и они теряют берега. Да и сам Сима отмороженный. Надо, чтобы прикрывали. Поэтому нападём внезапно, решим вопрос серьёзно, чтобы до всех дошло.

Поэтому начали звонить, чтобы собрать всех на помощь.

И никто не отказал, несмотря на поздний час. Наши — само собой, пришли все, ведь они ждали, что мы позовём. Пришли Шопен, Шустрый, трезвый Халява, скоро обещал подъехать Газон. Но мы решили не переть на рожон, и вызвонили Маугли.

Он, так как был в курсе истории ещё со вчерашнего вечера, откликнулся и взял своих друзей-офицеров.

Все собрались неподалёку от самодельной качалки, где заседал Сима, явно мечтая, что скоро сам станет серьёзным авторитетом в городе. Но его планы мы обломаем.

Парни стояли кучкой, курили, обсуждали, но пока не по делу, просто вспоминали. Все трезвые.

— Хуже всего было в самом начале — тридцать первого числа, — вспоминал один, плечистый мужик, в темноте я не видел его лица. — В первые часы, когда ещё ничего не понятно было, куда попали. Если бы сразу сказали, что будет, не было бы таких потерь.

— Угу, — закивал другой.

— Мужикам же сказали — ни в кого на улицах не стрелять, проверять документы, оружие изымать. Будто кто-то из «духов» его бы отдал. Совсем там все оторванные были от жизни, кто такие приказы отдавал. А пацаны некоторые так вообще разошлись по улицам, магазины искали. Думали, ещё работают, купить хотели всякого, чтобы Новый год отпраздновать. И потом как давай стрелять, организованно. Запустили в город и расстреляли. Показали сразу, куда мы попали. Прямо в ад, на. Нашим-то я запретил машины покидать, а пацанов положили прям по дворам.

— Видел такое, — сказал Царевич. — Но у нас был капитан Аверин, сразу весь расклад дал. Вот мы и выжили.

— Помню его, — подтвердил офицер. — Матёрый мужик был. Меня жена в церковь недавно притащила, так я за него свечку ставил. Нас тоже прикрывал тогда, а то бы «духи» пожгли нас. Будь он живой — сейчас бы точно пришёл, не любил такого беспредела.

— Вот там, в Чечне, только про гражданку вспоминали да про девочек рассказывали, — недовольно проговорил Халява. — А здесь все разговоры об одном и том же.

— Так и есть, — плечистый закивал. — Сам на себя ругаюсь, но всё равно тянет повспоминать.

Это капитан Федин, усатый мужик, настолько смуглый, будто соляра въелась в его кожу. Он был командиром танковой роты, и это одна из его «коробочек» тогда взорвала нашу тушёнку.

Федин уволился из армии, сейчас ездил челноком в Китай, продавал шмотки на рынке. Ещё был разведчик Сунцов, ныне работавший грузчиком в строительном магазине, невысокий угрюмый мужик.

Третьего офицера я не знал, Маугли представил нас. Это Витя Романов, старлей, ныне работавший в частной охране. В Чечне он не был, но служил в Таджикистане, где тоже было жарко, и с другими поддерживал контакт.

Ну и появился Моржов, десантник, опер, но сейчас он будто бы пришёл, как частное лицо. Он нужен, чтобы проследил, что всё пойдёт как надо после сеанса воспитания. Нам же нужно проучить гадов, но чтобы самим после этого не уехать на зону. Ну и не на кладбище, конечно, если противник вдруг решит биться до последнего.

Я рассказывал, что узнал. Наши парни привыкли меня слушаться, отставные офицеры ко мне ещё только присматривались, но расклад я давал грамотный. Офицеров здесь много, и слушаться бывшего сержанта они точно ни с того, ни с сего не собираются. Но сейчас гражданка, в которой они своего места особо и не нашли, и запросто общаются с нами. Там бывали разные офицеры, но в этих можно быть уверенным, что не сдадут. И заодно — поддержим знакомство и после войны, это очень важно.

Да и дело такое, которое могло коснуться любого из нас. Любой мог вернуться оттуда инвалидом, и у него так же могли отобрать всё. Поэтому все так злы.

— Ну что, пойдём — поговорим с ними, как надо, — закончил я. — Он там так и сидит со своей кодлой. И думает, что ему всё можно. Зря он так решил.

Мы шли в темноте, решительные, настроение не подавленное, наоборот, даже появился какой-то раж. Потому что идём всей толпой, вместе, прикрывая друг друга. Но при этом не лезем на рожон, не пьяные, с холодными головами, понимаем, чего хотим добиться.

Я шёл впереди, слушая, что обсуждают офицеры.

— А ты ещё телевизору веришь, — Маугли усмехнулся, разговаривая с танкистом. — По ящику то сказали, по ящику это, — передразнил он.

— Вот я смотрю телевизор, — капитан Федин расправил усы, — потому что уверен в нём на все сто: всё, что там говорят — полный п***ж!

— Ну ты живчик, конечно, сказанёшь порой, — произнёс наш новый знакомый, лейтенант Романов. — А вы слышали, пацаны, как Федина хоронили? Живчик он и есть живчик.

— Нет, — отозвался Царевич. — А что там было?

— Так чё. Приехал груз двести в наш родной город — цинковый запаянный гроб. Пишут, мол, капитан Федин, командир танковой роты, пал в боях за Родину, героически погиб при взрыве танкового боекомплекта, ну и так далее и так далее. Гроб вскрывать не дали, кстати. Закопали, дали залп, помянули, а через сорок дней он сам приехал. Живой.

— Не того в гроб положили, — догадался Халява. — Бывает. У меня вот жетон Царевича, — он потянул цепочку на шее, — мы с ним менялись на удачу. Если бы чё случилось с одним из нас, похоронили бы совсем не того.

— А я бы знал, предупредил бы по телефону, — сказал Федин. — А мне отпуск дали, я довольный домой еду, сюрприз думаю всем устрою, обрадую. Захожу во двор, батя дрова рубит, меня увидел, аж топор выронил, сел на пенёк, лицо покраснело. Я уж думал, сердце у него схватило, домой забегаю таблетки какие-нибудь взять, а там мать меня увидала, как давай орать благим матом, и икону достала. Вот рёву-то было.

— Зато живой, — заключил я.

— Ну да, — танкист закивал. — Паника кончилась, прорыдались, потом все только радовались, что живой.

— Лучше живой и здоровый, чем мёртвый и больной, — вставил Шустрый с усмешкой.

— Это да, — Федин заржал. — Но лучше без таких сюрпризов. А могилка всё-то стоит, не выкапывали бедолагу какого-то, всё-то в военкомате разобраться не могут, кого в гроб упаковали и с какого перепугу на меня подумали. Напутали что-то в штабе, спорят ещё, что это я там лежу. А я и не тороплю. Раз место занято, то точно поживу ещё, рано пока на тот свет.

Танкистов мы любили и уважали. Мужики эти крепкие, как броня танков, на которых они шли в бой. Они горели и погибали целыми экипажами, но никогда не предавали и не бросали нас.

Танк в городе — машина очень уязвимая. Им обязательно нужно было прикрытие пехоты, без него они умирали быстро, поэтому взаимопонимание у нас появилось с самого первого дня.

До нас доходили слухи, что якобы кто-то из танкистов переходил к Дудаеву на своих танках за огромные бабки, но мы такое никогда не видели и не верили, что это возможно. Слухов-то каких только не бывает, придумывать все горазды. Да и дудаевские танки были уничтожены ещё в первый месяц боёв.

Так что взаимопонимание появилось быстро, и, как я вижу, оставалось до сих пор.

— А ты чё это? — удивился Маугли, заметив ещё одного участника нашей банды.

Приехавший Саня Газон нацепил чёрный спортивный костюм, чёрную куртку, а вязаную шапку раскатал в маску с прорезями для глаз. Только по походке можно понять, что это Газон.

— Оставь, — сказал я. — Кому-кому, а ему светиться нельзя.

Газон рисковал больше всех нас. Мы шли против небольшой банды без серьёзных связей, которая сама не вывезла тех, кого решила ограбить. Но Газон — из братвы, из крупной ОПГ, и ему предъявят за такое. И не только дело в том, что он пошёл на дело без одобрения своего бугра — с нами ещё мент. И всё же, Саня решил идти, нас не оставил.

Первым делом — разведка.

— Там сидят, — Шопен заглянул в окошко полуподвальной качалки.

База Симы и его кодлы размещалась в подвале старого дореволюционного дома, где гопники обустроили качалку. Ход туда один, но окна большие, часто открывались, чтобы проветрить от курева. Кто-нибудь может полезть через них, тем более, решёток нет.

Внутри видно самодельные тренажёры, штангу с множеством блинов на стойке, гантели и гири. В углу на парашютных стропах висела боксёрская груша из красного дерматина.

— Надо бы тоже качалку замутить, — прошептал Шустрый рядом со мной и пихнул Халяву. — Спорт — сила, клубы — могила, да, Славян?

— Да ну тебя.

— Замутим, — сказал я. — Помещение найти, купить инвентарь, и погнали. Боксом можно заняться, мы с Царевичем ходили раньше. Можно ещё кого-то из твоих ребят подтягивать, — я поглядел на Шопена. — Лучше, чем клей по подворотням нюхать. Поговорим потом.

— Без база’а, Ста’ый, — отозвался Шопен.

— Эти тоже возятся, — Шустрый хмыкнул. — Соревнования по литроболу устроили.

Да собравшаяся там молодёжь к спортивному инвентарю не подходила, у них были другие развлечения — на ободранном столе из-под настольного тенниса стояли бутылки водки и закуска. Примерно девять парней от четырнадцати до двадцати, и один — постарше, ему почти тридцатка, в чёрной куртке, стриженый под машинку.

Сразу видно — встревает по блатной теме. Авторитет среди них, вроде как. Отмечают удачное дело. Это и есть Сима.

Из магнитофона, наверняка ворованного, играл шансон, но кто именно пел, я понять не мог, через стекло звуки почти не доносятся. Да и пофиг. Зато нет девушек, будет проще, меньше визгов, можно работать жёстче. Они-то с женщинами не церемонятся, бьют и срывают шапки, как говорил брат Гриши, да и жену десантника ударили. Ответка придёт сегодня.

Много времени на подготовку не ушло. Обсудили план, и тут у нас, у «махры», было больше опыта, чем у танкиста и остальных. Нам-то уже доводилось устраивать зачистки помещений, и противниками у нас были не пьяные гопники, а умелые бойцы, знающие свой город как пять пальцев.

Толстая дверь, оббитая изнутри войлоком, была закрыта изнутри на крючок в виде изогнутого гвоздя, но неплотно. Опытный Шопен легко подцепил его проволокой и открыл. Запахло чем-то кислым.

Все остались в темноте, чтобы привыкли глаза, а Царевич подобрался к распределительному щитку, посмотрел на эти скрутки, но разобрался, откуда питается подвал — подключились туда недавно и очень грубо.

Начали.

Свет погас, только музыка играла — магнитофон на батарейках.

— Птицы в клетке, звери в клетке, а на воле — вороньё!

— Лежать, ***! — взревел Газон.

Мы влетели внутрь, сразу устремляясь к тем, кого мы заранее определили, как самых опасных. Без автоматов, но инстинкты работали, будто мы устраивали зачистку здания.

Дальше — дело техники. Самым наглым по морде и уронить на пол, добавив пинками и кулаками. Кто пытался сбежать — перехватывали. Кто хотел взять какое-нибудь импровизированное оружие или заточку — тех били сильнее. Они дезориентированы, а лучи фонарей через окна их только сбивали. Пьяные обкурыши встретить нас не смогли.

— Лежать! — орал Моржов, как заправский мент.

Будь это реальный бой — положили бы всех за пару секунд вообще без потерь. Одна граната и пара очередей решили бы дело.

— Ну а ты куда, Копперфильд? — голос Шустрого звучал уже не так весело, как обычно. — Исчезнуть хотел?

— Вы чё, — гундел кто-то в темноте. — Вы чё, попутали, менты?

Сима хотел сбежать через окно в отдельной комнатке за общим залом, но его поймали и затащили назад за ноги. После пары гулких ударов он замолчал. Халява наступил ему на грудь, а Шустрый подобрал со стола кухонный нож с заляпанной ручкой и подошёл ближе.

— Ты с кем связался, падаль? — спросил он, распаляя сам себя. — Не того ты грабануть решил. Видел, как «духи» бошки режут? Показать?

— Бабки где? — я наклонился к нему. — Которые ты у десантника отработал, пока его брат на шухере стоял?

— Вы чё? — Сима начал приподниматься. — Попутали? Да я Налима знаю, он вас…

— Ты мелкий гопник, — перебил я. — И Налим за тебя вписываться не будет. Ты для него никто, с нами он из-за тебя ссориться не станет. Наоборот, ещё тебя самого спросит за это. А вот ты нашего товарища ограбил, и за это… думаешь, по понятиям накидать что-то сможешь? Не с теми ты связался.

Остальных разводили, кого куда, по темноте. Тут суетился Моржов, и он сделал хитро — сразу, пока горячие, заставить их писать явку и сдавать пахана, типа, он вас всех уже заложил, чтобы самому зоны избежать. Помогало, закладывали друг друга только в путь.

Заодно выясняли, кто именно был на квартире Верхушина, чтобы наподдавать им особо. Сами-то они распускали руки, так что им ответку вернули сполна. Кого посадят, кого нет, но получили все.

— В сейфе бабосы, — голос Симы дрогнул, когда он понял, что запугать нас на словах не выйдет. Когда он сам напугался, то больше не походил на серьёзного бандита.

— Уже не такой крутой, — сделал я вывод. — Все вы боитесь, когда отвечать приходится.

Этот козёл часть денег уже потратил: купил травки, которую собирался реализовать на улице. Нам самим с таким связываться опасно — заденет всех. Но хоть часть бабла вернули, да и у него там ещё лежала выручка с каких-то его разбойных дел.

Ну а Моржов сделает себе палку — показаний хватит, чтобы упаковать Симу. Остальным сделали внушение, с кем связываться нельзя. Тут и адвокат не поможет, впрочем, какой адвокат будет у главы дворовой банды? Государственный защитник, который отнесётся к делу спустя рукава.

Конечно, крупная братва узнает, что случилось, но из-за мелких гопников они на конфликт не пойдут. Они и сами порой таких гоняли, особенно когда пропихивали своего кандидата в мэры города. Делали вид, что сами якобы следят за порядком.

Но за нами будут присматривать внимательнее, вдруг решат, что появились конкуренты. Надо будет их ещё чем-нибудь озадачить, чтобы снова не до нас стало.

Один из захваченных нас повеселил. Он решил, что раз мы не менты, то можно взять нас на понт.

— Вы чё?! — высокий парень-качок с татуировкой, одетый в майку, поднял руки в боксёрской стойке. — Чё толпой-то, на? Давай один на один, на! Любого порву, на!

— Ну попробуй, — равнодушно сказал Царевич, расслабленно выходя вперёд.

— Давай лучше я, Ца’евич, — сказал Шопен, который был ниже этого качка аж на голову. — У тебя всё равно башка постоянно болит.

Качок пошёл вперёд, довольно усмехнувшись.

Затем последовали звуки нескольких ударов, пыхтение, мат, слёзы и стоны. Вскоре качок лежал на полу, держась за отбитую коленку. А чего он хотел? Шопен дерётся с малых лет, он в этом мастак.

— А хорошо вы придумали, пацаны, — сказал Федин, через несколько часов, когда мы закончили и Моржов увёз Симу в ГОВД. — Показали борзоте, на кого те полезли.

— Старый придумал, — Маугли кивнул на меня. — Говорит — найти надо, и жёстко ответить. Это же во всех плевок был, кто там.

— Да. Но ответили. Надо почаще видеться.

— Не теряйтесь сами теперь, — сказал я. — Подходите к нам. Вот сейчас как раз нужно вместе держаться, или по-одному задавят, и пофиг, какое у кого звание раньше было. Афганцы это давно поняли, и нам надо.

— Вот приятно умного человека послушать.

Распрощались и с танкистом Фединым, и с Романовым, и с неразговорчивым разведчиком Сунцовым, который говорил мало, но дрался хорошо. Только распрощались, но вдруг начался один разговор, следом второй, и всё никак не расходились, аж до ночи болтали, хотя несколько раз уже пожимали друг другу руки и собирались уходить.

Просто не хотели терять давно забытое чувство единения, которое сегодня проявилось особенно ярко.

Когда вернулись оттуда, у меня первое время было впечатление, что все наши хотят держаться по отдельности, кроме Царевича, который ездил ко всем. Пересекались регулярно, но всё равно, будто что-то изменилось.

Будто все хотели забыть поскорее то, что пережили, и держались подальше от тех, кто мог напомнить о случившемся. Будто это что-то могло изменить. И тем не менее я и сам уехал в той, первой жизни, а остальные так и держались порознь.

Ошибочная это была мысль, как оказалось, а сейчас я вижу это особенно ясно. Но после случившегося остальные тоже поняли, что всё же надо держаться всем вместе. Ведь это сила, с которой остальные вынуждены считаться. Да и вокруг будут люди, проверенные в ситуации, хуже которой не бывает.

Я это понял раньше, собирал теперь всех наших, вот даже офицеры к нам потянулись.

Ну а деньги вернули человеку, у которого теперь не будет болеть голова, чем кормить семью. Гриша Верхушин тут же клятвенно пообещал, что нас не забудет и познакомит с разными людьми, кто может нам пригодиться. Да и сам обещал помочь чем сможет. Он же пробивной, даже у Минобороны смог выбить себе деньги, а это мало кто может.

Разные были люди, кто нам попадался в Чечне. Были те, ради кого сам идёшь на всё. Были те, за кого хотелось отомстить, были те, кого хотелось прикрыть. Разные были люди, да. Некоторых я вспоминал всю свою первую жизнь, про некоторых думал сейчас, что как мне повезло, что знаю их, и что получил второй шанс помочь им и себе.

Но были и последние гады. Худший среди всех — один контрактник, с которым мы познакомились в 96-м году. Весной, уже после того, как Самовар подорвался на мине. Когда вовсю говорили, что скоро будет мир.

Тот «контрабас» был даже хуже Владика. Потому что Владик был готов на всё ради своей жизни, в том числе подставить других. А этот же подставлял других ради бабла.

Однажды в нашей роте появился дезертир. Один пацан исчез без следа, и все думали, что он сбежал. Через неделю — дезертировал второй. Оба — новички, прибывшие к нам совсем недавно.

И мы бы не сказали, что это трусы. Чернявый неразговорчивый Рома упрямо тянул лямку и в бою не дрейфил, а весёлый Димон не давал никому раскиснуть. Нам эти парни нравились, они хорошо вписались в коллектив, и вдруг — дезертиры?

И другой вопрос: куда ты убежишь в горах? Это чужие места, везде могут поймать, от своих отходить нельзя, а что делают с пленными — видели все.

На третий раз, когда пропал Матюха, интеллигентный парень из Питера, мы поняли, что дело нечисто, ведь каждый из них виделся с тем контрактником перед пропажей. Мы начали разбираться, но вдруг сами попали в плен к чеченцам втроём с Царевичем и Шустрым, где нас держали в зиндане — глубокой яме.

Выпустили быстро. Про это как-то выяснил отчим Царевича и связался со своими. Мы вернулись, и картина стала понятной. Тот контрактник, пользуясь положением, выцеплял пацанов по одному и отправлял их за водкой в ближайший аул, но так, чтобы никто об этом не знал.

Там их хватали в плен, а он получал с этого долю — миллион старых рублей. После боевики требовали выкуп за пацанов и наваривались на этом, получая за каждого по пять-десять миллионов деревянных. Выгоды мало, зато затрат никаких и похищать было легко.

Ну а нас он сдал боевикам, испугавшись расправы. И когда мы вернулись, здорово перепугался и хотел бежать к боевикам, правда, мы его догнали.

Короче, хоть где-то случилась справедливость, и контрактника посадили. Он был тупой и даже не подумал о том, что кто-то может о нём рассказать. Ну или он думал, что из плена никто не вернётся. Некоторые ведь так и не вернулись.

Неважно. Если бы он не сел, однажды ему бы это аукнулось точно.

А почему я об этом вспоминал? Потому что Царевич решил сдержать слово, которое дал единоутробному брату, что придёт к нему на день рождения, и попросил меня, чтобы я не оставлял его там одного среди чеченцев. И там та история будет вспоминаться особенно сильно, особенно когда услышишь их речь и музыку.

Само собой, бросать Руслана одного я не собирался, как и перепоручать это дело кому-то. Даже если сейчас мирная обстановка, всё равно может быть слишком много поводов для конфликта, и даже обычно спокойный Руслан мог вспылить из-за какой-нибудь фразы. Да и не дело — идти туда одному.

А мне он доверяет, вот и позвал.

Спустя пару дней после встречи с Симой, который сейчас был под следствием и помалкивал про нас, убеждённый, что иначе будет хуже, мы поехали за город в загородный дом отчима Руслана — Султана Темирханова, не собираясь оставаться там дольше необходимого.

— Поздравим просто, побудем немного для приличия и уйдём, — сказал Царевич, сидя за рулём.

— Вот там бы кто сказал, что мы поедем в такое место, нам бы никто не поверил, — я усмехнулся.

— И не говори, Андрюха. Отчим, кстати, звонил вчера, хотел поговорить с нами.

— Насчёт бабок?

— Не, те бабки, которые он мне занимал — моя тема. Тут другое. Типа у него какой-то племянник приехал, изучает город, дело думает открывать, хочет деньги вложить куда-нибудь, Султан предложил свести с нами.

— Не, — я помотал головой. — Неизвестно, что он предложит. Да и помнишь, какие баксы у них ходили?

— Ага, — Руслан кивнул. — От которых пальцы зелёные были, краска слезала. Одни фальшивки.

— Именно. И без его участия справимся.

— Я тоже так думаю. Просто тебе решил передать, сам понимаешь, вдруг придумаешь чего. Если не хочешь говорить — так и передам.

— Ну, чего бы и не побазарить? Не мешки ворочать, как говорится. Но общего дела с ним не будет, и причины всем прекрасно понятны. Но всё равно нужно знать, что задумал племянник твоего отчима. Вдруг конкурент будет.

— Короче, ты своего точно не упустишь, — Царевич хмыкнул и прибавил скорость. — Из любого разговора всё по максимуму выжимаешь.

— Так и надо, Руслан. Поэтому и продержались против следака.

Он кивнул.

Вскоре загородный дом с высоким забором и сваренными из железа воротами показался впереди. Ворота начали медленно открываться.

Дал слово — держи. Мы бы точно не поверили, что такое возможно, но сейчас мы ехали в гости к чеченцам, ещё и без оружия.

Хотя я думал, что мы с Царевичем будем мозолить всем глаза, но в загородном доме хватало своих проблем. Напряжённая атмосфера чувствовалась кожей, будто мы стояли с горящей свечой у бочки с бензином и светили в неё.

— Рад вас видеть, — по-русски приветствовал нас отчим Руслана на крыльце дома. — Прошу внутрь.

Территория вокруг дома большая, покрытая снегом, но дорожки очищены. Весь двор заставлен дорогими машинами, в основном иномарками. Звучала чеченская речь, но нет музыки, совсем никакой.

Внутри дома тепло и чисто. Какие-то парни приняли верхнюю одежду и развесили в шкафах, после чего оперативно удалились. Я огляделся. Дом, конечно, роскошный: двухэтажный, с полами и стенами, отделанными деревом. Повсюду ковры, толстые настолько, что гасили звук шагов. Солнца из окон мало, свет только с ламп на потолке. Зато с кухни доносился приятный запах жареного мяса, аж желудок заурчал.

Вскоре попался именинник Тимур, которому сегодня исполнилось шестнадцать. Он сбежал с лестницы, мы коротко его поздравили, и Царевич вручил брату книгу в подарочной обёрточной бумаге — справочник «Пистолеты и револьверы» за авторством А. Б. Жука. Тимур любил читать про всякие пушки.

Пацан принял подарок и тут же куда-то сорвался — его позвали из другой комнаты.

Мы тут не единственные русские. Была мать Руслана и Тимура, которая косо поглядела на воротник рубашки Царевича, и он его поправил. Было ещё несколько пацанов — скорее всего, одноклассники Тимура. Они держались кучкой и смотрели вокруг, пуча глаза. Но к ним относились радушно, угощали сладким, и они постепенно расслабились. Один достал фотоаппарат, и ему разрешили снимать.

Ну а остальные — чеченцы. Судя по всему, Султан хотел использовать день рождения сына как повод, чтобы обсудить дела с компаньонами. А что именно — остаётся неизвестным.

Мы в курсе, что у Темирханова раньше был контакт с дудаевцами, тем более, он тогда каким-то образом вытащил нас из плена. Правда, как обстоят дела сейчас, неизвестно, там каждый полевой командир мнит себя главным.

Конечно, Султан не кинется нападать на нас у себя дома — законы гостеприимства никто не отменял, но Руслан был напряжён, и я тоже. Это рефлексы, которые остаются навсегда.

Место не напоминало тот аул, где мы сидели в зиндане, да и на другие, в которых мы побывали, это не походило. Но всё равно, чувство настороженности нас не покидало.

И я не зря сразу отметил, что место похоже на бочку с бензином. На нас косились, но больше всего внимания привлекали трое бородачей, стоявших поодаль от всех.

Большинство мужчин здесь бородатые, но эти трое выделялись даже среди них своим поведением, внешностью и тем, что стояли отдельно с таким видом, будто им здесь всё не нравилось.

Когда один из одноклассников Тимура захотел снять их на «Кодак», один, с бородой, но без усов, яростно запротестовал.

Тут к ним подошёл старик, которого мы видели в кафе с Султаном, и безусый замолчал, чуть склонив голову.

— Можно будет фотографировать на улице тех, кто не против, — спокойно сказал он парню, а бородачу что-то сказал на чеченском, негромко, но отчётливо.

Пацан кивнул и ушёл, а старик кивнул Султану и пошёл дальше, опираясь на трость левой рукой.

— Это ваххабиты, — догадался я, ещё раз посмотрев на троих бородачей.

Царевич пожал плечами, ему это ничего особенного не сказало. Ну, хоть многие и слышали это слово, да мы и сами встречали их там, но разницы с другими не делали. Об этом заговорят немного позже.

Пока даже сами чеченцы относятся к такому настороженно, даже настороженнее, чем к нам, будто они тоже чужаки. Кто такие мы, они понимают, а вот ваххабиты им пока непривычны. Только хозяин дома старается, чтобы не было конфликтов, остальные держатся в стороне.

Да уж, какие деловые партнёры у Султана. Про громкие теракты в ближайшие годы в городе я не слышал, а катастрофа на железной дороге была по другой причине, так что вряд ли кто-то из них здесь для этого. А как приехали? Да кто только сюда не приезжал. Покопаться, так наверняка выясниться, что кто-нибудь из них в федеральном розыске.

Но всё же, я отметил их себе в памяти. Скоро и сами чеченцы поймут, с кем связались, когда ваххабиты начнут враждовать с Масхадовым.

Пока же это гости, поэтому в доме не играет музыка — из-за ваххабитов, у которых она запрещена. И раз это гости, их не тревожат, ведь старые обычаи, адаты, требуют уважения ко всем гостям.

Открылась дверь со стороны кухни, и запахло жареным мясом, пловом и лепёшками.

— Вот знаешь, Андрюха, — Царевич потёр виски и выдохнул, — вот пахнет так, а вот голоса их послушал, и в башке другой запах.

— Бывает. Голова болит?

— Угу. Будто горелой ватой пахнет. Посижу немного.

Он сел на диванчик, стараясь не морщиться от боли, я сел рядом и провёл рукой по велюровому подлокотнику. Да, голова у Царевича заболела от обстановки, ему здесь очень неуютно.

Тревожить его разговорами не стал, поднялся и прошёлся по комнате, раз за стол пока не звали. Захотел рассмотреть то, что висело на ковре на стене — несколько шашек и кинжалов.

Шашки интересные, кавказские. Некоторые украшены серебром, а некоторые — совсем старые, без украшений. У всех рукоятки утоплены в ножны почти до самого конца.

Видел одну похожую в Осетии и даже держал в руках — с клеймом в виде зубов на клинке, острая как бритва, даже волоски на руке сбривала, и лёгкая, весила чуть больше полукилограмма. На ней были тёмные пятна, и хозяин, весёлый осетин по имени Тузар, хвастался, что этой шашкой двести лет назад его предок зарубил кровника, вот и следы с тех пор остались — кровь не смывали.

Кинжалы тоже разные, есть украшенные с серебряными рукоятками, и обычные, грубоватые и широкие. У некоторых рукоятка длинная, у других — совсем короткая, даже полностью не обхватишь.

— Вот сразу видно того, кто раньше держал в руках оружие, — раздался голос за спиной. — Заинтересовала наша история, брат?

Чеченец, лет тридцати, очень высокий, подошёл к ковру и присмотрелся к нему. Он брился недавно, но щетина всё равно упрямо росла из его шеи. На нём дорогой костюм: широкий двубортный пиджак и брюки, на запястье часы.

— Думаю, как такой держать, — сказал я. — Рукоятка совсем маленькая, квадратная, а вот клинок — здоровенный. Неудобно же. Эти набалдашники на рукоятке разве не мешают?

— Главное — правильно его взять, — сказал он с несильным акцентом. — Есть много способов, но только один подходит для рукоятки под три пальца.

Он посмотрел назад, разыскав взглядом Султана, и, дождавшись его кивка, снял один кинжал с ковра и вытянул его из ножен.

Клинок потемневший, на нём видно клеймо в виде полумесяца и арабской вязи. Очень длинный и широкий, а дол был не по центру, а располагался асимметрично с двух сторон. Должно быть, очень острый до сих пор.

— Раньше всех учили драться на них, — рассказывал чеченец. — Наш кинжал — единственный в мире, которым можно рубить не хуже, чем шашкой. Почитай воспоминания вашего доктора Пирогова, он описывал страшные раны от такого клинка. Но для этого нужно правильно его взять.

Чеченец взял кинжал необычно, не так, как взял бы я. Он развернул его гвоздиками от себя, большой палец положил на плоскость рукоятки, а остальные пальцы разместил так, что выпуклые набалдашники не только мешали, а даже наоборот — пальцы в них упирались, чтобы оружие не выпало.

— Такими кинжалами было принято рубить, — продолжал он, — но запрещалось колоть. Уколол — опозорился навсегда. Только на войне можно было колоть врага. А на поединке чести — только рубка. Это сильное оружие, даже ваши цари носили его, как часть костюма.

Чеченец несколько раз взмахнул кистью, и кинжал со свистом рассёк воздух. После этого он вложил его назад и осторожно повесил на стену.

— Муса, — представился он. — Племянник Султана. И, получается, брат Руслана, — Муса заулыбался. — Но мы с ним раньше не виделись, к сожалению.

Царевич устало взглянул на него. Кажется, голова у него заболела сильнее.

— Это ты с нами хотел поговорить? — спросил я, сразу перехватывая инициативу.

— Да, — протянул он. — Вообще, я из Волгограда, и, признаться честно, в Чечне никогда не был, и вряд ли побываю. Но дядя позвал меня в Тихоборск, вот я и решил изучить город. Говорят, вы открываете какое-то дело?

— И какой у тебя в этом интерес, Муса? — спросил я.

Говорил спокойно, без угроз и наезда, но и не заискивая. Уже знаю, что чеченцы к таким разговорам относятся серьёзнее, чем если сразу перед ними вилять.

— Я мог бы в этом поучаствовать, — Муса посмотрел на меня. — Вложился бы или помог.

— Без причины деньги никто не даёт, — сказал я. — Так в чём интерес?

— Заработать? — он хмыкнул. — Это недостаточный интерес?

— С русскими?

Царевич поднялся и встал рядом, стараясь не показывать, что его беспокоит голова. Муса оглядел нас обоих и ненадолго задумался.

— Давайте честно, — сказал он. — Тут дело не совсем в заработке. Понимаете — чеченцам сейчас сложно жить в России. В Чечне нас гонят, ведь мы не поддерживали Дудаева, а здесь все считают нас врагами. Я всю жизнь живу здесь, служил в советской армии, но всё равно для всех враг.

— Так в чём смысл этого совместного дела? — спросил я, внимательно изучая его реакцию.

— Сугубо практичный. Если будет знакомство с русскими солдатами, — спокойно сказал Муса, — то в городе на нас взглянут иначе. Вы же там воевали, но если покажете, что с нами можно работать, то и другие будут. Поймите, — он поднял обе руки, будто хотел успокоить, — я вижу, что вы насторожены, и причины понятны — война. Но сейчас мир, а мы здесь, а не там. Вы же люди умные и здравомыслящие. Вот, смотрите, это Али.

Муса что-то прокричал, и вскоре к нам подошёл невысокий смуглый парень. Этот тоже бритый, хотя вернее сказать, борода у него ещё толком и не росла. Он очень внимательно смотрел на нас.

— Вот Али родился в Грозном, — рассказывал Муса. — Потерял там отца, мать и старшего брата. Но русские солдаты дали ему еды и помогли выбраться, вывезли в БТР, спасая ему жизнь, и он это не забыл. И вот, теперь он в России, чудом спасся, но жизни здесь ему нет. Никто же не знает его мысли, и ему не верят.

И тут они начали говорить при нас на своём языке. Видно, как стало неуютно Царевичу, да и мне тоже. Язык мы не понимали, и обсуждать они оба могут что угодно. Да и взгляд у парня слишком холодный.

— Так, может, наедине продолжите? — спросил я. — Обсудите, что хотели, между собой.

— Не ставьте это нам в вину, — Муса заулыбался, — Али плохо говорит на русском. Слушайте, понимаю, что доверие нужно заслужить, а это бизнес, дело такое, где всё строится на доверии. Но, может, я смогу это доказать, что намерения чисты?

— И каким образом? — тихо проговорил Царевич.

— Вы же знаете многих, кто из ваших сидит без работы. Или ваши друзья, или ещё кто-нибудь из воевавших. Задача несложная, просто сопровождать меня на сделках. Меня охраняют мои родичи, но это пугает других людей. Зато если рядом будет кто-то из ваших, это здорово всё упростит. Предложите, я бы с ним встретился, поговорил. Никаких обязательств заранее, само собой.

Если про бизнес я его мотивы ещё понимал — при худом раскладе он мог использовать клуб для отмыва денег, то вот этот ход был странный. Звать кого-то из наших для его охраны?

— У нас не так, — сказал я. — Если я кого-то позову работать, это значит, что я за тебя ручаюсь, а я тебя не знаю. Кроме того, мы не занимаемся частной охраной. К нам много кто подходит с такими вопросами, но мы отказываем всем. Потому что уже знаем, как бывает.

— Угу, — промычал Царевич.

— Сначала ты ходишь, сопровождаешь, а потом кто-то требует от тебя запугать человека или покалечить. Ведь они думают, что раз мы были там, то можем всё. Что у нас нет тормозов.

Раздался щелчок. Это тот парнишка с камерой сделал снимок ковра с кинжалами, но зацепил нас. Али начал поворачиваться, тараща глаза, но Муса стальной хваткой вцепился ему в плечо, продолжая говорить с нами.

Тоже не любит сниматься? Хотя бороды нет, а ваххабиты носят бороды. Впрочем, она ещё толком и не росла.

— Уверяю, так не будет, — проговорил Муса.

— Я понимаю, что у тебя свои намерения и цели, но мы сейчас работаем очень осторожно, потому что много кто хочет нас использовать. В любом случае, мы не искали спонсоров или к кому идти на работу, у нас своё дело. Мы пришли сюда поздравить именинника. Но раз хозяин дома просил поговорить, мы тебя выслушали.

Как раз подошёл Султан, заинтересованный беседой.

— Само собой, я благодарен за разговор, — проговорил Муса улыбаясь, но взгляд оставался настороженным. — Мир вашему дому. Султан, — он продолжил на чеченском, произнеся длинную тираду.

— Они сказали своё слово, — на русском ответил отчим Царевича. — У них свои правила и свои намерения. Тебе никто не обещал, что они с тобой согласятся.

— Само собой, дядя, так и есть, — Муса склонил голову и отошёл.

— Руслан, — Султан посмотрел на него. — Тимур очень тебя ждёт, говорит, что лучше тебя с этим никто не справится, и я с ним согласен. Все ждут на улице.

— Подойду, — Царевич кивнул.

Мы вернулись, накинули вещи.

— Надо так же научиться говорить, — он хмыкнул. — Как вежливо посылать в гостях.

— Да вот знаешь, — я завязал шарф, — прям чувствуется, что ему нужно что-то ещё. Человек-то он неглупый, это видно, но вот что именно ему нужно, он не говорит. Поэтому и отказ, вполне разумный, и неважно, кто это предлагает. Рисков много, а нам лишний раз рисковать уже не надо, у нас всё хорошо складывается.

Все гости собрались позади дома. Радостный Тимур позировал перед фотокамерой. В руке он держал подарок, который, вообще-то, шестнадцатилетке не положен, но на это закрыли глаза.

Парень держал карабин «Тигр», охотничий вариант на базе винтовки СВД, с которой Царевич побывал на войне. Оптика на месте, ствол чуть покороче, приклад другой формы. Но это всё ещё серьёзное оружие.

— Тебе ещё рано иметь такое по здешним законам, — говорил Султан на русском, — но я буду учить тебя владеть этим. Мы поедем с тобой охотиться на лося или кабана.

— Вот это крутой подарок, — парень всё крутил винтовку, будто не верил в такое счастье. — Руся, покажешь, как стрелять? Ты же снайпером был.

— Ну давай, — Царевич пожал плечами и шепнул: — Не промазать бы.

— Справишься, — подбодрил я.

Он её зарядил, пока кто-то из младших родственников Султана ставил мишени — несколько бутылок. Их поставили у дальнего угла территории, у деревьев.

— Вот там хороший упор, — я показал на заборчик.

Руслан положил винтовку на упор, сам её взял. Указательный палец выпрямлен, крючка не касается, взгляд стал серьёзным. У него даже будто голова прошла.

Нацелился, палец лёг на крючок и плавно нажал на него.

Бах!

Одна бутылка разлетелась вдребезги. Кто-то довольно воскликнул фразу на чеченском, женщина, стоявшая у дома, закрыла уши руками. Запахло порохом.

Бах!

Вторая вдребезги. Третья, четвёртая. Больше не было. Дядя Султана одобрительно закивал, остальные начали шумно обсуждать.

Оружие они уважали, как и тех, кто умел им пользоваться, даже если это мы.

— Андрюха, — позвал Царевич, пока ставили новые бутылки. — Ты лучше меня стреляешь. Покажи класс.

— У тебя терпения больше, для снайпера это самое полезное качество.

— Ну попробуй, — попросил он.

Это не калаш, это тяжёлая винтовка под мощный патрон. Совсем другое. Да, хоть Руслан и не проходил особую снайперскую подготовку, а просто был срочником с «веслом», но приловчился к ней за всё время. Хотя я тоже умел стрелять.

Положил винтовку на упор. Тяжёлая. Бутылка в прицеле совсем маленькая, её почти не видно. Кто-то что-то говорил со спины. Дул ветер. Пальцы немного мёрзли.

Я прижал оружие плотнее и положил палец на уже холодный спусковой крючок, вспоминая уроки, как правильно давить и в какой момент.

Главное — не ждать выстрела. Я плавно нажал на крючок.

Бах!

Выстрел оглушительный. Отдача намного сильнее, чем от калаша. Винтовка толкнула меня в плечо. Бутылка разлетелась. Кто-то одобрительно загудел. Сильно запахло сгоревшим порохом.

— Попробуй-ка, — Царевич подозвал брата.

Тот выстрелил несколько раз, но попал всего один, задев горлышко краем пули. Но не расстроился.

— Учись, студент, — Руслан похлопал его по плечу.

В тот вечер я больше не видел Мусу и Али. Когда ушли те трое ваххабитов, в доме вскоре включили чеченскую музыку. Алкоголь на стол не ставили — не положено, но Султан предложил выпить только нам с Русланом, от чего мы отказались.

В разговорах не участвовали, сидели за столом, причём не с молодёжью, а со старшими, как почётные гости, ели плов, лепёшки и шашлыки, всего этого было много.

— Ты его раньше не видел? — спросил я в машине, когда мы поехали по домам.

— Мусу? — Царевич глянул на меня. — Ни разу, они недавно приехали.

— Прям набивались в товарищи, — проговорил я. — То деньги давал, то в охрану к себе звал. Будто со всеми познакомиться хотел. И заметил, что младший дёргался от камеры, как те ваххабиты?

— Да не особо, — Руслан задумался. — Может, с Тимкой поговорю. Он-то на ихнем шпрехат, может, чего услышит, подскажет.

— Только осторожнее. Он от тебя прям не отходит, — я усмехнулся. — Даже винтовку тебе первому сунул. Ты прям крутой старший брат для него.

— Ещё бы. Отец-то у него суровый, а я-то свой. Если в школе проблемы были, он ко мне приходил, а не к Султану. Из-за него же я сегодня приехал. А Тимка же не дурак, понимает, что мне совсем не хочется сюда приезжать, тем более с другом.

— Ладно. Пока работаем и смотрим. Мне кажется, этот Муса ещё придёт, что-нибудь добиваться будет.

— И что, он действительно в бизнес хочет?

— Да хрен его знает. Одно только понятно — расслабляться с ним нельзя. Потому что непонятно, что ему на самом деле надо. Может, Султану хочет подгадить, и через нас заходит. Может, ещё что-нибудь.

— Всякое может быть.

— Да сами ремонт сделаем! — заявил Шустрый. — Покрасим, всё остальное тоже! Зачем нанимать кого-то?

— А ты умеешь? — с сомнением спросил Халява.

— Ну, дома полы красил.

— Сравнил, блин.

В помещении было не очень тепло, от окон шёл холодный воздух. Грязные полы скрипели под ногами. Розеток нет, надо ставить, из стены просто торчали провода. Из потолка — то же самое, просто провода на месте ламп. Мебели нет, если не считать старой и разбитой школьной парты, изрисованной матерными словами, нескольких табуреток и стола в кабинете управляющего.

Но это мелочи. Плюсов больше.

Во-первых, расположение в центре, в трёх шагах от тихоборского института, ещё железнодорожный технарь на соседней улице, да и школы рядом есть.

Во-вторых, недалеко сидит частная охрана, которую крышует руководитель вневедомственной охраны города. Ну а через дорогу — прокуратура, комендатура и даже местное отделение ФСБ на пятом этаже старого административного здания. Место безопасное, тут разборок не бывает.

В-третьих, аренда стоила копейки.

Ну и площадь подходящая по размеру, в одном зале хватит разместить компов пятнадцать и сделать место для администратора и охранника. Можно будет поставить здесь какой-нибудь прилавок с газировками, соками и чипсами. Пиво бы покупали охотнее, но алкоголь и компы плохо дружат между собой, и посетители живо тут всё зальют или разобьют. Да и продавать алкоголь малолеткам — так себе занятие.

Это только один зал, был и второй, туда вёл отдельный вход с улицы. Там можно будет оборудовать магазин комплектующих, ну и продавать разную мелочь, которую мы обсуждали.

Ну и было помещение для всякой административной работы, где можно будет хранить бумаги и прочее, ну и работать самому. Туда пока ещё не было двери, проход открытый.

И что неплохо — городская АТС-ка не так далеко, пригодится, когда начнём думать про интернет через модемы.

— Надо сделать план всех помещений, — сказал я, обходя шагами помещение. — Потом привезём Самовара, он нам всё посчитает, чего ему дома сидеть. Надо, считай, с охраной договориться, с пожарными, и прикинуть, что где стоять будет. Всё чин-чинарём должно быть.

— С ментами тоже договариваться? — спросил Царевич.

— И это тоже. Думаю, как встанем на ноги, они сами придут, попросят стать спонсорами, — я усмехнулся. — Комп захотят — сто пудов. Но договоримся. Знакомые там уже есть, будет ещё больше.

Мы замолчали, услышав, как открывается дверь. Один из вошедших постучал костяшками в дверной косяк, глядя на нас.

— Ну входите, — позвал я, разглядывая двух мужиков в расстёгнутых куртках и костюмах.

Один, помоложе, в чёрном костюме, другой, уже с сединой в короткой причёске, в сером. Взгляд внимательный, цепкий.

— Здравствуйте, Андрей Валерьевич, — напыщенно вежливо сказал тот, что постарше, и полез в нагрудный карман. Оттуда выглянула корочка в красной обложке. — И остальным тоже не хворать. Зовут меня Павел Евгеньич, а это Олег Константиныч, — он показал на молодого и раскрыл корочку. — Мы от нашего знаменитого непотопляемого тихоборского отделения ФСБ.

— Соседи, — добавил второй с усмешкой. — Пришли знакомиться. Пока так, неформально.

— Обсудим несколько вопросов, если нет возражений. Касается вашего вчерашнего визита к некоему господину Темирханову. Коллега прав — пока неформально. Пока.

— Чего бы и нет? — я пожал плечами. — Давайте побеседуем, тайны из этого визита мы не делаем. Можно там, — я показал на будущий кабинет и кивнул парням, мол, ничего страшного.

Интересно им стало, чего это участник боевых действий пришёл в гости к чеченцам? Или дело в чём-то другом? Например, в том разговоре с одним из гостей Султана или кто там мог быть из тех, кто интересен чекистам.

Посмотрим, что им нужно.

— Стульев нет, так что придётся стоять, — сказал я, опираясь руками на стол.

Стол этот ещё старый советский, очень тяжёлый. Ящики, правда, куда-то потерялись. Сверху на нём лежал лист оргстекла, под которым лежали пожелтевшие от старости бумажки прошлого владельца. На стекле видны царапины и старый след, будто кто-то давно тушил об него сигарету.

— А мы постоим, — объявил пожилой чекист, криво улыбаясь. — Как у вас здоровье, Андрей Валерьевич?

— Не дождётесь.

Он засмеялся и одобрительно закивал. В соседнем помещении прыснул от смеха Шустрый.

Пожилой комитетчик — Павел Евгеньевич Климов, майор ФСБ, как гласила визитка, которую он мне сунул, а молодой — Олег Константинович, фамилию не назвал. У молодого хмурая рожа, чем-то недовольная. Он будто с лёгкого похмелья, хотя выглядел бодрячком. И взгляд настороженный, злой.

У входа в закуток встал Царевич, скрестив руки на груди, из-за его плеча выглядывал Слава Халява. Шустрый остался где-то в зале, больше никого из наших здесь не было.

— Ну и с чем пожаловали? — спросил я.

— А можете ли вы рассказать, Андрей Валерьевич, по какой причине вы вчера находились в гостях у Султана Темирханова? — спросил Климов. — Это необычный знакомый, учитывая ваши обстоятельства.

— Тайны не делаем, — сказал я. — Вы разве не в курсе, что пасынок Темирханова — мой друг и сослуживец?

— Ну вы что, думаете, мы зря свой хлеб едим? — чекист хохотнул. — Конечно, в курсе!

— А для чего спрашиваете?

Климов поднял руку, улыбаясь:

— Чтобы разговор поддержать. День рождения у младшего брата Царёва — повод нам известный. И всё же пока что непонятный.

— В таком случае скажу, — произнёс я, — глядя на молодого, — что Руслан Царёв отправился поздравить брата, потому что обещал ему. А я с ним, чтобы не оставлять его одного. Учитывая обстоятельства, — я оглядел обоих, — шаг разумный. Разве нет?

— И какие обстоятельства? — начал напирать молодой, щуря глаза.

— Война, — сказал я. — На которой мы с ним оба были. Как вам должно быть известно. И какие проблемы могут быть у двух участников в компании чеченцев — вам должно быть понятно.

— Вот нам всё и понятно, — пожилой чекист Климов полез в пиджак. — Хотели убедиться, что мы с вами на одной волне. Мы…

Бах! Это не выстрел, судя по эху, это упала доска в основном зале. Возможно, уронил Шустрый. Слава Халява сматерился от неожиданности, а вот молодой чекист Олег заметно вздрогнул и огляделся.

А чего это ты так? Немудрено, что от резкого звука люди вздрагивают, но у этого аж испарина выступила на лбу. Да и взгляд на мгновение стал диким. Я такой видел много. Тоже «афганский» синдром? Так это явление часто называют, потому что заумное выражение «посттравматическое стрессовое расстройство» замучаешься каждый раз выговаривать. У Славика как раз такое, да и не только у него.

— Да парта ***сь! — закричал из соседнего зала Шустрый. — Столешница просто так лежала, не прикрученная, а я на неё сел.

— Осторожнее давай, — пробурчал Халява.

— Короче, мы хотели проверить гостей Темирханова, кого вы там видели, — Климов разложил на столе фотографии. — Сравнить, так сказать, данные.

Здесь снимки самого Султана и его дяди Аслана. На следующем какой-то старик в папахе с зелёной лентой, знак того, что он совершал Хадж в Мекку, но я его не знал, хотя лицо знакомое.

Затем два снимка бородатых мужиков, и их я тоже узнал. Этот снимок чёрно-белый, сняли его будто тайком на улице. На них два ваххабита из трёх, что были на дне рождения Тимура.

Один тогда возмущался, когда его чуть не сфотографировали. Правда, его самого на снимке как раз и нет.

Климов разложил фото и посмотрел на меня.

— Видел там всех, кроме этого, — сказал я, показав на снимок старика с папахой.

— А этого нет? — уточнил чекист.

— Лицо знакомое, и папаху будто видел. В Чечне, может быть, пересекались в каком-нибудь ауле. Руслан, не помнишь?

Царевич шагнул в кабинет, подошёл ближе и внимательно рассмотрел снимок, повернув его на свет.

— В ауле он был. Сидел тогда на лавочке, на нас смотрел.

— Вспомнил, — я кивнул.

— Когда вы сидели в яме у полевого командира Дасаева? — чекист оживился, будто ждал этого. — И это интересно. Как вас быстро оттуда выпустили. Ничего не хотите нам объяснить?

К визиту он подготовился, и дело не только в снимках. Они могут вести слежку за домом Султана, и мы попали в их поле зрения. Скорее всего, снимки только повод, им нужна информация. Или вообще хотят завербовать для каких-то своих комбинаций.

Ну или решили достать историю с пленом. Может, тоже хочет повышения, вот и ковыряется повсюду. Но на этот счёт с нами уже устраивали разборки, и ничего на нас не вышло повесить, да и не выйдет потом — никого из своих мы не сдавали, на сделки с боевиками не шли. Ничего тут не подвязать.

Возможно, им интересно, какие отношения у Султана с тем полевым командиром, вот и хотят задействовать нас. Ничего не выйдет, но нервы помотать могут.

— По этому поводу мы уже общались с особистами и вашими коллегами, причём не раз, — твёрдо сказал я. — Ничего нового не расскажем. Но да, этого деда видел там. Но на дне рождения его не было. Да и вряд ли бы он сюда добрался.

— Это Магомед Дасаев, отец семейства, — пояснил Климов, меняя тему. — Но да, на дне рождения он быть не мог — из Чечни сейчас так просто не уехать, тем более, в таком преклонном возрасте. И всё же…

— Да что вам нужно? — обычно спокойный Царевич начал злиться. — Прекрасно понимаете, что это мой отчим нас оттуда вытащил. Но это не значит, что мы с ним после этого сдружились или что-то делали для него взамен. И как связался, и что говорил — мы понятия не имеем. Хотите знать — спрашивайте его самого. Ваши коллеги к нему уже ходили. Да без толку.

— Да вы что, ребята, — чекист всплеснул руками, — я же не претензии вам предъявлять пришёл. Вот, узнали двух человек, это ваххабиты, и про деда нам подсказали, сомнения развеяли. А этого знаете? — он положил ещё снимок.

На нём изображён бородатый мужчина с зелёной повязкой на голове. В одной руке он держал забугорную М-16, другой придерживал кинжал на поясе.

Оба комитетчика смотрели на нас. Издалека заходят, но в чём причина их визита, так и непонятно. Молодой отошёл посмотреть в окно, а пожилой Климов так и пялился на меня.

Я взял снимок в руки.

— Зелимхан Дасаев, — сказал я, потому что будет странно, если я его не узнаю. — Полевой командир, он нас тогда и брал. И винтовка такая же была, он ей всё понтовался. Обещал мне отрезать язык и не только, но потом отпустил за компанию со всеми.

— А этого? — Климов подложил очередной снимок поверх остальных.

Молодой вернулся к нам. Я взял снимок, рассмотрел. На нём был труп. Горец, бородатый, натовская куртка была продырявлена в нескольких местах, зубы оскалены, взгляд застыл. Лежал он на асфальте вместе с другими боевиками, тоже мёртвыми.

И сам он мне знаком, и место тоже.

— Не знаю, — сказал я. — Но ему уже конец, как я вижу.

— И не поспоришь, — Климов засмеялся. — Но раз не знаете, то не знаете. Ребята, может, видели. Это тот ещё злодей. В курсе, кто его вальнул? За такого, я вам гарантию, минимум медаль надут, а то и орден.

Он оглядел нас. Снимок посмотрел Царевич, затем Халява, и он после этого бросил взгляд на меня. Я кивать не стал, и он промолчал. Шустрый тоже ничего не сказал.

Этого боевика убил Славик, первым в нашей роте, кто застрелил «духа». Они пошли на нас врукопашную, думая, что мы лёгкие цели, но к тому времени первый шок от боя уже прошёл, и мы начали стрелять в ответ.

Вот и скосили этого здоровяка.

Но молчим. Мало ли. Здесь не будет, как с журналистом, потому что этот точно был боевиком. Но мало. Да и кровники же остались, достанут ещё.

Климов внимательно смотрел на нас по очереди. Хитрый, так просто не обманешь, он сам кого хочешь обведёт вокруг пальца. Ещё и медаль обещает, только как чекист её выдаст? Но пока непонятно, для чего он явился, буду осторожничать. Если что — всегда можем «вспомнить».

— Мы этих «духов» повидали, — я вернул снимок. — А когда это вы его снять успели? На нём обвес, пушки, всё остальное.

— К чему этот вопрос? — спросил Климов.

— Ничего ценного с тела не успели снять. Будто застрелили и вскоре сфоткали в тот же день. Можно фотографа спросить, кто это такой.

Да, в самом начале трупов боялись, было не до того, чтобы идти и что-то собирать с мёртвого тела. Даже не то, что боялись, просто в первые дни это было дико. Потом всем стало пофиг.

— Я сам снимал, — сказал молодой чекист.

— Олег Константиныч снял, — подтвердил Павел Евгеньич. — В командировку ездил тогда. Прям под Новый год на самый штурм.

— Вместе с нами, значит, там были, — я кивнул.

— Угу. В разработке он у нас находился, — проговорил Олег. — Я должен был с ним встретиться. Это Хаджимурат Дасаев, старший брат Зелимхана, он раньше был полевым командиром в их шобле.

— Знал бы Зелимхан, что это кто-то из ваших его брательника шлёпнул — не выпустил бы из плена, — добавил пожилой.

Я ничего не сказал, хотя он явно ждал, что я кивну. Вот настырный. Он ищет, кто замочил Дасаева? Сказал бы прямо, что и как, помогли бы. Может, у него тут родственники что-то готовят, например, оружие хотят забрать с законсервированных складов. Таких складов в области много.

Но молчит, и поэтому с каждым мгновением я доверял Климову всё меньше и меньше.

— Он же в оппозиции Дудаеву изначально был, — продолжал Олег, — должен был с вами объединиться и помочь вам брать больничный комплекс. А на деле ударил по колонне из засады. Переметнулся, гад. Вам по итогу и от него надо было отбиваться, и больницу ещё брать.

— Получилось, — я пожал плечами. — Хотя было сложно.

— Но мы не про это, — перебил его пожилой. — Да и в общем-то уже закончили, — он начал собирать снимки. — Благодарим за содействие нашим органам госбезопасности, Родина вас не забудет.

Неизвестно, для чего они пришли. Тут может быть как история с пленом, так и с чем-нибудь ещё. Осторожнее надо, а то ещё сделают нас сообщниками боевиков или как-то свяжут с Мусой.

Друзей у нас мало, а тех, кто хочет нами воспользоваться — много. Поэтому мы осторожничаем, и парни молчат, хотя лицо боевика видели мы все. Но у нас совсем недавно был случай, когда нас чуть не подтянули за старое, и мы едва отбились. Вот и помалкиваем лишний раз при посторонних.

И всё же… вдруг человек, который был там и своими глазами видел то, что мы, в те же самые дни, хотя как-то задумается. В отличие от Климова, этот Олег явно не кабинетный опер. Ещё был в Чечне, что оставило на нём отпечаток. По взгляду видно.

Поэтому попытаться найти общий язык хотя бы с ним стоит. Потому что последствия их визита мы не знали, но врасплох они нас застать не должны. Не факт, конечно, что он откликнется, мало ли какой это человек, но я постараюсь.

Чекисты пошли на выход, я следом. Но не уходили, будто Климов задумал что-то ещё и хотел нас испытать. Раунд не закончился.

Ну а я же по пути взял у Царевича сигареты, несмотря на его удивление, будто собирался с ними покурить. Открытую пачку протянул молодому чекисту, и Олег взял одну.

— Из оппозиции, значит, — проговорил я, глядя ему в глаза. — А там разные были чеченцы. Мы с омоновцами тогда пересекались. Там был отряд ОМОН чечено-ингушский, ещё с советских времён собран.

— Видал таких, — он закурил. — Серьёзные мужики.

— Но такие, кто в нас стрелял, встречались чаще, — произнёс я. — Ещё и этот, значит, к ним на помощь шёл. Да передумал. Их и так больше нас было, так ещё и сидели в обороне. А нам всё равно против них всех в бой идти пришлось.

— А вы их там выдавили по итогу, — молодой чекист взгляд выдержал и кивнул. — Сам видел. Только награды ваши достались десантникам, которые в самом конце пришли. Всё не по плану там шло, конечно, — он отвернулся и начал искать глазами, где затушить окурок.

— Да много чего было не так, как вы планировали, — сказал я. — Там у каждого «духа» были наши карты, частоты, позывные. А уж как оружие они захватывали — сами должны быть в курсе. Заплатят кому надо, тот отправит «Град» или грузовик со стволами, куда договорились, и «духи» там всё встречают. Мы много чего такого можем рассказать, да вот никто не слушает.

— Ну вообще, мы за таким следим и… — начал Олег.

— Соберёмся тогда после, обсудим все данные, — снова перебил Климов, и молодой чекист недовольно на него зыркнул. — А пока же обсуждаем ваххабитов. Знаете же, кто такие? Фундаменталисты, их в Чечне раньше не было, а теперь появляются как грибы после дождя. И Дасаевы теперь тоже ваххабиты. Сами туда перешли, так ещё чеченскую молодёжь к себе тянут. Даже тех, кто здесь живёт.

— Печально, — сказал я.

— Очень. Но хорошо, что вы с нами сотрудничаете, — пожилой чекист усмехнулся. — Это и для их же блага, не обожгутся. Незачем нам войну сюда тащить.

Он остановился и оглядел нас всех, о чём-то думая.

— Кстати, ты же Бакунин, да? — он посмотрел на Славика. — Сын Петра Бакунина, директора химкомбината?

— И чё? — дерзко ответил тот.

— Пляши. Мы тут курили с вашим военкомом с утра, — он показал куда-то в сторону, где должен был быть военкомат, — наводили о вас справки. И знаешь, что он сказал?

— Чё?

— Пляши, говорю, — Павел засмеялся. — К ордену Мужества тебя представили. Бумаги дошли куда надо. Заблудились, но не потерялись.

— В натуре? — с удивлением спросил Шустрый.

Ну а Слава Халява замер с приоткрытым ртом, чуть сигарета не выпала. Мы все посмотрели на него.

— Награда нашла героя, как говорится, — радостно продолжал пожилой чекист. — Тащил же раненого товарища. Было дело?

— Было, — кивнул я. — Меня и тащил на себе.

— И отлично. Сходи с ним потом на интервью, подтверди. А то народ подумает, что ему батя награду купил. Доволен, Бакунин?

— А чё только мне-то? — спросил Славик. — Вот Старый тогда дудаевский танк…

— Всем всё будет, — пообещал чекист. — Не переживайте. Не сразу, но со временем всех настигнет.

— А я там сбил вражеский велосипед, — хохотнул Шустрый. — И меня наградили педалью за отвагу, хе-е! Не, вообще… ну едучий случай, Халява, чё такой хмурый-то? Будешь в клубе у себя хвастаться, ни у кого такой нет. Орден, не хухры-мыхры.

— Ну, они ещё позвонят, — Климов пожал плечами. — Ну а мы закончили, если что, визитку я давал.

— Вот моя, — Олег протянул мне тёмно-красную картонную карточку.

— Если что интересное вспомните, ну или какие вопросы появятся — звоните, — продолжал пожилой чекист, — не стесняйтесь, я всегда рад кого-нибудь выслушать в любое время, но только в рабочие часы, — он хохотнул.

Климов собрался выходить, но я его окликнул:

— А больше снимков нет? — спросил я. — А то там ещё один товарищ с нами разговаривал, вдруг вы про него в курсе? Муса зовут.

— Мне вот только те ваххабиты были интересны. Если они попадутся в городе — сообщите, — он стал серьёзнее. — Это не шутки. И остальным скажите, но ничего не предпринимайте. Мало ли что у них на уме.

— И ваххабитов было трое. А у вас снимки всего двоих.

— Я в курсе. Но вы, ребята, за меня мою работу не делайте. Но если хотите…

— Наберу, короче, если что будет, — проговори я ему вслед.

Вот так, с шутками и прибаутками, пожилой чекист ушёл.

Я до последнего ожидал, что он покажет снимок Мусы, но ничего не было. И третьего ваххабита тоже. И даже не заинтересовался ими. Чекист, который не интересуется такими вопросами? Странно, особенно когда спросил кучу всякой мелочи, и говорил не по делу.

— И что им было надо? — тихо спросил Царевич. — Только снимки?

— Хрен их знает. Но явно ещё припрутся, — я покрутил в руках визитку молодого. — А вот с этим, думаю, стоит всё это обсудить, я ему позвоню, вроде как что-то вспомнил. Ну, издалека начнём и там посмотрим, что и как. Если что, Руслан, один не ходи, — я оглядел всех, — бери с собой Халяву. А то ещё скажут, что сдал отчима в ФСБ. Так хоть Славик прикроет.

— Да вряд ли.

— Мало ли. Суть-то не в этом. И ты тоже один не оставайся, — я пихнул Халяву. — А то зачем они про этот труп вспомнили, потом про орден начали. От Царевича ни ногой.

— Не походишь по своим клубам, — усмехнулся Шустрый.

— А ты проверяй меня и этих двоих, — поставил я ему поручение. — Так и будем прикрываться.

Хаос первых дней войны продолжался, и мы уже думали, что все положим головы при штурме очередного укреплённого пункта «духов». Но в какой-то момент нас отвели на пополнение перед тем, как бросить на штурм Совмина. И мы даже не могли поверить, что у нас появилось несколько дней спокойствия. Непривычно это было, пока в городе шли бои.

Мы удивились, найдя это место неподалёку от Грозного. Но начитанный Самовар сказал, что раньше здесь жили терские казаки, вот и они поставили себе православную церковь, которую никто не успел сломать.

Церковь сильно пострадала в ходе боёв. В ней не осталось священников и прихожан, а взрывом из миномёта разбило стену. Видно, как в колокольне висели остатки куполов двух колоколов и массивные бронзовые языки, остальное обломками лежало внизу. Всё покрыто следами от пуль.

А недалеко от входа стоял наш Т-80. На стволе сбоку у него было написано белой краской: «поймай-ка это, дух».

— Пацаны, я у «вованов» вып’осил! — Шопен размахивал фотоаппаратом. — Потом плёнку п’оявят, нам пришлют. Давайте пофотаемся. Плотнее!

Шопен в армии со всеми находил общий язык, и никто не удивился, что он взял фотик у соседей. Мы сфотографировались на фоне танка, потом попросили танкиста заснять нас всех вместе. Потом сфотографировались вместе с «вованами» — бойцами внутренних войск МВД, которые расположились рядом с нами.

Кто-то из разведчиков показал найденную недалеко от церкви «шайтан-трубу» местного разлива — самодельный миномёт, сделанный из кардана «Камаза». Кому скажи — не поверят, что такое возможно, но эта штука и правда стреляла. Снялись и с ней. Кто-то сказал, что видел в Грозном миномёт из разрезанного газового баллона, но мне такой не попадался.

После мы вернули фотик владельцу. Он взял адреса, честно обещая выслать снимки после проявки плёнки, но мы их так и не увидели. Возможно, тот весёлый рыжий парень погиб, мы никого из того взвода больше никогда не видели.

А на следующий день нам прислали пополнение, по традиции этой войны, перепутав и смешав всех, кого только можно.

К нам в роту попали пацаны такого же призыва, что и мы, но никогда не бывавшие до этого в боях. Мы непонимающе смотрели на них, как на пришельцев из другого мира — чистых, с детскими взглядами, а они веселились, рассматривали руины, придумывали друг другу прозвища и обсуждали девушек. А ещё храбрились, хоть и было видно, что в глазах у них стояла тревога.

Они прям как мы всего несколько недель назад. Правда, нам казалось, что с того дня прошло несколько лет. Ну а эти парни смотрели на нас с удивлением, как на диковинку.

— А ты уже стрелял? — спросил один пухлощёкий пацан у Царевича, поправляя каску. — Сколько «чехов» убил?

Царевича мы не трогали, потому что он часто смотрел куда-то вдаль отсутствующим взглядом, держа свою СВД на коленях, трогая её так, будто ласкал женщину. Ничего не спрашивали, он всё равно редко отвечал в те дни. Просто знали, что в бою не подведёт, а потом оклемается и снова будет разговаривать с нами, как раньше. А что он там видел, когда смотрел вдаль… ну, снайперы видят дальше, чем мы.

Руслан медленно повернулся к пацану, и тот повторил вопрос.

— Человек двадцать перещёлкал, — равнодушно сказал Царевич и снова посмотрел куда-то вдаль. — Или побольше. Похрен.

Ещё в нашей роте оказалось несколько новых старослужащих. На войне они не были — они тоже из следующей волны федеральных войск, которых прислали, когда наверху поняли, что боевиков слишком много и они не собираются сдаваться.

Эти «деды» даже не успели пострелять. Служить им оставалось совсем недолго, но уже привыкли выделываться в казармах перед «духами» — не перед боевиками, которых мы называли так, а перед молодыми солдатами.

И некоторые из них были достаточно тупорогими, раз думали, что здесь ничего не изменилось, и можно дальше разводить дедовщину. Ещё и перед нами.

— Короче, — высокий и крепкий «дед», парень с бычьей шеей встал перед Шопеном. — Это постирай, «дух», а это…

— Ты откуда такой вылез? — спросил я, подходя ближе.

— Ты чё-то попутал? — тот выпучил глаза. — «Духи» тут совсем обнаглели, я смотрю. Мне до дембеля осталось…

Бах! Бах! Бах!

Здоровяк несколько раз подпрыгнул, убирая ноги в диком танце. Ухмыляющийся Газон стрелял от бедра в землю, даже особо не заботясь, куда попадут пули.

— Вы чё, вы чё? — запричитал «дед».

— Танцуй, на! — бросил Газон.

— Хорош, Саня, — сказал я. — Не знаю, сколько тебе осталось до дембеля, — парни за моей спиной становились ближе, — но если хочешь до него дожить — выделывайся поменьше. Ты ещё не понял, куда попал.

— Клоун, — добавил Шустрый и сплюнул. — Таких как ты в первый день выносят, мляха.

«Дед» торопливо ушёл, постоянно оборачиваясь, а несколько пацанов из новоприбывших посмеивались. Особо его не любили, судя по всему. Хотя между собой они переглядывались нервно.

— Кто стрелял? — раздался резкий окрик.

Капитан Аверин, чистый, выбритый, шёл к нам. Лицо злое.

— Я, товарищ капитан, — ответил Газон. — А чё он на Шопена полез? У нас тут братва. Братство, в натуре, все проверенные, никто не дрейфит. А тут хрен вылез залупастый. Осадили. Я за своих…

— Тихо! — прервал его капитан. — Один раз скажу, мужики, спокойно и без ругани, пока посторонних никого нет. Завтра или послезавтра снова пойдём туда, — он показал направление в сторону Грозного. — А пацанов опять много необстрелянных. Умирать будут пачками. А те, кто выживет, для вас будет роднее всех на свете. Вот как вы сейчас между собой. Так что эти свои штучки бросьте, крутыми себя показывать не надо. Отвели бы и дали люлей, чтобы никто не видел, чтобы не представление устраивать. Цирк.

Мы стояли молча, а он продолжал говорить. Лучше бы орал, такое от него было бы не так неприятно слушать.

— Вы уже обстрелянные, вот и приглядите за ними, чтобы из боя вернулись. Я за всеми не угляжу, у меня рота таких пацанов, а вы уже коллектив закалённый, за вами потянутся. Но я это к чему?

Он остановился напротив меня.

— Однажды это всё равно закончится, и вы домой вернётесь. Там другая жизнь, и всё будет иначе, но вам там будет сложнее, чем ровесникам. Женитесь, детей заведёте, как положено, и всё равно, вам там после всего этого будет сложно. Но что я хочу сказать. Вот всё это дерьмо, — Аверин обвёл вокруг себя рукой, — оставьте здесь. С собой туда, на гражданку, лучшее заберите, что здесь поняли и приобрели, а дерьмо оставьте. Не тащите за собой. Понятно?

— Понятно, товарищ капитан.

— И ты мне тут брось постреливать, — погрозил он Газону. — Прикрывать своих — стоящее дело. Но ты перегнул. Пойдём, объясню тебе популярно и доступно, чтобы больше такого не было. Чтобы ты точно понял. А то мало тебя учили.

Газон обречённо побрёл вслед за капитаном, не споря и не пытаясь убежать, а мы все поняли, что будет. Капитан умел убеждать разными способами, когда словами, а когда находил аргументы пожёстче. А я оглядел новичков, непонимающе наблюдавших за этим. Ну, раз капитан дал такое поручение, надо хоть что-то вбить в их голову, что сами узнали всего за несколько дней.

— Ну что, — сказал я, становясь перед салагами. — Тогда гонять вас будем… Пока время есть. Копать все умеете? Научитесь.

— А мне купил? — Шустрый заглядывал то слева, то справа. — Ну ты чё, Халявыч, про меня забыл?

— Вот это тебя надо было Халявой назвать, — Славик отпихнул его без лишних церемоний и поставил на стол пакет. — Всё бы на халяву хотел получить.

— Да не жмоться. Царёк, а ты…

— Свои покупай, — Царевич пожал плечами, убирая сигареты в карман.

— Ну ё-моё, вы чё такие жадные стали?

Слава Халява разложил на столе несколько коробочек с пейджерами «Моторола». Новые, запакованные, ещё в плёнке. Коробочки увесистые.

— Это не благотворительность, — сказал Славик. — Бабки пойдут — надо будет оплатить. Пока же в рассрочку, можно сказать. С отсрочкой, хе.

— Я посчитаю всё, — отозвался Самовар.

Пашка Самовар сидел возле обогревателя в новой коляске, пытаясь найти удобное положение, чтобы сесть. Слишком мягкое сиденье, как он говорил.

Но у этой коляски были преимущества. Её легче было затаскивать по ступенькам, чем тот старый танк, что был раньше. И ещё у неё был моторчик. Совсем слабенький, конечно, но лучшего в наших краях было не достать, но Самовара он мог увезти.

И Пашка теперь мог хотя бы по ровной поверхности ехать без посторонней помощи. А то с одной рукой крутить колёса очень неудобно. Дорогая и хлипкая эта коляска, и аккумулятора надолго не хватало, но хоть что-то есть удобное — нажал на рычаг и поехал.

— Где взял? — спросил я, рассмотрев одну коробку.

— А у меня старший брат ездил в область, — Халява взял складной ножик у Шопена и разрезал плёнку. — Я с ним не очень общаюсь, важничает, но тут побазарили недавно за жизнь. У него там магазин большой, с техникой и мобилами, вот и уступил несколько. Правда, хрен знает с чего такая щедрость.

— У тебя просто вся семья рада, что ты делом наконец занят, — я вытащил один аппарат и нажал на включение. — Зарядить надо. Ну хотя бы пейджеры, теперь будем на связи. Кстати, будь другом, дай мобильник, позвонить надо.

— Да без базара.

Он протянул мне длинную трубку телефона. «Motorola International 3300», не особо новый, но всё равно понтовый. Хотя увесистый. Я положил его на стол и достал визитку второго чекиста, Громова. Надо бы с ним кое-что перетереть.

В окно видно, как у крыльца остановилась подержанная «восьмёрка». Двигатель заглушили, дверь хлопнула.

— О, чё, это место арендовали? Ништяк тут хоромы, — в зал вошёл Саня Газон, поправляя кепку. Он огляделся по сторонам. — И чё, сауну замутим сюда, да, пацаны?

— И девок позовём, — закивал Шустрый. — А то компы-компы какие-то. С девками надо бизнес смотреть. Газончик, дай закурить.

— Свои покупай, — отозвался Газон.

— Вот ты жадный тоже стал.

— Базаришь, Шустрый. Я ненадолго, — Саня вытер лоб и достал горсточку семечек из кармана. — Менты чё-то зверствуют по окраинам, будто им там мёдом намазали, шухер навели. Зато в центре ни одного мусоровоза, все туда уехали. А мне там вопросики всякие порешать надо.

— Серьёзные? — спросил я.

— Старый, ну, сам понимаешь, брат, крепче знаешь… меньше знаешь, — поправился он, — крепче спишь. Короче, пацаны, вас туда не вписываю, а вы меня не видели, если чё. Ща разъедутся, и я поеду на точку. А то если щас поеду — точно тормознут.

— Чё везёшь-то? — Шустрый выглянул в окно. — Травки, наверное, полный багажник.

— Да иди ты нафиг.

— Если чё — сказал я, глядя на Газона, — Зови. У нас адвокат хороший.

— Да вот адвокат не от всего помогает, — грустно сказал Газон. — Потом побазарим, Старый. Пойду с Самоваром потрещу.

— Погоди, — остановил его я. — Вчера с тобой не пересеклись. Давай сразу объясню.

Я вкратце рассказал ему две вещи, и про чекистов, которые сюда приходили. Ну и про непонятного нам Мусу, который неизвестно чего добивался, но явно ничего хорошего нам можно было не ждать.

— Ну если чё, буду иметь в виду, — сказал Газон.

— Всех предупредил, — я кивнул. — Мы и так всегда на взводе, так и тут теперь подставы ждём. Так что поодиночке не остаёмся никогда.

— В натуре, не расслабишься. Так и тянут в блудняк всякий. Но ничё, — Саня подбоченился. — Если какие напряги — шуми, вывезем всей толпой. Грозный вывезли, и это вывезем.

— А ты помнишь, как дембеля тогда напугал? — Шустрый засмеялся. — За Шопена впрягся.

— Помню, — Газон кивнул. — Мне потом Аверин, Царствие ему небесное, объяснял, что так делать нельзя. Крепко, все рёбра отбил тогда. Но я всё равно тому хмырю за Шопена бы прописал. Ну чё, Пахарь, — он подошёл к Самовару, — колёса новые завёл, вижу.

— Ага. Иномарочку прикупил, — Паха с трудом развернулся. — Двухколёсную.

Вид у Газона чем-то понурый, загрузили. Говорят, у братвы начались какие-то тёрки из-за рынка, но не из-за нового, который держали чеченцы, а из-за старого. Говорят, что даже стрельба может быть.

Теперь нам всем нужно интересоваться такими вещами. Ведь если братву начнут напрягать, они снова пойдут переманивать нас. И ведь у них может быть не только пряник, у братвы и кнут всегда под рукой.

Я снова набрал чекиста Громова, того молодого, чтобы встретиться с ним наедине без Климова, и обсудить, какие могут быть проблемы от этого визита. Потому что день прошёл, а ничего нового мы не выяснили.

Но он не отвечал.

— Старый, — с видом заговорщика на меня посмотрел Шустрый. — А ты с этой медсестрой видишься?

— Вчера встречались, чай у меня пили, — я набрал номер ещё раз.

— И только?

— Отстань от человека, — Халява его отпихнул. — Занят делом. Это тебе всё одно на уме, а ему думать надо.

Громов так и не отвечал, шли гудки. Я решил позвонить в пейджинговую компанию, чтобы оставить ему сообщение, потому что разговор нужно провести. Не нравилось мне это затишье.

— Да куда один-то? — услышал я голос Шопена с улицы. — Ты чё, Ца’евич?

Я отложил телефон. Что-то случилось.

Царевич стоял снаружи и порывался уйти, но парни ему не давали. Рядом с ним стоял его младший брат Тимур. Без шапки, побитый, из носа бежала кровь, пуховик изорван, весь грязный. Будто пинали толпой.

Вот Руслан и вспылил, хотел идти разбираться.

— Это кто там такой наглый? — сквозь зубы спрашивал он.

Брат у него дерётся часто, но это понятно — время такое, дрались часто, да и Тимур в школе как белая ворона. Сам наполовину чеченец, говорит на чеченском и отец чеченец.

Вот в школе Тимура колотили, и на улице попадало, да он и сам был не прочь подраться. Но сейчас досталось жёстко, явно напало несколько человек.

Но это для всех в городе он чужой, а вот для нас-то он почти свой. Это же младший брат Царевича, за которого Руслан порвёт кого хочешь, а мы были готовы вступаться за него самого.

— Говори мне. Мне можно, — настаивал Царевич.

— Да там какие-то хмыри стояли, — путано начал объяснять Тимур. — Давай на меня бычить, толкать, а я ему по сопатке зарядил.

— А чё на помощь не звал? Знаешь же, что мы здесь сидим. Услышали бы.

— Не положено, — гордо сказал он, вскинув голову.

— Гордый нохчи какой нашёлся. Пойду-ка, посмотрю, кто такие, — произнёс Руслан и потёр кулаки.

— Один-то не ходи, — сказал Славик. — Забыл?

— Да чё такого, пойду, разгоню их, чтобы не наглели в нашем районе, — Царевич напялил свою шапку на голову Тимура. — Сам понимаешь, жизни потом тут никому не дадут. А ты стой здесь.

— Пошли, — я подошёл ближе. — Один не ходи.

— Да без базара впишемся, — заявил Газон. — Погнали, — он легонько пихнул Тимура в спину. — Показывай, пацан, кто там наезжает. Ща под шконарь загоним лохов этих.

— Тебе же нельзя светиться, — вспомнил Халява.

— Блин, ну в натуре, западло будет, если менты остановят, — Газон со смущением посмотрел на нас. — Пацаны, реально говорю, с вами бы пошёл.

— Справимся сами, — сказал я. — Ты лучше посторожи помещение, чтобы Самовар один там не сидел.

— Без базара. И за тачкой пригляжу, а то уличные братья Шопена не только магнитолу вытащат, а ещё без колёс оставят, — он засмеялся.

— Я же им гово’ил, чтобы вас не т’огали, — недовольно пробурчал Шопен.

— Ты тоже оставайся, — распорядился я. — Нас хватит.

Газон с Шопеном остались, потому что помещение открыто, а там и пейджеры, и бумаги, а один Самовар сторожить ничего не сможет. Ну и так спокойнее, прикроют друг друга.

Ну а мы пошли за ближайший угол, где побили брата Царевича. Сам Тимур обречённо следовал за нами.

Особой угрозы там не оказалось — одиннадцатиклассник-гопник и три-четыре шпанёнка поменьше, шакалившие мелочь у ровесников. У них, похоже, приключился разрыв шаблона от того, кто пришёл разбираться.

Малолеток бить не в тему, поэтому просто прогнали их по-простому, парой пинков под зад и затрещин, при этом отобрав назад фотоаппарат, который они отработали у пацана, и мелочь. Ну и передав, что с ними будет, если снова их здесь увидим.

Это мелочёвка. Но мы пришли сюда не наводить справедливость, ну и не только из-за брата Царевича. Просто всякую мелкую гопоту придётся отсюда гонять постоянно.

Тема-то мне знакомая, сталкивался в первой жизни, так и будут клиентуру отпугивать. Только шакалить у пацанов будут не только мелочь или сигарету, а будут просить дать «стрельнуть» на компьютере, после чего капитально засядут на пару часов. Публика такая, сильно мешает.

Это проблема, с которой Царевич справился бы и в одиночку, но его одного я отпускать не хотел, как и любого из нас.

Было у меня недоброе чувство насчёт и того визита чекистов, и того, что в эти дни Халява должен был пропасть. Поэтому настороже, и приходилось обращать внимание на все знаки. Впрочем, после Чечни мы всегда на взводе, и первое время часто вздрагивали от резких звуков или проезжавших мимо машин. Это мешает жить, но сейчас сыграет нам на руку, ведь врасплох не застанут. Жаль только, что оружия нет. Впрочем, если бы оно было, с ним можно было бы конкретно встрять. Ведь от многих проблем оно не спасает. Поэтому стрелять должен кто-то другой.

— Если чё, зови из нас любого, — расхрабрившийся Славик напялил на нос тёмные очки и пихнул Тимура. — Наваляем. Ко мне подходи тоже, не ссы, Тимка.

— Слыхал — не положено им на помощь звать, — сказал Шустрый, идя рядом с ним. — Гордые.

— Пацаны бы там не поверили, — пробормотал Халява. — Меня вот всё-то колбасит, когда ваших вижу и слышу, а тут пошёл вставлять гопникам за чеченца. Но жизнь как только к тебе не разворачивается… А это там чё?

Мы повернули за угол к нашей базе, и уже видно «Ниву» Царевича и «восьмёрку» Газона. Но до них ещё идти, а вот на самом углу стоял грязный микроавтобус. Рядом с ним мёрзла девушка без шапки, чуть дальше стоял здоровяк с камерой.

Шустрый заметил девушку и тут же изменил траекторию, начиная улыбаться. Но она на него не смотрела.

Здоровяк показал ей на Халяву.

— Вячеслав Бакунин? — тут же затараторила девушка, делая пару шагов. — Мы к вам заходили, но ваши друзья сказали, что вы… э-э, ненадолго вышли, и мы ждём.

— Владислав, — поправил её Халява, оглядев снизу вверх.

— А мы вас… м-м… ищем, — неуверенно продолжала девушка.

— И чё? Зачем?

— Взять интервью, конечно! Мы с местного телевидения, а вы, как нам стало известно… э-э, получили орден.

— Да ещё ничего не получал, — Халява шагнул к ним. — Ну ничё. Интервью, значит? Ноу проблем, чё.

— О, ништяк, по ящику покажут, — обрадовался Шустрый. — А нас тоже…

Царевич хмыкнул, его брат удивился.

А вот мне всё это не понравилось.

Мало того что мне не нравился визит чекистов и те попытки чеченцев познакомиться с нами. Так теперь ещё и эти подозрения начали усиливаться. Когда ждёшь подставы, то на всё реагируешь. Но тут всё было слишком явно.

Запахло горелым порохом и чем-то кислым, хотя никто не стрелял, и стало холодно, хотя я тепло одет. Это мозги так шутят, сейчас таким не пахнет, но в моменты опасности некоторые воспоминания становятся слишком реальными — последствия войны остаются надолго. Но это повод осмотреться.

Открытый микроавтобус, но на нём никаких опознавательных знаков. Ну да и хрен с ними, у нас не такое богатое телевидение, чтобы иметь фирменные машины. Дело не в этом.

Девушка, которая запиналась и тараторила текст так, будто учила его наизусть, но всё забыла. Да и наряд у неё не похож на журналистику, с её яркой курткой, сетчатыми чулками. Ещё слишком цветной макияж и очень усталый взгляд. Как проститутка, и дело совсем не в том, что с возрастом я стал брюзгой. Просто проститутки так и одевались.

Мужик держал камеру, как какой-то ящик, даже не пытаясь её поднять, а внутри микроавтобуса не было никакой техники. Зато свободного места, сколько угодно.

Кто-то сидел внутри кабины, но стёкла были тонированы в ноль. Сейчас всё тонируют, но чтобы тонировали служебные микроавтобусы?

— Давай-ка в другой раз, братан, — предложил я, глядя на машину. — Никуда они не денутся.

— А? — Халява выпучил на меня глаза. — Но я…

И всё же он послушал и отошёл. Поверил, потому что мы всё это обсуждали после вчерашнего. И опасность почувствовали все.

Не зря никто из нас не поверил чекисту. От той истории воняло хуже, чем от забытого поезда-рефрижератора, набитого трупами.

— Вы чё? — возмутился мужик с камерой.

Чернявый, но никакого акцента не было. Но это не показатель, мы видели «духов», кто говорил без малейшего акцента и по памяти цитировал русских поэтов.

— Давайте закончим быстренько…

Он с недоумением повернулся и посмотрел на машину. Будто ждал приказа.

Но Халява отошёл, а мы приготовились. Мы на взводе, чего они не ожидали.

И всё же они среагировали. Дверь кабины открылась, я увидел лицо с бородой, но без усов. Кто-то начал вылезать из салона микроавтобуса — человек в вязаной маске и с коротким автоматом в руках.

А тот, кто держал камеру, откинул бесполезную коробку, чтобы не мешала.

Хитро придумали, маскировались и ждали подходящего момента. И ещё бы немного…

Ну а девушка просто побежала, не оглядываясь, пригибая голову. Она тут случайный пассажир, нанятая где-то проститутка, от которой требовали произнести нужные слова.

— В машину, ***! — заорал «оператор», доставая пистолет. — В машину, кому говорят…

Халява, медленно, как в замедленной съёмке, кинулся с ним бороться, чтобы он ни в кого из нас не выстрелил. Мы с Царевичем рванули ему на выручку. Шустрый схватил с земли бутылку и замахнулся.

Кто-то высунулся из кабины и прицелился.

Пистолет смотрел на Царевича… я кинулся туда, чтобы не дать выстрелить…

Но вместо одиночного выстрела загрохотал автомат.

Совсем рядом.

— Пригнитесь, пацаны! — заорали со спины. — Пригнитесь!

Голос был знакомый, поэтому мы послушались. Автоматная очередь прошлась по микроавтобусу, разбила боковое стекло, снесла «оператора» и задела человека в маске, сидящего внутри.

Тот упал внутрь без звука. А тот, кто притворялся оператором, заорал и полез в машину, что-то крича на чеченском. Пузырящаяся кровь хлынула изо рта. Почти готов, недолго осталось, по взгляду видно.

Шустрый подобрал пистолет, не поднимая головы. Снова раздалась очередь, на кузове микроавтобуса появилось несколько дыр, ещё одну пулю схватил оператор и начал оседать. Водитель пригнул голову и дал по газам. Высовываться они не стали, а оператора затащили внутрь. На асфальте остались капли крови.

Белый микроавтобус мчался дальше по улице. В него не стреляли, что не задеть никого из прохожих, стремительно разбегавшихся во все стороны. Ну а внутри минимум один труп нападавших.

— Все целы? — спросил Руслан, оглядываясь по сторонам.

— Все, — подтвердил я. — Валим!

Мы побежали к точке, где стояли машины. Вот теперь будет жёстко. Это центр города, здесь много ментов, ОВО и прочих. Конечно, спасёт нас то, что пешеходов мало, да и народ давно выучил один принцип: хочешь жить, прикинься ветошью и не отсвечивай. Лишний раз промолчат.

Но полагаться, что и в итоге пронесёт, нельзя. Тем более, один из них точно готов. Если где-то всплывёт труп с огнестрельными ранениями, менты будут искать убийцу.

— Я погнал, — бросил Газон, забрасывая что-то внутрь салона. — Или каюк мне. Старый, можно к тебе? Сам знаешь, куда.

— Да, — это ответил я, понимая, про какое место он говорил.

Но что он забросил в машину? Автомат? Да, вот что он вёз. Понятно, почему ментов опасался. Оружие своей бригады перевозил, но милиции много по окраинам, зато никого нет в центре?

А не посодействовал ли этому мой новый знакомый — чекист Климов? Чтобы никто не мешал боевикам делать свою работу?

Понятия не имею, для чего это ему. Может, подкупили, может, какую-то интригу замутил. Неважно. Надо разбираться с текущими проблемами.

Газон нас прикрыл, а мы должны прикрыть его. И разобраться с теми, кто хотел…

Кто хотел — что?

Но это понятно. Слава Халява, они хотели забрать его с собой.

Картинка в голове понемногу складывалась, но ещё не всё было нам известно.

«Восьмёрка» Газона уехала, он даже с нами не договорил. Пора валить и нам, раз никто не срисовал. Раз такое дело, то милицию на помощь не позовёшь и не скажешь, что одного из нас хотят похитить, сразу пришьют тот труп. Докажи ещё, что это он хотел в нас стрелять. Тем более, мы в него палили из калаша.

Только знакомых оперов разве что позвать, когда будет возможность выдохнуть.

— Я сразу понял, что они какие-то мутные, — сказал Самовар, выглядывая из двери. — Журналисты так не говорят. И девка — как проститутка одета, и остальные — хмыри те ещё. Ни ума, ни фантазии.

— Та вообще убежала, не догонишь, — я посмотрел назад. — Это ты Газона предупредил, Паха?

— Ага, — он кивнул. — Только слово сказал, и он побежал за автоматом. Но по уму сделал, из засады бил.

Самовар говорил оживлённо, хотя его руку трясло от дрожи. Но этот стресс делал его тем, кем он был раньше — хладнокровным и продуманным, очень умным и находчивым. Наблюдательным и очень полезным. Этот адреналин его самого делал живым.

— Видел их всех? — спросил я.

— Только оператора и девку. Но я же телевизор постоянно смотрю, если бы они на нашем канале работали, точно бы их вспомнил, а этих впервые видел. Да и там в автобусе мелькнул какой-то «дух» с бородкой без усов. Так никто не ходит. Явно, не просто так. Короче, Старый, — он задумался. — Меня вы быстро не увезёте. Пока погрузите — тут одни менты будут. Вызовите мне адвоката, а я им буду по ушам чесать, что ничего не видел, ничего не знаю, что какие-то хмыри стрелялись между собой.

Я немного подумал.

— Ладно, удачи, адвоката тебе вызвоним. Шопен — ты с ним, закройтесь, — я показал на дверь. — Дурачка включишь, если что. Ты умеешь.

— Да без база’а, — отозвался тот. — Не б’осать же его одного.

— Боевики за вами не приедут, они сейчас залягут на дно, пока не будут рисковать. А вот менты могут, но Самовара точно в этом не обвинить. Хотя все нервы истреплют.

— Да не ссы, — Шопен махнул рукой. — Езжай!

Если это интриги Климова, то даже ментам попадаться нельзя. А то закроют в изоляторе, а потом раз — и пропал Халява, да и мы за компанию, ведь за того горца будут мстить.

Был риск, что они возьмут кого-то из нас в заложники. Но не прямо сейчас, ведь менты уже здесь скоро будут. Да и кто-то может увидеть, что мы оттуда убежали в сторону точки, но тут уже надо действовать по обстоятельствам. Главное — не попасться, а по ходу дела разберёмся. Хорошо, что труп они забрали. Останься он на улице — проблем было бы больше.

Пока надо где-то спрятать Славу Халяву с Газоном, и понять, что делать дальше. Затем — поднимать связи, знакомства, шумиху, если надо. Использовать всё, что пригодится, но не помешает.

— Мы как отход прикрываем, — пошутил Шопен, пока мы грузились в «Ниву» Царевича, захватив пару пейджеров. — Как в старые времена.

Самовар засмеялся, и при виде этого даже загруженные парни чуть заулыбались. Да, Пашка своей наблюдательностью и памятью уже нас выручал в Чечне, и сейчас тоже.

— Заберём вас, как Газона и Халяву спрячем, — пообещал я.

Шопен закрыл дверь и выключил свет внутри. Сирен пока неслышно, милиция на подъём сейчас медленная. Хотя, может, бензина нет, чтобы ехать на вызов. Пока сольют, мы уже будем далеко, и к тому времени что-нибудь придумаем.

— Никому, что мы там были, понял? — напутствовал Царевич своего младшего брата, который сидел в «Ниве».

Куда ещё его деть? Увезём подальше, чтобы никто не перехватил по дороге и не начал допрашивать. Но высадим, с собой не заберём, а то мало ли, что у нас будет.

— Так папе скажу, — говорил Тимур. — Он поможет.

— Вот ему-то как раз нельзя, — Руслан повысил голос.

Мы все понимали, что без прикрытия местных у этих прибывших боевиков шансов было бы мало. Султан мог быть в курсе, что у них какая-то цель. Поэтому ему знать нельзя.

Переживали за Самовара, что менты явятся к нему, но Халява уже вызвонил их семейного адвоката, чтобы тот проследил. А то не хватало ещё, чтобы заломали инвалида при аресте. Но для парней риска меньше, чем для других. Потом заберём и увезём.

— Тиму высадим? — предложил Царевич. — Вдруг, выследят, стрелять начнут. Заденут его.

— Да. Тут для нас работка будет.

— Но я… — начал было тот.

— Не спорить, — перебил Руслан тоном, который не терпел возражений. — И отцу своему ни слова, куда мы поехали. Понял?

Пацан замолчал, а мы ехали дальше. Халява держал в руке мобильник, Шустрый озирался по сторонам и смотрел назад, будто боялся хвоста. Я включил магнитолу, навёл на местную волну, но никаких новостей о стрельбе пока не было. 90-е же на дворе, разборки бывают часто. Но скоро об этом заговорят.

— Вали! — Царевич тормознул у своего старого дома, где жила его мать. — И ни слова. А то сдашь нас ещё.

— Никому не скажу, — пообещал Тимур.

Машина поехала дальше, а пацан быстро побежал в сторону дома.

— Славик, дай телефон, — я протянул руку назад. — Надо бы встретиться с Моржовым и Семёновым, объяснить, что и как. Что скрываемся, потому что опасаемся преследования похитителей. Офицерам ещё нашим можно позвонить. Помогут, точно.

— А у них есть мобила? — всполошился Халява. — Кстати, а вы куда едете?

— У меня у дядьки дача была, — сказал я. — Руслан тоже, ещё до армии, с пацанами из класса, и брательника своего притащил тогда.

— Угу, — промычал Царевич.

— Газон тоже в курсе, сидели тогда там, после самого дембеля.

— О, и я там был, — оживился Шустрый.

— А меня не звали, — Славик насупился.

— А ты в клубах своих тусил до потери пульса.

— Вот теперь посидишь, — я усмехнулся. — С Газоном там увидимся, потом переедете, он хорошие места должен знать. Если что, через твоего батю организуем. Прикроет, отправит куда-нибудь подальше. Где не достанут.

Заиграл телефон, Халява удивился и ответил, а потом медленно протянул мобилу мне. Я приложил её к уху.

— Кто это? — возмущался чей-то голос. — Кто мне звонил сегодня?

Да, времена ещё такие, что даже ФСБшники не знают, кто с ними связывается.

— Ну здравствуй, капитан Олег Громов, ФСБ, — произнёс я, узнав его. — Я и звонил. Хотя смысла в этом не оказалось.

— Вы чё там устроили? — чекист напрягся, понимая, с кем говорит. — Что за стрельба там?

— А может, это ты мне расскажешь?

Про себя-то я сразу понял одну вещь.

Оба они знали, что будет. Но тот Климов — хитрован и добивался каких-то своих целей. А вот что насчёт второго, Громова?

При личном общении он произвёл другое впечатление, да и был в Грозном в то время, когда там было очень жарко. Но что он думает на самом деле? Да, Климов — старше по званию и занимают должность повыше, мог приказать. Но что же всё-таки на уме у молодого?

Узнаем. Если бы удалось поговорить с ним до этого «интервью», что-то могло измениться. А теперь придётся наезжать. Но это может дать результат. А если нет — поедем к другому, я своего всё равно добьюсь. Главное сейчас, что первую атаку выдержали без потерь.

— Ну что, сдать нас хотели? — продолжал наседать я, слушая его реакцию. — Что вы там, палки себе рубили? Сколько тебе за нас заплатили?

— Ты за базаром следи, — огрызнулся чекист. — Никто вас не сдавал.

— А что это вы моего друга «духам» продали?

— Я вас не продавал, — проговорил он. — Так было нужно. И если уж на то пошло — почему, как думаешь, вас половина городских ментов не ищет? А потому что мы не даём.

Нива ехала дальше, подпрыгивая на каждой кочке. Мы съехали с дороги и углубились в лес. Снег здесь был очень глубокий, но видна свежая колея от колёс. Должно быть, это оставил Газон. Правда, дальше они сворачивали в другую сторону, но это потому, что он догадался дойти до нужного места пешком.

— Благодетеля из себя не строй, — я смотрел вперёд. — Просто хотите завершить дело, чтобы одного из нас увезли на Кавказ, вот ментов и держите подальше. Вам Дасаевы заплатили? Не зря же вы их фотки показывали. Их кровник же здесь, в городе. Вот вы его и продали, просто и цинично. А сейчас строите-то из себя борцов с терроризмом, да же? Но строите вы из себя одно, а по факту — продали человека Дасаевым.

— Я вас не продавал, — грубо повторил он злым голосом.

— Рассказывай больше. Мало нас там предавали, в Чечне, так ещё и здесь продолжают.

Он злится, оправдывается, но слов не находит. Зато явно выбит из колеи. Молодой ещё, меньше тридцати, цинизмом не оброс. Если мой расчёт верен, то глядишь, и даст трещинку его броня, подскажет что-нибудь дельное, как из этого выпутаться.

— Даже если ты ничего не получил, — продолжал я, — другие своё не упустят. Бабки, карьера, неважно. А вот факт, что ты в этом поучаствовал — есть. Спишь-то хорошо по ночам? Знаю, что нет. Но сейчас-то ещё хуже будет.

— Слушай, Старицкий, — Громов задумался. — Не так всё должно было быть. Не так всё планировали. Должно было быть… Давай созвонимся попозже…

— Чтобы ты меня отследил? Нет. Наберу сам. Если тебе ещё совести хватит со мной поговорить и не сдать ещё раз. Но я не ожидал такого от того, кто там с нами был, в одной упряжке, можно сказать.

— Позвони, — вдруг попросил он спокойным голосом. — Посмотрю кое-что, что можно сделать.

— И что ты посмотришь?

— Что могу — то сделаю. Позвони. Есть кое-кто, с кем можно обсудить такое. Кто в городе будет недоволен этим больше всех.

— И кто?

— Слушай, Старицкий, мне по башке надают за это…

— Олежа, ты с кем там говоришь? — послышался другой голос издалека.

— С операми из РУОП, про чеченца этого, — ответил Громов. Прозвучало глухо, будто он прижимал микрофон, но всё равно не мешало слышать.

— А им-то чё? — я узнал голос Климова. — Пусть нахрен идут! Так и скажи… Слышал, Касьянов? — голос стал ближе, — иди нахрен, тут не до тебя! Олежа, зайди ко мне потом.

— Короче, позвони, — передал молодой чекист через несколько секунд. — А я пока пробью всё.

Я выключил телефон, чтобы не отследили, вдруг у местных есть такая возможность. Конечно, вряд ли могут запеленговать, в нашем городском отделении ФСБ работает пять человек, включая секретаршу и сторожа, но зачем рисковать? Да и связи здесь нет, нечего батарейку тратить. Ну и мало ли, вдруг Громов всё перескажет, опустив неудобные для себя детали. Посмотрим. В любой случае, я буду знать о нём больше.

Дальше была неглубокая речка, мы проехали прямо по льду, сломав его в паре мест, но резко сдали назад и поехали через бревенчатый мост, чтобы немного запутать следы. Пусть думают, что мы проехали в ту сторону.

Вскоре были у старого домика, заваленного снегом. Мы остановились недалеко от него, а из-за угла высунулся Газон с автоматом.

— Меня, похоже, вся братва ищет, — он усмехнулся, вскинув автомат на плечо. — Тачку спрятал, пушки спрятал, только эту с собой взял. Чётко я того «духа» снял, да? Видали — готов. И кого-то ещё задел, точняк.

— Чётко, — я кивнул и вышел из машины. — Один точно есть. Но мы пока разбираемся, что дальше. Что такое, Руся?

— Да башка, — он открыл дверь и поставил ноги на землю, но не поднимался. — Херачит, как молотком.

— Полежи внутри. Только печку не топите. Надо подумать, потом будем валить.

— Так чё, пацаны, — Газон вышел к нам. — Чё думать? Тут уже точно, надо нашу бригаду подтягивать и мочить этих «духов». Уже ничего не сделаешь. Налим своего добился.

— Погоди, Саня. Две беды сейчас. Менты тебя искать будут за стрельбу или за труп, если он всплывёт, плюс раненый. А сами «духи» где-то Славика ищут. Одни всё равно найдут, и от вторых надо отбиваться. А тебе — надо на дно лечь, Саня. Вместе со Славой.

— Да заныкаюсь где-нибудь. Надо Халявыча прикрыть сначала. Я-то, если чё, на зону уеду, а ему-то поездочка похуже светит.

Отогнали машину подальше, как могли замели следы, впрочем, небо хмурилось — должен был пойти снег, он нас скроет.

Мы прошли в маленький домик, где из мебели был только грубый стол из сухих досок и две скрипучие лавки. Домик промёрз, но печку не затопишь — увидят дым издалека, поймут. Это место временное, надолго здесь не останешься. Просто перегруппироваться и прикинуть шансы.

— Попробую с твоим отчимом договориться, — сказал я Руслану. — Чтобы понял, что ему от этих гостей самому будет хуже. С него же потом спрос будет за их приключения.

— Да не послушает, — Царевич сидел за столом, держась за голову.

— Постараюсь поговорить, если будет возможность. Есть мысль на этот счёт. Ну и попробую тому молодому чекисту на гнилуху давить. Вряд ли поможет, но если капать долго, что-нибудь подскажет. Если не совсем гад, как его шеф.

— А прикиньте, ща бы я ехал в тот автобусе, — Халява нервно хмыкнул. — Как баран связанный. Увезли бы, а там бы башку отхерачили, как остальным. И всё остальное. И хорошо бы, если бы с головы начали, а не снизу. Они могут. Так что, пацаны, снова выручили. Но только чё дальше?

— Не кипишуй, — Газон пихнул его. — Ща, светлые головы чё-нибудь придумают.

— Слышите? — напрягся Шустрый.

В нашу сторону ехала машина, джип, судя по звуку мотора. Газон приготовил автомат и осторожно выглянул.

Я подобрался к нему и тоже всмотрелся наружу. Уже темнело, но красный джип «Ниссан Патрол» остановился недалеко от нашего домика, потому что заглох, увязнув в снегу. Газон хмыкнул.

— К тебе, Руся, — сказал он.

— Догадался, блин, куда ехать, — проговорил Царевич, становясь рядом с нами. — Ты ещё орал, Газон, во всю глотку, вот он и понял.

— А чё я-то? — удивился Саня, но пошёл открывать.

А я задумался, как всё это использовать. Хитрить надо. Но куда денешься? Иначе сейчас никак. Я взял трубку телефона, прикидывая план…

— У отца тачку взял, — проговорил Царевич, поворачиваясь к нам. — Но вроде один приехал. Ездить-то учился. Ну хоть гаишникам не попался.

— А как он нас нашёл? — с недоумением спросил Слава Халява.

— Он же тогда был здесь с братом, — ответил я, глядя в окно. — Ещё в школе, мелкий тогда был совсем. Сейчас вот вспомнил. Всегда же за Русей хвостиком таскался. Услышал, что Газон кричал, вот и понял.

— Вот как ни спрошу, вы все как-то раньше пересекались, хотя бы через одного, — Славик усмехнулся. — А я вас вообще не знал и не видел.

— Так рожей не вышли, — засмеялся Шустрый, убирая в карман пистолет — тот самый, что подобрал на месте покушения. — Ты же зажиточный, крутой, богатей. Граф, блин, целый, Ваше сиятельство.

— Да иди ты.

Царевич вышел на улицу, я с ним. Красный «Ниссан Патрол» увяз в снегу, потому что водитель с такой машиной справляться не умел, не хватало опыта.

— Ты нахрена этот джип взял? — спросил Руслан.

— Батя ездить на ней учит, она в гараже у дома стоит, — ответил Тимур, вылезая из машины. — Я ему не говорил, отвечаю. Просто тачку взял, и вот это. А то вдруг опять придут? Вот, привёз тебе, держи!

Царевич замер, а младший брат вручил ему что-то, завёрнутое в мешковину. Руслан развернул край, и мы все увидели характерный ствол СВД. Разобранный карабин «Тигр», тот самый.

— Мне бы такого брата, — проговорил Шустрый. — И пушку привёз, и тачку. Только сигареток вот не захватил. И девок.

— Вот же ты неугомонный, — сквозь зубы сказал Царевич, положил мешок на капот и застегнул брату куртку. — Какого она не в сейфе? Почему ключи всегда на виду лежат? Чё так не по-русски всё? А вдруг за тобой ехали?

— Нет, — Тимур замотал головой. — Отец на рынке, а тачка в гараже стояла, говорю же. Карабин в сейфе, но я знаю, где ключ лежит — за сахарницей в серванте. Больше ничего оттуда не брал. Ну а вдруг приедут, у них же автоматы! И чё делать?

— Ну и куда мне с ним? — Руслан развёл руками, глядя на меня.

— Пусть с тобой побудет, — сказал я, немного подумав. — При нём же не стеснялись пушками тыкать, хотя знали, кто такой. Но им оказалось пофиг. И всё равно надо отсюда уезжать. Короче…

А ведь если так подумать, то Тимур сейчас не просто привёз винтовку брату. Он подсказал мне решение проблемы, указал на того, кто может помочь.

Но придётся это продумать получше. Впрочем, этот вариант уже крутился в мыслях, ведь он был на поверхности. Надо только подумать, как вести разговор кое с кем.

— Короче, — повторил я. — Царевич, я на твоей тачке возвращаюсь в город. А вы все — затаитесь подальше отсюда, машина же ещё одна теперь есть. Потом вернёмся, когда я всё проверю.

— А если нападут? — перепугался Шустрый. — Давай я с тобой.

— Они не меня ищут, так что оставайся, прикроешь. Но мне надо поговорить с одним человеком. Лучше где-нибудь в надёжном месте засядьте. Всё, за дело, — отрезал я резким голосом. — Мне ещё надо проверить Шопена с Самоваром.

Спорили, но не противились, и в итоге я поехал один, как и хотел. Заодно будет время обдумать всё. Да, одна мысль была. Это не решит все проблемы, но хотя бы даст нам время.

Правда, в этом был один нюанс, и мы с таким сталкивались не раз.

Они говорили, что боевиков в ауле нет, а всё оружие нам обещали сдать. Но мы такое слышали много раз.

— Это что? — спрашивал высокий мужик в краповом берете. — Ты издеваешься? Это оружие?

На площади между домами стояли старейшины аула. У одного старика была папаха, у другого — плоская как блин кепка, остальные, кто в чём. Здесь только старики, женщины и дети, ведь все мужчины явно где-то воевали, причём где-то неподалёку. И, конечно же, против нас. Взгляды у жителей аула очень мрачные.

Нас придали в помощь внутренним войскам, которые проводили зачистку аула. Причём не абы какие «вованы», а спецура, серьёзные ребята — краповые береты.

И что характерно — они не выделывались перед нами, вели себя дружелюбно, насколько это возможно. Причём только перед нами, сразу безошибочно определив, что мы здесь с самого начала и уже всякого повидали. Остальных гоняли в хвост и в гриву.

Зачистка шла, местные стащили оружие к центру аула. Но понятно, что с таким никто не воевал уже лет сто. Здесь были винтовки Бердана, одна трёхлинейка со ржавчиной на затворе, был самопал, больше похожий на поделку водопроводчика, и несколько двустволок, а всё остальное было совсем старым, уже почти рассыпалось.

Так что зачистка обещала быть долгой и неприятной, ведь сотрудничать с нами они не хотят. Да и аул для нас враждебный.

Обстановка нервная, женщины громко кричали, протестовали и гнали нас отсюда. Маугли жевал спичку и следил за обстановкой, а мы ждали его команды. Не нравилось нам это всё. Ещё и новичков много, недавно было очередное пополнение. Чуть что, начнут палить во все стороны, не разбирая, в кого именно. И из-за этого…

Бах!

Выстрел раздася где-то рядом. Женщины закричали, начали паниковать, ведь наши сразу приготовились стрелять. Башня БТР с пулемётом КПВТ начала разворачиваться в сторону толпы.

— Туда! — Маугли показал на дом.

— Шустрый, Самовар, за мной! — отправил я двоих и сам побежал с ними.

Вскоре мы увидели, что случилось.

Застрелили пацана из первого взвода, из двустволки в упор. Произошло это внутри дома, куда он зашёл. Стреляли с двух стволов одновременно. Сразу двухсотый.

Того, кто сделал это, уже скрутили спецназовцы, и ещё одного быстро уложили на пол. Их было двое: тот, кто выстрелил из ружья, уже седой, и молодой, должно быть, боевик. Отец и сын, они очень похожи.

Боевик прятался под кроватью, а Васька по прозвищу Казанова, убитый, зашёл в дом и увидел его. Ну а старик тут же выстрелил, чтобы прикрыть сына и дать ему возможность сбежать, но не вышло — краповые береты были рядом. Они пошли за пацаном, увидев, куда он идёт в одиночку, но было слишком поздно. Спецура успела только схватить хозяев.

— Ну что же ты так, Казанова? — Шустрый опустился рядом с телом и закрыл ему глаза. — Нельзя же так было.

Нашёл боевика и свою смерть заодно. И пары недель тут не прожил. И зачем один попёрся, ещё и без броника? Мы же ему говорили сотни раз, что здесь друзей нет.

— Наглухо, — грубым басом заметил один из спецназовцев, оглядев парня. — Ну хоть не мучался.

Столпившиеся у дома сослуживцы погибшего смотрели на тело и на ужасную рану в животе, над которой уже летали мухи. Это первый труп, который они видят так близко, ещё и друг.

Паника в селе так и не стихала, кто-то стрелял в небо, чтобы местные не лезли, а по рации докладывали о «двухсотом».

Не зря у нас у всех было предчувствие надвигающейся беды.

— Унесите! — прикрикнул я, а то так и будут стоять.

Вечером мы зашли к ним. Парни сидели кружком у палатки и тайком пили разведённый спирт из фляжки.

— Вот тебе и законы гостеприимства, — нервно засмеялся один из них. — Зашёл в дом, а в тебя из ружья в упор. Казанова же говорил, что в доме тебе так не сделают, запрещено у них на гостей нападать. Вот и попёрся, а я ему говорил, что одному нельзя идти.

— Это так не работает, — менторским тоном заметил Самовар. — Хозяин же его не приглашал, Васька сам зашёл, с пушкой. На такой случай гостеприимство не распространяется.

— А если бы хозяин его пригласил, то всё, ничего Казанове бы не было? — спросил пацан.

— Да. У них это серьёзно. Того деда свои односельчане бы прогнали, если бы тот Ваську позвал, а после этого застрелил. Если вас внутрь позвали, то ничего вам там не сделают. Главное сами порядок не нарушайте, девок не трогайте и оружием не угрожайте. А то если косяк будет, то за порог вытащат, чтобы дома кровь не проливать, и всё, хана придёт. За порогом можно.

— И откуда ты знаешь? — спросил тот пацан.

— Научились всему, — отрезал я. — И вам пора, чтобы такого не повторилось.

Я целью боевиков не был, ну а сидеть и не казать носа в нашей ситуации было нельзя. Если у них будет инициатива, то точно найдут, а план, который я придумал, надо было делать самому.

Но всё для того, чтобы протянуть время и избавиться от нависшей угрозы.

Поэтому я добрался до посёлка, где позвонил по стационарному телефону в кабинет Моржова.

Бывший десантник разговаривал со мной как ни в чём не бывало. Значит, в розыск нас не объявляли. Возможно, майор ФСБ Климов хочет закончить дело, чтобы ему никто не мешал. Ну или что придумал, как самому избежать проблем, если он замешан в этом сильнее, чем можно подумать.

После этого я связался с Маугли, попросил помочь увезти домой Самовара и проконтролировать, что всё будет хорошо с Шопеном. И там тоже не было проблем, к ним даже никто не приходил.

А вот теперь первый рискованный манёвр. Я позвонил молодому ФСБшнику Громову и предложил встретиться один на один. Тут риск в том, что меня могут взять, если он передаст это своему старшему товарищу Климову.

Но пусть лучше берут меня, чем остальных, я-то смогу чего-нибудь придумать. Да и время сейчас такое, что огласка и адвокаты могут навредить всем, даже Климову. Пусть будет козырь на чёрный день.

Громов не отказался от встречи, и вскоре я его увидел, прогуливающимся у красной «девятки», стоящей в свете фонаря. Он курил, но окурок не видно, у него тоже есть привычка прятать сигарету в кулаке.

Вот поэтому я иду на встречу, надеясь, что этот человек совесть растерять не успел. И то, что он скажет, поможет мне перед следующей встречей.

Я остановился в темноте, не выходя на свет.

— Слушай, — молодой чекист меня увидел и шагнул навстречу. Он всё ещё в костюме, судя по всему, до сих пор на работе. — Давай не усложнять, по-хорошему прошу, а то проблемы будут. Вы же там стреляли в городе. Но тут можно ещё всё исправить, объясню, в чём дело, и ты сам увидишь, что всё было…

— Надо было с самого начала и объяснять. А раз не объясняли, значит — был большой риск для нас. Это вот как нас на штурмы разные гнали, чтобы кое-кто звёздочку получил. Нам цинк, а у них на погоне новый кусочек металла.

— Тут не в этом дело, — заспорил Громов.

— Разве? Да я уже понял, что вы в этом замешаны. Могу трезвонить во все колокола, и вас достанут. Но уверен на все сто, что крайним тебя сделают, а шеф твой отмажется.

Я следил за его реакцией. От него разило выпитым, а он ещё и за руль сел. Но даже несмотря на это, с ним работать проще, чем со старым, Громов ещё не забронзовел.

Не приглядись я к нему в ту первую встречу, то не стал бы рисковать. А сейчас пошёл бы ва-банк.

Но меня до сих пор никто не взял, а он пока не пытается выяснить, где остальные.

А он пытается меня убедить, что всё должно было закончиться нормально.

Заодно и себя самого.

Редко такие люди встречаются, поэтому мы с ним поработаем. Должно быть, побывал в серьёзных переделках. Кабинетный опер меня бы просто не понял, даже не стал бы говорить, ну или общался бы с сильным гонором.

— Но суть-то не в этом, — продолжал я, повернувшись спиной к усиливающемуся ветру. — Журналисты эти и про нас чего только не писали, не хватало мне к ним на поклон идти. Но людей надо защищать, чтобы новых похорон больше не было. И ради этого я на всё пойду.

— Да никому не нужны похороны эти, — сказал Громов. — Нам тоже. Мы работаем против банды Дасаева, того самого, который вас в плену держал. И надо было, чтобы вашего схватили, чтобы… ну, надо так. Его бы освободили бы сразу.

Не слышу искренности в его голосе. Но ему дали такую задачу, он её выполняет. Правда, сам не верит, что получилось бы гладко.

— С учётом того, что ваших в городе — три опера, а все менты по окраинам были? — с сомнением спросил я. — Вряд ли. Давай дальше. Была банда Мусы, вы знали, что она здесь делает. В ней кто-то из ваших был? Кто?

— Этого тебе не скажу, — твёрдо произнёс он.

— Да я уже догадался, там ваши уши отовсюду торчат. С вашими методами уже сталкивался. Так кого внедряли?

— Не скажу, говорю же.

— Говори, говорю, — пошутил я, но резко спросил: — Тот Али, пацан? Или тот мужик с бородой, но без усов, что у Султана был? А то почему Климов его фотку мне не показывал, а остальных показал? Он был с Мусой на похищении, я его видел.

Ошарашенный Громов промолчал, а я продолжил, чувствуя, что он вот-вот поддастся.

Он не выдаст Климова — не положено, потому что хоть и смущён, но твёрдость в нём чувствовалась. И он чекист, против своих не попрёт. Но может подсказать с чем-нибудь другим, чтобы и нас не задело. Потому что ему эта история ой как не нравится, и становиться ответственным за чью-то смерть он не хотел.

Может, там кто-то погиб из-за него? Случайность, война всё-таки. Но это мощный триггер, и я такое видел. После такого и жизнь не в радость ещё долго. И повторять такое он не хотел.

Но если будет возможность, это обсудим отдельно.

— Не буду я вашего агента выдавать, — сказал я спокойнее, доверительным голосом. — Пусть делает, что хочет и должен. Но ты сам предупреди его, что Климов, если всё пойдёт не так, все шишки и на него может скинуть. Может, кого-нибудь другого внедрит, а этого сдаст, как стукача. Чтобы другой на этом доверие перед ними заработал.

— Да не будет такого, — Громов вздрогнул.

— Ты ещё не понял, кто он? Засиделся твой старший товарищ здесь, в провинции. Характер для повышения, наверное, не подходящий — умный слишком, вот и не пускают наверх. А ему хочется повыше забраться, денежек заработать, детей на ноги поставить, а возраст уже серьёзный, на пенсию уже идти положено. Вот и торопится.

— Что тебе нужно? — напрямую спросил он. — Я тебе тоже не всем помочь могу.

— Ты говорил, что в городе кого-то это всё не устраивает. Подскажи кто, чтобы мы с ним связались и отбились. Ну и чтобы самому не попасть, когда Климов будет виновных после провала назначать.

— Да вот только…

— Погоди. Пойми одну вещь — против твоей Конторы никто не работает, и боевики — тоже наши враги. Мы-то с ними сходились так близко, что глаза их видели. Но умирать ещё раз — разве мы это заслужили?

— Нет, — пробурчал Громов.

— И банду Мусы нужно нейтрализовать. Дасаев далеко, а Муса рядом. Почему бы с него не начать? Каждый делает то, что может. Много он дел натворил?

— Очень. Тот ещё кадр.

Снова замолчали. Тихо, свет только от уличного фонаря. Машины не ездят, кроме редких на соседней улице. Уже совсем ночь.

— Этого разговора не было, — начал Громов и выдохнул.

— Само собой.

— Муса Эльмурзаев — наёмник, нанятый ваххабитом Дасаевым, но ему плевать, на кого работать. Специализируется на похищениях. Обычно действует по заказу, когда избавляются от конкурентов или неудобных компаньонов, вот и зовут его. Он приезжает и увозит человека на Кавказ. Ну или когда требуется найти кровника, то тоже к нему обращаются. Раньше не выбирался за пределы юга, сейчас расширил свой круг работы, по всей стране ездит. Редко и дорого, но эффективно.

— Ворует людей, значит. Профи.

— Серьёзный. И вот, он прибыл в город разыскать того, кто убил старшего брата Зелимхана. Кто именно, он не знал, но в команде есть человек, который видел убийцу в лицо — младший брат Дасаевых. Он и должен был опознать среди ветеранов.

Чекист говорил быстро и чётко, но негромко. Иногда замолкал, чтобы перевести дыхание, и продолжал дальше. Выпитый алкоголь явно уже выветрился из его головы.

— Больше всех им недоволен Султан. Он не любит ваххабитов — они мешают его бизнесу. Из-за них он на грани того, что вот-вот уедет на зону или схватит пулю. Полевые командиры хотят отмывать бабки через него, а ему это не улыбается — остаётся крайним. Он хитрый и жёсткий, но понимает, что сейчас, после войны, связи с боевиками ему только мешают. И тут приехал наёмник, от которого будут одни проблемы.

— И всё же помогает.

— Да, — он кивнул. — Думает, что когда Муса уедет, то заберёт свои проблемы с собой. Он и спрятал труп, кого вы там подстрелили.

— Климов знает?

— Климов в курсе — агент рассказал. Тело упрятал Султан, но Климов может его найти, место известно. А если труп найдут официально — дело берём мы, а не прокуратура.

— Почему? — уточнил я.

— Потому что убитый Мансур Муцараев находится в федеральном розыске. Здешнее ГОВД туда даже не подключат.

Хорошо устроились. Ещё и боевика могут на нас записать, тем более, знают о нём.

— И вы его на нас хотите спихнуть, — проговорил я. — Боевик в розыске, террорист, особо опасен, но вы за него можете кого-то из нас отправить на зону?

— У нас не дикий запад, — возразил Громов. — И факт розыска не даёт права кого-то убивать. Но скажу честно — обычно в таких случаях выводят дело на необходимую оборону. Такой боевик — угроза людям и государству, и это все понимают, по-человечески. Но зависит это от следователя. И вот чтобы вы помалкивали в случае провала… — он осёкся.

— Хотели шантажировать, — я сплюнул. — Обещать, что не дадите ход делу.

— Это если тело найдут, — сказал Громов. — Это не обсуждалось, просто… я подумал немного, что это вероятно.

— Если найдут, — повторил я.

— Ты меня понял. Султан не в курсе, что мы знаем.

— Агента я не выдам, он же ваш, мы договорились, в общих чертах скажу. А что по стрельбе?

— Какие-то бабки слышали выстрелы, кто-то что-то видел, но без всякой конкретики, — он махнул рукой и выбросил догоревший окурок. — Гильзы нашли, попадания все в машину, экспертизу не проведёшь. И без тела ничего не будет, а о трупе менты пока не знают.

— Ладно, — я кивнул. — Это поможет, благодарен тебе. Парни тоже. Сильно помог. Но вот твой начальник…

— Да мы бы не дали твоему другу пропасть, — с жаром проговорил Громов. — У нас многие там были, думаешь, бросили бы его? Перехватили бы где-нибудь. На худой конец — взяли бы где-нибудь родственника Дасаева, они у него по всей стране сидят, и обменяли бы.

— Мой друг — кровник. Не вышло бы, его бы убили всё равно. Ты сам себя успокаиваешь. А родственники затаились бы, ну а на остальных им глубоко насрать. Поэтому Дасаев и подставляет местных чеченцев на пару с нами. Много схожего у твоего шефа и того боевика.

— Лишнее говоришь.

— Где бы Климов устроил засаду, чтобы боевики нас взяли?

— Это я не знаю, — медленно сказал он.

— Вот видишь. Ты не сказал, что её не будет. Ты знаешь, что она точно будет, но тебя в курс не ставили. Может, он тебе уже не доверяет?

— Пока нет, — Громов задумался. — Но день-два, и перестанет. Поймёт.

— А мне больше времени и не надо.

Он кивнул и отошёл на пару шагов, но остановился.

— Вот только Султан тебе не поможет, — бросил он. — Он не навредит своим гостям. Сейчас, по крайней мере, точно.

— А это я уже сам буду разбираться. Но ты помог. Если всё удастся, то никто из нас не погибнет, — сказал я на прощание и вернулся в машину.

А вот следующая встреча была очень опасной. Можно было наткнуться на Мусу или кого-то из его прихвостней. Или чеченцы могли выдать меня им.

Один из людей Мусы убит, теперь я знал это точно, и тут был риск, что любому из нас захотят отомстить.

Но встреча важнейшая, и надо решить важный вопрос.

Ведь даже если разберёмся с Мусой, то со временем может приехать другой наёмник. Зато если живущие здесь поймут, что ваххабиты им не друзья, то без их помощи ничего не выйдет.

Была одна особенность, которая могла мне пригодиться, чтобы остаться сегодня в живых. И эта же особенность мешала разобраться с врагами.

Их законы гостеприимства, которые они не могли так легко нарушить.

Впрочем, на дворе 90-е, время, когда нарушаются любые законы.

Султан был на рынке дни напролёт, там я его и застал. Конечно, сейчас он может разыскивать нас или сына, но Тимур — пацан самостоятельный, и может ходить по городу допоздна, как рассказывал Руслан, ему это позволялось. Хотя могли обнаружить пропажу джипа, стоящего в гараже возле дома матери Тимы, но и тут пока была тишина.

И ещё одна вещь. Муса точно не скажет Султану, что напал на нас в тот момент, когда рядом был Тимур. Этого Султан ему не простит, потому что это был большой риск для его семьи, который явно не обговаривался. Риск Руслану был для него допустим, хотя и не желателен, но точно никто не обсуждал, что под угрозой будет родной сын Султана.

Я зашёл в то самое кафе, где не так давно сидели с Царевичем, Шустрым и Маугли. Народ был мне незнакомый, шумный, но чтобы никто не устроил дебош, здесь присутствовал охранник — высокий чеченец в кожанке, сидевший в углу и наблюдавший за посетителями.

Сразу подошёл к нему.

— Есть разговор с Султаном, насчёт его сына. Важный.

— Что именно хочешь обсудить? — хрипло спросил он, поднимая на меня взгляд.

— Только ему скажу.

Охранник поднялся, внимательно оглядел меня и пошёл в закуток, отделённый от общего зала тяжёлым пологом. Через несколько секунд он позвал меня туда.

Второй зал совсем небольшой, в нём пахло чаем и варёным мясом. Султан сидел за столом, накрытым скатертью, и нажимал кнопки пейджера, что-то бормоча про себя.

А в углу расположился его дядя Аслан, который на меня не смотрел, а ловко перебирал чётки. То, что на правой руке у него был только один палец, ему не мешало. Пока не закончит молиться, со мной говорить не будет.

— Андрей, — вспомнил меня Султан. — Проходи, дорогой, садись. Выпьем чаю.

Уже хороший знак, значит, в ближайшие минут пятнадцать меня не грохнут и не выдадут Мусе. Я сел за стол, а молодая чеченка принесла три парящие кружки и заварник.

— Гость пришёл, — Аслан закончил молитву и заулыбался. — Это хорошо. Располагайся.

Оба сели напротив меня и смотрели. Конечно, они знают о похищении, но могут не знать, против кого именно действовал Муса, ведь в городе есть и другие ветераны этой войны. Да и Муса знакомился с нами на дне рождения Тимура, и не узнал никого из нас. И тут Султан мог думать, что Руслана это больше не коснётся, как и меня. Что напали на кого-то другого, тем более, раз я сам явился сюда, такой спокойный.

Я отпил горьковатый чай и поставил кружку в блюдце.

— Что-то насчёт Тимура? — спросил Султан. — Опять в проблемы влип? Мать говорила, что он сегодня опять дрался.

— Было дело. Вступился Руслан, да и мы все были рядом.

— Вы люди дружные, — Султан рассматривал меня. — И если Руслан вступается за брата, то и вы его не бросаете. Это похвально.

— А теперь давай к сути, — сказал я, снова отпив чай. — Муса, хорошо тебе известный, организовал похищение нашего друга, и ты тоже это знаешь.

— О чём ты, дорогой? — Султан сделал вид, что удивлён, и переглянулся с Асланом.

— Я не буду доказывать, уговаривать, просто скажу, что мне известно и чем это грозит вам. Ещё про это в курсе один местный офицер из ФСБ, но он не только не попытался остановить — он им помогает, чтобы заработать повышение. Но и это не всё.

Я сделал паузу, чтобы они переварили. Лица ничего не выражали, кроме наигранного непонимания, их очень сложно читать.

Вспомнилось, как сидел в ауле перед бородатыми мужиками, совсем пацан, но держался и говорил с ними, зная, что хоть они и враги, но сильных уважают.

— И вот, Муса напал на нас, угрожая застрелить Руслана… и невзирая на то, что рядом был Тимур. Мог убить и его. У них были автоматы, и они хотели стрелять.

— И что случилось?

Султан резко что-то выкрикнул на чеченском, и в зал заглянул охранник. И я был готов поспорить, что Султан отдал приказ своему человеку узнать, где сейчас его сын.

И во взгляде отца я разглядел тревогу. Даже Аслан с каменным лицом старейшины немного забеспокоился.

— Мы отбились, — продолжил я, — но тебе это известно, потому что ты спрятал тело по просьбе Мусы, и об этом уже знают чекисты, просто ждут подходящего момента.

— Тебе чекисты это сказали? — у Султана изменился голос.

Не страх, а злость. Злится. Сильно злится из-за таких новостей.

— Мне подсказал один человек. Есть в городе те, кто готов нас утопить. И те, кто может помочь. Разные люди, и среди наших, и среди ваших. Но я не закончил. Тимур сейчас у нас.

Заметив, как недобро сверкнули его глаза, я добавил:

— Он не заложник, само собой. Парень нам всем нравится, и мы сами его прикрываем добровольно, и вообще увезли его домой. Вот только он очень беспокоится о брате, вот и привёз Руслану ту винтовку, которую ты ему подарил.

— Она в сейфе была.

— И он знает, где ключи. И от сейфа, и от тачки. А дело в том, что для тебя Руслан какой-то левый пацан, сын женщины, с которой ты уже не живёшь, а вот для Тимура это старший брат, который о нём заботится. И он решил ему помочь, как умеет. Ведь Руслан — снайпер.

— К чему ты это говоришь? — спросил Султан.

В зал зашёл чеченец и что-то проговорил на своём языке. Султан посмотрел на него, потом на меня. Тут тоже понятно, выяснили, что дома пацана нет, у матери он тоже не появлялся.

— У вас же очень важен закон гостеприимства? — спросил я. — Но суть не в этом. Ваши гости этот закон нарушили, подставили парня под удар, хотя знали, кто он такой. Но не хотели упускать момент, были готовы им рискнуть. И сейчас они готовятся напасть на нас снова. Тимур — пацан храбрый, за брата вступается, а мы за них двоих готовы на всё. Но скоро Муса за нами придёт, ведь его прикрывают чекисты… и ты.

— Ты много чего говоришь, Андрей, — произнёс Султан. — Но что из этого правда?

— А в глаза мне посмотри и скажи, так это или нет, — я поглядел на его дядю. — Ну а вы же человек мудрый, Аслан, и понимаете, что я не вру. Так что дело будет так. Они нас найдут и приедут, мы будем отстреливаться, оружие есть. Само собой, мы люди воевавшие, и гражданского к бою не подпустим, будем прикрывать. Но в пылу перестрелки мы не можем гарантировать, что он будет стоять в стороне. Потому что для него брат — не пустое место.

— Я его заберу, — Султан наклонился ко мне.

— Да я бы тебе его сам привёз, вот только Муса мог напасть по дороге. Он же знает, кто он, но ему на это плевать. У наёмника нет никакого уважения ни к чему, кроме денег. Ты можешь поехать к нам, но парни на нервах, и у нас есть оружие. Вдруг они подумают, что ты с Мусой заодно? И отпустить его одного не могу — вдруг пацану навредят, чтобы натравить на нас ещё и тебя? Вот такое вот положение. Мы его охраняем, но кругом один риск. Будет возможность — вернём сразу, но пока это слишком опасно.

Султан медленно опустился на стул.

— И что ты предлагаешь? — спросил Аслан, внимательно глядя на меня. — Ты же не просто так пришёл.

— Я пришёл сказать одну вещь: я отвечаю за своих, и если кто-то хочет им навредить, я от него не отстану и жизни не дам. Но вот ты на стороне Мусы, укрываешь их, прячешь тела для них, помогаешь им. А они вот так плюют на вас. Даже не подождали другого момента, подставили и сына, и Руслана, который у тебя рос. А когда приедут убивать, они не будут делать разницы, в кого стрелять. Для них это всё — деньги. Сделают и уедут, где ты их будешь искать? На Кавказ за ним поедешь? Это наёмники, для них нет родины.

Я поднялся и поставил стул к столу.

— Вот как я говорил в начале: я сказал, а ты думай. Я использую всё, чтобы выжить, и чтобы брата Руслана это не коснулось, потому что это не его дело. Но вот Муса такими обязательствами не связан, зато наверняка хочет мстить за своего человека. Но даже если у него получится, и твоему сыну он вдруг не навредит, то… ФСБ, милиция и остальные всё равно потом будут искать крайних, сам понимаешь. И кого назначат ими — тоже понятно. У нас с тобой похожее положение.

После этого я спокойно ушёл. Не было смысла требовать ответа, они бы не сказали ни да ни нет.

Муса один из них, а я человек со стороны. Его слово важнее моего. Но были нюансы, ведь они знали, кто это такой, и не хуже меня.

В молодости я бы сказал, что встреча прошла без толку. Но они повлияют на это. Султан не спустит такого оскорбления с рук, он очень зол, и это видно.

Ведь он всегда подозревал, что Муса принесёт им проблемы, только не понимал, какие именно. Не знал, что это может коснуться его семьи лично.

К Султану можно относиться по-разному, но за своего сына он печётся и будет его защищать.

— Значит, Тимур был там, когда они напали, — проговорил Султан, когда гость ушёл. — И всё же, они решились на своё дело и угрожали при нём оружием, чуть не задели в перестрелке. И молчат об этом.

Он шумно дышал, сжимая кулаки. Он понимал, что могла выйти случайность, но также понимал, что за люди его гости. Он всегда знал, что до добра они не доведут.

Но тут была проблема.

— Они скажут, что это вышла случайность, — медленно сказал дядя Аслан. — Или заявят, всё было подготовлено и спланировано, и что ни один волос не упал бы с головы твоего сына. Скажут, что никак не могли навредить сыну в твоём доме. Это нарушает все обычаи.

— И всё же, они напали и нападут ещё раз. А если бы с ним что-то случилось, они бы бежали, как шакалы, — Султан сжал кулаки так, что они затрещали. — Сейчас Тимур с братом. А Муса хочет крови. Этого он не получит. Но он гость, и проблемный гость. И делает что хочет. А нам уже пришлось прятать тело их погибшего, и дальше будет хуже.

— Это сложный гость, — дядя Аслан сжал чётки единственным пальцем правой руки. — Если ты им навредишь, то другие скажут, что ты нарушил священные обычаи. Уедет — скажут, что ты слаб, раз спустил такое оскорбление и ничего не сделал, чтобы за это отплатить.

— И так может быть, дядя.

— Даже нападение на русского сына твоей жены — не по правилам. Ведь он же под твоей защитой, поэтому никто из нас не трогает его. Даже то, что он воевал, ничего не меняет. А чужаки решились и плюнули этим самым на весь наш род. В старые времена за такое… гостя не ждало бы ничего хорошего.

— А как сделали бы раньше? — Султан посмотрел на дядю. — В старые времена?

Аслан всегда прятался за улыбками, но думал обо всём трезво, и жёсткости ему было не занимать. Будь он моложе, стал бы полевым командиром. А может и нет, жил бы в России и вёл свой бизнес, как сейчас. Он хитрый.

Но о чём он порой думает, даже Султан, знавший его всю жизнь, не мог понять. И всё же, для старика на первом месте был род, и он был готов его защищать любой ценой.

— Закон гостеприимства для къонаха священен, — сказал дядя Аслан, немного подумав. — Къонах, не сумевший защитить гостя, обречён на позор и презрение, ведь жизнь гостя для него должна быть дороже собственной. Но он не несёт ответственности за гостя, напавшего на хозяина или совершившего преступление.

— Против кого преступление, дядя?

— Хороший вопрос, он трактуется по-разному. Но в старые времена, если гость приходил, а после оказывалось, что он был изгнан или бесчестен, ты мог его прогнать за обман, объявив это перед старейшинами. А если ты узнавал это заранее, ты был вправе не пускать его на порог, чтобы он не принёс беду в твой дом.

— А если знал и пустил? — спросил Султан.

— Ты обязан его защищать, раз принял, — хитро сказал дядя Аслан, убрав чётки. — И в доме не может пролиться его кровь.

— Так что делать?

— Ты не слушаешь. В доме, — выделил он, — не может пролиться его кровь. Можешь его изгнать, но они всё равно сделают что хотят, а потом увезут весть, что ты им помешал. Можешь убить его за нападение на сына, но разговоры пойдут разные, и это тоже повлияет на весь род. А Дасаев будет мстить уже нам за своего брата.

— В доме, значит, нельзя, — медленно произнёс Султан.

— Но ты же можешь им помочь, — медленно сказал дядя. — Ты же не был там, не видел, что твой сын был там, до тебя эта новость не дошла. Ты можешь дать им машину, объяснить, как найти тех, кого они ищут. Указать им место, якобы тебе выдали это менты, и Муса поедет мстить. Пообещай ему людей, чтобы помогли. Сделай всё как положено. Но за руку ты их вести не должен, они сами должны заниматься своим делом. А дороги сейчас опасны. И в городе сегодня стреляли.

— Вот как, — Султан усмехнулся.

— Они поедут и окажутся за порогом твоего дома. Без твоей защиты. В пути им остаётся уповать только на Аллаха. Вот только Муса уповает на деньги, а некоторые из его команды — на свои арабские штучки, а не на наши адаты. Поэтому им не будет помощи. Да и знаешь, сегодня мы для ваххабитов союзники, а завтра станем недостаточно правоверными.

— Ты же говорил, что им стоит помогать.

— До тех пор, пока это не вредит нам самим. Да и когда они уедут… одни ФСБшники помогают им, а другие начнут разбираться с этим и придут к нам. Это уже совсем другое. Они пришли навлечь на нас беду.

— А что Дасаевы? — спросил Султан.

— Они в горах, далеко. А если придут, ты им всё объяснишь, как было на самом деле. Что ты выполнил их просьбу, вот только их людей расстреляли шайтаны по пути.

— Например, тот майор, который о них знал. Климов, — придумал Султан и кивнул. — Чекистов в городе мало, и он точно замешан, раз про них зашла речь. Значит, не смог их арестовать, не нашёл повода и поэтому расстрелял. Всех, даже младшего брата Зелимхана.

— Аллах уже наказал Зелимхана за то, что тот отвернулся от наших обычаев, — произнёс Аслан. — Он перестал уважать стариков, и его интересуют только деньги, которые ему присылают, пока он воюет с русскими — не за свой народ или земли, а за деньги. Вот он и потерял старшего брата в боях, а теперь и младшего на чужой земле. Но его враги своё дело должны знать хорошо. Они наняли банду… м-м-м, только какую же?

— Портовых, — сказал Султан, немного подумав. — Говорят, они заняли у кого-то кучу денег и теперь отрабатывают долг. Но у них не выведаешь детали. У них хорошая репутация, и они обычно молчат.

— Ты быстро учишься, племянник.

— Жизнь такая.

Аслан начал подниматься.

— А мне пора спать. Старики должны рано ложиться и рано вставать. А наши гости в том доме на окраине города? Который ты строишь для сына?

— Да, были там. Оттуда и уедут в дальнюю дорогу.

— Тогда буду ждать вестей утром. А тот, кто погиб? — дядя остановился у выхода из комнаты. — Вдруг его тело найдут?

— Я так не думаю, — отозвался племянник. — Скорее всего, найти его не смогут.

Султан закончил приготовления.

Уже ночью, всего через пару часов, он сам ждал недалеко от дома и слышал выстрелы. А после смотрел, как машину, набитую телами, отгоняют в сторону реки, где лёд ещё не такой толстый.

Портовые братки лучше всех в городе умеют прятать такое. И умеют молчать.

Я не сразу узнал, что Муса пропал без всяких следов, да и в городе это не обсуждалось. Никому, кроме нас, до него не было дела, его никто не знал. Но утром Громов намекнул мне, что случилось.

Но я всё равно действовал так, как планировал, и не без помощи Громова смог повидаться с одним человеком. Капитан помог один раз, теперь уже деваться некуда, потому что начинались последствия и для него, и для других.

Поселившийся в железнодорожном общежитии мужик на мусульманина не походил. Он носил свитер с высоким воротником, надвинув его аж до носа, но было видно, что под ним борода со сбритыми усами. Это — Андрей Петренко, которого местные чеченцы знают под именем Усман, думая, что он ваххабит, а он вообще родом из Омска.

Это тот самый, который был с Мусой и остальными, когда они пытались взять Славку. И который должен был быть с ними в машине до самого конца, но просто решил поехать на другой после убедительной просьбы Громова.

Капитан понял, к чему всё идёт. А Петренко сейчас залёг на дно и ждал, когда его вытащат свои. А тут вдруг пришёл я.

— ФСБ! — тихо, но грозно проговорил «ваххабит», когда увидел меня в коридоре рядом с туалетом, куда и отлучился. — Ты нарываешься.

— А ксива у тебя есть? — спросил я с усмешкой. Раз такое внедрение, ещё и надолго, никаких документов у него с собой быть не может.

— Позвони по номеру…

Он вошёл в комнату, а то соседи уже заинтересовались разговором. Слышно, как кто-то подошёл по скрипящему полу к своей двери.

— Знаю я, кто ты, — сказал я уже внутри. — Говорят, твоих кентов-наёмников перебили?

— Слушай, ты нарываешься, — хрипло проговорил он.

— Два варианта. Султан видел тебя с ними, но ты узнал, что они под ударом. Вот только Султан не знает, что ты чекист под прикрытием, и может добить. На всякий случай.

— Он узнает.

— Тогда точно добьёт. Мало ли что ты узнал, лучше не рисковать. А если не добьёт — на тебя всё спишет Климов. И это не говоря о том, что знаю я и с кем тебя видел. Но давай поговорим, — я показал на табуретку, одиноко стоящую посреди комнаты, чтобы он сел. — У меня цели вам вредить нет, если только вы сами этого не захотите.

На самом деле, Султану повезло, что Усмана не было в той машине, иначе чекисты начали бы искать концы за своего убитого. А так погибли только наёмники. На них всем плевать.

В любом случае операция внедрения провалилась дважды: сначала не удалось то, что планировал Центр, а потом и то, что предлагал Климов. Теперь будут искать виноватых, и для этого придут ко мне.

Когда «Усман» это понял, больше он не угрожал и не спорил. Громов тоже решил помогать, раз уж втянулся, решил, что лучше идти до конца и отбиваться от своего напарника. Иначе тот отмажется. Хитрый же.

Но зато совесть у молодого чекиста останется чистой, и ему не придётся бухать до потери пульса, чтобы её заткнуть — выбранный жертвой человек остался жив.

Впрочем, больше всех этому радовался я. Пусть угроза снята не полностью, но уже второй человек избегает своей судьбы. Шустрый не уехал на зону, а Слава Халява, временами вредный и избалованный мажор, но всё же верный друг, даже не понял, что действительно избежал жестокой смерти. Он не пропал без вести, он остался в городе.

По итогу разговора, Петренко будет писать рапорт на Климова из-за его художеств, Громов тоже напишет.

Ситуация-то на самом деле понятная. О похищении Халявы знали как Громов, так и Петренко, как и понимали то, что это совсем незаконно. Но Громов сам мне всё рассказал, ну а Петренко меня не интересовал. Хрен с ним, Халява не в обиде, так что пусть чекист едет куда-нибудь в свои края и работает там дальше, раз всё сорвалось. Может, проникнет к кому-нибудь ещё, и, быть может, это потом поможет уничтожить очередного полевого командира.

Всё равно война скоро начнётся ещё раз, и это я знал лучше всех.

Суть-то не в этом, не в них двоих.

Проблема-то была в Климове, который мог оказаться злопамятным и отыграться на нас за проигрыш, поэтому надо прикрываться всем нам. Так же, как делали, когда оборонялись против военного следователя.

Тем более, оба те ещё карьеристы, и методы против них работают одинаковые.

Короче, после разговора с Петренко всё пошло как по маслу. С Громовым я уже нашёл общий язык, ну а Петренко отправил рапорт в Центр по своим каналам.

А Центр как раз искал, на ком оторваться. И это оказались не мы.

ФСБ, в прошлом году переименованная из ФСК, на тот момент не была монолитом. Там были старые КГБшники и пришли новые, и между собой они все уживались не очень.

И рапорт на старого КГБшника Климова пришёл кому-то из новых чекистов. По нужному адресу, короче говоря.

Уже вскоре в здании напротив нашего будущего клуба сидел новый человек, прилетевший из Москвы.

Капитан Свиридов из управления собственной безопасности, молодой чекист лет тридцати, был предельно вежливым, выслушал меня, Царевича и Халяву, делая какие-то пометки в блокноте, а после сказал:

— Кстати говоря, насчёт этой истории с орденом, — произнёс он. — Мы узнавали, там и правда было движение. Правда, не орден, а медаль за отвагу. Зачем мне орден — я согласен на медаль, — процитировал Свиридов Тёркина.

— А вручит-то её не банда ваххабитов? — спросил я с усмешкой.

— Не, всё будет хорошо. Можно расслабиться.

Не, вот мы с этим расслабляться не будем.

Во-первых, хоть в Чечню и не ушло, что это Славик прикончил старшего брата Зелимхана Дасаева, но это не значит, что полевой командир забудет о мести и не будет искать дальше.

Во-вторых, Климова никто не собирался арестовывать. Просто его собираются перевести на Дальний Восток, пока идёт следствие о его сотрудничестве с ваххабитами. Ведь именно так Центр истолковал его действия.

Конечно, когда Климов это понял, то попытался прикрыться, и даже выходил со мной на связь.

— Да ты меня не так понял, — кричал он один раз по телефону. — Всё должно было быть тютелька в тютельку…

Но было поздно, маховик уже крутился. Впрочем, я иллюзий не строил. Если бы у него удалось, историю могли бы замять, ведь победителей не судят. В первой жизни ведь замяли.

Но суть кое в чём ещё. Они оценили, что я помог им не вынести сор из избы, хотя мог и могу до сих пор. Но Громов остался в городе, и с ним я смогу поработать, потому что задача-то у нас одна. И не помешает, если появится новый наёмник.

Короче, одни проблемы решаются, другие временно становятся не такими опасными, но остаются. Зато у нас появляется время окрепнуть и заняться делом.

Чем больше у нас будет влияния, знакомств и денег, тем проще нам будет встречать такие угрозы. Тем более, с местным чекистом Громовым общий язык мы нашли.

Ну а сам я поближе познакомился с Султаном и его дядей, людьми жёсткими и способными на многое, когда их припрут к стене.

Впрочем, наши пути не пересекались, чтобы снова воевать с ними. У нас был свой путь. А то, что пропали его гости, никто особо и не обсуждал. Будто они уехали и больше не возвращались.

Ну а мы готовились к переменам.

Когда приезжает проверка, ничем хорошим это не заканчивается никогда.

Но ещё хуже, когда такая проверка уезжает, а вскоре возвращается офицер, который был с ней, чтобы устроить разбор полётов.

Вчера у нас были белые джипы с надписью UN на двери, которых сопровождали штабные офицеры, но они вскоре уехали дальше, мы их не интересовали.

А сегодня утром показались военные «уазики», сопровождавшие другие джипы: тоже белые, с синими квадратами на двери, где было написано «OSCE» и «ОБСЕ». С ними иностранные журналисты.

Одна из них, блондинка с кудряшками, докопалась до Славы Халявы.

— Май нейм из Владислав, — говорил он на английском, но с сильным акцентом, — энд хир из май пост, — Славик показал на мешки с песком, за которыми сидел с автоматом. — Сомтайм ай…

Говорил он медленно и не очень уверенно, но журналистка всё же его понимала, а он её. И судя по его виду, Халява отчаянно пытался с ней флиртовать.

Язык-то он худо-бедно знает, всё же учился в частной школе, правда, на одни тройки. Ну и за бугор ездил, единственный из нас, порой рассказывал нам о Лондоне и Нью-Йорке. Судя по отдельно доносившимся до меня словам, он и ей начал чесать про это, она тоже оживилась.

Другая, черноволосая женщина с вытянутым лицом, что-то спросила на французском у Шопена.

— А? — только и смог произнести он.

— Что вы здесь делаете? — перевела усталая переводчица, полная тётка в военном мундире с погонами лейтенанта и добавила от себя: — Только побыстрее отвечай, нам ещё дальше ехать.

— А. За собаками смот’ю, — Шопен показал вперёд. — Вон одна пришла. Жалко их, животинок, они же не виноваты, не понимают, что происходит, пугаются. Но к нам приходят иногда.

Приходят, потому что он их подкармливал. Этот рыжий дворовый пёс приходил и садился перед нашим блокпостом, пока Шопен ему что-нибудь не давал. Каждый раз он давал себя погладить, аккуратно брал угощение и уходил. Шопену он понравился, ведь знал команды и никогда на нас не лаял и не рычал.

Сегодня пёс снова пришёл, и его снимали камеры журналистов. Когда-то он был домашним, но теперь живёт на улице, а хозяев больше нет или им не до него, самим бы выжить.

Таких бродячих животных в некоторых районах было слишком много, и не все они были такими ласковыми. Они часто собирались в стаи и грызли убитых на улицах, особенно когда шли городские бои, а потом вообще нападали на людей. Причём не на военных, а на мирняк, особенно на детей и женщин, кто оказывался в одиночестве. Будто научились понимать, что такое оружие и у кого они есть.

Но этот был добрый и умный, а ещё очень полезный.

На заросшем травой поле, откуда он приходил, стояли растяжки, и собака будто понимала, что это такое, и безошибочно их обходила.

Мы заметили их давно, но не снимали — они стояли удачно для нас, прикрывая подход с одной стороны. Хотя ставили-то их «духи» против нас. Просто только они натягивали медную проволоку. Мы так не делали — медь хорошо видно на солнце, поэтому на ней скорее подорвётся кто-то из мирных, чем противник.

Вот только суть в том, что за этими явными стояли и другие растяжки и мины, укрытые более грамотно. Сделали так, чтобы мы расслабились и подорвались. Вот поэтому лишний раз мы туда не лезли.

И вот тут-то этот пёс нам помогал. Он всегда выбирал безопасные тропы, где не было никаких растяжек, и мы их использовали для вылазок и разведки. Как-то понимал, где стоит эта гадость, и это было нам на руку.

Поэтому пёс был желанным гостем.

Пёс ждал, а Шопен под прицелом камер вышел, погладил его, пожал лапу и дал хлеб. Псина взяла его аккуратно из рук, а овчарка Федя, наш минно-розыскной пёс, гавкнул от возмущения, наблюдая эту картину. Я его погладил, чтобы тот не чувствовал себя забытым.

Рыжая дворняга убежала по безопасной тропинке с куском хлеба, и наблюдатели, поумилявшись, вскоре уехали.

А на следующий день вернулся штабной полковник с проверкой. Перед комиссией и приехавшим с ними генералом он ходил по струнке, а сейчас отчаянно матерился, брызгая слюной, и искал, кого наказать за все недочёты. А наказывать он умеет. Переведёт куда-нибудь, откуда не возвращаются. Так уже делал и не раз.

Он уже вставил попавшемуся под горячую руку Маугли, но больше всего досталось комбату. А когда он закончил с ним, то заметил Шопена. И что вдали его ждал пёс, помахивающий хвостом.

— Вы чё тут зоопарк развели?! — орал полковник. — Живо разобрались с этой дрянью!

— А? — Шопен открыл рот от удивления.

— Бэ! Бестолочь! — полковник выдал длинную матерную тираду. — Подстрели эту падаль!

— Но…

— Стреляй, кому говорят… устроил тут! Живо! — он снова сматерился.

Шопен, побледневший как смерть, медленно отошёл и занял позицию, двигаясь так, будто надеялся, что полковник отменит приказ. Но тот ждал. Шопен приподнял автомат, нацеливая в ту сторону.

— Беги, беги, — шептал он, будто собака могла услышать.

Не услышала. Пёс, увидел кормильца, доверчиво замахал хвостом и пошёл навстречу. Ствол автомата медленно дрожал, Шопен набрал воздуха в грудь…

А Толя не выстрелит, не сможет. В кого-кого, но он никогда не сможет поднять руку на животное. И из-за этого попадёт в неприятности, даже если выстрелит мимо — мстительный полковник это поймёт.

— Быстрее, — наседал он, поглядывая на часы.

— Беги, — шепнул Шопен.

— Снайпер! — раздался крик.

Следом очередь.

Та-та-та!

Несколько трассирующих прошли над заросшим полем и ударили в заброшенный полуразрушенный дом на том краю.

Хлопнули дымовухи прямо перед нами: одну кинул я, другую — Самовар. Полковник торопливо нырнул к земле, и вскоре куда-то делся, ну а собака, испугавшись шума, ушла по безопасной тропке.

— «Духа» там увидел, — доказывал всем Самовар, когда начали разбираться, что случилось. — Сидел там, прицел блестел. Он же часто откуда-то в нас долбит.

— Смотри мне тут, — Маугли погрозил ему кулаком. — Если там никого не было…

— Там он сидел! — продолжал Пашка хитрым голосом, но в какой-то момент подмигнул Шопену. — Вдруг бы товарища полковника подстрелил? Какая бы это была для нас невосполнимая потеря.

Сегодня воскресенье, а ещё первый день зимы — первое декабря. Хотя зима в наших краях наступала намного раньше.

Последние дни были напряжёнными, так что сегодня я проспал дольше обычного. Когда проснулся, то слышал, как стучала пишущая машинка — отец засел печатать с утра, раз выходной.

Я не спеша потянулся, поднялся и вышел в зал. Телевизор работает, батя печатал, в кружке на столе парил свежезаваренный чай.

— Чайник кипячённый, — сказал он, отвлекаясь от машинки. — Ты уйдёшь сейчас?

— Да, дел много.

— Важных? — батя снова напечатал.

— Сейчас всё важно. Просто что-то срочно, а что-то нет.

Я ополоснул лицо, вернулся в зал и сел на диван, посмотреть, что это там по телевизору. Какая-то аналитическая передача, показывали события недавнего прошлого.

На ней пьяный Ельцин отобрал у дирижёра палочку и размахивал ей перед оркестром. Помню, какое событие это было, офицеры даже через год это обсуждали и злились.

Случилось это как раз незадолго до начала войны в Чечне, в Берлине. Немцы праздновали спешный вывод наших войск из Восточной Германии. Туда приехал и Ельцин, ведь по его же отмашке огромную полумиллионную группировку вывели оттуда, ещё и намного раньше срока. Целую армию тогда вывезли в Россию и разместили буквально в чистом поле. Ни квартир для военных, ни баз для техники — ничего.

Я знал некоторых, кто это пережил. И никому это не нравилось. Зато президент вот как радуется на записи, весёлый какой: палочкой машет и «Калинку» поёт. А через четыре месяца «весело» будет уже нам, в Грозном.

— У нас мужик работает, — начал отец, — у него прозвище — Немец. Он как раз служил в Германии в советское время. Но уволился из армии до Чечни, когда их вывели. Очень матерится, когда вспоминает.

— Тоже знал пару человек из ГСВГ, — я кивнул.

— Он говорил, что у них полк почти расформирован был, просто танки сторожили в чистом поле, пока они ржавели. А потом, перед самой войной в Чечне им прислали полторы тыщи срочников из ЗабВО, чтобы туда ввести. Но он уже ушёл. Не выдержал такого, говорит.

— Забытый Богом военный округ — пацаны оттуда так шутили. Думаешь, у нас иначе было? — я откинулся на спинку дивана. — Не, так же было. Нас тоже прислали в один такой полк, от которого только штаб был, формировали его прям на границе Чечни. С нуля почти.

— Наслышан, — он очень внимательно посмотрел на меня, будто ждал продолжения.

Я и продолжил, как есть, спокойно, с расстановкой, раз интересно. Да и чего скрывать, он поймёт.

— Всех перепутали. У меня же была военно-учётная специальность после учебки — радиотехник, но отправили меня в «махру» простым стрелком. А в соседнем взводе вообще были водолаз и инженер понтонных сооружений, но один стал сапёром, второй — оператором-наводчиком в БМП.

— Ну и дела.

— Ну а мехводы учились на БМП-1, а в части были БМП-2, там быстро не переучишься. Да и как сказать, что учились? Хреново учились. У нас когда переброска шла, все машины на платформы прапорщик ставил, потому что кроме него никто не умел. В одиночку все БМП туда загонял, мы только крепили.

Передача про Ельцина закончилась, началась реклама, социальный «Русский проект» — показывали двух тёток, путейных обходчиц, которые ругались между собой, пока шли по железнодорожным путям, а потом грустно смотрели на проезжавший мимо военный состав с солдатами.

Ну а после начали другие рекламные ролики, про «заплати налоги и спи спокойно» и «просто добавь воды». Я дотянулся до пульта, и старый «Фунай» начал показывать «Играй, гармонь».

— Одни срочники были, значит, — проговорил отец, задумчиво глядя на меня.

— Да некоторые вообще автомат держали только на присяге. Нас ротный гонял потом, чтобы хотя как-то научить вести бой, у него была неделя буквально. Первый труп, считай, тогда и увидели — пацан на своей же гранате случайно подорвался. Второго повидали в тот же вечер — его пьяный контрактник застрелил. Бежал с калашом и упал, палатку очередью прошил.

Он уставился на меня, чуть расширив глаза.

— Ладно, — я хлопнул себя по коленям, — не хотел тебе мрачнухи с утра загонять. Вернулся же, живой, здоровый, всё зажило.

— Да ты не загоняешь. Интересно послушать. А то раньше о таком не говорил.

— Ну, сам понимаешь, почему.

— Понимаю. Я-то в Чехословакии был, — отец задумался. — Но там сам понимаешь — даже и близко не сравнить. Мы-то не стреляли.

— А кто-то думал, что и у нас так же будет. Вот и нагнали пацанов.

— Крестовый поход детей, — медленно сказал батя, закурив. — Книжка такая была, читал давно. Только у вас ещё жёстче было.

— А ты про что пишешь? — я кивнул на машинку.

— Уже ни про что, — он вытащил листы. — Другую буду. Это всё не то. Не правдиво.

— Про войну? — уточнил я.

— Не совсем. Ладно, подумать надо, — отец закурил. — У тебя всё хорошо, значит?

— Держимся.

— Девушка тебе звонила вчера вечером, тебя ещё не было. А когда ты пришёл, я уже спал.

— Зайду сегодня к ней, на рынок пойдём. Пока к Царевичу, обучать надо.

Да, сегодня для многих важный день. Слава Халява согласился отдать свой комп на наше обучение, вот и буду всех учить основам.

Потому что мы должны разбираться в таких вещах лучше всех в городе, ведь скоро первые компьютеры к нам уже придут.

— А чего так холодно у тебя? — спросил я.

— Отопление вырубили сегодня, — Царевич поёжился. — К вечеру починить обещали. Куртку лучше не снимать.

На нём был старый вытянутый турецкий свитер с надписью «Boys» и тёплые штаны, а на ногах — бабушкины вязаные носки из шерсти. В этих носках он бесшумно ушёл на кухню, где что-то готовил. Там было потеплее, но в комнате, где собрались Шустрый и Халява, была почти комфортная температура.

Всё дело в технике, стоявшей на столе — маленьком системном блоке и мониторе. К монитору была приделана ещё одна штуковина из этих времён — прозрачный защитный экран, такие со временем исчезнут совсем. От этого монитора и шло тепло. Яркая наклейка на боку системного блока говорила, что это новинка 94-го: процессор Intel 486, а на борту было целых 8 мегабайт оперативной памяти и жёсткий диск на 340 мегабайт.

Это тот компьютер, который привёз Слава Халява, чтобы мы уже начали подготовку к работе.

— Здорово, Старый, — Славик подошёл ко мне и пожал руку.

— Ага, — невпопад проговорил Шустрый, глядя в монитор.

Он единственный, кто не мёрз, сидя в вечной тельняшке.

Системник гудел, Борька нажимал на кнопки на клавиатуре, не трогая мышку. Она и не нужна, в этой игре прицеливания вверх-вниз нет, только в стороны.

Звука нет, потому что компьютер без колонок, даже встроенных. На экране было видно красный коридор, по которому бродили демоны, в них-то Шустрый и стрелял. Старенький даже сейчас Doom, но Борька и такого раньше не видел.

— У, сука зубастая! В натуре, калит, живучая гадина.

— Прикинь, — проговорил Славик. — Вот я вчера привёз, и к Царевичу пришёл Шустрый. Я приезжаю утром, а он так и сидит в такой же позе. Видать, как вчера упал за стол, так и не вставал.

— Остался, значит, в гостях и всю ночь сидел? — спросил я и пихнул Борьку в плечо. — Ëперный театр, ты чего, Шустрый? Ты на связи? Приём! — я засмеялся.

— Чё? А, здорово, Старый! — он протянул мне руку. — Смотри, какой хрен зубастый. Голова одна, а летает ещё. Ща я его…

— Жрать пошли, — позвал Царевич, заходя в комнату. — Нет, он не всю ночь сидел. Я в два часа просыпался, ему всыпал, чтобы глаза не портил и не стучал по клаве. А он потом до утра ворочался и вздыхал.

— Это ещё Шопен ушёл, — добавил Халява. — Утречком они сидели вдвоём на пару, один ходит, другой стреляет. Он даже про собаку свою чуть не забыл.

— Десяток таких клиентов, и можно будет не работать, — Царевич фыркнул. — Жрать пошли.

Он как раз заварил китайскую лапшу, которую мы с ним недавно обсуждали, сразу три пачки в одной кастрюле. Ещё высыпал туда все приправы, из-за чего она стала очень острой.

Кроме этого, отварил десяток яиц, пожарил колбасу, которую притащил Шустрый, ту самую, что его отцу выдали вместо зарплаты. Они её заморозили, чтобы не портилось. Ну и хлеб, плотный солдатский, порезали на ломти.

— А там такой демонюга ещё есть, у него базука вместо руки, — восторженно рассказывал Шустрый, не замечая, что ест. — Жёсткий такой.

— Да погоди ты с этим, — Царевич недовольно на него посмотрел. — Успеешь ещё. Надо всё осваивать, чтобы работать было можно.

— Потом тебе вульфик поставлю, — пообещал Славик.

— А это чё?

— Да то же самое, только фашистов стрелять.

— В смысле? — Шустрый замер с приоткрытым ртом. — Ещё и другие игры есть?

— Для тебя — нет, — отрезал Руслан. — Ешь давай.

— Сейчас немного покажу, что и как там, — сказал я, чистя яйцо, — хотя бы основы. Потом на рынок уйду, обещал Даше сегодня.

— Мне тоже надо, — Царевич кивнул. — Окорочков купить.

— Ты когда нас со своей познакомишь, Царёк? — оживился Шустрый. — Хотя понятно, чё ты её сюда не приводишь — у тебя дома носкаином всё пропахло, Руся, хе-е.

— Помалкивай, Боря. А то стирать заставлю.

— Мне кстати тоже надо на рынок, собирался, — Борька зацепил вилкой лапшу и начал накручивать ещё.

— А куда ещё идти, кроме рынка? — Халява пожал плечами. — Ничего же в городе нет. Тоже схожу.

— Кстати, вспомнил, пока сюда шёл, — я поглядел на него. — Ты говорил, та официантка в ресторане — девушка Самовара. Надо бы поговорить с ним, что и как там у него на этот счёт. А то ругается же что-то.

— Сложная задача будет, — Руслан задумался и взял ещё кусок хлеба. — Но чего бы и нет? Он просто порой, сам понимаешь, вредничает, капризничает. К нам-то привык, а вот с другими тяжко общается.

— Вот даже у Самовара какая-то девушка есть, — Шустрый вздохнул. — Кстати! — он резко вскочил. — Забыл же вчера отдать! Халява с этим компом отвлёк.

— Да иди ты! Сам за него упал сразу.

Шустрый, громко топая, убежал в прихожку и вскоре вернулся оттуда со вскрытым конвертом.

— Живой тот «вован»-то ещё, — объявил Борька. — Обещал же снимки прислать, я ему адрес оставлял, да он перепутал, к соседям прислал. Хоть подсказали мне. Помните, пацан один фотик нам давал?

Мы все вместе склонились над яркими фотографиями. Точно, Шопен же тогда выпросил фотик, я недавно это вспоминал. Вот есть снимки с той церковью на фоне, танком, миномётом, и вместе с ввшниками и подтянувшимися туда морпехами. Ну и отдельно ввшники, взвод парней с оружием. Несколько человек оттуда мы видели.

— Напиши ему, — я ткнул в обратный адрес. — Контакты нужны со всеми.

— Да я особо не умею писать, — Шустрый задумался.

— А кто умеет? Все учатся. Занимайся, не всё тебе за компьютерами сидеть.

— Фотосалон, может, потом откроем? — вдруг предложил он. — А то у нас все в область ездят, чтобы фотки проявить. А тут раз, и всё готовое будет.

— Подумаем. Пошли, покажу, с чего начать, — я поднялся.

Комп у Халявы не самый новый, но зато будет более наглядно показать некоторые вещи.

Вскоре пойдёт более современная техника, где многое будет проще. Но такое старьё я собирал в своё время в первой жизни, ещё на вахте возился с первым компом, разбираясь с нуля по сложным инструкциям на английском. Затем с другими, ну а когда мы начинали своё дело, к тому времени появились новые Пентиумы и многие другие вещи, что здорово упрощали жизнь.

Пока же всё сложно, но это даёт преимущество — порог входа выше, и конкуренты не осилят. Даже просто собрать компьютер не так-то просто, чтобы потом запустилось и не сгорело.

Сразу показывать внутренности и как ставить джамперы в первый день вообще нет смысла. Постепенно всё будет, для начала покажу, что есть и что за что отвечает.

Всё старое. Процессор без кулера, есть кнопка Turbo, на блоке питания есть переключатель на 110–220. Ещё есть розетка для монитора прямо на блоке. Кнопка питания на системном блоке впереди не просто отправляла сигнал на отключение системы — она физически отключала электропитание, размыкая или замыкая цепь. К ней был проведён толстый кабель через все внутренности. Разъём для клавиатуры старого образца, круглый. USB уже появился к этому времени, но на этом компьютере его нет. Некоторые разъёмы сзади я уже совсем забыл, что такие были, настолько они старого формата.

Внутри корпуса широкие серые шлейфы, есть обязательный флоппи-дисковод для дискет, без которого нельзя обходиться, и даже CD-привод.

Собрать это всё, чтобы работало — задача на текущий день непростая, хотя и выполнимая. Нет никакой автоматики и автонастройки, всё делается через установку джамперов, включая настройку частот и напряжения процессора. А от количества пинов может заболеть голова, но если их неправильно подключить, то после включения пойдёт чёрный дым.

Короче, работаем.

Операционка — MS-DOS и Windows 3.11, ещё без привычного Пуска. Есть удобный для своего времени Norton Commander, которым надо вспоминать, как пользоваться, но, думаю, вспомню быстро. Ну и набор дискет под рукой.

Машина дорогая, для энтузиастов, потому что обычному пользователю работать на нём пока ещё сложно, слишком много неудобств. Халяве купили его на окончание школы, думая, что он будет на нём учиться. Но Славик играл на нём в игрушки, а потом забросил, переключившись на клубы, выпивку и тусовки.

В общем, объяснил пока только основы, чтобы хотя бы умели включить и выключить. В дальнейшем, будет больше информации, будем разбирать и собирать. Короче, учиться надо много. Но парням по двадцать лет — научатся быстро.

У меня была запланирована встреча с Дашей. Подумывал ещё познакомить её с кем-нибудь из наших парней, кто будет рядом. Позвонил ей от Царевича, договорились, где и когда встречаться (без мобильников это всё нужно было утрясать заранее), и вскоре пошли на рынок всей толпой.

Пока Даша накрасится и приготовится, времени пройдёт немало. А нам-то чего, долго готовиться не надо, оделся и пошёл, уже вскоре добрались куда нужно.

Сегодня выходной, на рынке как обычно толпа. Но в эти дни на рынки ходили все. Тут и продукты можно купить подешевле, чем в магазинах, и знакомых обязательно встретишь и потрещишь, да и можно просто поглазеть на то, что лежит на прилавках или продаётся из-под полы.

Но сегодня много и тех, кто собирался зарабатывал на посетителях иначе. Были карманники, разводилы, напёрсточники и прочие, кто хотел выманить у посетителей денег.

И была ещё одна своеобразная публика: нищие. Были бомжи, были цыганки, были беспризорные дети и детдомовские, ну и был особый сорт такого народа — якобы ветераны Чечни, Афгана и прочих горячих точек.

Кто-то из них был без конечности, кто-то раненый с перевязанной рукой, кто-то просто нацеплял военную форму или ездил на коляске.

Наши парни таких не любили, потому что все эти «ветераны» почти всегда были фальшивыми. Шустрый иногда к ним подходил, он таких актёров не любил особенно сильно.

Само собой, физически ничего им не делал, потому что по жизни был не из тех, кто готов тронуть человека слабее себя. Да и охрана бы вмешалась, её тут много. Дело-то выгодное, конечно. Не для тех, кто стоит на морозе, а для тех, кто на них зарабатывает.

Шустрому же было интересно разоблачать их. Сам он не очень походил на участника боевых действий, поэтому многие начинали ему чесать, как штурмовали Грозный, но неизменно проваливались на мелочах, которые знать не могли.

И всё же, иногда среди них попадались и настоящие, и это было нам неприятно.

Заметив, как возле киоска с газетами стоял парень в грязном военном бушлате и медленно тянул слова, как контуженный, Шустрый пошёл его разоблачать.

Но в десяти метрах от него он остановился, как столб, потом медленно, с обескураженным видом, вернулся к нам.

— Смотрите, пацаны, не узнаёте? — Шопен снова показал на него. Голос дрогнул. — Лёша Коробочка это. Не помните его?

Я его узнал, хоть он и совсем не похож на того парня, которого мы видели. Сгоревшие брови так толком и не отросли, волосы тоже не восстановились, а на щеках остались шрамы от ожогов.

И всё же, мы его хорошо помнили, поэтому узнали.

— Нет, — танкист смотрел на нас сверху из своего люка, положив голову на руки. — Нельзя. Сожгут.

Говорил он мягко и тихо, совсем не по-командирски. Но это и не командир танка Т-80, молодой ещё слишком. Из-под шлемофона торчала отросшая светлая чёлка. Лицо грязное, перемазанное, и серые глаза из-за этого казались слишком яркими.

— Там наших прижало, — Маугли активно жестикулировал. — В засаду попали, трёхсотых много. Федин обещал, что поможет вытащить, что отправит машину. Прикрыть надо. Чё вы встали? Поехали!

— Федин из другой роты, нам не указ, — танкист пожал плечами. — А нашего командира убили, вон он лежит. Я вообще наводчик, вместо него сейчас. Чё сейчас делать — непонятно. Но точно не туда ехать. Сожгут. Видел, сколько их там? Нельзя.

— Не поедем, — из люка на корпусе высунулся грязный мехвод. — Не упрашивай. И уйди уже отсюда. А то чичи поймут, что здесь люди всё-то сидят, ещё раз пальнут.

— Да мы прикроем, — обещал Маугли. — Там есть место… ну вы чё? Поехали, блин! Это приказ!

Оба танкиста молча влезли внутрь и закрыли люки. Маугли сматерился и махнул рукой. Злится новый взводный, но он плохо умеет разговаривать с другими, сразу строит из себя командира.

Аверин живо бы договорился с танкистами, но его рядом не было. Придётся с ними говорить нам самим или каюк, потому что ждать, когда придут танки Федина, мы не могли — обложат там всех и перебьют.

А вот лицо у парня было мне знакомо. Видел я где-то этого длинного, худого и какого-то слишком домашнего пацана, излишне робкого что там, что здесь.

— Попробую с ним поговорить, это вроде земляк наш, — сказал я. — На бокс он ходил с нами, но недолго.

Маугли кивнул, а я полез на танк. Снизу подсадил Шопен и что-то сунул мне в руку.

— На всякий случай, — сказал он. — Мало ли, вд’уг сладкое любит.

Это была половина шоколадки в фольге, Толик выделил из своих запасов для переговоров. Он же общительный порой, и знает, кому шоколадку дать, а кому особую фляжку, которую всегда носил с собой. Никогда не ошибался.

Я помахал рукой перед грязным стеклом оптики танка, и люк снова открылся.

— А тебе чего? — спросил наводчик, высовываясь наружу.

— Андрюха, — я протянул руку.

— Лёша, — представился он, пожимая её.

— Матвей Сергеич, — донёсся голос мехвода из глубин танка.

— Держи, — я отломил одну дольку шоколадки и протянул большую часть наводчику, а сам съел свой кусочек. Горький, сладости очень мало. — Ты же из Тихоборска, земляк? К Степану Вадимычу ходил на бокс? Лицо знакомое, но мы как-то особо не разговаривали.

— Немного ходил, — наводчик откусил немного и протянул вниз. — Мне тогда нос разбили, мамка запереживала, больше не пускала. Запретила.

— Это чё? — спросил мехвод снизу. — Шоколадка? А водки нет?

— Спирт есть, но у нас в заначке, — сказал я. — Помогите, мужики. А то и сами поляжем, и пацаны там останутся раненые. Чё с ними сделают — вы сами знаете. А там место хорошее есть, — я показал, — тот магазинчик, глянь. Вам заехать за ту пристройку, они вас там не достанут. А кто попытается обойти сзади — прикроем.

— И напоите потом? — Лёша улыбнулся.

— Да сколько угодно. И напоим, и накормим, и на руках таскать будем. Должок не забудем.

— Доживи сначала до вечера, — отозвался мехвод снизу. — А то все обещают долги вернуть, да мрут, как мухи. Я против.

— Не выйдет, — Лёха пожал плечами и полез вниз.

Люк закрылся. Я спрыгнул на землю, разбрызгав во все стороны грязь.

— Никак? — спросил Шопен.

Я помотал головой и показал вперёд. Пора идти…

Помощи ждать не стали, пошли. Но там «духи» конкретно прижали нас огнём к земле.

Сухие трески автоматных очередей раздавались со всех сторон. В стену ударила пуля и со свистом отрикошетила, и я втянул голову, хотя помнил, как приговаривал Аверин: «Если слышишь пулю, то она не для тебя». Во рту чувствовался привкус кирпичной пыли, спина прижималась к ледяной стене, ноги скользили в мокрой грязи, пахло сгоревшим порохом и жжёной ватой.

Среди звуков боя раздавался злой грохот пулемёта ДШК, стоящего на третьем этаже, и резкие, как удар хлыста, выстрелы СВД. Снайпер тоже где-то там, но стреляет он так, что его не видно.

Но когда уже казалось, что всё, я услышал рёв двигателей позади нас.

Т-80 разнёс вдребезги кусок стены полуразрушенной трансформаторной будки, снёс покосившийся столб линии электропередач, раздавил давно сгоревший остов «жигулёнка» и встал за магазин, прикрываясь от гранатомётов.

— Ща хе’ачить будет! — восторженно закричал Шопен, закрывая уши.

Так и вышло.

Бах!

На третьем этаже, там, где из-за мешков с песком высовывался ствол ДШК, раздался взрыв. В нас полетели обломки кирпичей. А через несколько секунд на этаже раздался новый взрыв, затем ещё.

Наводчик оказался очень грамотным.

В тот вечер мы их напоили и накормили. И обещали прикрывать потом. Ну и порой пересекались вместе. Наводчика, который уговорил мехвода идти нам на помощь, мы прозвали Лёшей Коробочкой, он иногда играл с нами в карты. У меня даже расписка была в тетрадке с долгом.

Но под самый конец боёв в Грозном их танк сожгли, тогда погиб мехвод Матвей Сергеич и новый командир, а Лёша Коробочка, контуженный и раненый, пропал без вести.

Его бы не нашли, но случилась обычная история тех лет. Пропавших искали не особо тщательно, и тогда разыскивать их приезжали родители. Такое мы видели слишком часто, но, как правило особо помочь им не могли. Кому-то везло, но большинству нет.

Вот и мама Лёши Коробочки сама приехала в Чечню разыскивать сына. Кто-то рассказывал, что ей сильно повезло в отличие от многих, и она его нашла в одном из аулов, где он находился в сарае.

Повезло снова, когда его отпустили без выкупа, и что им встретились люди, которые бесплатно помогли добраться до Осетии, прикрывая от боевиков.

Им везло, но только до поры до времени. Потом перестало. Они встретили сочувствие среди противника, но, как я вижу, здешние местные бандиты решили использовать его для заработка.

Немало здесь было нищих, ведь бизнес это выгодный, но только для тех, кто его держит.

А чтобы разжалобить народ, набирали ветеранов горячих точек, в основном фальшивых. Но были и настоящие, которым больше не было куда идти, или их обманули.

Вот как чудом выжившего танкиста Лёшу Коробочку.

— Должок же, — напомнил я. — Они же тогда приехали нас выручать.

— Так мы и не спорим, — сказал Царевич. — Раз говоришь, что надо, мы и пойдём.

— Пить надо меньше, — заявила проходящая бабушка, глядя на парня в военной форме, стоящего у киоска. — Молодой, на тебе пахать можно! А ты на опохмел клянчишь. Тунеядец.

Говорил парень тяжело, неразборчиво и однотонно, глотая звуки, и было сложно понять, что именно, вот она и подумала — пьяный.

Это всё последствия тяжёлой контузии, которую можно было бы вылечить, была бы возможность лечиться. Да вот, видать, не было. Много у кого такой нет, вот и Царевич ходит с приступами внезапной головной боли, и наш старый знакомый Лёша Коробочка тоже не в лучшем состоянии.

Но всё равно его использовали. Танкиста облачили в военную форму старого образца, грязную и потрёпанную, с бушлатом, на котором будто спали собаки, и заставили собирать мелочь. Ещё и ожоги на коже, старые, зарубцевавшиеся. Прохожие думают, наверное, что пьяный уснул возле печки или костра. А он в танке горел, и теперь совсем не похож на того пацана, каким был.

Там были и другие нищие, но они уже повидали Шустрого, вот и свалили на всякий случай подальше. А вот этот здесь явно недавно.

Лёша Коробочка что-то проговорил бабушке, но она ответила ругательствами, и прислонился к стене зарешечённого киоска с журналами и газетами. Руки дрожали.

Тут прям реабилитация нужна, а не просто собрать денег на еду. У него сбитая координация, а пережитое отложило серьёзный отпечаток, раз он не может вернуться к обычной жизни. Впрочем, не у всех из нас это удаётся и без таких травм.

Но раз мы уж решили заступаться за всех наших, чтобы никто нас трогал, то и его уже не бросим. Старый должок ещё вернём.

— Ну что, Коробочка, здравствуй, — сказал я, чуть улыбнувшись.

Он непонимающе посмотрел на меня с таким видом, будто видел впервые.

— Денег нет, выручи, — очень неразборчиво и тихо проговорил он. — Хоть немного.

Я на мгновение задумался, может, мы сами перепутали его. Но нет, взгляд узнал, глаза серые, выделялись на фоне грязного лица. Это тот самый пацан в танке, что нас прикрывал, несмотря на риск для экипажа. Танкисты — они такие.

— Не узнал? — спросил я, подходя ближе. — Помнишь, на бокс ходил, а тебе там нос разбили, мать больше не пускала? А потом в Грозном ты приехал и как давай там «духов» хреначить? Потом мы вас напоили с Матвеем Сергееичем, Царствие ему небесное.

Взгляд стал осмысленнее и теплее. Лёша присмотрелся ко мне внимательнее.

— Старый? — узнал он и заулыбался. Зубов не хватало. — Шоколадку тогда принёс, — говорил неразборчиво и медленно, однотонно, как робот. Но глаза живые, осматривали всех нас.

— А меня в карты обыграл, — засмеялся Шустрый. — Всё-то торчу полтинник.

— Не слышу. Громче говорите. Перепонки тогда лопнули. Плохо зажили.

— Ты голодный? — спросил Царевич, внимательно посмотрев на него. — Пошли, покормим хоть.

— Жрать хочу, — Коробочка закивал. — Царевич? Шопен?

— Шустрый я, ты чё? — поправил Борька.

— Громче. Не слышу.

— Пошли, танкист, — позвал я и подтолкнул.

— Ребята, — из окошка киоска высунулась продавщица, женщина лет сорока. — За ними тут смотрят. Бандиты придут, если что. А они не разбираются, сразу драться лезут. Калечат. И этих бьют, если денег мало. Хлещут так, чтобы мало не показалось.

— Пусть приходят, — мрачно проговорил Царевич. — Кого ещё бить будут — большой вопрос.

Коробочка упирался, будто не хотел отходить от «поста», но мы увели. Лёша очень грязный и оборванный, и сразу стал привлекать внимание, хотя до этого на него не обращали внимания.

Завели в столовую недалеко от входа, но не ту, что держали люди Султана, а другую, попроще. Мужик в этой забегаловке, усатый и краснощёкий, тут же возмутился, увидев нас.

— Куда его? — он вышел из-за кассы. — Нам он тут не нужен. Чтобы этих вшивых тут…

Царевич скрипнул зубами так, что я это услышал, и шагнул вперёд. Но я взял его за плечо и сам вышел поговорить, посмотрев на мужика. У него под рубахой видна тельняшка. Ну, может, не для красоты носит, а хотя бы в армии служил.

— Батя, во-первых, заплатим, — начал я спокойно, — а во-вторых, это не абы кто, а участник боевых действий, танкист, Грозный брал в 94-м. В плену был. Чего ты его гонишь отсюда? Всё нормально будет, без происшествий, всё чин-чинарём.

— А чего он мелочь клянчит тогда? — мужик замер. — Мы думали, обычный алкаш, притворяется.

— В какие-то проблемы влип. Будем выяснять.

— Ну ладно тогда, — он отошёл со смущённым видом. — Мы же не знали. Раз такое дело, всё понимаем. Рассольник есть, сварили только что. Ща принесём.

Пахло как раз солениями. Место тесное, много народа не помещается, и только один столик был свободен в углу, очень маленький, мы все туда не влезем. Из магнитофона играла песня про милого бухгалтера. Мужик, который о себе говорил «мы», дал распоряжение на кухне, и вскоре Лёше принесли суп и тарелку с кусками серого хлеба на ней.

— Садись давай, — я показал на шершавый красный пластиковый стул.

— А, что? Можно?

— Хавай уже, — Шустрый пихнул парня.

Коробочка с трудом начал есть, склонившись над тарелкой, чтобы не расплескать всё из-за дрожащих рук, но вдруг вскочил на ноги, едва не опрокинув всё.

— Бабки же, — испуганно сказал он. — Если не соберу сто тысяч до обеда…

— Сиди, — подтолкнул его. — Порешаем всё.

— Ничего у вас тут расценки, — Шустрый присвистнул. — Сто тысяч до обеда, в день тыщ триста выходит, наверное… а у Царевича получка — восемьсот за месяц. Кажется, не тот мы бизнес выбрали, хе-е…

— Подожди со своими шутками, Боря, он всё равно с этого ничего не имеет, — сказал я и сел рядом с Лёшей. — Как они тебя прижали? Ты же не сам на улицу вышел? Заставили?

— Так это, — Коробочка вытер вспотевший лоб рукавом. — Мама тогда в Чечню поехала. Занимала денег на выкуп. Не понадобилось. Вернула. Сказали процент вернуть. Или поломают. Пришли недавно. Продавать нечего. Кроме квартиры.

Он говорил короткими фразами, делая перерывы. Не заикался, но от контузии бывают разные виды нарушения речи.

— Много должен?

— Много. Тыща баксов. Вот и надо. По триста тыщ рублей отдавать. Каждый день.

Обычная история. Заняли у тех, у кого занимать нельзя, но потому что больше было не у кого.

Теперь даже график выплат сделали, гады, только наверняка собираются взять с него в несколько раз больше, чем тогда занимали. А процент-то капает каждый день, и долг только увеличивается.

Будь Лёша в лучшем состоянии, потребовали бы отработать долг иначе. Чтобы он пошёл к ним пехотинцем, раз есть боевой опыт, пусть даже там был танкистом. Но раз он в таком состоянии, то решили использовать хоть как-то.

И чем больше я его слушал, тем сильнее хотелось «поговорить» с тем, кто его под это дело подвёл. Раздражало это ещё сильнее, чем ограбленный родным братом десантник Гриша.

Не только у меня было такое мнение. Другие тоже злились.

— Я три круга по всему рынку сделал, пока вас нашёл, — пожаловался Слава Халява, заходя в кафе. — У входа же пересекаться договаривались.

Он крутил в руках ключи от машины и тем самым брелком с пулей, который я ему когда-то сделал.

— Батя тачку вернул? — Шустрый усмехнулся.

— Временно, «Тойоту», — Славик убрал ключи. — Типа, раз столько не бухал, то вот, поезди. По пиву, может?

— Нет, — я помотал головой и показал на столик. — Помнишь его?

— Коробочка? — Халява удивился. — Ого, живой! А что случилось?

— Пусть ест. Слушай, походи-ка по рынку, — попросил я, отводя к двери. — Поищи знакомых, из офицеров, кто с Маугли тогда был. Там один работает грузчиком, может, сегодня на месте. Или ещё кто попадётся. Сегодня выходной, весь город на рынке.

— А зачем?

— Так мы его увели с точки, потому что он для кого-то деньги собирал. И этот кто-то придёт права качать, — я вкратце рассказал обо всём.

— Понял, — Славик кивнул. — Я Шопена ещё видел на рынке, и Газону позвоню с мобилы.

— Давай. Федин же ещё в Китай ездит, может, возле прилавков крутится со шмотками? А он за танкистов кого хочешь порвёт.

То, что конфликт был неизбежен, я понимал. Но, блин, человек тогда рискнул и поехал на танке к зданию, где его ждали «духи» с РПГ, понимая, что шансов выжить мало. Это точно стоило ответной помощи.

Так и вышло. Вскоре пришёл охранник, жирный парень в кожанке с меховым воротником, с круглым лицом, стриженный под машинку. На макушке заметна небольшая впадина от удара. Кулаки сбитые. Но это не авторитет, а обычный бык, наглый и сильный, но явно не выдающегося ума.

— Ты чё, на! — взревел он с порога, глядя на Коробочку. — Ты чё? Чё, заработал уже всё или чё? Ну-ка пошли. Ты ещё не отработал мне…

— На выход, — я встал перед этим быком.

Обещали же хозяину, что здесь будет мирно. Так что здесь драться не будем.

— Да я тебя…

Бычок пытался пыжиться и сопротивляться, но мы спокойно, чтобы никого не задеть, вывели его за порог на морозный воздух и встали на деревянном крыльце, ведущем в кафе.

— Бычить не надо, — сказал я, не повышая голос. — Тот человек — наш товарищ. И с вами он не останется, нравится это тебе или нет. Кто старший у вас?

— Ты чё? — возмутился он.

— Ты говорить умеешь вообще или нет? Кто старший? Поговорить хочу насчёт долга. И с кем-то серьёзным.

— Да ты попутал?

Бычок попытался меня ударить, но получил под дых от Царевича. Всего один удар, зато резкий и внезапный, а Руслан сегодня злой. На деревянные доски с гулким стуком упал самодельный кастет.

— Вы чё, мля? — промычал бык, сложившись в три погибели. — Кабздец вам.

— Не хочешь говорить — тебе же хуже.

Значит, пока без разговоров. Это потом они придут разговаривать, когда обломают зубы, а сейчас же хотят драться.

Шустрый подобрал выпавший кастет. Надо бы не забыть напомнить ему, чтобы скинул. А то ситуация становилась хуже, место людное, могут нагрянуть менты, а законы про холодное оружие сейчас суровые. За кастет или нож легко можно уехать на зону. Это потом будет чуть попроще.

Надо же хотя бы мне прикидывать риски. И всё же, в этом деле я решил идти до конца. Вывезем.

А Шустрый всё подбирает, как хомяк, ничего не упустит. Где-то в укромном месте лежит и ствол, захваченный во время неудачной попытки нападения на Халяву. На всякий случай.

Этот бык был не один. Увидев, что происходит, к нам потянулись его друзья. У одного, в чёрной кожанке, была арматура, у другого, в синем пуховике, что-то в кармане. Кто-то ещё двигался следом, хмурый тип в вязаной шапке и куртке из чёрного кожзама недобро смотрел на нас.

И не скрываются особо, что идут драться, думают, что им всё можно. Шли к нам, распихивая толпу. А зеваки, вместо того, чтобы разойтись, решили посмотреть, что будет. Происходи это через тридцать лет, все бы достали телефоны для съёмки.

— Ну вы попали, — пообещал тот, что с арматурой.

Он подошёл ближе, замахиваясь слишком сильно. Шустрый же просто ударил его в лицо. Удар «колхозный», потому что он на бокс с нами не ходил, но часто дрался в своём посёлке.

Зато вышло сильно и с кровью.

Побитый отошёл, не ожидая, что кто-то даст ему отпор, и Борька на него накинулся, ударяя неумело, но сильно, и всё же иногда получая в ответ.

Тот, кому мы зарядили первым, своим товарищам помогать особо не старался, поэтому их осталось двое. По одному на каждого.

Один полез в карман, но я напал раньше. Бил размеренно, жёстко. Следить за дыхалкой. И главное — смотреть, чтобы парни не перегнули палку. Только проучить засранцев, а не прикончить.

С каждым ударом решимость у мужика в вязаной шапке терялась. Получив ещё раз, он сбежал в толпу, чуть не споткнувшись пару раз. На вытоптанном снегу осталась выкидуха с камуфляжным узором на рукоятке. Китайское дерьмо, таким ударишь даже в обычную кожанку — закроется.

Тем временем Царевич врезался в своего и повалил на землю. Спокойный характер куда-то ушёл, сейчас Руслан был слишком зол. Мы-то знали, что если взбесить, ничего хорошего не будет, поэтому не доводили.

Вот и сейчас едва оттащили вдвоём, пока он не прибил своего соперника насмерть. Получивший своё бандос встал на четвереньки, неловко поднялся, сплюнул кровь и побежал вслед за товарищем.

Остался один, тот самый, который пришёл первым. Дыхалка к нему только вернулась, но уйти он не успел, мы про него не забыли.

— Так чё, мля, — Шустрый похлопал его по плечу. Он тяжело дышал, щека покраснела, нос тоже. — На кого вы наехали?

— Кто у вас главный? — спросил я, посмотрев на быка.

— Кислый, — прохрипел он.

— Даже не слышал. Короче, — я наклонился к нему. — Твой этот Кислый наехал на нашего друга. И зря. Так что работать наш друг у вас больше не будет. Понятно тебе?

— Понятно.

— А Кислому передай, что мы с ним побазарить хотим насчёт этого. Серьёзно.

— Понятно.

У бычка уже спал кураж, и он очень хотел уйти отсюда. Не привыкли, что кто-то даёт сдачи, не приняли нас всерьёз. Вот и огребли.

Ну а зеваки у кафе оживились, когда увидели ППСника, идущего в нашу сторону. К нему тут же подошли женщины, чтобы пожаловаться, и он направился именно к нам. Но не дошёл, перед ним вдруг вырос Шопен. Что-то сказал, оба посмеялись и пожали друг другу руки.

— Бандиты совсем охренели, — донёсся чей-то недовольный голос.

Кто-то решил, что мы отмазались. А вскоре ситуацию прояснил сам Шопен, когда зашёл в столовую.

— Да это Васька, — он показал рукой в сторону, куда удалился ППСник. — С нами в детдоме был, ста’ший, следил за нами. Я ему объяснил, что вы тут свои пацаны, он ушёл.

— Ты прям всех знаешь, — я усмехнулся.

Когда надо, у Шопена получалось договориться много с кем. Правда, это только касалось улицы и ровесников, с чиновниками и прочими он сразу терялся.

— Да там пацаны наши детдомовские позвали, — рассказывал он, — металл ба’ыгам п’ивезли, целую тачку, на помойке насоби’али. На со’ок тыщ меди и алюминия, а им двадцатку заплатили всего! Вот и пошёл 'азби’аться.

— Разобрался?

— А? А, ну да. Всё путём, Ста’ый, — Шопен закивал.

— Надо идти, — тем временем всполошился Коробочка, который всего этого не видел и не слышал.

— Сиди, порешаем за тебя всё, — пообещал я. — Подумаем потом, куда тебя пристроить, чтобы один не оставался.

Он услышал не всё, но остался на месте.

Царевич вручил ему купленные окорочка, чтобы унёс домой матери. Но домой пока не отправляли, прикрывали, чтобы решить вопрос. Мы и сами пока оставались недалеко от рынка, чтобы понять, что делать дальше.

Никто пока к нам не лез, но не потому, что мы отбились от тех троих. Просто к нам подошли ещё люди серьёзного вида, и эти бандюки, крышевавшие попрошаек, к нам лезть больше не рисковали. Ждали, что сделает их пахан.

Это Халява привёл пару человек. Одного мы знали — Сунцов, молчаливый офицер-разведчик, работавший после увольнения грузчиком в строительном магазине недалеко от рынка. Он ходил недавно с нами разбираться с гопниками, ограбившими десантника.

Второй — крепкий мужик лет сорока, был мне неизвестен, он пришёл с разведчиком. На подбородке у него — белый шрам, хорошо заметный на смуглой коже. Тоже воевавший, причём и в Афгане, и в Чечне. Назвался Димой, но добавил, что в армии называли Бродягой. Ну, явно кто-то из спецуры, но ничего о себе он не рассказал, а стоял в сторонке и наблюдал.

На шум пришёл танкист Федин, который тут же захотел с кем-нибудь подраться, узнав, кто в беде. Ещё ждали Маугли и ещё кого-то.

Нас становилось больше. Народ уже понимал, что кроме нас никто нам не поможет, а по отдельности раздавят. Ну и не забыли, как мы помогали десантнику, и что это помогло.

Ну и кое-кто пришёл лично ко мне.

— Старицкий, а ты умеешь организовать свидание, — сказала Даша, внимательно глядя на меня.

На ней короткая чёрная шубка, но норковая шапка осталась прежняя, из-под неё на лоб выбивался локон волос. На левом плече сумка. Пришла походить со мной на рынке (больше в городе развлечений для молодёжи нет), а тут разборки.

— Да самое весёлое уже прошло, — я ей улыбнулся. — А после драки кулаками не машут.

— Ты сам-то как? — спросила она.

— Мне не попало, — я показал на Шустрого, у которого побежала кровь из носа, и он задирал голову. — Но можно проверить его, получил по голове.

— У него там сплошная кость, — пошутил Халява. — Ничего ему не будет. А вот у Царевича голова только болит.

— Голова — это кость, как говорил Лебедь, — заметил Федин, — она болеть не может.

— Да ерунда, — Руслан отмахнулся. — Прошла уже почти.

— Короче, вот мои друзья и сослуживцы, — я показал на парней. — А вот это наши офицеры, отставные, хотя есть ещё один действующий. Собрались толпой выручать нашего из беды. Внезапно, но всё получилось.

Дашу кровью не смутить, как и прочими. В военном госпитале чего только не повидаешь. Осмотрела Шустрого, засунула ему в нос вату, спросила, что у Царевича. Сказала, что ему нужно понаблюдаться у специалиста, само ничего не пройдёт, а вот Лёше Коробочке это обязательно.

— Может, сама таким специалистом стану, — произнесла она, когда мы отошли от толпы. — Хочу же высшее получать в следующем году, вот.

— Врачом, значит, хочешь стать? — спросил я.

— Ага.

— А медсестра просто врачом стать не может?

— Не, — Даша замотала головой. — Там же высшее нужно. Зато какие-то предметы зачесть могут. Так что попрактикуюсь с вами, раз так дерётесь. Вот.

— Да мы редко дерёмся. Так только, когда слушать не хотят.

Вскоре приехал Газон. Его напряги с разборками кончились, а за стрельбу его не подтянули, тела ведь так и не нашли, да и никто на него не указывал.

Впрочем, слухи-то ходили, и в родной бригаде про это услышали. И вроде как, похвалили, что пацанов прикрыл.

Хитрое же у него руководство, так и хочет поближе к себе прикрепить. Но он это понимал.

— И чё, было? — сегодня Газон был серьёзен.

— Если вкратце — отвели Лёшу поесть.

— Это Коробочка? — Газон уставился на него. — Не узнать. И чё такое?

— Короче, он отрабатывает долг перед каким-то Кислым. Бычара один пришёл разбираться, говорить даже не стал, давай кулаками махать. Его товарищи тоже полезли.

— Базар не вывез, полез первым и огрёб, — заключил Газон. — А вообще, Кислого я знаю.

— Из ваших?

— Нет. В общак отстёгивают, на пути у нас не становятся, возле рынка кормятся, не отсвечивают. Но вообще, нищие — не по понятиям с них собирать. Слабых обижать и грабить запрещено.

— Понятия ваши хорошо звучат, — произнёс я. — А вот на деле выходит иначе…

— Ну ты не путай, Старый, вора с отморозком. Отморозок понятия не соблюдает, а вот вор следит, чтобы никто не беспредельничал, и чтобы те, кто нуждался, своё получили…

— Саня, ну ты мне-то не рассказывай. Если бы не знал, как эти понятия работают, давно бы нас к себе зазывал.

Он замолчал, а я продолжил:

— Но ты не переживай, ты всегда один из нас, и мы за тобой пойдём. Ну, расскажи тогда, кто такой этот Кислый и чем знаменит. И подумаем, что дальше делать.

За шиворот насыпалась пыль с потолка после очередного взрыва. Я перешёл на другое место, чтобы поглядеть в окно на южной стороне. Мы на первом этаже трёхэтажки, следили, чтобы с юга не пошли «духи» отбивать потерянное.

Мы заняли все здания на этой улице ещё вчера, и ждали контратаки. А пока ждали, хотелось материться, а всё из-за Шопена.

Он нашёл в подвале какого-то магазина трёхлитровые банки с соком, целый ящик. Я пить не рискнул: от банок пованивало — срок годности точно истёк, и не вчера, а давно. Сок уже порядком забродил.

Сам не стал пить и запретил остальным нашим, раз уж сержант. Пацаны повозмущались, потому что сладкого хотелось, да и думали, что раз забродил, то можно напиться. Но послушались и банки не трогали.

А вот парни из другого взвода поменялись с нами и выпили всё, что мы им дали. Зря. Они уже ушли, а вот вонь от их пребывания во дворе осталась.

— Всё обос’али, — посетовал Шопен, выглянув в окно. — Дышать нечем. Аж глаза слезятся. Ну и вонючие же они. И желудки слабые.

— Если когда-нибудь снимут фильм про эти времена, — заметил Самовар, сидящий у стены с ручкой, у которой жевал колпачок, — то такое там точно не покажут.

— И не гово’и, Самова'. Теперь из-за них…

— А из-за кого их так пронесло? — строго спросил я, глядя на Шопена. — Кто этот сок нашёл и им подогнал?

— Зато смот’и, Ста’ый, — Толик показал мне вскрытый блок сигарет. — Немного вони, зато сиги есть. Поменяемся потом ещё на что-нибудь. Ско’о ещё придут п’осить — заб’одил сок-то.

— Бражка, — тихо заметил неразговорчивый в последнее время Царевич, не выпуская свою СВД из рук. — Торкает, говорят, с неё.

— Не давай им больше, — сказал я Шопену. — Меняйся с теми, кто подальше от нас. А то невозможно уже. Надо было разбить все эти банки.

— А я бы вискарика хлопнул, — замечтался Слава Халява. — Шопен, осталось во фляжке спирта? Давай разведём немного?

— Не.

— Ну камон, не жадничай. Если бы у меня было, я бы с тобой поделился.

— Да, жалко, что у тебя нет, — Шопен засмеялся.

Взрывы, стрельба, дышать нечем из-за соседей, а мы смеёмся. Ну а злополучные банки стояли здесь, почти целый ящик. И скоро кто-нибудь ещё их попросит.

Мы проверили южную сторону. Пока тихо. Шопен тихо рассказывал, как чуть не спалился, когда возвращался к нам.

— А я пе’епутал, не в тот дом зашёл с ящиком, — он размахивал руками, пока говорил. — А там гене’ал какой-то стоит, с офице’ами. Я аж чуть не у’онил его, этот ящик-то!

— Чё за генерал? — спросил Газон, хмуро посмотрев на него.

— Не знаю. Важный какой-то, г’омкий. В очёчках таких ещё, т’еснутых. Я едва свалил, а то бы отоб’али и сами выпили.

— А потом бы тебя расстреляли за диверсию, что чуть не траванул генерала, — пошутил Шустрый и подсел к Самовару. — Пашка, ну напиши, у тебя же хорошо получается.

— Сам пиши.

Пашка что-то черкал на грязном замызганном листке. Он единственный писал письма, в основном своей невесте. Остальные, когда выдавалась свободная минутка, предпочитали поспать хоть немного. Не до писем всем было.

— Паха, ну не в падлу…

Шустрый замолчал, когда в разбитое окно с северной стороны что-то влетело, и проследил за этим предметом глазами. Рот медленно приоткрылся.

Тут и я сам разглядел, что это такое.

— Ложись! — приказал я.

— Чёт-чёт-чёт, — запричитал Шопен, явно имея в виду «чёрт-чёрт-чёрт».

Думал я быстро, а время будто тянулось медленно. Граната лежала прямо передо мной.

Не успею, их кидают не сразу, а через пару секунд, чтобы не успели швырнуть обратно.

Но куда деваться? Я схватил её холодный ребристый корпус и швырнул назад в пролом в стене, а после прыгнул на грязный ледяной пол рядом с Царевичем.

Ничего. Взрыва не было. Только снаружи раздались маты, когда они сами увидели гранату.

— Вы чё? — заорал Газон, вскидывая пулемёт. — Вы чё творите, гады? — и выдал длинную матерную тираду.

Снаружи заматерились ещё громче. Но от сердца отлегло. Так матерятся только наши. Кто-то заглянул к нам через пролом в стене. Пришли с севера, где нас должны были прикрывать свои, но не прикрыл никто.

— А мы откуда знали, сука, что вы тут сидите? — спросил мужик с ручным пулемётом. — Сидят, сука, и пердят. Хоть противогаз надевай.

— А посмотреть-то нельзя было? — возмутился я. — Видно же, что все дыры с этой стороны, а укреплено с той, где «духи» сидят!

— Да откуда тут поймёшь, сука, где «духи», а где вы? Тут всё через жопу, сука.

Ругань стихала, мы оглядели тех, кто нас только что едва не убил. Ругавшийся с нами мужик казался непомерно широким, потому на нём был бронежилет, но не такой, как у нас, а толще, ещё и плечи прикрыты. А на голове — шлем, как у мотоциклиста, только без стекла, тёмно-зелёный. Другие в такой же экипировке. Спецура.

Зашли со стороны своих, те их пропустили, увидев спецназовцев. Поэтому они и подобрались к нам так близко, с тыла.

— Я же говорю — свои там могут быть, — заспорил второй, вооружённый калашом. — А ты — давай зачищать, времени мало. Зачистил, мать твою.

— Так все говорят, что здесь «духи», сука! — ругался их старший. — В этом доме, сука. И никто, сука, не сказал, что это вы тут засели.

— Мы тут уже второй день сидим, — сказал я. — «Духов» ещё вчера выбили отсюда, с танком. Смотри, чё от здания осталось. В штабе опять не знают?

— Да ничего не знают, суки! Раз отправили.

— Это чё, если бы граната не сработала — то всё? — спросил Халява и медленно оглядел спецуру с ног до головы. Лоб у него вспотел, до него только сейчас дошло, что случилось. — Хана нам? Ну вы чё, офонарели? — он тоже начал материться.

— Не нуди. Свечку лучше вон в церкви поставь, что граната не сработала, — спецназовец наклонился и поднял из грязи ту самую гранату, осмотрел, а после швырнул в разрушенную танком трансформаторную будку. — Вот, сука, опять бракованная попалась, запал херовый. Хотя вовремя, сука, а то бы…

Бах!

Земля дрогнула, с потолка насыпалось ещё больше пыли. Граната всё же рванула.

Спецназовцы, поматерившись ещё, поняли, что ничего здесь для них нет, собрались уходить. Но Шопен с ехидным видом их остановил:

— А соку не хотите, мужики? П’ислали, вот.

— С которого вы тут все передристались, сука? Шутник, ***. Дай сюда, — спецназовец взял банку и сорвал этикетку. — В штаб унесу, скажу, сука, что импортный, сразу всё выхлебают. А то совсем уже оборзели, нет бы узнать, как обстановка. Пусть тогда, сука, нюхнут солдатского быту. А то отправили, сука, «духов» зачищать. Хотя бы, сука, по рации спросили, сука, кто здесь сидит.

Они ушли, отчаянно ругаясь, а Самовар только сейчас понял, что до сих пор держит недописанное письмо и ручку.

— Кому скажи — не поверят, — заключил он и что-то записал. — Скажут — выдумал.

Мы ждали встречи, а она будет. За это время я выяснил кое-что об этом Кисленко, он же Кислый, который крышевал попрошаек, и теперь главный вопрос — что он будет выяснять о нас. Но к нам он приедет — это точно.

Газон не особо много про него знал, но кое-что рассказал. Конечно, бригада Кислого — это не уровень ОПГ «Химкинские» или даже «Речной порт». Для крупной братвы этот бизнес с нищими не особо интересен, им куда важнее рэкет и собственный, обычно нелегальный бизнес.

Ну и крышевание торговых точек им приносило достаточно, как и нелегальные схемы обогащения от химкомбината, к которому бандиты присосались как пиявки, хоть предприятие им и не платило за «защиту». Воровали продукцию и сырьё, отцепляли составы, находили контакты с работниками в администрации комбината, чтобы те оказывали им помощь во всяких махинациях.

Ещё наркота у бандитов в фаворе, хотя братки на людях делали вид, что с этим не связаны, а при своих играли в донов Корлеоне, мол, не продают дурь школьникам и студентам, а только всяким приезжим и прочим. Ну, говорить можно всякое, а делать могут своё. Этот «бизнес» приносил им очень много, чтобы от него отказываться.

Это всё большие бабки, но кому-то же надо крышевать нищих, кладбища и проституток, хотя от последнего Газон отбивался, говоря, что это — «западло» для честных пацанов, поэтому шалманы крышевали менты. Хотя кто-то из братвы явно как-то имел с этого долю, как бы все ни утверждали обратное.

Ну а Кислый занимался нищими, организовывая целые команды, кто собирает деньги с сердобольной публики на рынке и у церкви. Ну и травкой не брезговал. У него не такая большая бригада, но всё же и мы — не какой-нибудь ЧОП с оружием, чтобы таких перемалывать не глядя. И всё же, силу мы из себя представляли, и Кислый в этом убедится, когда приедет с нами разбираться.

Встреча будет точно, мы ждали и готовились. Ну а пока собирали народ, и пока не ушла Даша, я познакомил её с остальными, как давно хотел. Ей-то не надо знать, что у нас напряги, просто временные проблемы, да и остальные спокойны.

— Шустрого ты знаешь, — я показал на него, когда он клянчил сигареты у Газона. — И Руслана Царевича должна была видеть, он в том дворе живёт, где ты работаешь.

— Приходит в магазин, — она его сразу узнала.

— Вот Славик Халява, Толя Шопен, Саня Газон. И ещё Пашка Самовар, познакомишься потом. Это всё наш взвод, все вместе были. Ну и вот, остальные — Ильдар, наш ротный, — я показал на Маугли. — Капитан Михаил Федин, танкист, — тот втянул живот, когда на него посмотрели, — старший лейтенант Денис Сунцов, — молчаливый разведчик кивнул. — Вот ещё Дима, но мы с ним только сегодня познакомились. В общем — наших тут много. И вот ещё, Лёша Коробочка, танкист.

— Привет, ребята, — Даша помахала рукой.

На рынке стоять уже смысла нет, нечего мозолить глаза ментам. Поэтому отвёл всех, чтобы показать арендованное помещение, но суть дела пока не объяснял — пришли ещё те, кого я не знал, знакомые знакомых. Только про компы в общих словах.

— А цены-то в у.е.? — спросил Федин.

— Как пойдёт. Там не только продажа. Потом объясню, если заинтересует, и в чём помощь понадобится.

Когда Даша ушла, Федин расслабил и выпустил живот, да и остальные тоже расслабились, закурили, стали понемногу материться.

— У меня брат двоюродный, — сказал Федин. — Умный, всё с паяльником сидит, какие-то схемы собирает. В армию не пошёл вот, сидит без дела. Познакомлю? Может, пригодится.

— Приведи как-нибудь, посмотрим.

Помещение понемногу преображалось, мы приводили его в приличный вид самостоятельно, своими руками. Конечно, ремонт не особо дорогой, но всё равно, выглядеть будет прилично. Даже линолеум постелили оперативно, и у меня так хорошо получилось, что решил постелить и дома, пока оба с отцом не махнули рукой и не перенесли это дело на следующий год.

Кто-то из новичков давал дельные советы по отделке, кто-то в целом интересовался техникой. Их человек пять новых, а я хотел завести новые контакты. Ну и присматривал за Коробочкой, который хоть и стоял в стороне, но изучал всё внимательно и слушал, насколько позволял повреждённый слух. Что ему явно понравилось — никто от него не шарахался. Тут только «чеченцы», люди, повидавшие всякого, контуженный парень не вызывает у них желания отойти подальше или отвернуться.

И тут ко мне подошёл один из «новичков».

Его звали Дмитрий, это крепкий мужик под сорок со шрамом на подбородке. Он пришёл с одним из офицеров, с Сунцовым, вроде были знакомы по Чечне. Раньше мы его не знали, хотя со спецурой работать приходилось.

Позывной — Бродяга, как он говорил, но больше ничего о себе не рассказал. Всё это время Дмитрий курил и присматривался к нам, о чём-то раздумывая. Если кто-то с ним заговаривал, он отвечал, шутил, смеялся, что-то спрашивал.

А теперь решил выступить. Он подошёл ко мне в основном зале.

— Надо с проблемой разбираться, — сказал Дмитрий.

— В курсе, — я посмотрел на него. — Обсудили, подумали, ждём, когда он явится качать права.

— Надо делать иначе, — с жаром проговорил он. — Они нашего брата заставили собирать бабки, отрабатывать долг. Потребуют от него вернуться и платить штраф. И никогда он этот долг не погасит.

— Вот поговорим, — сказал я, выдерживая его взгляд. — Не отдадим, оставим, прикроем, они от него отстанут. В чём проблема?

— Ну, вот сейчас может ты его даже загрузишь на словах или ***лей ему дашь, — произнёс Дмитрий. — Он съедет. Может, злобу затаит, может, обосрётся и лезть больше не будет. Неважно. Что потом? Надо сразу показать всему городу — с нами связываться нельзя. Опасно.

— И что предлагаешь?

— Поступить так, как положено, — ледяным тоном сказал он.

Я внимательно посмотрел на него, а он продолжал, глядя на всех:

— Мужики, чего вы телитесь? Вас в Чечне кинули и здесь кинули ещё раз. Никому не нужны. Инвалиды милостыню просят, вас никого на кого на работу не берут — боятся, что психи.

— И что? — спросил я. — К чему ты ведёшь?

— К тому, что если сами не возьмёте — никто ничего не даст, так и будут ноги вытирать. Не пора ли взять своё? То, что нам полагается?

К нам подошёл Шустрый послушать, другие тоже заинтересовались тем, что происходит. А Дмитрий продолжал говорить, уже громче, заметив интерес слушателей:

— Я вот с вас поражаюсь — в хорошем смысле. Вы туда пацанами пришли, а город взяли. Ни одна армия мира не смогла бы в таких условиях взять, а вы смогли, с кровью, но взяли. Так где ваши медали, ордена? Вся элита там обосралась, убегала, только вы, простая «махра», пехота, выстояли. Не прогнулись. Но всё им ушло, а не вам. А на гражданке все эти бандосы жирели, пока мы все там дохли. Поэтому и надо всем показать, кто вы такие на самом деле. Сейчас-то чего остановились? Лучшая возможность для этого. Навалиться надо, и хана им.

Его слушали, потому что это отзывалось глубоко внутри. Но мне это показалось странным. Он тщательно выбирает слова, чтобы задеть сильнее и расположить к себе. А до этого долго молчал, внимательно глядя на каждого. Будто прикидывал, что к чему.

И тут выдал:

— Вот и предлагаю, — говорил он, — забить стрелку где-нибудь, заманить между дворами и как «духи» наших мочили, так и нам с ними сделать. Чтобы они с этих дворов не выехали. Даже могу подсказать, как лучше.

Стало тихо, мы все переглянулись. И судя по взглядам, многие думали именно так, что это — решение всех проблем. Вот только к этому были вопросы. И конкретно к Дмитрию тоже.

— Так что давайте-ка, пацаны, начнём с того, что… — он явно думал, что перехватил инициативу, и его будут слушать.

— Давай так, — сказал я. — Я тебя не знаю, приглядываюсь. Если что-то сейчас скажу не так — без обид, лады? Говорить с тобой буду честно, как положено, всё чин-чинарём.

— Не, погоди, я хочу сказать…

— Не перебивай, — твёрдо произнёс я. — Тебе дали высказаться, теперь я говорю.

— Лады. А ты же у них главный, у пацанов-махры? — он посмотрел на меня, чуть сощурив глаза.

— Погоди с вопросами. Во-первых, с нами там были морпехи, десантники, «вованы», прочие спецвойска. И как правило — такие же пацаны, как и мы. Многих мы знаем, со многими переписываемся, связь держим. И танкистов много, вот среди нас сегодня двое. Так что не надо на них гнать.

— Я же не говорю, что они совсем ничего не делали.

— Вот и хорошо, значит, что так не говоришь. Во-вторых, знал бы тебя лучше, этого разговора бы не было. Но я тебя вижу впервые, а ты сразу пошёл с такого. Вот и хочу прояснить это для всех.

— Ты на что намекаешь? — спросил Дмитрий и оглядел остальных. — Вы чё, пацаны…

— Против нас работали разные люди, — отчётливо сказал я, чтобы все услышали. — Хотели сожрать. Многие в курсе этого. Враги были разные, но влиятельные, со звёздочками на погонах, и в нас видели только средство для своих целей. Но мы отбились, хотя кто-то из них ещё может нам подгадить… И тут приходит человек со стороны и предлагает решить вопрос так, как делает братва. Это — подозрительно. Ты не думай, что я именно тебя обвиняю. Ты подумай, как это с моей стороны выглядит.

Стало ещё тише, все слушали. Дмитрий пока не перебивал.

— Смотри, чтобы ты сам ничего о нас плохого не подумал, — я развёл руки, — давай предположим, что ты говоришь это искренне. Просто иначе не умеешь и других способов не видишь. Это у нас всех так сейчас.

Он начал было снова перебивать, благо, голосина у него мощный, но я не давал, меня сбить с цели сложно. Да и народ верил мне больше. Репутация понемногу работала, да и наши за меня горой, а его видели впервые.

— Но надо понять, — говорил я, — как выживать так, чтобы никто не сожрал. И чтобы никто не мог плевать в нашу сторону, но и чтобы мы не влипли. У нас большая ответственность: нас много, но не все могут зарабатывать и какие-то проблемы решать, чисто физически. Поэтому мы не рискуем, нам много кого нужно тащить. Вот такой расклад, Бродяга. Если хочешь помочь — оставайся, помощи не забудем. Если у тебя будут проблемы — обращайся, будем помогать. Но если что-то задумал, что может нам всем навредить — в это пацанов не втягивай. Так что подумай получше, не торопись, не гоним.

Но он уйдёт. Он пытался добиться с нами внимания, но раз не вышло — уйдёт.

И если честно — с нами ему не по пути.

Не потому, что он предложил мочить. У нас у каждого есть своё личное кладбище с убитыми врагами, и мы не из тех, кто за это судит.

Просто он будто хотел быть главным для чего-то своего. И у меня были опасения на этот счёт. Ведь уже многие нам доверяют, чтобы это терять. И нам нельзя влетать в такие проблемы.

— Не, мужики, с вами каши не сваришь, — произнёс Дмитрий через несколько секунд раздумий. — Удачи, конечно, но так… ничего не выйдет. Если созреете — звоните. Погнали, Денчик.

Он посмотрел на Сунцова, но разведчик поднял глаза к потолку, а потом покачал головой и развёл руками. Дмитрий покачал головой и пошёл на выход. За ним пошёл кто-то из новеньких, бритоголовый парень, о котором я кроме имени — Сега — ничего не знал.

— Так-то он серьёзный подход предложил, — сказал Газон. — Хотя и встрять можно.

— Ему-то что? — Халява нахмурился. — Помните, нас тогда спецназовцы чуть не взорвали? Гранату закинули, хотя слышали, что мы там сидим. Сначала стрелять, потом думать. Они такие, свои цели делают, а мы — расходный материал. Та самая элита, которую он так обосрал.

— Подозрительно он говорит, — заметил Царевич.

— Не, это не по нам, — Маугли покачал головой. — Сделаешь так — всё, назад дороги нет. После такого или в братву идти, хотя они возьмут, или свою бригаду сколачивать. Вот только не дадут.

— А кто его знает? — спросил я. — Я вот не встречался.

— В Чечне виделся, — произнёс Сунцов, стоя в сторонке с сигареткой. — Мужик серьёзный. Цепкий, жёсткий. И здесь такой же. Даже жёстче стал. Злой теперь за всё.

— А ты же с ним не пошёл? — Федин посмотрел на него. — Вы же с ним кореша.

— Ты барыгой стал, — заметил разведчик. — Я грузчик. Потому что кто мы с тобой?

— Два дебила, — танкист заржал.

— Потому что мы офицеры, ***, — сматерился Сунцов, поморщившись. — И в бандиты не идём, хотя нас бы там с руками оторвали. Вы тоже понимаете это, так что лучше с вами. Да, всякое может быть, и иногда только силой получится отбиться. Но если только этим заниматься… это всё, конец.

— Вот говорит редко, а всегда по делу, — сказал Маугли с усмешкой.

— Ну где они там, эти бандосы? — Федин посмотрел на часы. — Мы тут уже между собой чуть не переругались, а их нет. В Вилларибо уже давно продолжается праздник, а в Виллабаджо всё ещё моют посуду. Куда это годится?

— Едут, — Шопен вошёл в зал. — Т’и тачилы.

Вскоре чёрный джип, «девятка» и «восьмёрка» остановились у крыльца, а их пахан вышел и направился к нам со своими шестёрками.

— Давно пора, — сказал я. — Вот и поговорим.

Мы люди с военным опытом, должны пользоваться и преимуществами территории, и манёврами, и всем прочим.

Вот мы и организовали всё по всем правилам. Наша же точка, надо этим пользоваться по полной программе. Пусть думает, что нас меньше, в нужный момент выйдем все. Кислый не ожидает, что его ждёт. Но мало его побить — надо решить вопрос, чтобы ему неповадно было. А это посложнее, чем просто подраться или стрелять.

— Ты не подставишься? — спросил я у Газона. — Раз с нами остался? Начальство не будет возмущаться?

— Да отмажусь, Старый, — отмахнулся он. — С Кислого есть за что спросить. Могу я с ним базарить, если хочешь.

— Лучше я.

— Ну да, ты неплохо накидывать умеешь.

— Если что — к тебе обращусь, — сказал я и добавил: — за криминальной справкой.

Газон засмеялся, а в зал вошёл Кислый со свитой.

Кислый — это тот мужик в чёрном пальто и с шарфом на шее. Коротко стриженный, шарф шёлковый, в правой руке борсетка, в левой мобила. На джипе приехал, пусть и старом. Походняк своеобразный.

При деньгах, значит. Сердобольные люди дают денежку нищим, а такие, как Кислый, ни в чём себе не отказывают. Зато сами нищие ничего с этого не имеют.

Ходит сгорбившись, сутулый, как псина, хотя ему лет тридцать пять, не больше. На пальцах рук и тыльной стороне ладоней видны партаки — тюремные татуировки. Что-то должны значить.

Вид у него, конечно, как у авторитета крупной банды. Ещё и свита с ним, человек шесть парней, даже помладше нас, все в чёрных куртках и спортивных штанах.

Один тут же взял со стола журнал на английском, с компьютерами, и начал рассматривать, нахмурив лоб. После бросил на место, чуть не уронив, и взял другой.

Стволов на виду нет, но какие стволы в центре города в этом месте? И так недавно шла перестрелка, от которой мы едва отмазались, не хватало и другой. Впрочем, вряд ли они сами на такое решатся. Просто хотят запугать, чтобы мы попросили прощения, заплатили штраф… а в идеале ещё и сделали какую-нибудь работу, чтобы исправить косяк.

Да, Налим делал хитрее. Но Налим — рыбёшка крупная, и сам он помудрее, а этот решил действовать сразу, нахрапом.

В зале кроме меня только Газон, Царевич, скрестивший руки на груди, и рассматривающий всех бандитов Шопен. Лёху Коробочку увели во второй зал, который мы приспособим под магазин техники. Без него решим.

Остальные ждали нужный момент, когда надо будет выйти.

— Я Кислый, — сиплым голосом представился старший. — Меня в городе все уважают. А вот вы, вояки бывшие, ваще без понятий живёте. Вы на кого наехали?

Ну надо же, пробил, кто мы такие. Но выводы не сделал. Вся братва в городе сделала, а он считает себя самым крутым.

— И чем ты занимаешься, Кислый? — спросил я.

— Я? — возмутился он.

Лицо у него изменилось, его перекосило от злости, будто он мог меня запугать своим страшным видом.

Нет, бесполезно, я видел и страшнее прямо перед собой. Но я оценивал угрозу трезво и знал, что много кто из наших недооценивает таких бандитов. А ведь такие могли ткнуть ножом в спину или выстрелить. Военный опыт не делает тебя неуязвимым, тело-то остаётся таким же хрупким, что и всегда.

Но это не значит, что надо его пугаться. Надо просто думать.

— Я? — повторил он. — Ты чё, вояка, рамсы попутал, а? Я на зоне отсидел, авторитет заработал. А ты чё, решил меня допрашивать, а? В натуре? Ща я тебе поясню. Я тебе не фраер какой-нибудь, чтобы меня кинуть можно было. Рынок — моя территория!

И вот тут у него должен был раздаться звоночек, что болтает лишнего. Но не раздался.

— Рынок — твоя территория? — с сомнением спросил я. — Правда, что ли? Газон?

— Да не, он чё-то попутал, Старый — произнёс тот, жуя жвачку. — За рынком смотрит Гарик от «химкинских», ещё Боксёр от портовых свою долю имеет, но в общак заносит. Ещё там чеченцы есть, но они в своём котле варятся и с братвой не конфликтуют. А вот Кислого там нет.

Лицо у Кислого снова изменилось, будто он съел кусочек лимона, поняв, что за такой базар с него могут спросить. Но всё же решил идти дальше. И Газона, похоже, он не знал, иначе бы уже лебезил перед пехотинцем «химкинских», который был в бригаде рангом повыше.

Ну а я вспомнил, что в первой жизни как-то знал одного человека, который по молодости был бандитом, потом отсидел и завязал с криминалом.

Его звали Вовка, и он говорил, что если кто-то при всех чешет по фене или матом кроет, ещё и газует почём зря, гнёт пальцы и корчит из себя авторитета — то это никакой авторитет, а так, мелочь. Серьёзный человек за базаром следит и метлой впустую не метёт, такой думает над каждым словом и при посторонних по фене не говорит, так не принято. А если до точки дошло — бьёт сразу и насмерть. Вот такие намного опаснее.

Впрочем, в 90-е даже такая мелочь может выстрелить, да и мы ещё не окрепли. Такие Кислые могли принести нам проблемы. Поэтому я пока наблюдаю. И говорю.

— Короче, пацаны, — произнёс Кислый, немного обдумав, что сказал только что. — Вы расклад совсем не понимаете, а лезете, куда не просят. Но я не зверь какой-то, давай миром порешаем. Сделаем так: фраер тот мне бабки должен, вы мне его возвращаете, плюс компенсацию за простой — двести баксов. Иначе я вас где угодно найду, и спрос будет по-взрослому.

— А чего нас искать? Мы здесь, перед тобой. А теперь слушай сюда.

Я встал перед ним, но не в упор — вдруг за ножом полезет, а на дистанции, чтобы ударить самому, если что.

— Во-первых, Лёха вам ничего не должен. Деньги, которые занимали, вам вернули целиком, а проценты эти — сами выдумали. Во-вторых, отдавать его мы вам не собираемся. Он один из наших, из воевавших.

— Ты чё…

Он не договорил. Начали выходить наши. Кто-то встал у машин снаружи, кто-то у двери, кто-то вокруг. Лица серьёзные, и бандиты почувствовали угрозу. Кислый раньше всех, он начал затравленно озираться по сторонам.

— Так что расклад такой, — продолжал я. — За то, что так с Лёхой поступил, сделаешь ему компенсацию — всё, что он заработал, вернёшь ему, и двести баксов добавишь сверху. А если я узнаю, что если ты и дальше ветеранов втравливаешь в такое — буду разбираться. Мы все будем разбираться.

И всё же, бандос так легко отступать не собирался, особенно перед своей бандой. Драться бесполезно, нас больше и мы сильнее, но у него остался козырь.

— Ну ты попал, — прохрипел Кислый и достал мобилу. — Сейчас серьёзных людей подтяну. Налиму позвоню — и он разберётся.

— А звони, — сказал я. — Раз сам не вывозишь.

Угроза позвонить серьёзная, но пусть. Я ему позволил, всё равно с ним свяжется, лучше сейчас всё обсудить. Налим всё равно однажды про нас вспомнит, и хотя бы этот вопрос с Коробочкой надо решить сегодня, чтобы не копилось. Завтра будут другие проблемы.

Газон встревожился, остальным парням пофиг — нас много, хотят драться даже с братвой. Но холодный разум сейчас только у меня.

— Алё, Налим, здравствуй, Кислый беспокоит, — проговорил бандит, но тоном пониже и помягче, чем когда разговаривал с нами. — Тут на меня наехали вояки бывшие, чеченские. Не, не султановские, а эти… да-да. По беспределу, они одного фраера… да, щас, дам.

Испуг у него ушёл, Кислый победно протянул трубку мне. Старый, тяжёлый, таким и прибить можно.

— Кто это? — услышал я по телефону. Голос заспанный.

— Андрей Старицкий, помнишь такого?

— Помню. Но ты же вроде как сам свои проблемы решаешь, нас не зовёшь. Чего тогда на Кислого наехал? — в голосе послышалась угроза.

— Этот твой Кислый говорит много лишнего, себя чуть не главным на рынке называет. Но суть не в этом. Он нашего подставил, ветерана, заставил отрабатывать долг, хотя долга не было — все деньги ему вернули в срок. Нашего парня заставил работать на себя, собирать милостыню.

— Какого вашего? — спросил Налим с недоумением.

— Нашего танкиста. Он в Грозном был ранен и контужен, в плену побывал, а на него здесь накинулись. А нам такое не нравится. Никому из наших в городе это не понравилось. Или ты такое одобряешь?

— Ты за меня не говори, — сказал он, но уже без угрозы. — Газон рядом?

— Ты со мной говоришь или с кем? Кому ещё трубку дать? Это наш человек, Налим, — произнёс я медленно и чётко. — И мы за своих вступаться будем всегда. Но пока пришли говорить, а вот твой Кислый так не хочет. Сначала людей отправил драться, потом сам явился наезжать, а сейчас тебе жалуется.

— Лады. Вашего, значит, поставил отрабатывать, — Налим задумался. — С контузией, тем более. Не по понятиям было его грузить. Ладно, раз ему ума не хватило меня об этом предупредить, то поступай как знаешь.

Ого. Но он не встал на нашу сторону, он решил, что сейчас лучше уступить, чтобы не враждовать раньше времени. Наоборот даже, выставил себя справедливым, как они любят.

Просто решил, что от нас в будущем ему будет больше выгоды, чем от мелкого бандоса. Суть-то не в понятиях, а в выгоде.

Я отключился, опустил руку с телефоном… и зарядил Кислому в лицо прямым правой. Тот от неожиданности шагнул назад, и свои его поддерживать не стали. Он грохнулся на пол и уже оттуда смотрел на меня снизу вверх выпученными испуганными глазами.

— Газон, как там принято наказывать в таких случаях? — спросил я, встряхивая кулак. — Я как-то фильм смотрел, там братки так чётко всё расписали. Подскажи.

— Так чё, делаем так: заработанные бабки Коробочке компенсировать, и триста баксов сверху, — сказал тот. — Раз с первого раза не дошло.

— Ещё — всех реальных ветеранов — чеченцев и афганцев — отпустить с компенсацией, — продолжил я. — А то знаю я, у всех наверняка паспорта забрали. Если инвалид — компенсация двойная. Обо всех сказать мне. Новых — не брать.

— А чтобы до тебя дошло, — Газон заулыбался, — машину я у тебя заберу.

— Куда машину-то? — спросил Кислый, потирая лицо. — Машину-то оставь.

— Вот к Налиму за ней придёшь, а пока я на ней ездить буду. Вернёшь бабки всем — обсудим. Ключи давай.

Кислый медленно поднялся и пошёл на выход, его «братва» тоже отходила к дверям, с испугом глядя на наших парней. Поместились они уже в две машины, а не в три, с трудом. Джип «Ниссан» остался перед магазином.

— А джип нафига взял? — спросил Шустрый, глядя в окно.

— Да хрен его знает, — Газон пожал плечами. — Тогда Фидель так одного барыгу наказал, вот и я вспомнил. Мне его и ставить-то некуда. Ладно, всё равно назад отдавать.

У него зазвонил телефон, и он ответил.

— Да, Налим. А, чё… а чё он на пацанов-то наехал? Беспредельщик! Нас Коробочка вытащил, прикрыл. А мы его пошли прикрывать. Да. Всё по понятиям, за пацанов. Это ему западло должно быть, что так зарабатывает. Да, всё. Лады, понял.

Газон-то умнее, чем все думают. Включил дурачка, мол, всё из-за пацанов вмешался, и Налим поверил. Хотя мог и наказать за такое самоуправство, о чём Саня знал. Но подход к шефу он выучил давно, а тот так и не понял, кто такой Газон.

Лёшу увезли домой, с деньгами и продуктами, но он пока не очень понял, что случилось. Ладно, будем заниматься и им. Куда-нибудь потом пристроим, обязательно.

Все расходились, а я думал.

В словах Димы Бродяги, который ушёл, была истина: кто-то другой всё равно будет наезжать. Пробовать на зуб.

Но спецназовец не понимает важной вещи. Легко не будет в любом случае, но постепенно мы будем становиться сильнее и влиятельнее, пока все в городе и за его пределами не поймут, что нас достать уже невозможно.

Это медленно, да. Вот только дело в том, что те, кто взлетает быстро, так же быстро и гибнут. Сколько таких банд из пацанов чеченцев и афганцев показывали местной братве, кто сильнее? Много. И почти все из них погибли. Победишь в одной разборке, в другой, но однажды всё равно достанут или посадят.

Поэтому нам нужно действовать осторожно, не торопясь.

Но ещё одна проблема решена, мы вернули должок человеку, который тогда нам помог. Танкисты умирают страшно, в огне, и всё же он тогда не сдрейфил, пришёл нам на помощь, вот и мы пришли к нему. Теперь будем следить за ним, и в городе нас стало больше. Потом ещё закорешимся с афганцами ещё сильнее, и местная братва нас уже точно не достанет.

Но на зубок нас так и будут пробовать. До поры до времени.

Следующий день был важным — настала пора стелить линолеум. Отец как раз для этого пришёл пораньше с работы. Пока же мы выносили мебель из комнаты.

Часть вещей перетащили в мою комнату или на кухню, часть не вытащить — некуда, придётся двигать взад-вперёд, чтобы не мешало, особенно стенку. Зато нашёл мамину швейную машинку — она стояла за диваном, накрытая деревянной крышкой, а я думал, что пропала. Раритет почти, старая очень.

Работа тяжёлая, ещё и отопление вдруг прибавили, хотя в квартире всегда было прохладно. А вот холодная вода из крана не бежала.

— В чайнике есть, остывшая, — подсказал батя. — И в холодильнике — компот магазинный.

— Да с этими компотами вечно какая-нибудь история, — я усмехнулся. — Как-то стояли у консервного завода в Грозном. Там воды не было совсем, а вот банки металлические с соками были, пили его. А он сладкий, приторный, столько выпили, что с тех пор не лезет. А ещё как-то раз Шопен нашёл просроченный сок в трёхлитровых банках в каком-то магазине, поменялся с ним на сигареты в соседнем взводе, и они после этого…

Договорить не успел, раздался звонок в дверь. Я был ближе, поэтому пошёл открывать. Взглянул в глазок — обычная предосторожность — удивился. Дверь открыл и спросил:

— А вы чего вдвоём теперь ходите? Заходите. Чай будете?

— Да не откажемся.

В квартиру вошли два мента, мои знакомые. Младший — Васька Моржов, бывший десантник, а ныне опер уголовного розыска. Второй постарше, это усатый опер Аркадий Семёнов. Тот самый, который когда-то искал снайпера Вадика, и приходил к нам. Ну и помогал нам отбиться от Ерёмина, хотя и рисковал.

Явно пришли не поздороваться, а по работе. И уже в глубине души понимал, что могло стрястись. И всё же, учитывая хорошее знакомство, сначала они должны прийти ко мне, а не ходить по пацанам.

— А ты чего, Васька, — спросил я у Моржова, — ты же в другом отделе работал?

— Да слушай, перевёлся к тяжам. Вот, Трудыч всё звал, а то работать некому, зашиваются мужики.

— Некому, да, — Семёнов заглянул в зал. — А у вас тут ремонт? И мы тут явились, блин.

— Да всё равно на разговоры отвлеклись, — отец вытер лоб рукавом свитера и отложил маленький нож, которым резал линолеум. — Чай будете?

— Я налью им.

Отвёл оперов на кухню и внимательно поглядел на них.

— Давай по чесноку, — начал Семёнов. — Тут, слышали, у тебя вчера конфликт с братвой вышел.

— Да я бы не сказал, что братва, — я уселся на табуретку. — Помельче уровень. Гад один, Кислый у него погоняло, нашего на счётчик поставил. Заставил, чтобы с нищими ходил и деньги собирал.

— А кого? — встревожился Моржов.

— Лёша Воронин, танкист, с контузией. Его лечить надо, а вместо этого мелочь стрелять отправили. Но поговорили с Кислым по душам, и Лёшу отпустили. Всё мирно вышло.

— И не только поговорили, — нахмурился Семёнов.

— Сначала подраться пришлось, но там без фанатизма обошлось. Тяжкими телесными там не пахло. А в чём дело?

Оба переглянулись, Моржов сел рядом со мной.

— Слушай, Старый, кто-то сегодня днём этого Кислого в подъезде хлопнул. А вся его кодла мелкая на вас валит, говорит, что с «чеченцами» у него разборка вчера была. Мы-то вас оба знаем, но сам понимаешь, порядок есть порядок, опросить нужно.

— Понимаю, — проговорил я. — Ну спрашивайте, расскажу, что знаю.

Вот теперь в голове всё собралось. Кто-то его грохнул, и у меня были подозрения на этот счёт.

— А что вообще у вас было с Кисленко? — спросил опер Семёнов, положив обе руки на стол.

— Ну давайте, буду с вами честно говорить, как вы со мной, — сказал я. — Мы тут увидели одного парня, Лёшу Коробочку, вступились за него. Он на войне был танкистом, горел, контужен, в плену побывал, едва живым выбрался. А когда вернулся — поставили на бабки, сделали попрошайкой.

Я разлил очень крепкую заварку из чайничка через сито, а затем долил кипятка в каждую кружку. К чаю был хлеб с маслом и сухарики.

— Может, и видел его, — задумался Васька Моржов. — Там каждый второй попрошайка сейчас в камуфляже, на жалость давят народу. Как не спросишь, то под Шатоем и Урус-Мартаном ранен, а насядешь, так путаются, врут, ни хрена не знают. Гоняю их иногда.

— Тут бы сразу понял, что не притворяется, — сказал я. — Он в танке горел, волосы сгорели. Говорит медленно, ему тяжело, контузия, а лечения-то не было. Вот и увидели, пошли его покормить в столовой. И там сразу докопались люди Кислого, мы дали им сдачи. Потом пришёл сам Кислый права качать, а мы там все вместе были.

— И меня не позвали, — десантник хмыкнул.

— Тебе звонили, ты на вызове был.

Моржова мы уже звали один раз, когда ограбили его сослуживца Гришу. Все понимали, что Васька даже в милиции всё равно душой болеет за своих, даже если для этого придётся кое-где нарушить правила. Но не через край.

— Нас было больше, — продолжал я, — Кислый съехал, давай звонить Налиму, пожаловался, тот на нас кинулся было. Я ему всё и сказал, как вам сейчас.

— И Налим что? — Семёнов нахмурил брови.

— Налим — хитрит, уже не в первый раз хочет нас к себе заманить. Приходил к нам, когда следак наезжал.

— Это плохо, — опера переглянулись, и Семёнов продолжил: — Хорошо, что ты понимаешь, чего ему надо.

— Ага. Его банде в своё время афганцы здорово помогли. Только они почти все погибли или сели. Остались только те, кто в стороне держался, за работу или за бизнес уцепился.

— Так и есть.

— Ну и по итогу, Кислый согласился человека отпустить. А его что, застрелили? — уточнил я.

— Ножиком прибили, — проговорил Моржов. — Один удар и готов.

— Это сложно, — я задумался. — Человек так легко не умирает от ножа, видел. Это «духи» ножи любили, а у нас с ними не заладилось.

— Мне-то не рассказывай, сам в курсах.

— У нас тоже был человек с двадцатью ножевыми, сам до больницы дошёл и живой остался, — сказал Семёнов, глядя на меня. — А доводилось видеть?

Я был в домашней футболке, так что просто задрал рукав на левой руке, где на плече осталась отметина. Неглубокая, сантиметров семь в длину, почти зажившая. Не тот шрам, которым можно хвалиться, просто белая полоска на коже.

— Так ещё в начале января 95-го, нарвался на «духа», один на один, в подвале. Он меня ткнул в броник, кончик отломил, потом в плечо полоснул, я даже не почувствовал сначала, и сам штык-ножом куда-то в ногу его пырнул. Он не старше меня был, перепугался ещё больше, убежал с раненой ногой. До этого целый рожок расстрелял в меня почти в упор, и ни разу не попал, потом с ножиком кинулся. Вот такой вот боевик, мужики, только в кино не покажут.

— Хоть попал, — Моржов хмыкнул. — Нас-то учили, да я тогда в первом бою, когда на меня кинулся «дух», всё забыл, махал во все стороны. Ну как учили? Наш инструктор говорил просто: чтобы вступить в ножевой бой, сначала надо про***ть автомат, гранаты, каску и сапёрную лопатку, а потом найти такого же д***ба, который тоже остался с одним ножом.

— Понятно с вами, — Семёнов отпил чай и расправил усы. — Шутите только. Ладно, походим по твоим знакомым, Андрей, для порядка, сам понимаешь.

— Конечно. Но сами понимаете, мы вопрос решили, своего вытащили, и нам вообще не было смысла так подставляться. Сами видите — мы никуда не лезем без нужды, иначе давно бы в «химках» ходили.

Я всё равно обзвонил всех наших. Конечно, это не мы прибили Кислого, ведь это он должен был выплатить бабки Лёше, а теперь их хрен догонишь.

И да, одним ударом ножа убить сложно. С ножами умеют обращаться зеки, если Газон не привирает… и спецназовцы. Те-то могут зарезать человека.

Но зачем это кому-то надо — вопрос. Вернее — кому это выгодно?

Сразу вспомнился спецназовец Дима Бродяга, который предлагал замочить Кислого. Про него я говорить ментам не стал, всё же с ним в компашке может быть кто-то из пацанов, да и зачем это ему надо? Вопрос же решён.

Но если он проявил такую самостоятельность сам, это могло выйти нам боком. Короче, нужно понять, чем это грозит лично нам и как это встретить, если угроза сильна.

Утром следующего дня я увиделся с Газоном. Встретиться договорились в чебуречной недалеко от вокзала.

— Мой дельтаплан, мой дельтаплан, — распевал Леонтьев из магнитофона.

В помещении было три высоких столика, вокруг которых столпились мужики, и ещё один в виде доски тянулся вдоль стены. Из еды были только чебуреки, очень горячие, не очень большие, с ароматным мясом, от которых валил пар. Ещё и тесто неплохое, как говорят.

За прилавком стояла толстая женщина армянских корней, она и выдавала чебуреки и разливала чай, правда, очень медленно и неторопливо.

Кроме чая можно было попросить налить стакан «Тархуна», ну а для взрослых была водка, которую подавали только в стопках, и пиво в старых советских кружках, массивных и основательных. Пиво было популярнее всего.

А на кухне шипело масло, хозяин, толстый армянин, жарил чебуреки лично, не доверяя это дело никому. Семейный рецепт, как он говорил, и тайный ингредиент. В городе шутили, что этот тайный ингредиент вчера мяукал и лаял, но это злые языки. Мясо здесь было качественным, а в чебуречной всегда было людно, и сюда приходили даже богатые коммерсанты или авторитеты.

Газон нашёл место в углу, откуда видно вход, перед ним стояла целая тарелка чебуреков, которых наложили с горкой. Он ел и иногда прикрывал глаза от удовольствия. Кепка сбита на затылок, чётки лежат рядом с мобилой и пейджером. Посетители стояли от него подальше, побаиваясь связываться с братком. Увидев меня, он посмотрел на жирные руки, а я похлопал его по плечу в знак приветствия.

— Ты про эту чебуречную тогда рассказывал? — спросил я, занимая место рядом с ним.

— Когда? — спросил Газон с набитым ртом.

— Помнишь, тогда сидели после Совмина, вспоминали, что вкусного ели? Халява говорил про устриц, Царевич про селёдку под шубой, а ты — про чебуреки у Ашота. Недавно вспомнилось.

— Точняк! — он закивал. — Ты попробуй. Охренительные!

На мой взгляд — излишне жирные, но у них и правда был сильный вкус, какой должен быть у чебуреков с хорошим мясом. Съев один, тут же захотелось второй. И чай хороший, чёрный, без сахара.

— С Налимом вот базарил, — Газон стал говорить тише. — Ищет, кто завалил Кислого, меня вызвал. Я ему сразу сказал, что Кислый нам бабок должен за свой наезд и не расплатился, так что нам не с руки с ним было разбираться. Да и он съехал капитально.

— А сам Налим мог его порешить?

— Для чего? — Саня нахмурился. — Слушай, Старый, Налим — человек умный, но такие схемы не для него, — он догадался, что я имею в виду.

— А кто мог? Фидель? Гарик? Может, хотят нас подвести к этому, чтобы к себе заманить?

— Кислый бабки приносил, он помимо попрошаек ещё беспроигрышную лотерею держал на рынке, а с неё бабки шли. Не такие большие, но всё же.

— А за то, что он вчера себя хозяином рынка называл?

— За это наказывают, но не мочат. Косяк, но заглаживают его деньгами. Так просто дойную курицу не режут… дойную корову, в смысле, — он хохотнул. — Попутал, слыхал? Шустрый засмеёт потом. Курица, блин.

— Ну а тайно хлопнуть? — продолжал я прикидывать версии. — Чтобы вопросов у своих не было.

— Вот смотри, Старый, — он отложил чебурек. — Это в боевике ты пошёл и грохнул кого-то. Или как дон Корлеоне винца хлопнул, музычку послушал, у окна постоял, потом говорит: разберись. И там какой-нибудь Лука Брази пойдёт и разберётся.

Газон не просто смотрел фильм «Крёстный отец» — он книжку читал, но никогда в этом не признается. Просто я сам это видел.

— У нас киллеры есть, — он стал говорить ещё тише. — Но чтобы тайно хлопнуть — не, всё равно слухи пойдут. Надо конкретно обосновать, за что ты мочить собрался кого-то. Вот как с Бычком было, которого Вадик замочил — чекистам стучал. И всё равно, тайно хотели провернуть, да вот только все узнали. Нет такого, что утаишь. Я бы услышал. Или услышу.

— Понятно.

— Ща, кстати, стрела будет, — Газон вытер губы платком. — По поводу Кислого. Хорошо, что ты пришёл.

— А что такое?

— Да тут преемник объявился, хочет поумничать. Чё я тебя и позвал сюда. Если не в падлу, конечно, и не занят.

— Послушаем.

Пришли два пацана, в кожанках, похожие друг на друга, как братья. Одного из них я видел в «свите» Кислого. Оба неуверенно переглядывались между собой при виде нас, но робко подошли ближе.

— Так что насчёт машины? — спросил один. — Тачка не Кислого, а наша. И раз он скопытился, теперь надо…

— Бабки выплатили? — грубо спросил Газон. — Кислый базарил, что бабки отдаст.

— А чё Кислый-то? Он сдох, мы теперь рулим, а тачка…

— А тачку мы забрали, и генеральную доверенность нам выписали, — отрезал Саня. — Всё равно он сам по такой же доверенности ездил. Так что бабки Коробочке выплатить, как базар шёл, и остальным ветеранам. И вот потом насчёт тачки решать будем.

— Да не было у нас остальных ветеранов, — неуверенно сказал один из них.

— А я проверю. И если бабок им не будет — тачку продам за долги ваши. И остаток себе заберём, раз вы такие непонятливые. Всё, свободны, — Газон громко отпил чай.

Понурые пацаны ушли, а остальные посетители поглядывали на нас, но взгляд не задерживали.

— А свои его могли хлопнуть? — спросил я, когда два понурых пацана вышли.

— Старый, — Газон посмотрел на меня. — Вообще, в этом деле хлопнуть может кто угодно и кого угодно. И вот не всегда на это есть причина. Кстати, тут утром узнал новость. Батон помер. Похороны сегодня.

— Какой именно? — я задумался. — У нас же их два было, Большой и Чёрный. Никифиров из нашей роты на юга переехал, когда комиссовали. Или это Черненко из пятого взвода?

— Чёрный, да.

— А отчего он умер? Двадцать лет пацану, не болел ничем. Или убили?

— От наркоты отъехал, — Газон вздохнул. — Давно подсел, ещё там, говорят. Вот ему чё-то не то продали, он и скопытился.

— Вот же гадство.

— И не говори, Старый. Самовар же с ним корешился вроде как, в одном институте учились. Я-то его плохо знал.

— Да я тоже не особо. Не особо любил общаться.

Мы оба замолчали, вспоминая неразговорчивого Батона. Да, у нас их было два. Одного тогда ранило, но его спас Маугли, и парня комиссовали после ранения. Второй… мы с ним особо не пересекались. Но ничего плохого сказать о нём не могли.

А все в зале покосились на новых вошедших. Пришли два пацана в солдатских бушлатах — солдаты-срочники, сразу понятно. Один очень низкорослый, как школьник, второй — наоборот, ростом выше меня, но ещё с детским лицом, тощий как жердь. Улыбался, что-то рассказывая.

— А я стропальщиком же… э-э-э… работал, — рассказывал высокий беззаботным тоном, сильно картавя.

— А чё делал?

— Грузы крепил, — начал объяснять высокий. — Когда кран цепляет грузы, короче, надо… э-э-э… всё закрепить, или развалится, когда подымать будут. Говорили, когда с армейки вернусь, то снова возьмут.

— А вдруг в Чечню пошлют.

— Не каркай! Тьфу. Скорее бы дембель. Опять бы туда устроился. Там хорошо платили, вовремя. И делать… э-э-э… ничего особо не надо, только стропы проверяй.

Оба долго считали мелочь, и в итоге взяли один чебурек на двоих и стакан чая. Они явно из ближайшей к Тихоборску части. Наверное, в увольнительной или отправили в город за какой-нибудь ерундой.

— Ты поедешь сегодня, Старый? — спросил Газон, начиная собираться.

— Конечно, все там будем. Увидимся ещё, Саня.

Перед тем как уходить, мы с Газоном переглянулись, и он поставил свою тарелку, где ещё оставалось много нетронутых чебуреков, перед солдатиками.

— Хвавайте, пацаны. Сколько ещё до дембеля?

Те удивились, но от угощения не отказались.

— Полтора года ещё. А вы чё, недавно дембельнулись? — догадался высокий.

— Ага, — я кивнул.

— В Чечне хоть не были, да? — спросил второй.

Посмотрев на нас, улыбки у них тут же погасли, догадались. Но они вскоре приступили к еде, поедая чебуреки почти не прожёвывая.

Что-то посмотрел на них, кой-чего вспомнил. Всегда, когда вижу срочников, вспоминаешь пацанов оттуда, в разных ситуациях. И какими сами тогда были.

Я обо что-то споткнулся. В луже валялось что-то твёрдое, но это не камень. Я подобрал и стряхнул грязь. Снега здесь мало, он быстро тает, а вот грязь повсюду, плотная и липкая, как майонез.

Ого, какую игрушку потеряли.

— У меня был такой, — ко мне подошёл Царевич, поправляя висящую на плече СВД. — Отчим подарил в детстве. — он поморщился.

— Т-62, вроде бы, — подсказал Самовар.

В руках я держал советскую игрушку, мечту многих пацанов в своё время: очень тяжёлый металлический танчик. Сам такой хотел. Сверху на башне была прорезь, а сбоку — маленький рычаг, приводящий в движение пружинку. Можно стрелять шариками или спичками. Но пружинка в нём уже не работала, гусеницы потерялись, а краска давным-давно слезла.

— Ста’ый, нужен тебе? — спросил Шопен, протягивая руку. — Там в подвале пацаны мелкие сидели, давай отдам им. Может, они поте’яли?

— Только осторожнее. И один не ходи. Газон, прикрой его. Мало ли.

— У меня ещё вот есть, — Шопен показал шоколадку. — А то чё они сидят одни? Ст’ашно же.

— Осторожнее, — повторил я.

Мы отошли подальше, потому что по разминированной дороге мчались четыре танка колонной. Четыре Т-72 неслись на высокой скорости, разбрызгивая грязь во все стороны, а в воздухе осталась гарь от выхлопных газов.

Понятно, чего все так переполошились. Всего двадцать минут назад мы слышали дикий треск, и в небе загорелся самолёт. Он попытался уйти, но рухнул где-то в лесу, что с пилотом — непонятно. Возможно, погиб.

У боевиков была «Шилка», она и сбила «сушку», и теперь самоходную зенитку пытались найти и уничтожить. Но вряд ли выйдет, она где-то с той стороны, где засели «духи».

Танки промчались мимо бетонной автобусной остановки, на которой было написано «Добро пожаловать в АД» большими буквами. Такие надписи были повсюду. Их оставляли для нас.

А в другую сторону ехали «уазики» под прикрытием БТР. Доехав до остановки, они остановились, из второго высунулся человек в военной кепке. Я увидел лицо.

Да это же тот генерал, не наш, а тот, которому нас придали, когда отправили обкладывать город с юга. Правда, больше этого генерала заботил не проигранный сегодня бой в горах, а внешний вид участка, где он находился. Похоже, он велел закрасить надпись.

Поскольку для этого дела потребуются исполнители, мы торопливо отошли к дому, пока нас не увидели и не заставили красить. В подвале и правда сидели мирные: наша русская бабушка, которой некуда было уехать до войны, и две семьи без мужчин, только женщины, старики и подростки. Мы следили, чтобы никто не обижал бабушку, и понемногу всех подкармливали, когда было чем.

— Андрей, подойди, — меня увидел Аверин.

Я подумал, что мы всё-таки попались, и придётся красить остановку, но у капитана была другая задача. Говорил он спокойно, в своей обычной манере, без приказного тона. Будто отправлял меня убираться в гараже.

— Там сейчас с той горы наши будут спускаться, их «коробочки» прикрывать будут. А вам надо трёхсотых принять и погрузить. Надо быстро, там тяжёлые есть. Санитаров с собой возьмите. Всё понятно?

— Да. Пошли! — позвал я остальных.

Раненых было много, а пацаны измучены. Они поднимались всю ночь в гору, совсем не имея такого опыта, а на самой вершине приняли бой. И не против очередного местного полевого командира, а против элиты — дудаевского спецназа «Борз».

Перед нами были обычные пацаны из обычного «кадрированного» сборного полка, в котором ещё месяц назад числилось сто человек, а стало — полторы тысячи. Добрали срочников до полного комплекта и бросили сюда без всякого слаживания и обучения.

Но они продержались против спецназа, сколько смогли, и вовремя отошли благодаря грамотному комбату. Потери оказались небольшими. Правда, позже выяснилось, что того комбата и сделали ответственным за провал, хоть и отправил всех в безнадёжный бой тот самый генерал, что разглядывал остановку. Но он сказал просто, мол, раз ты командир батальона, то ты и отвечаешь за всё.

Просто приказ был устный, ведь тот генерал никогда не давал письменных. Продуманный он…

Я давно не удивлялся тому, что большинству неизвестны имена тех, кто участвовал в той войне.

Некоторые могут назвать генералов, командовавших штурмом Грозного, потому что многие из них потом пошли в политику. Были грамотные, были — наоборот, кто вредил своим больше, чем враги. Эти потом выставляли себя грамотными отцами-командирами, отвергая свою роль в многочисленных провалах. Как в старой поговорке: у победы много отцов, а поражение — сирота. И ответственность за эти поражения никто из них брать не хотел.

Как ни парадоксально — многие знают чеченских полевых командиров, потому что их имена были на слуху долгие годы после войны. Они охотно давали интервью разным телеканалам, выставляя себя «борцами за независимость», и такими их считали долго. Да и потом тоже находились те, кто их всячески обелял, даже когда они показали свою истинную сущность, вроде Басаева и компании.

А вот рядовых и офицеров мало кто назовёт. Нет, знают каких-то отдельных лиц, как выживших, так и погибших.

Кто-то слышал, например, про Игоря Григоращенко, молодого танкиста, он как-то давал искреннее интервью на камеру прямо там, в Грозном. Трижды горел в танке, но отказывался отправляться в госпиталь. Каждый раз оставался, чтобы помогать своим, и в итоге погиб. Он и был прототипом того самого танкиста из фильма «Чистилище», даже имя у персонажа было такое же.

Кто-то мог назвать майора Ефентьева по прозвищу Гюрза, который тоже стал прототипом одного из персонажей «Чистилища» — тот самый спецназовец с низким басом, который в каждой фразе добавлял «на». Майор там не погиб, остался жив, и много где повоевал ещё.

Верующие наверняка слышали про Евгения Родионова, не снявшего нательный крестик, несмотря на угрозу казни, за что его и убили.

Иногда вспоминали фамилии земляков, погибших и покалеченных там.

Но большинство, у кого там не было родственников, друзей или знакомых, не знает никого.

Вот и сегодня будут хоронить одного из тех, кто там был, но которого никто, кроме родственников, помнить не будет. Был, воевал, умер на гражданке, где себя найти не смог. И над могилой не будет прощального салюта.

Мы приехали все, даже Царевич отпросился с работы и захватил Самовара. Самовар с покойным общался больше всех нас. Не друзья, но всё же пересекались и иногда разговаривали.

Мы же Батона знали слабо, здоровались, и только. Ну и там менялись на всякое. Косяков за ним не было, тянул лямку, но держался от всех в стороне. Он вообще мало с кем общался, а после армии оборвал последние контакты с сослуживцами. Поэтому мы и узнали так поздно, что он умер.

В квартиру, где стоял гроб перед выносом, мы не поднимались, а парни, в основном ровесники Батона, стояли во дворе и курили. Кто-то — его друзья и знакомые до армии, кто-то — коллеги с работы, он работал грузчиком в магазине. Кто-то просто соседи. Ну а мы же, включая прибывших офицеров, держались отдельно. И на нас все косились.

— У тебя что с девушкой? — строго спросил Царевич. — Приходит же к тебе, а ты её гонишь. Совсем уже?

— А зачем она нужна? — Самовар нахмурился. — Всё равно из-за боевых ходит.

— Ты не гони её раньше времени, — сказал я. — И боевые тебе всё равно никто не платит, а она ходит. Ты ей, помню, всё время писал и звонил. Даже по спутниковому тогда звонил. Помнишь, как на тебя особист потом орал из-за этого? А ты посмеивался, мол, с девушкой зато поговорил.

— Сам разберусь, — пробурчал он и нажал на кнопку коляски, но по снегу она ехать не хотела. — Пацаны, ну не ваше дело. Серьёзно.

— Какой важный стал, — Халява поднял воротник. — Не ваше дело, не ваше дело. Не отвертишься, Туляков.

— Не, Пашка, мы от тебя не отстанем, — произнёс я. — Что-то мне кажется, что сейчас ты через край хватанул. Ладно, будем разбираться. А что по боевым? Гришка Верхушин тебе помочь обещал.

— Обещал и делаю, — однорукий десантник отошёл от Моржова и шагнул к нам. — Всё подсказываю.

Он тоже пришёл. Да тут почти все «чеченцы» города, я многих даже не знал.

— Там в областном военкомате такая падла есть, — продолжал Гриша, — Жирнов у него фамилия, жирный такой конь, как свинья, и вредный, как баран. Я тогда приходил, а он как давай верещать: «отцы и деды за Родину воевали, фашиста били и не жаловались, а вы крохоборы, всё деньги клянчите».

— Вот гад, — сказал Газон.

— Ага, я ему чуть по морде не дал. А потом он давай орать: «я вас туда не посылал». Типа, кто посылал, к тем и идите: к господину бывшему министру обороны Грачёву, он же Пашка-Мерседес, или сразу к Борьке Ельцину. Но всё равно я его задушил, и поставил он мне все печати, дали бабки. Вот я говорю Пашке — надо его душить. А он не хочет, вредничает. Перед ними вредничать надо, а не перед нами. А то бабки не получишь.

— Да чё вы все сегодня такие? — обозлился Самовар. — Чё вы меня достаёте сегодня?

— Потому что переживаем за тебя, дурак, — Царевич подтолкнул его коляску, выпихнув из снега. — Потому что сам видишь, что если прикрыть некому, то как с Батоном будет. У него друзей рядом не оказалось. А мы вот здесь, и никуда ты не уедешь. Чё не застёгнутый? — он полез застёгивать куртку Самовара, несмотря на его сопротивление. — Простудишься.

— А ему чё надо? — Шустрый привстал на носки, заметив ещё одного человека.

— Спрашивает, кто Батону дурь толкал, — произнёс Газон, взглянув в ту сторону. — Ко мне тоже подходил, но я за эти дела не в курсах.

— А для чего это ему?

— А хрен его знает, я в его дела не лезу.

Среди остальных парней, стоявших во дворе, ходил какой-то мужик. Я присмотрелся. Это же Дима Бродяга, спецназовец, ходит и что-то выясняет. Вернее, кто продал Батону дурь. И кто, получается, ответственный за его смерть.

И для чего это ему? Но я в любом случае хотел с ним поговорить на этот счёт.

Во дворе людно, все разбрелись по своим группам, ждали, когда всё закончится. Кто-то обсуждал работу, кто-то жаловался, что очень трудно долбить землю для могилы в такой мороз, кто-то просто болтал о своём. Оркестра не было.

А мы собрались в кучку, сразу безошибочно узнавая тех, кто побывал с нами в одном месте. Лично я знал не всех «чеченцев» в городе, но постепенно признакомился.

О нас уже некоторые слышали, интересовались, что за занятие с компьютерами, а кто-то был в курсе и про перестрелку с прибывшими в город боевиками. Город не такой уж и большой, чтобы она осталась незамеченной, вот и обсуждали.

Само собой, она обросла кучей небылиц, и народ интересовался. Мы не отвечали, хранили молчание, делали вид, что не понимаем, про что речь, из-за чего распаляли любопытство ещё сильнее. Но кому надо, те знают, остальным знать не обязательно. Просто ещё одна разборка в девяностые.

Поняв, что ничего от нас не добиться, разговоры сменились. Говорили о единственной общей для нас всех теме. То и дело слышны названия, которые постороннему скажут мало, но откликались для каждого из нас: Аргун, Сиюр-Корт, Чечен-Аул, Урус-Мартан, Шатой, Шали, Гудермес, Ханкала.

Ещё постоянно звучали разные места из Грозного: площадь «Минутка», дворец Дудаева, «свечка», консервный завод, вокзал и прочее. Хотя не все, кто здесь находился, участвовали в новогоднем штурме.

Но мы и сами не участвовали в обороне города, когда летом 96-го в Грозный ворвались боевики. Те лезли отчаянно, чуть не победили, но попали в кольцо сами и готовились прощаться с жизнью. Тут бы их и придавить, но… наверху решили заключить мирное хасавюртовское соглашение, а добивать «духов» запретили, чтобы не портить переговорный фон. Город сдали.

Говорили про сгоревшие колонны бронетехники и огонь от своих, опасный, смертоносный и случайный. Вспоминали, как боевики отправляли наших пленных идти первыми по минным полям. И, конечно, говорили про вечную грязь вместо снега, глядя на пролетающие в воздухе снежинки.

Обсуждали всё то, от чего у любого гражданского начнут вставать волосы дыбом. А мы спокойно говорили, иногда посмеиваясь.

И чуть ли не в каждой фразе звучало слово «пацаны».

Ну а спецназовец Дима ходил среди знакомых покойного Батона, постоянно косясь на нас. К нам пока не подходил, а я за ним посматривал, выбирал момент для разговора.

— У меня у сына первое слово прочитанное — «Чечня», — прохрипел наш морпех Алексей, парень лет двадцати пяти. Он ходил в тёмных очках, чтобы не показывать, что вместо левого глаза — неподвижный стеклянный. — Всё телевизор смотрели, когда я там был, и там надпись всегда внизу такая была. Читать никак не мог научиться, а тут прочитать смог.

— Переживали, — проговорил Федин.

— Угу. Всё спрашивают, что там было, а я им ничё сказать не могу, не поймут. А как про войну какую-то показывают по ящику, так сразу слёзы бегут. Вот и думают все, что не мужик, а я ничё сделать не могу.

— А это же вы госбанк в Грозном брали? — спросил Газон, крутя чётки в руках. — Говорят, там баксы целыми мешками лежали. И золото, и всё остальное. Им же туда мешки денег по авизо ввозили.

— Не в курсе, пацаны. Не помню.

— Я там был, но не видел, — Андрей, мой тёзка, высокий десантник пожал плечами. — Да и вряд ли бы там оставили. Не дураки, всё ценное вывезли и продали давным-давно. А мы вот как-то негра одного подстрелили, прямо у дудаевского дворца, так у него вот баксы были, целая пачка, толстая — во! — он показал толщину. — А пальцем проведёшь — сразу краска слезает. И толщина, как у туалетной бумаги. Но такой хрен вытрешься, вся жопа потом зелёная будет.

— И чё они, не видели, что фальшивки? — удивился Шустрый.

— Чего? — тёзка наклонился к нему. — Я хреново слышу. Когда слышу, а когда не слышу. Перепонки лопались. Громче говори.

— Не видели, что фальшивки? — повторил Борька громче. — И врач чё говорит? Про слух?

— Сказал, что лучше не трогать, а то хуже будет, раз хоть как-то слышишь. А если про бабки — умные видели, что фальшивки, не брали, а дураков и в Африке полно. А вот пацаны из пятой рассказывали, что в Совмине девки сидели, снайперши, на верхнем этаже. А их как взяли, и все вместе потом…

— Не видели, — сказал Царевич. — Хотя баек много ходит всяких.

— Говорят, наши местные пацаны, махра, взорвали снайпера-прибалта, — заметил сапёр Илья. — Посадили на мину жопой и подорвали, чтобы к себе домой улетел, хы-ы.

На эту тему мы говорить не собирались, и Слава Халява ловко перевёл тему:

— Я вообще не помню, как Совмин штурмовали, — он задумался. — Ничего.

— Ты чё? — Шустрый посмотрел на него. — Вместе же были. Я всё на тебя смотрел, думал, если ты, мажорик, не бздишь, то и мне нельзя. Вот и терпел всю дорогу.

— Иди ты. Смотрел ты меня, козёл ты! — Славик замахнулся. — Да знаю, что были. Но не помню это совсем. Будто плёнку вырезали из кассеты, пару метров. Не было и всё. В памяти чисто.

— Повезло, что не помнишь, — задумчиво произнёс Царевич.

— Может. Помню, как хлеб тогда жрали все вместе, Шопен припёр. Потом пошли туда — и всё. Обрывки какие-то иногда вспоминаются. И потом помню, как Старый меня по лицу хлещет, мол, закончилось, уходим. И воды дал попить, тёплой. Потом нашли арбуз в банке, маринованный, сука, солёный, жрать невозможно. Мы давились-давились, но съели всё.

Халява засмеялся, потом обхватил себя руками. Холодало, но хоть ветра не было.

— Пожрём, может, потом в кафешку зайдём? — спросил он. — Там хорошая есть, за углом. Шашлыки делают.

— А ты же сын Бакунина? — Кеха, артиллерист, нахмурился. — Того самого, с химкомбината? Чё, в натуре, там был? Батя не отмазал разве?

— Чё сказал? — Халява сощурил глаза.

— Не отмазал, как видишь, — вступился я. — Всю Чечню прошёл, от ввода до вывода. И побольше меня там был. Меня тогда зацепило в Аргуне, вот кто тогда меня вытащил, кстати. Я в госпитале потом лежал.

— Всё вспоминаешь, — Славик хмыкнул. — А мне никто не верит, вот и молчу.

— Поэтому и говорю я, мне верят.

— Я ж ничё против не имею, — Кеха откашлялся. — Просто спросил. Ну чё, молоток, не сдрейфил, наш пацан, уважаю. А как там в госпитале было?

— Кайф, — сказал Моржов, подходя к нам. — Девки ходят молодые, красивые, кормят три раза в день, лежишь и ничего делать не надо. Чё ещё надо? Отдохнули с Андрюхой от всего.

— Потом вернулись, — закончил я.

— Вот ты вернулся, — раздался голос позади меня. — Хотя с такой раной мог комиссоваться на гражданку. Многие и комиссовались, причём с ранами полегче, чем у тебя.

— А чего мне надо было бежать домой? — я обернулся. — Других вместо себя подставлять и пацанов бросать?

— Ты не подумай, что я что-то плохое имею в виду. Наоборот, есть за что уважать.

Спецназовец Дима Бродяга подошёл к нам и протянул открытую пачку сигарет. Шустрый тут же взял одну и потянул вторую, вопросительно глядя на спецуру, тот кивнул.

— Не бросил пацанов, — продолжил он. Голос намного спокойнее, чем был при первой встрече. — Может, спас кого. Хорошо же, когда уже умелый там командует, сержант с боевым опытом, а не простой срочник.

— Сами простыми и были, до поры до времени, — сказал я. — Давай пошепчемся с тобой сегодня. Разговор один есть.

— Давай, — он удивился. — Я вот…

Поговорить не вышло — начали выносить тело двадцатилетнего Батона, он же Витя Черненко.

Как кто-то сказал, пока несли, что на той войне он всё же и погиб, просто тело продержалось ещё несколько месяцев. Подсел на дурь ещё там, а здесь принял какую-то гадость и умер.

На поминки мы не пошли, семья жила бедно, готовили на последние деньги. Передали отцу конверт от нас, а сами остались на кладбище, в том месте, где было много недавних памятников со звездой и дешёвыми венками. Помянем так, всех.

Ведь здесь все наши, кто погиб на войне, но у кого смогли найти тело.

И если подумать, я смогу сделать так, чтобы больше их не стало. По крайней мере, один человек не уехал на зону, где бы погиб, а второй — на Кавказ, в последний путь.

Дальше может быть что угодно, но пока же у меня удавалось всё, и от этой мысли стало теплее. Посмотрел, как Шустрый подкалывает Халяву. А ведь даже не знают, что избежали.

Потом перевёл взгляд на остальных. С ними ещё предстоит поработать.

Среди могил много мусора, в основном бутылок, некоторые начали прибираться.

Федин тут же повёл пацанов показывать свою могилу со своим фото, где похоронили кого-то другого вместо него, по ошибке. Табличку, само собой, уже сняли, готовили эксгумацию, но это будет не быстро, а Федин их не торопил.

Ну а мы с Димой Бродягой сели за грубо сколоченный столик у могилы неизвестного мне дедушки, ветерана Великой Отечественной. Кто-то накидал там пивные банки, мы их скидали в пакет.

— Говорят, порешали вы с тем долбоклюем блатным? — спросил Бродяга. — На словах загрузил и платить заставил?

— Да вот прибили его, — сказал я, глядя ему в глаза. — Ткнули ножиком в подъезде, насмерть. С одного удара.

— Серьёзный, значит, кто-то бил. С одного удара это сложно сделать. Разве что в бедро ударить, чтобы кровью истёк.

Дима положил на стол правую руку в перчатке, она тряслась. Вид у него сегодня задумчивый, взгляд потухший, щетина сильно отросла. Но не пьяный и не с похмелья.

— А ты для какой цели интересовался тем барыгой, что Батону дурь продал? — спросил я.

— Батон его звали? — он посмотрел в сторону сегодняшней могилы. — Не знал. А почему?

— Пацаны прозвали из его взвода.

Я немного подумал и решил рассказать простенькую историю, чтобы завязать контакт.

— Он тогда с питерскими спорил, в учебке. Они как-то в магазин зашли, говорят — дайте булку. Продавец их понять не может, говорит, нет здесь булок. А Витя кричит: вы чё, это батон! Батон! И долго там кричал, доказывал им. Вот и прозвали.

Бродяга засмеялся.

— Да, они в Ленинграде так и говорят. Булка — белый хлеб или батон. А хлеб — это только про ржаной. И греча ещё говорят. У меня первая жена оттуда, ездил раньше раз в год туда.

— И у нас во взводе был Батон, но он любил полежать при первой возможности. Его Аверин, наш капитан увидел, так и сказал — лежит, как батон на полке. У нас вообще половина прозвищ от Аверина пошла, — я усмехнулся. — Так для какой цели ты интересовался, кто барыга?

— Наказать хочу, — проговорил Дима. — С пацанами подумали, надо наказывать. Потому что он ему не дурь продал. Он его убил. И этим против всех нас пошёл. Хуже «духа». Чеченцы хоть за что-то воевали. А этот — бабки зарабатывает на нашей смерти.

— И как наказать? — спросил я.

— Я понял, — он пристально посмотрел на меня. — Думаешь, мы этого грохнем, и того блатного перца тоже мы порешили?

— А не ты ли говорил, что его расстрелять надо было?

— Да потому что злой был, — Дима стукнул кулаком по столу. — Смотрел на того пацана-танкиста и вспоминал, как тогда «духи» взяли наших три десятка у вокзала. Их какой-то *** заставил в плен сдаться, правозащитник ***. Вот всех «духи» повязали, и только один живой остался, потому что контузило, и «чехи» его не взяли, мы его подобрали. Так же говорил. А вот остальных… — он замолчал на несколько секунд. — Всех бы, сука, перестрелял, кто пацана до такого довёл. И того гада блатного тоже за компанию. Чуть крышу не сорвало. Потом отпустило.

— Не ты, значит, его прибил?

Сейчас он говорил иначе. Тогда он вёл речи о несправедливости, зная, что такое откликается, будто заманивал народ к себе. А сейчас будто совсем расклеился.

Но я пока ещё его не понял, чтобы говорить наверняка. Это не пацан, а взрослый мужик, чуть младше того возраста, который был у меня в первой жизни. Вполне может хитрить.

— Да вы же порешали всё, — неохотно сказал он. — Чё я лезть буду, вас подставлять? Для этих подонков бабки и авторитет — всё. А вы его на бабки поставили и унизили, он после этого никто стал. И танкист тот деньги какие-то получить бы мог, и вы все вместе держитесь, не бросите теперь. И подумал — так, сука, правильнее, а пацаны уже навоевались, харэ. Не бандиты же, связей нет, на зону улететь, как два пальца обоссать. Но… вот этого мало.

Дима поднялся.

— Так что накажу его так, что сам не рад будет. Но в пределах допустимого.

— И даже стрелять не собираешься?

— Пока не в кого, — он подобрал пакет с собранными бутылками. — Но если придётся — опыт остался, его не зальёшь водярой, чтобы забыть.

— Ты зря так держишься в стороне, — сказал я. — Это в боевиках про Чака Норриса одному быть легко и просто. В жизни не так.

— Я знаю.

Бродяга пошёл. Заметил, что он чуть прихрамывает.

Барыгу я точно не жалел, а вот насчёт Кислого не понятно, правду Дима говорит или нет. Рука у него трясётся сильно, чтобы бить ножом, но у взрослого спецназовца подготовка серьёзная, да и он может и с левой ударить.

Это сейчас спецура — такие же срочники, как и мы, просто с более высокими требованиями к физическим показателям, а вот в советское время их готовили жёстче, а по возрасту он как раз застал СССР.

Ну а я отправился к тем, кто мог его знать. Потому что из того, что я о нём понял, говорить он умеет, как и искать подходы к разным людям.

— Ну чё решил? — наши пацаны тем временем обступили Маугли. Шустрый подошёл ближе всех. — Опять в армию? Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим…

— Мальчик, ага, — едко проговорил старлей. — Итить твою налево, пацаны, всего несколько месяцев назад — товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться! А сейчас офонарели, как из армии ушли, так уже мальчиком зовёте, — он засмеялся. — Короче, если серьёзно — отпуск кончается, надо назад. Других салаг обучать.

— Переходи к нам, найдём тебе занятие по душе, — сказал я. — Видал, тут сколько офицеров? Скучно не будет. Федин столько баек знает, за всю жизнь не переслушать.

— Подумаю. Чё-то у вас интересное задумывается. Не скучаете. Подумаю, — повторил он. — Завтра ещё здесь. В силе всё?

— Само собой. Встречаемся.

— А Царевич свою подругу приведёт? — добавил Шустрый.

— Иди ты, — отозвался Руслан.

— А чё у тебя духами вечно несёт? Не сам же их на себя льёшь, да? — Боря уклонился от тумака. — И рубашки твои вечные кто-то гладит.

Отошёл от них, увидев разведчиков, среди них — молчаливый Сунцов. Зная, что он говорить много не будет, спросил его напрямую:

— Расскажи о Бродяге. Кто такой?

— Спецназовец, — ответил тот, немного подумав. — Познакомился, когда он искал Хаттаба со своей группой. Слыхал о таком?

— Конечно. Араб, профессиональный террорист.

— Вот именно. Бродяго его нашёл, организовал засаду, когда они в Грозный по новой зашли. Но их больше было. Половину группы потерял, под трибунал пошёл. Но в счёт старых заслуг пронесло, за него сам генерал Трошев вступился, да и пацаны говорят, что не его вина была — в штабе крыса засела. По итогу уволился, но крышу иногда срывает.

— Спасибо. Буду разбираться.

— А что, проблемы от него? — спросил разведчик. — Если надо — поговорю. А то мне не понравилось, что он тогда говорил. Думал, как бы не учудил чего.

— Да пока нет проблем. Присматриваемся. Но если что — придётся.

— А у тебя сегодня что? — я зашёл к Царевичу на следующий день. — Полный дом гостей?

— Да вот, двоюродная сестра привела своих близнецов, посидеть с ними не с кем, — он отмахнулся. — Я поспать хотел с ночи, сам понимаешь, а не дают.

— Включил бы им что-нибудь на кассете и спать бы ложился.

— Да потом ночью опять уснуть не смогу. И они не из-за этого, сам видишь.

В комнате сидели двое белобрысых пацанов лет семи в одном кресле, они смотрели телевизор. В этот момент показали знаменитую заставку телекомпании «Вид», с жуткой музыкой и внезапно появляющейся на экране головой.

В эти дни ещё не знали, что это бюст китайского философа с лягушкой на голове, но на этом варианте её вообще невозможно разглядеть. Кажется, будто это такая причёска.

— Вам Рэмбо или охотников за привидениями врубить? — спросил Царевич, взяв две кассеты со стола.

Пацаны переглянулись и покосились на стоящий на столе компьютер Славы Халявы, который тот так и не забрал назад. Ну понятно, чего пришли — в компьютер поиграть. Вот и видик или разрисованные листики для морского боя, лежащие на стуле, их заинтересовать особо не могли.

— Как включать-то его? — спросил Руслан, обречённо махнув рукой. — Утром пытался, но не смог. Там этот экран чёрный горит, ничего не понятно.

— Давай ещё раз, под моим руководством.

В этот раз у него получилось — нажал на кнопку, всё загудело, заскрипело, затрещало, на экране поползли надписи, потом пикнуло и начал грузиться MS-DOS. Царевич медленно, одним пальцем, неуверенно набрал на клавиатуре «win», постоянно оглядываясь на меня, и нажал на Enter, через какое-то время появился флаг Windows. Автоматически эта операционка не запускалась, только ручками. Через минуты с лишним появилось окно с программами, «Пуска» в этой версии ещё не было.

Пацаны пристально следили за процессом восторженными взглядами. Не сомневаюсь, что они-то научатся включать компьютер быстрее Царевича.

Я не стал им включать «Дум» или «Вульфенштайн», а то они у него окончательно поселятся. И так Шустрого едва получается выгнать домой, а у Руслана явно есть какая-то личная жизнь, которую он ото всех скрывает.

Просто дома у него явно слишком чисто для двадцатилетнего парня, который живёт один, да и запах духов в прихожей ощущался сильно. Ну блин, он так и не показывает, хотя мы у него в гостях бываем почти каждый день. И фотки прячет, и на улице не показывает, с кем иногда встречается. Шифруется, Штирлиц.

Так что я запустил пацанам Пэйнтбраш, первую версию Пэйнта, и они с восторгом принялись рисовать, им хватило и этого. Мышка иногда тупила, поэтому я показал, как доставать и чистить шарик.

После пошёл на кухню с Русланом. Он полез в шкаф, достал оттуда сковородку, чистую и не липкую от жира, поставил её на газ, полез за маслом. Мимоходом нажал кнопку на магнитофоне, но включил режим «радио».

— Сим-сим откройся, Сим-сим отдайся, — пел Укупник.

Царевич покрутил колёсико настройки дальше, будто помнил номер местной волны.

— К криминальным новостям, — рассказывал чуть гундосый, будто у него насморк, диктор, на фоне тревожной музыки. — Сотрудниками городского подразделения РУОП задержаны трое участников так называемой банды «Химкинских». Изъято три единицы огнестрельного оружия и выкидной нож. Обвинения ещё не предъявлены, адвокат настаивает на том, что оружие им подбросили.

— Это же где Газон, — сказал Царевич, отвлекаясь от копаний в холодильнике.

— Угу. Но Саня матёрый, его так легко не возьмёшь.

— Оперативниками уголовного розыска ГОВД Тихоборска, — продолжало радио, — задержан уличный торговец наркотиками. По словам источника, задержанный сам пришёл в отделение, где написал явку с повинной. Назначенный адвокат ещё не дал комментариев, но задержанного осматривал врач.

— А не о нём ли ты вчера со спецурой говорил? — нахмурился Царевич.

— О нём. Тот говорил, что накажет, но не замочит. Ну, с этим не соврал, — я задумался.

— А кто тогда Кислого прибил? Я вот на него думал, если честно.

— Неизвестно. Но думают всё равно на нас. В нашу сторону смотрят. И вот это — хреново.

— Руся, сможешь его достать? — спросил я, подползая к нему.

— Не знаю, — сказал он, куда-то направляя свою СВД.

Из царапины на лбу и разбитой брови тонкой струйкой бежала кровь, заливая левый глаз, но это ему не мешало.

— Надо, — произнёс я. — Или каюк Газону.

— Сделаю, — Царевич нахмурил лоб.

Треск автоматных очередей доносился отовсюду. Чёрный дым от горящих бензовозов казался таким густым, как масло, и дышать из-за него было трудно. Жарко, как в бане, даже хуже. Всюду, куда хватало глаз, что-то горело и взрывалось. А «духи» долбили сверху, с горы, которая нависала над дорогой. Иногда через чёрный дым были видны вспышки выстрелов.

Прижали нас капитально.

И среди этого шума слышно, как хлопали покрышки «Урала». Иногда видно, как из-под грузовика выглядывал Газон — он залез туда, когда колонну начали обстреливать.

Снайпер «духов» давно его заметил и теперь стрелял по колёсам «Урала», чтобы их спустило, а лежащего под днищем человека раздавило. А ноги Газона как раз под задним мостом, и сам «Урал» глубоко в грязи. Если не успеет уползти, то зажмёт, его самого и второго, кто там прячется…

— Едучий случай, щас раздавит, — прошептал Шустрый.

— Уматывай оттуда! — заорали мы все. — Газон!

Он посмотрел на нас, не слыша. А потом его заслонила проехавшая мимо «мотолыга». Так и не услышал. А если бы услышал и вылез — снайпер сразу его снимет, как остальных.

Бах!

Гильза из СВД звякнула, отлетев в каску Шустрого. Царевич продолжал смотреть в прицел.

— Готов, — доложил он через пару секунд.

Руслан впустую никогда не говорит. Мы тут же побежали. Земля мягкая, сапоги в ней увязали, воняло солярой и жжёной проводкой, в лицо бил жар.

Вместе с Шустрым схватили непонимающего Газона за руки и потащили наружу, но что-то мешало. Неужели колёса спустило настолько, что зажало ему ноги?

Нет, он лежал не один, просто кто-то вцепился в него мёртвой хваткой, не желая отпускать. Буквально мёртвой — держащий Газона человек был мёртв.

— Отпусти, блин, — Саня закричал так, что в голосе послышалась истерика. — В натуре, отпусти!

Вырвали Саню и вытащили, пока машина не опустилась окончательно, успели отбежать назад, на удобное место, за остов сгоревшей БМП. А оттуда было на что посмотреть.

Рокот вертушек мы услышали издалека, а сейчас видели, как работает звено. Они обстреливали горы и лес, неуправляемые ракеты летели над нами куда-то в сторону врага.

— Жгите там всех нахрен! — заорал Шустрый мне под ухо, будто пилоты могли его услышать. — Нам жарко, а им пусть ещё хуже будет, мляха!

Стрельба стихала, Ми-24 куда-то палили, но из укрытий мы пока не выходили. Подтянулись идущие в хвосте колонны «вованы», они отгоняли зазевавшихся «духов» подальше.

Вечером, когда остатки колонны добрались до пункта назначения, сил у нас уже не оставалось.

— Ты где был? — строго спросил я у Шопена, который подошёл к нам. — Я думал, ты всё, двухсотый.

— Во, — он показал мне трофей. — Смот’и, Ста’ый, что добыл.

— Нахрена ушёл?

— А? Так я там был, вас искал, них’ена не видно в дыму, заблудился. Зашёл куда-то, вижу, в кустах «дух» лежит, а в 'уках это держит. Я в него ст’ельнул. Снимал он гад, чё тут творится.

Он держал модную и новенькую видеокамеру, какие показывали по ящику, стоили дохрелион денег. Она в грязи, пластиковый корпус треснул. Внутри — маленькая кассета. Но вроде, несмотря на поломку, всё ещё работает.

— Это поменять можно, — бодро сказал Шопен.

Сначала подумал, как он так спокойно относится ко всему, будто ничего не случилось, и трофей важнее всего, но его трясло больше, чем нас. Просто он привык подбирать всё, будто это его успокаивало.

— Отчёт для спонсоров делал, — высокий краповый берет остановился перед нами, разглядывая камеру. — Они щас всё фиксируют, куда бабки уходят. И казни, и всё остальное. Где-то у арабов потом показывают, чтобы народ к себе зазывать. И засады, вот, снимают, — он сплюнул. — Думали, что всё, кабздец колонне, снимали, а потом бы хвастались. Так-то глянуть можно, чё там есть.

— Сам смотри, если хочешь, — сказал я. — Насмотрелись.

— И то, правда. Там чекист в голове колонны был, ему отдать можно, если живой ещё. Пусть смотрит. Его тема. Хаттаба они ищут, он же тут съёмки всё устраивает, — краповый берет снова сплюнул.

Гараж был утеплённый, и всё равно здесь было холодно, пар шёл изо рта. Я сел на табуретку и убрал руки в карманы. Хозяин гаража уже заканчивал ремонт.

— Вот до сих пор, сука, страшно под машину лезть, — признался перемазанный Газон, вылезая из-под своей «восьмёрки». — Как вспомню, как меня тогда чуть не раздавило, аж живот сводит и коленки слабеют.

— Вот только что вспоминал, — сказал я, протягивая ему руку, чтобы помочь встать. — Как ноги твои увидел. Сразу вспомнил, даже жарко стало. Горело же тогда всё.

— Ага. Не говори. Как кино, бляха-муха.

Он легко пнул колесо, проверяя, насколько накачано, и повернулся ко мне.

— Я ещё тогда почувствовал, что снайпер мне в сапог попал. Хрен знает, как палец не отчекрыжил, повезло. Мне тогда вообще конкретно повезло, в натуре, надо было билетик лотерейный брать, сразу бы пару миллиончиков бы выиграл. Кстати, знаешь, даже в церковь ходил, за того пацана свечку поставил. Спас же он меня тогда, когда схватил.

— Почему?

— Так если бы я раньше вылез — снял бы меня тот снайперюга. А так он пулю схватил, в меня вцепился, держал, пока не помер, и потом будто спецом хватку не разжимал, не давал вылезти, пока вы снайпера не сняли. Такой он и был, Матюха. Других прикрывал всегда. Я тогда сначала думал, что он с собой забрать хочет, чтобы не одному уходить, а вышло-то как.

Газон что-то просвистел, захлопнул капот, вытер руки тряпкой, бросил её в ящик и полез в карман висящей на стене кожанки. Оттуда достал деньги — тонкую пачку стотысячных купюр и ещё одну, скрученную в рулон, как в американских фильмах про наркоторговцев. В ней двадцатидолларовые бумажки.

— Люди Кислого штраф заплатили с утреца, — Газон усмехнулся. — Лишь бы свою жоповозку назад получить. Ну ладно, чё уж, отдал, мы же не беспредельщики. Сказано — сделано, за базар отвечаем.

— Ты неплохо с тачкой придумал, а то бы не догнали эти деньги. Это всё для Коробочки? — я посмотрел на купюры.

— Ага. «Чеченцев» у них больше не было и не будет. Был афганец, ему паспорт вернули и бабки при мне отдали.

— Занесу ему сегодня, — я убрал деньги в карман. — Так точно идёшь на встречу?

— Буду, отвечаю. Ради такого дела. Может, сманим Маугли. В натуре, в армии думал, что гад вредный, а тут увидел, как брата старшего встретил.

— Да, и он скучал. Ну, короче, чего я пришёл. Давай обсудим сразу, чтобы понимать, что к чему.

— Так давай. Я тут пока закончу.

Газон отпил воды из старой фляжки, что лежала в машине, и начал убирать инструменты.

— Ну и слушай, — я сел на край капота, — вчера говорил с Димой Бродягой. Он и обещал, что сам будет наказывать барыгу, так и вышло. Вот и сегодня по радио передавали, что его притащили в милицию. Моржов сказал, что барыге досталось капитально — сопатку разбили, рёбра треснуты. Сам говорит, что с лестницы упал.

— Ну, тоже базар такой слыхал, — Газон скинул грязную китайскую клетчатую рубаху с искусственным мехом и надел кожанку. — Барыга этот ходил под Чесноком — я пробивал сегодня. А Чеснок под портовыми ходит, в их районе барыжит. Вот им недавно пришла партия дури из Таджикистана, но уже не в первый раз кто-то помирает. Вот и затаились пока. Но сам понимаешь, это между нами.

— Да, само собой, — я кивнул. — Конкретно вся партия такая? Или только у этого барыги народ помирал?

— А ты сечёшь, Старый, — Газон хмыкнул. — Да, конкретно у этого. Бодяжил свой товар чем-то, раз все отъезжали. Так что вопрос времени, когда за это кто-нибудь с ним разобрался бы.

— Так что он ещё легко отделался. Могли и грохнуть. Я это к тому, что Бродяга мог и не мочить Кислого, — сказал я это уже тише. — Раз с этим так легко поступил. Но не факт.

Вполне возможно, что у спецназовца могут быть проблемы с резкой переменой настроения. Сегодня говорит одно, а завтра делает другое. Понятно, из-за чего такие проблемы, тем более, раз погибла половина его группы. Но к нему всё равно надо присматриваться, раз он такой беспокойный сосед.

— Угу, — промычал Газон. — Но все слышали, что он предлагал это замутить, и дойти это всё может куда надо. Не через нас, конечно, но один хрен, слухи-то ходят. И братва говорит, что барыгу как раз за «чеченца» наказали. Так что проблемы от этого Димона могут быть.

— Действует он, на нас не оглядывается, — медленно сказал я, раздумывая над этим. — Вот только за ним всё равно кто-то из пацанов пошёл, и не хочется их подставлять. И конкретно нам он ничего не сделал. Я вот чего думаю, Саня.

Газон остановился, ожидая, когда я продолжу.

— Вот то, что Батон умер — это хреново. Если бы мы знали его получше, вытащили, но сам видишь — пока сами собрались, до других не было возможности добраться. Только сейчас начали помаленьку присматривать за остальными, знакомиться, помогать кому.

— Ага, — он закивал. — У нас же только Царевич ко всем ходил, сами-то редко пересекались. Дела-дела же у всех.

— Сейчас мы народ наш знаем, они нас знают. Ну и если что, как было с Гришей Верхушиным и Коробочкой, народ запомнил, что мы готовы выручать. Мы показываем всем, что сами не лезем, но за своих стоим. Так к нам и тянутся все.

— Ну, да, — Газон задумался.

— И вот возможно, что кто-то из «чеченцев» захотел бы до этого барыги добраться. Влетел бы, проблемы всех нас бы коснулись. Так что здесь Бродяга нам задачу упростил, раз не задвухсотил этого козла и сдал в милицию.

— Видать, так.

Ворота в соседний гараж начали открываться, кто-то заехал внутрь и заглушил двигатель. После ворота закрылись, замок клацнул, кто-то пошёл по снегу. Снова выпал снег, но он лучше, чем грязюка, хотя его в последнее время выпало столько, что ходить стало сложно.

— А вот с Кислым — это всё подстава, — произнёс я.

— Сто пудов, Старый, — согласился Газон.

— И я думаю — конкретно против нас она. Не сто процентов всё же, но всё же это возможно, отбрасывать этот шанс нельзя. А то можем встрять капитально.

Он молча кивнул.

— Мы как на том серпантине, когда в засаду тогда влетели, — продолжил я. — Едем на броне, а откуда «духи» нападут — непонятно. То ли фугас на дорогу подложили, то ли со «шмелей» палить начнут, то ли зенитку на гору поставят и прямой наводкой поливать будут.

— Ну, — Газон почесал затылок.

— А как мы справлялись с этим тогда?

— Да никак, — он пожал плечами. — Поехали колонной, чё мы-то сделать могли? Приказ же был, а комбат тогда новый приехал, на всё забил.

— А когда старые афганцы у нас командирами были, что они делали? Ну, Санёк, ты же умный, как Самовар, только притворяешься.

— Да ты чё, Старый, прикалываешься? — он засмеялся. — Мне в аттестате одни тройки поставили, лишь бы я из той школы свалил подальше.

— Да суть-то не в оценках, Санёк. Ты меня понял.

— Да понял-понял. Ты про разведку, — догадался он. — Займусь, поспрашиваю. Всё равно братва между собой перетирает. Я и так слушаю, что и как.

— И отлично. Тут у нас смотри, какая ситуация.

Я слез с капота и расправил брюки. Сегодня оделся как для парада с самого утра, а то времени зайти домой и переодеться перед встречей совсем не будет.

— Нам сейчас по двадцать, и кто из авторитетов постарше, подумает, что легко нас обведёт вокруг пальца. Они же думают, что мы же вчерашние школьники, просто из автоматов долбить умеем, вот и решат, что нас легко обмануть. Потом, если какой-нибудь замес начнётся, снова начнут или помощь предлагать, или наедут по какой-нибудь причине, потребуют косяк отработать. Тем более, мы небольшими группами держимся, а не как афганцы, где все за одного. И вот такие группки они могут брать в разработку.

— Ну?

— А вот кто помладше, могут отнестись к нам серьёзнее. Всё же «спортсмены» — молодые и наглые, но сейчас 96-й, самые тупые уже умерли и сели. Могут осторожничать, чтобы не огрести. Потому что сами помнили, как их недооценили старые воры в своё время, и огребли.

— Я бы так не сказал, Старый, — заметил Газон. — В других городах может быть, а у нас же всегда все двигались по понятиям, кроме портовых отморозков. Да и они недолго трепыхались, в общак уже заносят. Блин, — он хмыкнул, — ты же в армии так умно не говорил. Когда научился?

— А жизнь такая, Саня, — отмахнулся я, — Суть в том, что нам нужно, чтобы те, кто постарше, нас и дальше недооценивали, а молодые — присматривались, осторожничали и не наглели.

— Вот сейчас не понял, отвечаю.

— Короче, надо узнавать обо всём побольше. Возможно, скоро будет ещё что-то подобное. Если подумают на Бродягу, то начнут конкретно его выманивать. Спецназовец им ой как пригодится в их деле. Или начнут против нас работать.

— И что предлагаешь?

Я прошёлся немного по помещению, чтобы размять затёкшие ноги. Почувствовал, что немного тянет когда-то раненое бедро. Ощущение, которое я совсем забыл в той жизни, но в этой ещё остались последствия, особенно когда холодно.

— Надо делать всё так, — сказал я, — чтобы снова в засаду не попасть. Потому что ситуации, как было с Халявой — когда они к нам в упор подошли — быть не должно. Тогда ты нас прикрыл, но так будет не всегда.

— Так такое не предскажешь, — задумчиво сказал Газон.

— Конкретно с теми наёмниками — да, потому что они из ниоткуда приехали, и мы про них никогда не слышали. А вот тут — бандиты местные, все под рукой. Вот и надо, чтобы у нас понимание было, кто на что способен.

— Ладно, узнаю.

— Спасибо, Саня, — я протянул ему руку. — От всех.

— А чё такое? — он крепко пожал её в ответ. — За что?

— За то, что выручаешь нас, — я пристально посмотрел на него и добавил: — Завязывал бы уже с этой братвой, Газон. Выходить оттуда надо.

— И как? — он нахмурился.

— Придумаем. Собирайся, вечером ещё повидаемся, Маугли проводим. Много наших будет, пообщаемся. Я ещё с Моржовым хочу поболтать. У него же полно стукачей, может, в курсе чего.

— Ну, мент же. Может, и знает.

Газон полез в карман и достал семечки, потом огляделся и начал делать кулёк из старой газеты, чтобы не мусорить. Газете почти полгода, потому что на ней на одном фото был изображён Джохар Дудаев, а на другом — покорёженный автомобиль. Заголовок гласил: «Мятежный генерал убит». Новости с весны. Саня сам это заметил и хмыкнул, будто его это до сих пор это грело.

— И знаешь, кого ещё хочу позвать? — спросил я.

— Только не говори, что того чекиста, — Газон замер, догадавшись. — Громов же он, да?

— Да, Громов. Думаю, всё же позвать. Но не на саму встречу, а как-нибудь после неё пересечься. А то к тебе вопросы будут, с чего ты в одном зале с чекистами сидишь.

— Ага, в натуре.

— Поэтому я тебя и предупредил, а не перед фактом ставлю.

— Ну да. Но вообще, Старый, — Газон задумался. — Я за нашими пацанами присматриваю, но это не значит, что я против Налима пойду.

— А с тебя никто и не требует это, и никто тебя не использует. Да и если не Налим это придумал? Вдруг кто-нибудь его самого подсидеть решил? Или конкуренты?

— Кто угодно, — он посмотрел на руку, заметив пятнышко масла, и снова начал её вытирать.

— Но чекист, если я правильно слова подберу, что-нибудь подскажет. Ему тоже не улыбается, что одна из банд вдруг будет усилена взводом профи вроде нас.

— Ладно, Старый, надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Всё то, чтобы наша колонна не попала в засаду. А лучше — чтобы те, кто хочет её устроить, сами в этой засаде оказались.

— Ух ты! Ну ладно, подожду. Тебя подбросить? — он показал на тачку.

— Не, я к девушке зайти хочу. Позову её сегодня с нами.

— Ништяк. Царевич бы ещё свою позвал, — Газон засмеялся. — Штирлиц, блин, хренов. Так и не показывает, хитрюга.

— Увидимся вечером.

Я отправился к Лёше Коробочке, передал ему и матери деньги, заверил, что всё хорошо, и никто возврата процентов не потребует. А если хоть кто-то осмелится — пусть сразу идут к нам.

Пока ещё не придумал, куда его пристроить в нашем деле, но хотя бы наша подходящая компания и возможность не побираться помогут немного восстановить ему психическое здоровье. Да и деньги на какое-то время у него теперь есть.

После отправился в магазин во дворе дома Царевича, потому что утром Даши там ещё не было, она пришла позже.

— Ого, у тебя тут завезли, — я перешагнул через коробку с бутылками. — Расширяетесь? — я достал одну.

Местное пиво в зелёном стекле, такие бутылки собирают по всему городу и сдают. Этикетка наклеена криво.

— Привет, Старицкий, — тут же откликнулась она, выглядывая из подсобки. — Если бы. Нет, надо всё как-то уместить в подсобку, а там места совсем нет. Пришла помогать. Вот.

В небольшом помещении магазина стало совсем тесно из-за новых коробок. Похоже, их не успевали принять. Пахло свежим хлебом, только что разложенным на полке. Даша вышла, что-то написала в тетрадке с клеёнчатой обложкой и окинула помещение взглядом, чтобы что-то подсчитать, но серо-зелёные глаза задержались на мне. Девушка заулыбалась, и у меня самого кончики губ полезли вверх.

— Только не говори, что ты на свадьбу пошёл, Старицкий, — она засмеялась. — А то так выглядишь, Старицкий, как жених. В этом пиджаке.

— Вот кто хорошо выглядит, так это ты. В любой одежде, причём. В белой уж точно.

— Ой, да ладно, — она зарделась.

— Вот сразу так подумал, когда ещё впервые тебя увидел, помнишь, в халате медсестры. Что я тогда сказал?

— Я не расслышала, — Даша улыбнулась сильнее. — Ты же после наркоза отходил. Сказал: «девушка», что-то ещё хотел добавить, но глаза закатил и вырубился почти на сутки.

— Я и сам не помню, что хотел. Но что-то приятное, точно.

Мы засмеялись.

На ней белая кофта с длинными мешковатыми рукавами до пальцев и джинсы. Норковая шапка снята, волосы стянуты в хвост, но одна прядь лезла на лицо. Серёжек нет, как и колец, сегодня совсем по-простому.

— Я в кабак пойду, — сказал я. — Провожаем нашего старлея, тогда тебя с ним знакомил. У него закончился отпуск. И вот тут подумал, — я перешагнул ещё одну коробку. Пол под ногами скрипнул. — А пошли-ка вместе!

— Но мне тут ещё…

— Иди, — раздался из подсобки женский голос, — я тут сама всё приму. А то думаешь ещё, с таким-то парнем.

— Ну вот видишь, — я глянул туда и усмехнулся. — Никуда не денешься, раз даже начальство не против.

— А куда идти-то? Мне просто не в чём, — она заправила прядку волос за ухо. — И я…

— Пошли, — настаивал я. — Там тебе скучно не будет. Уж тебе точно. Ты единственная в городе, кто от наших шуточек не грохнется в обморок.

— И кто там будет?

— Я, — я хмыкнул.

— Ну как тут не пойти, — она улыбнулась и закрыла тетрадь. — Тогда пойдём, раз такое дело.

— Иди уже, — повторили из подсобки со смехом.

— Где чека? — спросил я, взглянув на его руки.

— Да не знаю я, — простонал Шопен. — Пальцы уже не де’жат! Пацаны, быст’ее!

Он так вцепился в гранату, что пальцы совсем побелели. И долго он её так держит. Выдернул чеку сразу, как только начали палить, но кидать поначалу было некуда — вокруг наши. Когда выяснилось, что и в тумане свои, огонь сразу стих. Опять штабные всё напутали, но обошлось без жертв, среагировали вовремя.

А Шопен так и стоял, держа гранату. Вот только чеки под ногами у него где-то нет.

— Да чё ты паришься? — к нему подошёл Шустрый с куском проволоки. — Давай сюда. А чё руки трясутся, будто в них мухи ***?

— Ха’э, Шустр’ый! Помоги лучше!

— Заманал уже подкалывать, Боря, — недовольно сказал Слава Халява. — Давай быстрее, и без шуточек своих. Найди чё-нибудь.

— Вот первым же волком взвоешь, Халявыч, — Шустрый начал отматывать проволоку, — когда на гражданку вернёшься, а меня там не будет, и шутить над тобой некому. Соскучишься, млин. Кто тебя, мажора, стебать будет? Друзья твои московские?

— Вернусь — от облегчения выдохну, что твою рожу больше не увижу.

Они оба вставили проволочку в гранату. Пронесло. Но Шопен держал её дальше, ещё крепче, чем раньше.

— Отпускай, Толян, — сказал я.

— Не могу, — пожаловался Шопен. — Пальцы свело. Не 'азжимаются.

— Ну давай сделаем, — Шустрый снова был здесь. Он взял Толика за руки и начал разжимать пальцы по одному. — Как с маленьким будем. Этот поросёночек пошёл на базар, этот поросёночек…

— Да хватит уже! — вскричал Шопен. — Смех***чки твои достали!

Мы с трудом разжали цепкую хватку по одному пальцу и забрали гранату. В таком виде она пойдёт на растяжку. Прапорщик как раз, говорят, вычислил, где по зелёнке передвигается снайпер, подстреливший Митяя на прошлой неделе, и мы уже оставили там парочку подарков.

— Ну ты, Шопен, конечно, жадюга, — сказал Шустрый, оглядев гранату. — Если уж вцепился, то не отдашь.

— Надо было чего-нибудь взамен дать, — засмеялся Самовар, подходя ближе. — Он бы гранату сразу выпустил. А без обмена бесполезно пытаться.

Все заржали.

— Иди вы все, шутники х’еновы, — замахнулся на Самовара Шопен, но не сильно обиделся, сам засмеялся.

— Чё у вас там стряслось? — к нам быстро шёл прапорщик Иванов. Голос злой. — Чё столпились опять? Снайпера вызываете? Так он и в туман увидеть может.

— Мы гранату обезвредили, товарищ прапорщик, — ответил я, показывая ему. — А то чуть не взорвалось.

— И ржёте, как кони, вся округа слышит, — недовольно проговорил прапор и добавил неразборчиво: — Пацаны, блин, детство в жопе играет.

Он отобрал гранату и разогнал нас по постам.

— А помните, как Шопен гранату отдавать не хотел? — смеялся Слава Халява. — Вцепился в неё мёртвой хваткой.

— Ну и память, — пробурчал Шопен.

— Не забудешь, — сказал я и повернулся налево. — А у тебя что случилось?

— Не проканало, — объявил Шустрый, возвращаясь за стол. — Говорит, что жених есть.

— А чё магазин открытый? — хмыкнул Славик, глянув вниз. — Так к ней и подошёл, с расстёгнутой ширинкой?

— А, чё-то отэтовалось всё, — Боря смущённо кашлянул и полез застёгивать ширинку. — Не заметил.

— Решил не затягивать? — едко спросил Халява. — Сразу к делу решил переходить?

— Иди ты. Тебе-то какая разница?

— Как какая? Переживали за тебя, чтобы ты мозги перестал нам выносить, а то заманал уже всех. Подошёл бы к ней с застёгнутыми штанами, не придумывала бы она никакого жениха. Одна пришла, сто пудов. Я вот к ней подойду щас, ни про какого жениха не вспомнит. А ты — дерёвня, штаны расстёгнутые!

— А ты чё на мою ширинку-то всё время смотришь, Халявыч? — Шустрый ехидно засмеялся.

— Завали!

Боря сегодня без привычной тельняшки. Он где-то нашёл и кое-как погладил белую рубашку, ничего другого на выход у него не было. Волосы вообще пригладил водой, но упрямый хохолок наверху всё так же торчал несмотря на все попытки его уложить.

Кабак назывался «Хуторок», и мы заняли большой стол у окна. Это центр Тихоборска рядом с мэрией и площадью Ленина, поэтому здесь уличное освещение было, в отличие от остального города. На площади, рядом с большим бюстом Ильича, уже стояла ёлка, сильно сдавленная с боков, ещё не расправилась. Ничем не украсили, но до Нового года ещё есть время.

Много людей мы не приглашали, из пацанов пришли только мы всемером и Маугли. Звали ещё несколько человек, но день сегодня рабочий, не у всех есть время на посиделки.

Звали однорукого десантника Гришу Верхушина, но он уехал к тёще в деревне. Звали Коробочку, но тот не пошёл — не выносит шум и яркий свет, голова начинает болеть, и от громкого шума у него часто накатывает паника. Танкист Федин уехал в Китай за товаром, разведчик Сунцов — в область к родственникам, а Моржов хотел прийти, но звонил и извинялся — уехал на вызов. Передал, что если освободится, то прибежит сразу.

Нам семерым сейчас проще — в двадцать лет время на такие собрания находить куда проще. Так что тут собрались все свои, проверенные.

Правда, держали в голове кое-что: сейчас такая обстановка, что кто-то может копать против нас, поэтому напиваться всей толпой в людном месте нам противопоказано. Мало ли как это могут использовать другие, ведь мы же у всех на виду. Но это пока, потом ещё повеселимся.

Вот и следили с Царевичем на пару, чтобы никто не перепил. Самый уязвимый в этом плане — Слава Халява, потому что у него от выпитого может капитально сорвать крышу. Но он сегодня оказался за рулём, совсем неслучайно, чем он оказался недоволен.

Из девушек пришли Даша, нарядившаяся в зелёное платье, и подруга Газона, которую он называл своей невестой, но с нами она особо не говорила. Больше никого, хотя мы предлагали Самовару позвать ту девушку, но он отказался наотрез. С этим он упирался сильно, но вода камень точит. У остальных парней постоянной пары пока не было, Царевич по-прежнему шифровался, а у Халявы слишком беспорядочные связи в своих клубах.

Подруга Газона явно чувствовала себя не в своей тарелке, а вот Дашу наши разговоры не смущали, даже сама иногда что-то говорила. А что может смутить медсестру из военного госпиталя? Пацанов вроде нас она повидала немало.

— Вкусный салат, — она подложила мне немного. — Попробуй, а то не ешь совсем.

— Я в армии сколько угодно съесть мог, а сейчас уже нет, — я хмыкнул. — Наелся, — я кивнул на тарелку, где осталось несколько кусочков шашлыка.

— А это что? — Даша заметила очередную тарелку.

— Салат с авокадо.

— Даже не слышала никогда. А это фрукт такой?

— Фрукт, но не сладкий. Халява заказывал, он в таком спец.

В зале жарко, пахло жареной курятиной. Официантки разносили закуски и горячее, на столе стояли бутылки, порезанные фрукты, соки и компоты. Стол полный, скидывались все, кто мог, ведь повод подходящий — провожали Маугли.

Играла музыка в соседнем зале, «Осень-осень», группы «Лицей», парочки иногда танцевали.

Мы сидели, особо не пили. Шустрый всё пытался с кем-нибудь познакомиться и поминутно отходил то к одному столику, то к другому, Шопен необычно задумчивый и всё время молчал, а остальные болтали с нашим бывшим ротным.

— Да вообще, там такая история была, нафиг, — рассказывал Маугли, жестикулируя двумя руками. — Ещё Аверин живой был, Царство ему небесное, писал наградные листы. Писал на Бакунина, когда тот Андрюху вынес — он показал на Славика, — на Старицкого за танк, — на меня, — а на Царёва я сам писал.

— Ого, — удивился Руслан. — А за что?

— Ты смеёшься? — наш старлей нахмурился. — За что, ещё спрашивает? Да много на кого писали. На вас семерых точно на всех, вы же там проторчали хрен знает сколько, дольше многих. Опытные, не сдулись, и сколько пацанов обучали, рассказывали им всё. Думаете, никто не видел? Столько людей вернулось благодаря вам.

— А сколько не вернулось, — заметил помрачневший Славик.

— Ты, блин, хорош гундеть, боец. Не об этом думай.

Принесли ещё большие тарелки с шашлыками. Куски мяса, обжаренные рёбра и запечённые овощи были разложены на листьях салата. Я оценил только свиную шейку, рёбрышки и курицу, а вот баранина была жестковата. Зато отлично удались запечённые грибы.

— Короче, — Маугли наклонился вперёд. — Написали мы бумаги на награждения. Через две недели из штаба приходит отписка — оформлено неправильно. Где-то с ошибкой написано, где-то листок грязный, где-то смятый, где-то вообще в крови измазан. И отказали, типа, всё по новой присылайте.

— Вот гадство, — Шустрый поморщился и потянулся через весь стол с вилкой, чтобы попробовать салат.

— Держи, — Халява подал ему тарелку. — Себе положи, потом назад поставь, чё ты как единоличник, из общей чашки один жрёшь?

— Ну и когда сразу отвечают, а когда — через месяц или два, — продолжал Маугли. — И почти всегда ответ один — переделывайте. А вот капитан в штабе, который наградные листы принимал, под конец войны уже подполковником стал. Себя-то не забывал наградить. И медалей у него, как у Брежнева — полная грудь.

— Сразу скажут — герой, — язвительным тоном сказал Самовар.

— Угу. И вот что-то не устроило, а ответ вообще может прийти через несколько месяцев, что надо переделывать. Вот так с медалями и вышло, что ни у кого нет. Может, дойдут когда-нибудь.

— Угу, когда им самим вешать некуда будет, — пробурчал Самовар.

— Я теперь не поведусь на эти медали, — Славик хмыкнул. — Не поверю. А то начнут вручать, и опять схватят.

В зале на нас косились. Внимание привлекал в основном Самовар, которого подкатили к столу на коляске. Пашка был немного смущён: туалеты сейчас в принципе не предназначены для инвалидов, никто с таким не парится. И если по лестнице мы его затащили легко, то чтобы сходить в туалет, приходилось кому-то ему помогать перебираться через все препятствия по пути.

— Мы-то ещё недолго там пробыли, — задумчиво сказал Самовар. — Я книгу недавно читал, про кавказскую войну в 19-м веке. Она там шла лет пятьдесят. С Шамилем воевали.

— С Басаевым? — хмыкнул Шустрый.

— Помалкивал бы — за умного бы сошёл, — Паша недовольно посмотрел на него. — Ни ума, ни фантазии.

— Да ладно, харэ на меня наезжать.

— Наезжать, — передразнил Самовар. — Короче, там наши воевали пятьдесят лет, жили там, привыкли.

— Вспомнил капитана из пятой роты, — сказал Царевич. — Он рассказывал, что у него прапрадед на ней воевал. Ещё писал в дневнике, что и правнуки там воевать будут.

— Да, так и вышло. Но у тех, кто там тогда был, отношение совсем другое было ко всему. Они там слишком со всем срослись, привыкли. Человек — такое существо, что ко всему привыкает. Им те горцы стали привычнее всего остального.

В зале стали оглядываться — появились новые гости, которые сразу направились в отдельное помещение, закрытое толстым чёрным пологом. Трое человек: один в длинном пальто, уже седеющий, рядом с ним — хмырь в сером пиджаке и затемнённых очках, замыкал шествие широкоплечий парень в тёмно-красном пиджаке и с цепью, с очень наглой рожей. Явно бандиты, и выглядят соответствующе.

— Чё, Газон, начальство пришло? — Шустрый засмеялся.

— Гарик это, — тихо сказал Саня. — Ходит иногда по кабакам.

Этот Гарик — авторитет почище Налима, намного серьёзнее. Налим — бригадир, а этот стоит над ним. Сам Налим тоже вскоре появился и торопливо прошёл в тот зал. Сделал вид, что нас не заметил.

И чего им тут надо? Дела свои пришли утрясать, бандиты любят ходить по кабакам.

А вскоре какой-то парняга подошёл к Газону, и тот поднялся, виновато поглядев на нас.

— Ненадолго отойду, — сказал он. — Зовут.

— К начальству на разбор, — продолжал веселиться Шустрый.

— Найди себе уже бабу, — бросил Газон ему на прощание. — Вот как Царевич нашёл.

Сидевший в одиночестве Руслан вздрогнул, но тут же сурово посмотрел на Шустрого, чтобы тот не подходил с расспросами.

— А чего не пригласил сюда? — спросил я.

— Не ходит, — неуверенно сказал Царевич и медленно перевёл взгляд на Маугли. — Так что, Ильдар, что надумал?

— Первые компы через пару недель начнём собирать, когда всё придёт, — добавил я. — И под Новый год открываемся.

— Да вот думаю-думаю, — Маугли потёр лоб. — И всё не придумаю. Хотя интересно, что выйдет, конечно. А сколько, говорите, компьютеры стоят?

— По две с лихуем тыщи баксов, — отозвался Шустрый. — А ты чего такой грустный сегодня? — он ткнул Шопена, опустившего голову.

— А? — тот поднял голову.

— Да спрашиваю, чё грустный такой?

— Иди уже куда-нибудь, — начал прогонять его Халява. — Всех достал.

Тут Шустрый поднял голову — заметил кого-то в зале.

— О, я же её знаю, — он поднялся и торопливо куда-то пошёл.

— Свали, наконец, — пробурчал Славик ему вслед.

Похоже, Боря решил пригласить девушку на медленный танец, как раз включили «Дым сигарет с ментолом» Нэнси.

А чего бы и нет? Я посмотрел на Дашу.

— Пошли? — предложил я.

— Да я как бы не умею, Старицкий, — начала оправдываться она.

— А я вообще в последний раз в школе танцевал, на выпускном, — признался я. — Наступил однокласснице на туфли и порвал, она на меня очень обозлилась.

— У меня только такие на выход, — Даша посмотрела вниз.

— Буду аккуратно.

Мы вышли с ней в центр зала на потёртый паркет, и она обхватила мою ладонь тёплыми пальцами. Я положил вторую руку ей на талию, чувствуя упругость под платьем. Она взялась свободной рукой мне за плечо.

— Опять не удалось, — заметила Даша, глядя куда-то в зал.

— Ты про Борю?

— Да.

Шустрому сегодня не везёт, снова отшили, и он пошёл доставать Самовара. А мы с Дашей начали медленно двигаться. От неё пахло чем-то свежим, недорогими духами, но с приятным запахом, он даже перебивал запах курева от соседних столиков.

— Всё-таки наступил, — сказал я, чуть не отдавив ей ногу. А то свет над танцполом совсем тусклый.

— Это ничего, — она улыбнулась, подняв голову. — У тебя всё равно хорошо получается. А помнишь, мы с тобой телевизор смотрели в ординаторской?

— Не забудешь. Сидели долго, пока ящик не стал пищать, когда программа кончилась. И чай пили крепкий, чтобы не уснуть. Помню.

Сидели тогда с ней и целовались, но дальше дело не пошло — госпиталь всё же слишком людное место, и даже ночью дежурную медсестру постоянно отвлекают.

И судя по всему, мы вспомнили одно и то же.

— А ты всё о доме говорил, — продолжила она, прильнув чуть ближе. — Что как вернёшься, то всё наладишь.

— Вернулся и потихоньку налаживается, — я чуть принял её к себе поближе.

Её дыхание участилось — или мне показалось. Между нами осталось совсем мало пространства, и я чувствовал тепло её тела через одежду.

— А я вот когда приехала, хотела к тебе зайти, — сказала она. — Да вот думала — вдруг у тебя кто-то есть? Давно же не виделись, вдруг ты меня забыл?

— Не забыл, как видишь, — я ей улыбнулся. — И никого нет.

Она тоже улыбнулась, посмотрев мне в глаза. И воспоминание той девушки из госпиталя стало живее, очень яркое, не как в той жизни, когда память о молодости со временем тускнела.

Сейчас всё слишком ярко — и память, о плохом, но и о хорошем, и ощущения, и мысли, и даже прикосновения.

— Честно говоря, тогда, когда ты из госпиталя выписался, — сказала Даша, — очень тогда на тебя обиделась, — она отвела взгляд.

— Почему?

— Тебя комиссовать могли по ранению, и ты бы домой вернулся, всё бы спокойно стало. От тебя требовалось просто позвонить куда надо. А ты — туда поехал. Назад. На войну. А вот сейчас думаю — зато вы все вернулись, все вместе. А то бы…

Не договорила, но я понял, о чём она. Как медсестра в военном госпитале, она часто видела таких парней, кто потерял всех друзей. И Даша имела в виду, что если бы я уехал, бросив остальных, и они бы там погибли, то винил бы себя до конца жизни. Многие раненые на этом сгорали эмоционально, когда сами спасались, а товарищи погибали. И она это видела.

Так в целом и вышло, просто уехал уже после войны. Тогда вернулся к ним, сделав один правильный выбор, но ошибся после, не понимая в мирной жизни ничего.

Но сейчас всё иначе, я пользуюсь тем вторым шансом. И дело не только в том, что жизнь пошла иначе, и с людьми всё меняется, со всеми, с кем я когда-то был связан.

Вот как именно сейчас, с ней, тем более, она сама приехала в другую часть страны, чтобы мы с ней могли увидеться, и это я тогда пропустил.

— Все вернулись, — сказал я. — И ты здесь. Значит, так и должно было случиться, да?

— Да.

Песня закончилась, заиграл Агутин — «хоп-хей, ла-ла-лей», но мы так и стояли в центре зала, не расходясь.

— Слушай, Даша, — я дождался, когда она посмотрит на меня. — Вечером может ко мне? Посидим, фильм посмотрим. Я у Царевича видик взял, кассеты разные.

— Ты же не один живёшь.

— Отец в командировку уехал на несколько дней в область.

— Только если недолго сидеть, — всполошилась она. — Мне завтра утром на смену.

— Недолго, — сказал я, зная, что вряд ли так получится. — Посидим ещё здесь и поедем.

— Конечно. Ещё не всё съели, — Даша засмеялась.

Мы вернулись за стол. В моё отсутствие Царевич зорко следил, что Халява не напился, а остальные ни с кем не передрались. Шустрый снова пошёл предпринимать новую попытку.

— А что за тайна у тебя, Руся? — спросил я у Руслана, придвигаясь к нему. — А то даже Газон знает.

— Он видел, — прошептал Царевич, окинув зал. — Скажу попозже, только Шустрому не говори. А то проходу не даст потом.

— Не скажу никому, раз так хочешь. Колись уже.

— Да дело в том…

А тем временем из второго зала, где стоял широкоплечий охранник, никого не пуская, вышел Газон и направился к нашему столу.

— Старый, — он наклонился ко мне. — Брат, в натуре, с тобой побазарить хотят.

— А по поводу? — спросил я. — Из-за Кислого?

— Да сто пудов, хотя не говорят. И ещё из-за чего-то, — Газон был смущён. — Но если чё — я там рядом буду, Старый, и впишусь при любом раскладе, отвечаю.

В нём я не сомневался. Пусть ему близка вся эта блатная тема, свою сторону он выбрал давно.

Значит, городские авторитеты хотят со мной поговорить? И чего им надо? Явно, что встреча не сулит ничего хорошего. Будут делать предложение, от которого сложно отказаться, как в фильме.

— Посмотрим, — сказал я. — Но я с ними поговорю, тут лучше узнать, чего им надо, а не бегать, — я поднялся и подмигнул Даше. — Ненадолго, скоро вернусь.

— Гарик интересовался, кто ты такой, — объяснял Газон, — чем живёшь. Без конкретики какой-то. И потом говорит, типа, позови побазарить и отдыхай. А тут…

— И правильно сделал, что позвал. Лучше заранее знать, что к чему.

Решать проблему надо быстро, и сейчас любое действие может вызвать новые затруднения. Но мысли у меня были, и главное — понять, что у бандитов происходит между собой. Это хорошо, что они сделали свой ход здесь, а не где-то ещё. Так получится посмотреть, что у них творится.

На самом деле я понимал, что нужно криминальным авторитетам.

Сначала им надо найти того, кто прикончил Кислого. Хоть Кислый и не участник ОПГ, он платил им деньги за крышу, и тут у остальных его «коллег» будут вопросы, а почему его не защитили. Тем более, были тёрки с нами. Даже менты к нам приходили.

Или, если его прибил кто-то свой, найти и наказать того, кого в этом можно обвинить. И мы подходим на эту роль отлично.

И вторая причина. Мы группа сработавшихся между собой пехотинцев, разбирающихся в стрельбе, взрывчатке и организации засад. Мы не спецназ, который может в одиночку размотать банду полевого командира, но боевого опыта у нас достаточно.

Главное для бандитов — это то, что мы способны нажимать на спусковой крючок без лишних вопросов — научились в Чечне, это умение с нами навсегда. Газон уже у них, остались ещё мы — пятеро боеспособных, и у нас есть контакты с другими ветеранами.

У братвы не было недостатка в желающих к ним вступить, да и я знаю, что некоторые «чеченцы» нашего города часто шли к ним заработать. А мы не идём, когда люди им нужны. И это им не нравится.

Ещё 96-й, братва на пике и своего не упустит. Просто им нужны преданные люди, поэтому пока не грузят проблемами, хотят, чтобы всё было по обоюдному согласию. Но если потребуется — загрузят полностью.

И для этого может быть много путей. Вариант помочь с какими-то проблемами отпал, но они заманивать угрозами, подкупом и шантажом. А потом повязать кровью, чтобы выхода не было, и использовать на всю катушку.

Был ещё один момент. У нас собралась группа, и мы решаем проблемы сами, а бандиты к такому присматриваются всегда.

Они часто говорят, мол, мы тут делаем бизнес, а заодно обеспечиваем порядок на своих территориях, с чем не справляются менты. И добавляют, что лучше бы милиция ловила мелких гопников, а не занималась крупными бригадами.

Но эти разговоры и действия не просто так, на самом деле они просто давили конкурентов в зародыше, пока те не стали сильны. И вот тут мы, группа, открываем своё дело, сами решаем вопросы, сами отбиваемся от врагов.

А бандиты всегда судят всех по себе. И вполне могут решить, что раз не вышло заманить, то проще будет избавиться. Безопаснее для них самих. Ради такого даже милиции могут сдать.

Поэтому пока я шёл во второй зал, то на ходу придумывал, как вести себя. С братвой в молодости я почти не пересекался, во взрослой жизни проблем хватало, но не таких. Но на сегодняшний день это всё ещё влиятельная сила.

И что мне не нравилось — то, что в зале много таких братков, и взгляды у них наглые. Это территория ОПГ «Химкомбинат», самой большой в городе, но ещё недавно их так много не было, появились только что. И все смотрят на меня.

Я оглянулся назад. Пацаны на месте, Даша с ними, разговаривала с Маугли и Царевичем, а Шустрый снова к кому-то клеился. Халява так и не пил.

Но остальные выпивали, да и знаю, как легко вывести их из себя, даже будь они полностью трезвыми. А провокация перерастёт в конфликт, на котором они прижмут нас сильнее.

— Саня, — тихо сказал я, уже у самого полога. — А ты должен присутствовать?

— Нет, но могу, — ответил он. — Найду повод, а то тебя загрузят.

— Если не требуется — останься в зале. Парни выпили, вдруг кто наедет? А если ты там будешь, то не смогут, ты же свой, откидаешься как надо. А я найду что сказать.

Газон уставился на меня, но думал он тоже быстро и понимал, что если будет так, как я говорю, то лучше ему не спорить. Да и ему проще остаться: не придётся там разрываться, а авторитеты наверняка увидят его метания, воспользуются этим.

Сейчас любое слово или движение может сыграть как за, так и против. Но у меня было хорошее преимущество: выгляжу молодо, а это бандиты старой формации, пусть и достаточно гибкие для того, чтобы прожить до конца 96-го.

Конечно, они понимают, что им выгоднее меня убедить. Двадцатилетний пацан в их понимании должен от радости прыгать, что с ним говорят такие большие люди на равных. Ну и ещё я знакомый Газона, а Газон — полноценный участник бригады, поэтому свои правила для видимости бандиты должны соблюдать. Они не могут навредить Газону без веской причины.

Ещё надо понимать, что если пойду на конфликт — закопают всех. Поддамся — будут давить сильнее. Откажу — не простят. Соглашусь — назад дороги не будет.

Поэтому вариант у меня один…

Я откинул плотный мягкий полог. За ним был ещё один зал, поменьше, и в нём играла другая музыка, неизвестный мне исполнитель шансона. Акустика хорошая, раз во второй зал эта песня не доносилась.

— Не буду я тревожить мирных горожан, — пел хриплый блатной голос под простенькую мелодию, — ни разу не видавших таёжных каторжан.

Охранник, огромный бритый качок в пиджаке с большой складкой на шее внимательно оглядел меня и потерял интерес. Официантки улыбались, стоя у стены, но не подходили. А за столом сидели те самые авторитеты, которых я видел сегодня.

Их четверо. Во главе стола сидел худощавый мужик в пиджаке. Вид деловой, и только вытатуированные на пальцах перстни говорили, кто он такой. Но были и обычные перстни, которые он носил, золотые «болты». Волосы почти поседели.

Рядом с ним сидел улыбающийся широкоплечий парень в тёмно-красном пиджаке поверх чёрной рубашки без галстука. Цепь у него на шее толщиной в палец, золотая, во рту передние зубы тоже были из золота. Старые выбило, похоже. Сам он похож на молодого Тактарова. Пьяный, лицо раскраснелось.

Третьего, в затемнённых очках, я не видел до этого дня. Худой и мрачный тип. Вид такой, будто его портрет не сходил с доски «их разыскивает милиция», даже лицо типичное для фоторобота. На руках у него татуировок больше, чем у остальных. Он ел яблоко, отрезая куски складным ножом. Видно стальные зубы. Будто зэк вышел недавно и ещё не успел адаптироваться к воле. Хотя костюмчик нацепил.

Четвёртый — Налим, он сидел на краю стола. В дорогом костюме, волосы зализаны назад гелем, взгляд внимательный, а сам он — очень мрачный, ещё мрачнее, чем обычно.

Ещё бы — упустил целую бригаду, которую не успел заманить к себе. Теперь явно кто-то из его «коллег» хочет прибрать нас к себе сам.

Надо за этим присмотреть и подумать, как использовать.

— Пришёл-таки боец, — протянул молодой в тёмно-красном пиджаке, продолжая улыбаться.

— Проходи, Андрей, будешь гостем, — сказал тот, что находился во главе стола. — Как здоровье?

— Не кашляю.

— И слава богу.

Он сам встал мне навстречу с протянутой рукой. В голосе никаких блатных интонаций, походка обычная, во рту явно фарфоровые коронки, а не металлические, и если бы не татуировки на кистях рук, то походил бы на бизнесмена, вроде отца Славы Халявы.

— Игорь Вадимыч, — представился бандит. — Это мой брат Федя, — бандит показал на широкоплечего парня. — Это Виктор Палыч…

Хмырь в затемнённых очках смотрел на меня внимательно. Зовут его, как Антибиотика из «Бандитского Петербурга», но сериал ещё не вышел, хотя книга уже должна появиться, поэтому я промолчу.

Значит, главный — Гарик, тот мордоворот — Фидель, младший брат Гарика, а хмыря я не знал. О нём Газон не говорил никогда.

— А Пал Палыча я знаю, — я сам посмотрел на Налима.

Тот кивнул. Его имя-отчество я помнил. Сегодня пригодится.

А то Гарик, наверное, решил, что сам вопрос уладит, раз у Налима не вышло. И Налима наверняка это злит. Надо воспользоваться.

— И он о тебе рассказывал, — сказал Гарик. — Ничего, что на ты? Мы тут по-простому привыкли, — он показал на стол, заставленный блюдами и бутылками. — Голоден?

— Да уже поужинал.

— А хорошо вот так, собраться с друзьями, посидеть с вином, насладиться моментом. Молодые. Завидую даже, по-хорошему.

Голос у Гарика располагающий, а взгляд внимательный, цепкий. Он же в возрасте, наверняка думает, что видит меня насквозь.

— А я бы водочки бахнул, — пробасил Фидель и заржал пьяным смехом. — А, боец, не желаешь? — он с прищуром посмотрел на меня. Взгляд стал жёстче.

— И что, хорошая? — спросил я.

— А мы чё, дерьмо тут пьём, по-твоему? — Фидель сощурил глаза сильнее. — А?

Понятно. Пробуют на зуб. Гарик изучает, кто я, поэтому и позвал, когда тут его брат, который сразу полезет в конфликт. Ладно, они тут, а Газон, если что — прикроет наших там. Ведь все его старшие здесь, никто не угонит по каким-то делам на другой конец города, как могли бы сделать, зайди он со мной.

— Мы как-то нашли целую автоцистерну дагестанского коньяка в Грозном, — сказал я, чувствуя их взгляды на себе. Сам я смотрел в глаза Фиделю. — Вот там было дерьмо. Аж глаза слезились и самогоном воняло. А сейчас поинтересовался: хорошая или нет?

— Хорошая, — Фидель хмыкнул и поглядел на старшего брата. — И с похмелья после неё не болеешь.

— А что с коньяком случилось? — спросил Налим со своего места. На него все посмотрели, и он зыркнул в ответ.

— Когда до генерала дошло, он сразу приказал слить на землю, пока вся бригада не перепилась. Но мы слили пару фляг на сорок литров, на обмен.

Фидель захохотал так, что аж хрюкнул.

Когда я сел ближе, то на его раскрасневшейся от пьянки шее видно белый тонкий след от удавки, а на виске — косой шрам от пули. Газон говорил, что в бандита много раз стреляли и пытались убить, отсюда и прозвище — Фидель. Как Фидель Кастро, на которого тоже устраивали кучу покушений.

Стреляли в него много, и выглядит крутым. Хотя вряд ли бы он остался таким же крутым, окажись он на улицах Грозного. Но такой, как он никогда бы там не оказался. А мы были.

— Но я выше нормы не пью, — твёрдо сказал я. — Нельзя, — я качнулся, будто всё же выше этой нормы перебрал.

Но с ними пить нельзя — это точно. Тут не расслабишься. Хорошо, что вечером не злоупотреблял.

Сейчас такой же бой, как тот, когда боевики пригнали против нас танк. Хлопнуть нас они могут так же эффективно.

— И правильно делаешь, что пьёшь мало, — Гарик всё смотрел на меня. — А то молодёжь спивается, и это плохо. А почему спиваются? А потому что занятий для них нет, как и будущего. И ладно бы — просто пили, так ещё и подсаживаются на всякую дрянь.

На столе у них шашлыки, свежие лепёшки, пахнущие сильнее всего, вино и водка. Были фрукты, но их мало кто ел, кроме хмыря. Налим пил водку, как и Фидель, а вот у Виктора Палыча чай, он трезвый. Наверное, ещё и чифир какой-нибудь, если ресторан научился такое делать. Он и ел мало, а пепел крошил в тарелку. Курил папиросу.

Блатной, блин. Правда, уже пытается выглядеть иначе, пиджак нацепил. Он взял яблоко и разрезал складным ножиком.

— Недавно хоронили нашего пацана, — простоватым голосом сказал я.

Пусть буду выглядеть выпившим простачком, пусть и со стержнем.

— Слышали, — подал голос молчавший до этого хмырь, тот Виктор Палыч. Он сипел, как матёрый зэчара. — Портовые, говорят, ребят травят.

— Но с ним разобрались, — сказал Гарик, глядя на меня.

Всё думал, кого он мне напоминает. Сейчас вспомнил — того самого Каа из советского мультика, который гипнотизировал бандерлогов. Так и этот пытается, чтобы потом сожрать.

— Я слышал, — сказал я, — что в милицию его сдали.

— А не слышал, кто именно? — спросил Гарик вкрадчивым голосом.

Бродягу я сдавать не буду. Он человек себе на уме, но выдавать его бандитам? Не, совсем не вариант. Но и на нас они подумать не должны. Сразу будет наезд.

Хотел сказать, что тот хмырь-барыга убил нашего пацана, и мы хотели с ним за это разобраться, а он в СИЗО скрылся. Правда, учитывая возможности братвы, он может за это зацепиться и предложить помочь отомстить прямо там. И тут сдавать назад будет нельзя.

— Не слышал, — сказал я. — Не наши — точно. Пал Палыч соврать не даст, — я кивнул на Налима, — он в курсе, как на нас менты недавно наседали. Мы с ними не контачим, кроме пары человек-сослуживцев.

Про Моржова они могут знать, скрывать знакомство смысла нет, вот и упомянул.

Но надо подключать Налима и закругляться. Он нам понятный, и сам не такой влиятельный, как Гарик. С ним будет проще.

— Совсем оборзели мусора, — проговорил Налим. — На пацанов бочку катили, залипуху какую-то им втюхивали.

Он говорил приблатнённым тоном, в отличие от Гарика, который разговаривал вежливо и без всяких словечек. Сразу видно, кто из них реальный авторитет и более опасен. Хотя они оба опасны. Просто один из них здоровый бультерьер, умеющий нападать, а второй — бешеный дворовый пёс.

И всё же, Налим сидит далеко, вид потухший, и молчит. Косяк, может, какой упорол?

И нас ещё уводят прямо у него на виду, наверняка зная, что у него были какие-то планы на нас. Ещё наверняка и с гонором, мол, смотри как надо. Наказывают? Ведь Налим строил схемы, не гнал, а у него забирают.

Короче, надо тянуть время. Но так, чтобы Налим подумал, что мы на его стороне, и сам прекратил этот балаган от своего пахана. А уж после надо будет его потом как-то напрячь, чтобы ему снова стало не до нас.

Кислого вряд ли гасил он. А воспользоваться этим толком не успел, уже подключилось «руководство».

— Типа, следачок какой-то приезжал, — влез Фидель. — Слыхал. А тут, ещё, говорят, какие-то «чехи» на вас наезжали ещё, да?

— Тут я обещал не говорить, — я снова посмотрел на Налима.

Дело в том, что это Газон тогда отстреливался от наёмников Мусы, и он у Налима в бригаде, поэтому понятно, что я не могу об этом говорить. Налим-то в курсе основ, но не знает, чем закончилось.

— Как наехали, так и отъехали, — сказал Налим. — У Султана интересовался. Говорит, гости беспокойные были, но уехали домой, и больше мешать…

— Одни беды от таких гостей, — согласился Гарик, перебив его. — Вообще, к нам они приходили, в 92-м и 93-м. Предлагали дела совместные делать, с Дудаевым работать, поставлять им разное взамен на всякое. Мы отказались, само собой.

Он изучал мою реакцию, думая, что нашёл подход.

— Говорили одно, а мы, как чувствовали, к чему всё идёт. Отказались, деньги потеряли, зато совесть у нас чистая, и на руках нет крови наших русских пацанов.

Это пряник, он пытается вызвать мою симпатию, говоря, что был против работать с чеченцами. Хотя наверняка работал и зарабатывал. Все они так говорят, что против, а сами чего только им не поставляли.

Но я согласно закивал, будто одобряю, всё ещё играя роль простачка. Всё же хорошо, что у этих терпения не хватает, а то могли бы застать в более неприятной обстановке. А так я увидел достаточно.

Но все эти слова до сих пор ещё были пряником, а скоро и дойдёт до кнута.

— Мы тогда вообще о***ли, — ко мне подсел Фидель с бутылкой. — В такую мясорубку пацанов отправили. Смотрели новости, как эту магаданскую бригаду расхреначили…

— Смотрели, — перебил его Гарик, чтобы тот не сказанул что-нибудь ещё, и тот заткнулся, — майкопскую только. И вот понемногу помогали, посылали там парням бинты, лекарства, обувку.

А вот тут ты врёшь, это точно.

Но скоро он перейдёт к сути. Сейчас пытается наладить контакт, а после перейдёт к жёсткому. Скажет, что неправы, и надо будет отработать. Главное, чтобы Газон оставался в зале, на случай, если кто-то тем временем решит наехать на пацанов, провоцируя конфликт. Не зря я попросил его остаться.

А Гарик продолжал:

— Само собой, братва начала интересоваться, с чего это деньги выделяются на такое. Но мы же не армии выделяли, не государству, а пацанам простым. Не из Общего, конечно. Напрягли местных барыг, а то чего они сидят в тепле, пока вы там воюете? И организовали. Помощь в жизни, как положено, тем, кто нуждается. А то у вас там ни белья нормального не было, ни сигарет, ничего.

— Ну да, — я кивнул, усмехаясь про себя. Это они сегодня придумали или давно?

— Тут как у первоходов на зоне. Если человек на зону впервые пришёл, и у него ничего нет, даже щётки зубной, ему выделяют из Общего. Потому что администрация ничего не даст, а вот люди, — он сделал акцент на этом слове, — всегда помогут. Так положено.

Он откашлялся, Фидель подлил мне водки, но я пить не стал, делал вид, что слушаю Гарика. А тот перевёл дыхание.

— Ну и понятно было, что когда вы вернётесь, то вас все, за кого вы воевали, кинут, плюнут. И собрались помочь, потому что порешали, что если сами дело в свои руки не возьмём, то пропадут пацаны. Проблемы начнутся, так они будут проблемы решать, как там привыкли, стрельбой и кровью. Хотели помочь, избежать этого. Но всё уже пошло не так.

Сейчас будет предъява за Кислого, потом предложение, как замять это. Скажет, что мы грохнули бандюгана, кто-то из нас. И предложит отработать. Но он закашлялся, слишком много говорил, сейчас переводил дыхание. Здоровье, наверное, посадил на зоне.

Судя по виду Налима, тот тоже понимал, к чему всё идёт. Ведь мы были в зоне ответственности бандита, да и Кислый платил ему. Но за всё решил взяться Гарик с братом, очень быстро, нарушая стройные осторожные схемы.

Может, и Кислого пришили они? А ведь удобно. Они же смотрят, что мы делаем, и всё это время строят планы. И тут конфликт удачный, с мелкой сошкой, которую не жалко пустить в расход.

Люди это опасные, и к себе привязывать умеют так, что потом не отвяжешься.

Братья-бандиты внимательно смотрели на меня. А вот хмырь Виктор Палыч молчал и никак не выдавал своё отношение к происходящему. Разве что яблоко чистил складным ножиком с блестящим клинком. Любит ножики, не выпускает из рук.

А вот Налиму это всё очень не нравилось, он аж зубами чуть не скрипел. И пьёт он часто, то и дело наливает. Знает, что сейчас будет.

Ну давай же, бандюган, ты же не дурак. У тебя же хватило ума, что в нашем деле нельзя лезть нахрапом и угрозами, выбирал подходящее время.

И понимаешь сейчас, что это тебя унижают, раз ты не смог решить вопрос. Вот и должна у него проскочить искра обиды. А раз он выпил, то всё может сработать быстрее.

И вот сейчас мне нужно действовать.

Налим должен подумать, что всё это время у него был серьёзный шанс заполучить нас, ведь Газон в его команде, и мы Газону верим.

И после такого Налим должен придумать, как протянуть время, отложив этот разговор. Он не дурак, и как-то должен вмешаться. Или шанс упустит.

Если он протянет время, мы придумаем, как протянуть время самим и решить проблемы.

Но для этого нас не должны обвинить в убийстве Кислого, к чему всё идёт.

— А у нас Газон среди ваших, — сказал я, чуть пошатнувшись, будто меня догоняло выпитое. — Он и с Пал Палычем нас знакомил, — я снова посмотрел на Налима. — И Пал Палыч даже тогда помощь нам обещал, правда, не срослось. Мы как раз недавно созванивались и обсуждали один вопрос.

— Было дело, — подтвердил Налим.

— И ещё хотели обсудить одну вещь, — с намёком сказал я. — Потому что эти наезды не кончаются. И вот тут нужно было посоветоваться.

Взгляд у него тут стал живее и трезвее, прояснился. Он посмотрел на меня, как на лучшего друга.

— Да не вопрос, всегда на связи.

Он понял, что упускает команду тех, кто умеет стрелять лучше, чем все братки в этом ресторане. И это его шанс подняться повыше, и отплатить за этот вечер, где на него смотрят, как на какую-то шестёрку.

И вот эта его жадность и амбиции помогут нам протянуть время до следующей стрелки с Гариком. Если она ещё будет.

— Я не закончил, — недовольно объявил Гарик, переведя дыхание. — Да тут проблема не в этом. Мы не успели вмешаться, когда вы вернулись. И случилось кое-что неприятное.

— И что? — спросил я.

— А вот был один человечек. Фамилия у него была — Кисленко.

— Кислый! — громко добавил Фидель.

Лицо у него раскраснелось настолько, что стало одним цветом с его пиджаком. Но то, что он выпил, ему не мешало говорить и думать. Просто наглее стал.

— Он предприниматель, как сейчас принято говорить, — продолжил Гарик. — Ещё косяк упорол, серьёзный, — вежливые интонации из голоса ушли, стали холодными. — В курс не поставил, чем занимается, решил, что самый умный, а его покрывали, — он глянул на Налима. — Чё такое?

Тот как раз медленно достал мобилу. И взгляд, который он бросил на шефа, был очень недобрым.

— Витёк звонит, — объяснил Налим. Виски у него вспотели. — А он по беспонту не звонит никогда.

— Разбирайся. Только не здесь.

Гарик отмахнулся, а Фидель тихонько заржал, хрюкнув один раз, глядя на Налима. А Налиму это очень не нравится.

Налим вышел за полог, держа трубку у уха, и кому-то что-то сказал. Ну давай, действуй, бандит.

— Даже главным на рынке себя называл, — продолжил Гарик. — Почувствовал власть, особенно когда за ним смотрят. Косяк упорол, да. Вот только с ним разобрались не по понятиям, и меня попросили рассудить.

— Гарик — авторитет, — пьяным голосом добавил Фидель. — К нему все приходят.

— Вот я и рассудил. Значит так. То, что Кислый вашего пацана на счётчик поставил — права на такое не имел, и вы ему предъявили за дело. Но вот дальше…

Погас свет, затем где-то на улице хлопнул выстрел. В ресторане закричали, кто-то побежал на выход.

Охрана среагировала быстро, и Гарика повели на выход.

— Завтра поговорим, — бросил он мне на прощание. — Машину пришлю в обед.

Его брат ушёл следом, Виктор Палыч следом, убрав нож. Я видел их удаляющиеся силуэты. Где-то завыла милицейская сирена. Налима нигде нет.

Меня никто не держал, и я вернулся к остальным. Пока посетители кабака паниковали и толпились у выхода, а охрана их не выпускала без оплаты чека, наши парни заняли позиции так, будто их обстреливали, хотя оружия не было.

А Царевич заверял Дашу, что ничего не случилось, просто что-то хлопнуло.

В зале темно, но свет шёл через большие окна: лампа уличного фонаря и мигалки на милицейских «уазиках», которые приехали на шум. Поэтому я всех различал.

— Говорю же, быстро вернусь, — я дотронулся до девушки.

— А меня тут прикрывают, — сказала она немного недоумевающим голосом.

— Ещё бы, — важно добавил Шустрый. — Не бросим. Да и ничё тут не случилось.

— Скоро уйдём.

Я отвёл в сторону Газона.

— Ты как чуял, — горячо зашептал он. — Явились Гыча и Вано, из «фиделевских». Хотели Шустрому предъявить, что он на их девушку смотрел, а меня увидали — съехали. А они просто так не наезжают. И на меня пялились злобно, будто помешал.

— Так и думал. Но лучше ответь — это Налим приказал свет вырубить? — спросил я.

— Вроде, — Газон почесал ухо. — Сам он ходил злой, и Витёк бегал, как ошпаренный, забежал в подсобку. И на улице пацаны Налима стояли. И менты сейчас понаехали.

Гарик может понять, что не просто так это всё случилось, хотя Налим наверняка придумает оправдание. Или он может сделать свой ход сразу, и для этого решит привлечь нас.

Короче, мог начаться замес между авторитетами, особенно если Налим решит пойти ва-банк. А он уже что-то начал, ясно, что были какие-то проблемы с паханом, и тут он может захотеть с ними разобраться.

Но так он сделает, если почувствует угрозу, а пока же попытается перехватить нас через Газона до того, как к разговору вернётся Гарик. И будет запугивать нас, чтобы мы быстрее начали действовать. Будет говорить, что если не он, то нам хана. Чтобы мы, люди со стороны, решили его проблему.

В любом случае, Налим союзником для нас не становится, но с его помощью можно избежать проблем от более опасного Гарика, пока он сам этого не понимает. Главное, чтобы появилось время, а там разберёмся, как выпутаться.

— Понял, — я кивнул. — Ладно. Ща расскажу, что там было и будет. Утром встречаемся, передашь, что тебе Налим будет говорить.

— А он будет?

— Да. А пока кое-что надо сделать. Расскажи-ка мне пару вещей, Саня.

— Мне нужен расклад по Фиделю и этому Виктору Палычу, — сказал я, выходя вместе с Газоном на улицу, — который с ножиком вечно сидит. Ты же выяснял разное? Я тебя просил.

Паника стихла, но Гарик уже не возвращался в кабак. В любом случае, Налим выиграл для нас немного времени, сам того не понимая.

— Выяснял кое-чего. Он недавно откинулся, — проговорил Газон, доставая ключи от своей «восьмёрки». — Шутник — погремуха, но я не в курсах, за какие заслуги. Он у Гарика всё крутится, с нашей бригадой никак не связан.

— Мог он зарезать Кислого? — спросил я напрямую.

— Ну… — неуверенно промычал.

— Саня, — произнёс я спокойнее. — Тут смотри какое дело. Твоего Налима сейчас гнут, это видно. К нему даже Фидель относится с пренебрежением, хотя ты говорил, что они корешами были. И Гарик тоже на него давит, причём при посторонних. Сливают его.

Газон огляделся по сторонам. Милиция нас не тронула, они уже уехали, а кто стрелял и стрелял ли вообще — непонятно.

— С набережной пролетел он, — прошептал Газон, оглядевшись по сторонам. — Портовые жирный кусок себе забрали, а там как раз стройка затевается, торговый центр лепить хотят. В итоге они на этом бабки делать будут, а не мы. И разбираться с ними хотели. Но тут сам понимаешь…

— Понимаю, это ваши расклады, не лезу. Но сейчас Налим решил подтягивать. Чтобы мы Гарика зачистили, а он в шоколаде остался. Ну а мы сам понимаешь в чём.

— В натуре так хочет? — он шумно выдохнул через нос.

— К этому идёт. Мы кандидаты для этого идеальные — сами со стороны, не в курсе раскладов, стрелять умеем. А если что — Налим скажет, что не при делах. Да даже не в нас дело. Всё равно у него с Гариком тёрки начнутся рано или поздно. Тут или Гарик его придавит с братом, или Налим выкрутится.

— Ëпа мать, — Газон сплюнул.

— И не говори, Саня. Но что Налим хочет нас взять к себе, что Гарик. Причём Гарик решил брать быка за рога. Может, чтобы от Налима оперативно избавиться? Тут хрен его знает, ты лучше меня ответишь.

— Я-то откуда знаю?

— Ну подумай, — я подошёл ближе. — Налим же бугор, а от одного они уже избавились недавно, когда с чекистами спелся, как ты говорил. Но исполнителю пришёл капут, а тут новые, подходящие, умелые, всё чин-чинарём.

— Подумаю.

Газон выглядел потерянным. На нас насели, а на него насели вдвойне: и на бригаду, куда он попал, и на нас.

— Суть не в этом. Надо нам что-то думать, пока авторитеты решают, они же не дураки, вечно время тянуть не выйдет. А чтобы думать — надо знать. Не про Налима. Про Гарика и его спутников. Потому что они нам за Кислого хотят предъявлять. К этому разговор шёл. По всем фронтам взялись, и наезды, и предъявы.

Я вкратце пересказал, что было вечером. А Газон слушал молча.

— Кислый мелкий, но предъява серьёзная, — сказал он.

— Будем считать, что его замочил тот Антибиотик… кхм… тот Виктор Палыч. Шутник хренов.

— Обосновать надо, если…

— Да между собой считаем, а не кому-то доказывать идёт. И Налиму можно намекнуть, что всё продумано, он поверит, и так на измене сидит. А вот нам надо знать конкретно.

Газон думал, как не ослабить свою бригаду. Но свой выбор, на чьей стороне стоять, он сделал давно. Конечно, ему, как братку, надо сделать то, что поможет Налиму выстоять от атаки сверху. Но в первую очередь — нам.

— Шутник раньше был торпедой, — сказал он.

— Телохранитель, вроде как?

— Не, — Саня замотал головой. — Тут разные бывают значения. Ваще, Шутник проигрался в карты в своё время, фуфлыжником, короче, стал, хотя авторитет раньше имел. Чтобы долг отработать, зарезал одного фраера по приговору сходки, и на двадцать лет ещё присел.

— Киллер-авторитет, значит.

— Не-не-не, Старый. Раньше не так было, как сейчас, — он начал объяснять: — раньше воры кровь не проливали, для этого торпеды были, на случай, если кого по приговору сходки надо было убрать. Но раньше это позорным делом было, сейчас пофиг стало. Даже за столом с Гариком сидит, и сам серьёзных людей знает.

— Понятия меняются, — заключил я.

— Это Гарик меняет, — на лице у Газона появилась печаль.

— Да не расстраивайся, Санёк, — я усмехнулся. — Что поделать, если времена другие. А чем Фидель отличился, кроме того, что в него стреляли? Тут всё помочь может. Любая мелочь.

— Он раньше на игле сидел, — Газон откашлялся. — Потом соскочил.

— Бывших наркоманов в такой среде не бывает. Ладно, знать полезно. Утром тогда увидимся.

— Ну, наверное, — он пожал плечами.

— Точно. Налим тебя к себе сейчас вызовет, а утром вместе за мной приедете. Будет Налим нас склонять, чтобы мы Гарика для него убрали.

Газон выпучил глаза, но спорить не стал.

— Будет замес, — продолжил я. — И нам бы его подогреть.

— Пацанам не говоришь? — спросил он.

— Пока не напрягаю, только в общих чертах. Сам понимаешь — кто-нибудь поедет их гасить, чтобы остальных прикрыть. Как Шустрый тогда хотел сделать. И как ты, — я посмотрел на него. — Ты и сам аккуратнее. Вывезем, но делать надо, как говорю. Пока же слушай Налима и сообщай мне, что происходит.

Саня кивнул, потом сделал мне знак, чтобы я подождал, и открыл машину. Что-то достал из бардачка.

— Держи, — он протянул мне белую картонную коробку. — На всякий случай. Там бабки есть, но зарядить надо. Покупал себе второй, но пусть у тебя побудет. Пригодится.

— Благодарю, Саня.

Я открыл крышку и рассмотрел мобилу. «Нокия 1011», серьёзный агрегат, весит полкило, но у братвы я видел кирпичи и побольше. Антенна выдвижная, экранчик маленький, меню на английском.

— Ментам только не показывай, а то разрешения на эту нет, только на старую, — он достал из кармана сине-зелёную карточку, запаянную в пластик.

«Россвязьнадзор», без таких пользоваться телефоном как бы нельзя.

— Сделаю потом. И ещё вопрос, — я убрал телефон в карман куртки. — Как афганцы от братвы отбились?

— Ну, просто их не трогают, — с недоумением сказал Газон.

— Не, что-то должно быть. На простой понт Гарик бы не повёлся.

— Повёлся, но понт не простой был, — Саня задумался. — У него тачка дорогая, «Мерс». Однажды садится, а там дымовуха сработала. Открывают — а там пять кило взрывчатки. Намёк. Он и сказал — не трогать. Тогда замут был с чеченцами, опасались на два фронта. Ещё и приезжие были. Много проблем было, сил не хватало, вот и не рискнули наседать.

— Сейчас бы не сработало, — задумался я.

— Да. Сейчас им проще.

Зато нам понятнее, в какую сторону рыть. Чтобы он так грызлись и слабели, что мы стали бы им не по зубам. И показать себя надо намного жёстче, чем просто заминировать авто. Чтобы не догнали потом.

Но будет не так-то просто. А Газон — молодец. Из всех парней у него самые крепкие нервы, он не сорвётся. Устойчивее только Царевич, но у Руслана будут свои задачи.

Распрощался с парнями, говоря, что утром они понадобятся. Маугли в курс дел мы не вводили, пусть возвращается и думает дальше, присоединяться к нам или нет. Мне же кажется, что он вернётся, но пока не хочу его грузить.

Я вообще не хочу кого-то подводить под эти разборки. Уж кто-кто, а мы заслужили мир и спокойствие. Но за это снова придётся подраться. Уж я к этому точно готов.

Утром обсудим, раздам всем поручения, обдумаю сам, пока пусть спят. Суть ещё в том, что за нами сейчас могут следить, и то, что собираемся что-то делать, они сразу увидят.

Так что пусть все расслабятся и готовятся к завтрашнему дню. Там каждому будет чем заняться.

Я уже понимал, что делать.

— Подбросишь до дома? — спросил я у Славы Халявы.

— Ну так я же не пил, — пробурчал он. — Сижу трезвый весь вечер, сам видишь.

— Не бухти. Утром не пропадай, разговор будет, — я огляделся в поисках Даши. — Ну, поехали? Всё в силе.

— Ну, — она замялась.

— Поехали уже.

В машине я её приобнял, и она прильнула ко мне.

В заднее окно видно, что за нами ехала грязная пятёрка. Скорее всего, их отправил Гарик, у Налима сейчас своих проблем хватает. Будет готовиться всю ночь. А про меня пусть думают, что я развлекаюсь с девушкой, и утром буду тёпленький. Расслабятся.

До просмотра фильмов с Дашей ожидаемо не дошло. В моей старой квартире мы впервые остались наедине по-настоящему и надолго, и быстро перешли к делу, даже чайник не поставили.

Увёл её в свою комнату на узкую кровать, оказавшуюся очень скрипучей, но нас это не смущало.

После лежали рядом. Кровать была узкой, в середине продавлено, и мы постоянно друг к другу скатывались. В доме прохладно, но нам было жарко, тела покрылись потом. Шерстяное одеяло куда-то улетело, подушка совсем сбилась. Просто лежали, разглядывая друг друга в полумраке. Отлично видел очертания её тела и мог дотронуться до очень гладкой кожи.

— Заживает хорошо, — она дотронулась до моего бедра мягкими тёплыми пальцами. — А этих не было.

Даша потянулась и провела пальцами по спине, где у меня оставались шрамы.

— Это уже после госпиталя, — я взял её за руку и легонько сжал. — Оконную раму выбило, спину посекло. Едва всё достали.

— Ох, тебе досталось, — она пододвинулась ближе. — И второй раз в госпиталь ложиться не стал?

— Не до этого было. В санчасти перевязали и всё, зажило потом.

Вскоре она уснула, уткнувшись лицом мне в плечо. Я немного подумал и сам начал засыпать, и перед глазами уже двигались картинки. Но голова пока отключалась, я понимал, что это сны. Сны прошедших боёв, но уже не вызывавшие такой тревоги, как когда-то.

Завтра будет что-то вроде штурма Совмина в Грозном. Там было сложно, мы сходились с «духами» врукопашную, а враги лезли отовсюду: сверху, через люки, из окон. Ещё нам приходилось договариваться с теми, кто слева и справа, чтобы друг друга не перестрелять, настолько всё было не продумано.

Хотя всё, что там было, смешалось в памяти и размылось. Только картинки мелькали в голове, и было всего одно чёткое воспоминание: как кто-то из морпехов, случайно прибившихся к нам, поделился с нами халвой и печеньем.

Даша повернулась во сне, я проснулся и лёг поудобнее.

Да. Здесь тоже непросто, ведь враги тоже были повсюду, а своих мало. И если враги победят, то достанут всех, с кем я связан.

Утром проводил Дашу и остановился у подъезда, решительный, уже зная, что делать. Угроз много, и от Гарика, который от своего не отступит, и, возможно, от его брата, который может добиваться своих целей, и точно от Налима, который нашими руками захочет решить свои проблемы.

И были другие, кто мог воспользоваться ситуацией.

Снег во дворе размело ветром, новый не выпал, поэтому то тут, то там была видна чёрная земля. Да и сам снег чернел от угольной пыли из кочегарки, находившейся не так далеко отсюда.

Народ расходился на работу, а я ждал, кто приедет первым.

Газон должен был вот-вот подъехать, он уже позвонил, но вместо него появилась старая «копейка». За рулём сидел крепкий мужик, остальные — пацаны моего возраста.

Мужик вышел из машины. Спецназовец Дима как-то пронюхал о том, что случилось. И откуда, хотелось бы знать.

— Ну здорово, Старый, — сказал он, выходя из машины. Дверь захлопнул с силой.

— Здорово, Бродяга.

Он протянул мне пачку «балканки», я отказался.

— Сразу к делу, — произнёс Бродяга, закуривая сам. — Слышал, бандиты напрягают. Можем помочь.

— Догадываюсь, как, — я рассмотрел его.

— А чё догадываться? — сегодня он снова звучал жёстко. — Сначала одного зачистить, потом второго. А как иначе, Старый? Вот ты говорил, что мирно хочешь жить, а они всё равно ещё больше наглеют. И иного пути нет.

— Разве? — я усмехнулся.

— А как ещё? — настаивал Дима. — Мы своё взять можем, то, что нам полагается. Город наш будет, и мы это заслужили. Пацаны с нами есть, кто это понимает, но нас мало. А вот с вами много можно дел делать. Вы единственная команда в городе, кто там сработался. Поэтому за вами и бегут.

Я внимательно его рассмотрел. Он не работает, но у него приличная дублёнка, разве что машина старая. Но это может быть одноразовая, для дела. Оружия при себе не видно, но он — спецура, он и руками может убить.

И всё же, он не договаривает о многом.

— К каждому свой подход ищешь, — медленно произнёс я. — Когда так говоришь, а когда эдак. Но суть всегда одна. А того наркобарыгу ты сдал.

— А хотел посмотреть, вдруг ты прав, — произнёс Бродяга, бросил окурок под ноги и затоптал. — Вот вроде как и посадили, а толку? А ты тогда мирно решил, а они всё равно этим воспользовались, будто ты стрелял. К чему всё это было? Надо было грохнуть того Кислого самим, и они бы побоялись лезть. А так сами добили его, как шакалы, и на вас валят. Потому что думают, что сильнее.

И снова не сказал всю правду.

Я осмотрел его спутников. Тех, кто сидел в машине, я не знал, но это явно «чеченцы», из наших. Тоже «махра», тоже где-то повоевали, но сейчас у Димы, потому что он нашёл нужные слова и сманил их к себе.

И что ему нужно? Своя банда и власть? Долго не продержится, и он должен это понимать. Психолог он неплохой, говорить умеет, люди за ним идут. Но этого мало. Чего-то не хватает.

Пока ещё его не раскусил, но скоро пойму, что и как.

Кажется, уже понял. Просто сложил то, что знал, и то, как быстро он отреагировал и приехал.

— Ты на Фиделя работаешь, — произнёс я. — У него уже был ликвидатор из «чеченцев», его убрали. Но он знает, чем это удобно, и подходы к нашим у него есть. И вот, он нашёл тебя и поручил нас заманить к себе, да?

Угадал, его лицо вытянулось.

— Он много чего хочет, — сказал Бродяга. — Но пока нужен, чтобы мы на ноги встали. А мы ему нужны. Но ты пойми, когда поймём, что сами сильны, пойдёт этот Фидель нахрен вместе с братом.

— Ты всё же грохнул Кислого?

— Не, — он замотал головой. — Кто-то свой, из блаторезов. Не знаю, точно. Но не я.

— А того наркобарыгу почему в ментовку сдали?

Бродяга хрипло закашлялся в кулак и сплюнул в снег.

— А вот его было велено не трогать. Не хотели конфликта раньше времени с «портовыми». Думали, что вы его порешите — сто пудов, и встряли бы. А тут я… подставлять потому что вас не хотел, пацаны. Вот и менты типа его забрили, с нашей подачи.

— Ты не всё говоришь. Свои схемы мутишь у Фиделя под носом.

— Ты пойми, Старый, — с жаром заговорил он. — Им ваша команда нужна всем, и «химкинским», и «портовым». Несколько чистых не повязанных человек, которые в умелых руках наведут шороха на весь город. И контакты с другими бойцами ещё. Кто вас к себе заманит, тот и город возьмёт, нет тут никого, кто со взводом бойцов сладит.

Он снова разошёлся, но голос не повышал, чтобы во дворе его не слушали. Никому такое слушать нельзя.

— И все это понимают. Это намного опаснее, чем три десятка сопляков с качалок, которых они себе взяли в прошлом месяце. Поэтому или к себе, или в расход, сам понимаешь, почему так взялись. В расход опасно, можно огрести, поэтому отложили, хотят заманить, чтобы сами делали, как им надо. Но зачем нам под их дудку плясать? Сами можем дудеть.

Всё никак не успокаивался. Хотел свою банду. Пока собирал людей, устроившись к Фиделю, но с нами был готов бросить ему вызов сразу.

Ещё одна сила, которой мы нужны. Не дают спокойно пожить.

— Давай так скажу, — произнёс я, — в чём суть. Вот я могу стрелять, могу и что-нибудь другое сделать. Могу проблему решить спокойно, могу и руки замарать, если надо, но я своего добьюсь. Я вижу, где война, а где мир, различаю. А вот пацаны так ещё не умеют, не научились, не видят разницы. Для них что там, что здесь — одно и то же. Пока держатся, и я им помогаю, они со мной. Мне верят, а я за них отвечаю. Разве они мирной жизни не заслужили?

— Но тут…

— Не перебивай. Они в состоянии уничтожить любого в городе, опыта хватит. Но если по такой дорожке пойдут, им возврата к нормальной жизни не будет никогда.

— А какая она, нормальная? — спросил Бродяга.

Правая рука у него тряслась. Приехавшие с ним пацаны переглядывались. Наш разговор они не слышали.

— Если пацанов прижать, — продолжал я, — они сразу будут делать то, что умеют. Мочить они научились за два года. И здесь втянутся, во вкус войдут. И будут думать, что другого варианта нет, что Грозный, что Тихоборск — один хрен, ведь здесь тоже одни враги. Будут стрелять, пока не сядут или не сгинут. А вот вариант есть, просто ты его не видишь. Но для этого надо будет поработать.

И говорил я искреннее, как человек, получивший свой второй шанс. Другого такого шанса не будет, поэтому иду до конца. Как когда-то, несмотря на пули и остальное.

— Смотри сам, Старый, — Бродяга покачал головой. — Бандиты насели крепко. Без боя не отступят.

— Насели крепко. Но я знаю, что делать. А если будешь мешать или подыгрывать Фиделю, или ещё как-то нам навредишь…

Я окинул его взглядом, а после твёрдо и медленно добавил, чтобы понял, что я не шучу:

— За пацанов раздавлю.

— Посмотрим, — Дима посмотрел на меня и медленно отошёл к машине. — Вредить не буду. Неправильно это друг с другом враждовать, когда там вместе воевали, против общего врага. Но здесь расклад другой сейчас. Раз не друг, то враг. По-хорошему говорю, Старый — не вывезешь. Езжай лучше из города. Вот это единственный вариант. Деньги, я слышал, у тебя есть. Я тебя не видел. Пацаны пусть тоже уезжают… если ко мне никто не захочет.

— А ты спроси сам, — сказал я. — Но они не захотят. Потому что меня они знают, что я за них. А ты — только за себя.

— Ты не прав.

— Ты даже сам можешь так думать, но на деле всё так, как я говорю. И за себя ты готов остальных положить. У тебя одна группа погибла на войне, но тогда был приказ. А сейчас что? Амбиции твои?

Молчал он долго, почти минуту, глядя куда-то в мою сторону, но будто меня не видел.

— Ничего ты не понимаешь, — Бродяга поднял задрожавшую руку, но опустил.

Он покачал головой, поцокал языком и сел в тачку. «Копейка» выехала со двора.

Вскоре, буквально минуты через три, у моего подъезда остановился тёмно-красный джип-пикап «Тойота Сурф». Стекло тонированное, но на месте водителя можно разглядеть Газона.

А на переднем пассажирском сидел Налим, таращивший на меня глаза.

Я подмигнул Газону, вот, мол, видишь, так всё и случилось, и тот кивнул и пожал плечами.

— Базар есть, Старый, — Налим открыл дверь.

— А чего бы и не побазарить, — я усмехнулся и подошёл к двери. — Поехали.

Пока всё шло так, как я думал, и даже Дмитрий не сильно выбивался из этого плана. Но что будет дальше, зависело только от нас самих.