Джо Аберкромби

Великая перемена

(и другая ложь)

Посвящается Лу,

с фантастически тёмными

объятиями

«В переменах есть определенное облегчение,

даже если они от плохого к худшему».

Вашингтон Ирвинг

Эти истории были написаны как сопутствующие произведения к «Эпохе безумия», поэтому разумно, а в некоторых случаях даже необходимо, сначала прочитать эти книги. Вероятно, лучше не читать «Нить» и уж точно не «Камень», пока вы не закончите «Немного ненависти». Разумно не читать «Конец», пока вы не закончите «Мудрость толпы». Если это важное предупреждение, то следующее ещё важнее: вам АБСОЛЮТНО ТОЧНО НЕ СЛЕДУЕТ читать «Великую перемену», пока вы не закончите «Эпоху безумия» полностью.

Начиная с «Героев», выходят специальные издания моих книг о Первом законе с дополнительным коротким рассказом. Просто небольшой эпизод, который дает представление о прошлом ключевого персонажа или раскрывает важное событие, или показывает дополнительную точку зрения на что-то в книгах. Размышляя о том, какие рассказы я мог бы написать, чтобы дополнить «Эпоху безумия», я был вынужден спросить себя — о чём эти книги? Всегда ужасный вопрос для автора, поскольку книги пишутся об одном и превращаются в другое в процессе написания. Но особо выделялась тема перемены.

Что меня расстраивало во многих эпических фэнтези, прочитанных в детстве, так это то, что они, казалось, происходили в неизменном мире — средневековой песочнице, которая оставалась практически неизменной на протяжении, по-видимому, тысяч лет. Я хотел, чтобы мой мир чувствовал себя так, как будто он находится в состоянии непрерывного болезненного потока и развития — как наш собственный — место, где конфликт не просто возникает из битвы между абстрактным добром и злом, но где он вырастает из конкурирующих интересов, рожденных тектоническими сдвигами экономики, технологий и общества. Таким образом, Первый закон произошел в то время, когда торговля была на подъеме, новый класс торговцев отвоёвывал власть у традиционной аристократии. Деньги, а вместе с ними банки, становились всемогущими. Для «Эпохи безумия» моделью следующего великого социального и технологического переворота, ещё более мощного и болезненного, чем предыдущий, стала промышленная революция.

Тогда мне показалось естественным при написании трех историй, сопровождающих три книги, рассмотреть три разные отрасли промышленности — как технологии их трансформируют; как это меняет жизни множества разных людей, вовлеченных в это и отношения между ними; и как сеть торговли и промышленности всё теснее связывает весь мир. Это позволило каждой истории провести срез прямо через социальные слои и познакомить нас со всеми точками зрения — что, я думаю, является одной из моих сильных сторон как писателя, если таковые у меня есть. Бонусом шла важная для меня возможность продемонстрировать некоторые из моих исследований. Я читал и исследовал, чтобы повлиять на своих читателей, а не держать в себе, большое спасибо.

«Нить» буквально плетётся от связки бывших рабов с полей

Гуркхула, фабрик Адуи и переутомленных швей, к платью, которое оказывается просто недостаточно хорошим для печально известной своим привередливым характером предводительницы моды леди Савин дан Глокта. «Камень» начинается самородком, выловленным из рек засушливого юга. Через контрабандистов, спекулянтов, торговцев и ювелиров расцветающей алмазной торговли, каждый из которых получает свою долю, и заканчивается камнем, над которым так много потели, интриговали и торговались, оказавшимся недостаточно хорошим для новой короны правителя Союза. В «Конце» тем временем добывают железо на исправительных рудниках Инглии, перековывают это железо в кинжал, кинжал окольными путями попадает в руки некоего члена Сжигателей и... ну, вы поймете, дочитав до конца. «Великая перемена» — это немного другое. Опять же, это цепочка различных точек зрения, но она следует не за событиями, а за идеей — идеей той великой революции, того удара для простого человека, той попытки полностью смести прошлое — самой Великой Переменой. История начинается сразу после «Красной страны» и заканчивается, когда разворачивается «Немного ненависти», через неё проходят несколько ключевых персонажей этой книги. Она гораздо теснее пересекается с событиями Эпохи Безумия и представляет их в совершенно ином свете. В нескольких случаях даже показывает те же сцены, но с совершенно других точек зрения. Настоятельно никому не рекомендуется читать эту конкретную историю до финала «Мудрости толпы» … Это испортит игру…

Сабра сорвала оставшиеся несколько коробочек с последнего растения, стручки лопались, наполняя сумку белым пухом. Протяжно вздохнула и выпрямилась. Прищурилась на солнце, вытерла пот со лба, отряхнула пух с ноющих пальцев, перекинула ремешок сумки на ноющее плечо, потерла ноющую спину и снова вздохнула. Всё как всегда.

— Тяжелая работа, да? — сказал Курин, сдвигая шляпу назад, чтобы вытереть пот со лба.

Кажется, он всегда был рядом. Ухаживал за соседним рядом растений, когда они собирали урожай. Набивал тюк по соседству, когда она трудилась над своим. Ставил тарелку рядом, когда ели. Иногда ей казалось, смотрел на неё. Или, может быть, ей просто хотелось так думать. В конце концов, он был красивым мужчиной, с такими широкими плечами, хорошими зубами и легкой улыбкой.

Она нервно огляделась, беспокоясь, что надсмотрщик может заметить их разговор, но потом вспомнила — нет больше надсмотрщика. Его тянули по пыли за ослом, а потом забили до смерти лопатами, и никто не промахнулся, никто по нему не скучал. Они больше не были рабами. Они были свободны и могли говорить столько, сколько им хотелось. Пока выполняли свою норму.

— Жаркая работа, — сказала она, натягивая свою шляпу. Наполовину прячась от солнца, наполовину от Курина. Кажется, она немного покраснела.

— Вот. — он протянул ей флягу. Затем вытер горлышко рукавом и протянул снова. Его рукав был грязным. У всех работников всегда грязные рукава. Но это был приятный жест. Без сомнения, она сочла бы его менее приятным жестом от менее симпатичного парня. Но такова уж неприглядная правда о красивых людях.

Она хотела выплеснуть воду на лицо, но вместо этого ограничилась лёгким глотком, как должна была сделать по её представлениям какая-нибудь леди, и вернула флягу обратно:

— Это так мило, — сказала она, снова прячась за полями шляпы.

— Выпей ещё, если хочешь, — сказал он, продолжая улыбаться. — Теперь мы свободны.

Она подумала об этом:

— Да. Мы свободны. — и она сделала ещё глоток, словно в доказательство.

Они были свободны, и это было здорово. Чудесно. То, о чем они все молили Бога так много лет. Только иногда Сабра задумывалась, так ли всё изменилось в конце концов.

Будучи рабыней, она спала в вонючей разваливающейся хижине и ела чечевичную похлёбку. Теперь, став свободной, она жила в той же вонючей разваливающейся хижине и ела ту же чечевичную похлёбку, но должна была платить человеку за эту привилегию человеку, который жил в доме её бывшего хозяина. Её хозяина изрубили на куски, и она не пролила по нему ни слезинки, но мужчина, который жил в доме, теперь смотрел на нее так же, как и прежний.

Если раб наполнял сумку слишком медленно, его могли избить. Могли высечь кнутов. Сделать примером для остальных. Теперь, если работник не выполнял норму, ему не платили. Тогда у него не было крыши над головой. Потом у него не было еды. Потом однажды он уходил, и находился новый работник. Всегда были новые работники. Так вроде делают в Союзе. Хвастаются, что у них нет рабов. Было ли так лучше? В самые тёмные моменты она задавалась вопросом, не стало ли хуже.

Но она не хотела показывать Курину свои тёмные моменты, поэтому улыбнулась, возвращая флягу. Все изменилось не так сильно, как хотелось бы. Но, по крайней мере, теперь она могла улыбаться:

— Спасибо, — сказала она, наклоняясь к следующему растению и начиная срывать лопающиеся белым пухом коробочки.

— Тебе повезло, — сказал Курин, продолжая наблюдать, продолжая улыбаться.

Она подняла голову:

— Никогда бы не подумала.

— Ты невысокая.

Она выпрямилась во весь рост, который, надо признать, был не большим:

— Мы все того роста, которым нас одарил Всевышний.

— И Всевышний позаботился, чтобы тебе не приходилось так сильно наклоняться для сбора, как мне.

Сабра не удержалась от смеха. Несомненно, было бы не так смешно, будь он менее симпатичным. Но это снова была неприглядная правда:

— И то верно. Но у меня спина болит к вечеру. И когда моя сумка наполняется, она волочится по земле, а твоя развевается у коленей и сохраняет их в прохладе, как платье какой-нибудь леди.

Курин рассмеялся:

— И то верно. Никогда об этом не думал. Возможно, нам обоим повезло больше, чем мы думали.

— Возможно, — сказала внутренне вообще не убежденная Сабра.

Ниже мимо ограды тянулись повозки. Выезжали сквозь пыль в Дагоску, нагруженные тюками почти такого же размера, как она. Сабра подумала — сколько её труда, её пота, её боли ушло на единственный из этих больших серых блоков. Но размышления не помогают. Она вздохнула, вытерла пот со лба и начала выщипывать пух из растений, набивая мешок.

Норма сама себя не выполнит.

***

— И как мы можем помочь заработать друг другу сегодня?» — спросил Басим, широко улыбаясь обгоревшему розовому дураку. В конце концов, он мог позволить себе улыбнуться.

Дела шли хорошо.

Площадь перед великим храмом Дагоски кишела покупателями и продавцами, перекрикивавшими друг друга на тридцати языках. Рёв скота, стук весов и гирь, благословенный звон монет со всех уголков Земного Круга.

Розовый хмурился, глядя на один из тюков Басима. Один из только поступивших. Лишь эта партия у Басима была новой. Как только они поступали, он их продавал.

— Я могу заплатить сорок за тюк, — проворчал тот на ломаном кантийском.

Басим улыбнулся. Он мог позволить себе улыбаться хоть весь день.

Дела шли лучше, чем когда-либо. Лучше, чем, когда Басим мальчишкой впервые попал на эту площадь с отцом, а розовые ломились через Круглое море за шелками и льном. До того, как розовые сделали город частью Союза, прибрали торговлю и разрушили её. До того, как гурки захватили город и полностью остановили торговлю. Теперь Пророк отправился туда, куда отправляются Пророки, предположительно на небеса, но, вероятно, что и в другую сторону, гурки ушли, Дагоска снова принадлежала дагосканцам, а дела пошли лучше, чем когда-либо.

— Они стоят шестьдесят за тюк, — спокойно сказал Басим.

— Шестьдесят? — взвизгнул мужчина. — Пятьдесят — уже грабёж!

— И всё же шестьдесят — моя цена.

— Я могу поднять до пятидесяти пяти и ни монетой больше.

Басим улыбнулся. Пятьдесят пять — безумная цена для прошлого сезона, но цены продолжали расти. Он остановился на шестидесяти, вдвое больше, чем сам заплатил:

— Шестьдесят. — сказал он, — Моя цена.

Можно было подумать, что если розовые убили отца Басима в одной из своих многочисленных чисток, разгромили дело и превратили Дагоску в залитые кровью руины своей продажностью и неумелым управлением, он с особым удовольствием ограбил бы этого обгоревшего ублюдка из Союза, но Басиму было всё равно. Он ограбил бы людей из Сульджука, Стирии, Старой Империи, Севера, Гуркхула, Кадира, Яштавита. Или, если уж на то пошло, других дагосканцев, представься такая возможность, и всё — с одинаковым энтузиазмом. «Предрассудки — это роскошь, которую не может себе позволить ни один хороший торговец», как всегда говорил его отец. До того, как его повесили.

— Лучшее качество, мой друг, — сказал Басим, хлопнув по одному из тюков и подняв небольшое облачко пыли. — Кадирский, с богатых склонов Розинской долины. Самый лучший! — качество было не выше среднего или даже хуже. Плохо упакованный товар с какой-то забытой Всевышним плантации вдали от воды, но честность для церкви, а не для рынка. Чёртов розовый дурак не заметил бы разницы, а если бы и заметил, ему было бы всё равно. Любая дрянь теперь отлично продаётся.

Розовый прищурился изображая подозрение:

—А не хочешь ли ты меня надуть?

Басим презрительно фыркнул:

— Во-первых, я живу за счёт репутации. — репутация Басима была не лучше средней и, вероятно, хуже, но никого это теперь не волновало. — Во-вторых, я бы не посмел. — хотя на самом деле он посмел бы всё, если бы цена была подходящей, и часто так и делал, пока дела не пошли так хорошо, что больше не приходилось рисковать. — В-третьих, как я обману человека с твоей проницательностью? — розовый был, конечно, болваном и хвастуном, каждое утро обманывался, представляя себя настоящим торговцем. — Но, конечно, мой друг, если ты найдешь лучшую цену, то иди со Всевышним, мне не придется долго искать другого покупателя.

В конце концов, за морем машины нужно было кормить. Их становилось всё больше, и они были всё голоднее с каждым днем. Басим повернулся к кипящей толпе, заполонившей рынок.

— Ладно! — сказал розовый, как и предполагал Басим. — Ладно. Шестьдесят за тюк. — он открыл кошелёк и начал с кислой миной отсчитывать монеты.

— Ты не пожалеешь, мой друг, — сказал Басим, которому было все равно, пожалеет розовый идиот или нет. — Сто тюков в доки! — гаркнул он сыну, плечи которого поникли, когда он начал собирать носильщиков.

Мальчик не горел семейным делом. Легко отвлекался. Он был совсем не похож на Басима в его годы. Хотел учиться! Или болтать с девчонками. Он нахмурился, глядя вслед сыну. Возможно, он был несправедлив к мальчику, как всегда говорила жена. Но справедливость для церкви, а не для рынка. И у Басима давно не находилось времени для церкви.

В конце концов, дела шли хорошо. Дела никогда не шли так хорошо.

Он повернулся к следующему розовому, покрытому каплями пота невежественному торговцу, потирая руки:

— И как мы можем помочь заработать друг другу сегодня? — спросил он.

***

— Не нравится мне это, — пробормотал Йенс, наблюдая, как его люди обслуживают прядильные машины. Слишком много открытых деталей. Слишком быстро мелькают колёса, ремни и приводные валы.

Интересно, когда будет следующий несчастный случай. Можно ли назвать это несчастным случаем, заранее о нём догадавшись? Вопрос был «когда», а не «если». Он поморщился и потёр переносицу. Он плохо спал. Плохо спал с момента последнего случая. В ушах до сих пор отдавались крики той девушки.

— Так, осторожнее, все, — крикнул он, шагая по машинному залу, похлопывая по спинам, показывая большой палец, подбадривая. — Аккуратно и осторожно, ага?

Йенс сказал Зейцеру побеспокоиться о безопасности, но Зейцер не хотел ничего слышать. Он сказал:

— Ты старший мастер, а не нянька. — он сказал, — Безопасность — не твоё дело, твоё дело — нить на катушках. — столько витков, сколько с силах человека и машины.

Появился большой новый заказ. Большой новый клиент. Валлимир или кто-то ещё в Вальбеке. Новые ткани на этих чёртовых огромных станках у водяных мельниц. Всегда новые клиенты. Всегда огромные станки. Всё больше витков на визжащих роликах. Визжащих, как та девушка. Для оборудования плохо работать так быстро без перерывов.

Йенс сказал Зейцеру, что витков будет меньше, если машины сломаются от слишком интенсивной работы или рабочие сломаются от слишком интенсивной работы, но Зейцер и слышать не хотел:

— Дамам нужны платья, а не оправдания.

Интересно, много ли у них будет терпения, когда их чёртовы платья развалятся, пока их надевают. Он подошёл искоса глянув на пряжу. Скрутил между большим и указательным пальцами:

— Не нравится мне это, — пробормотал он. Она распушалась прямо на роликах. — Эти новые тюки никуда не годятся! — заорал он Ханнеру.

— Настоящее дерьмо! — прокричал Ханнер, перекрывая шум. Затем пожал плечами. — Но других нет.

Йенс сказал Зейцеру, что беспокоится о качестве, и Зейцер посмотрел на него так, будто качество, как и безопасность, были словами на иностранном языке:

— Ты старший мастер, а не швея, а затем: — Никому нет дела ни до чего, кроме количества витков.

Йенс не был дураком. Он видел, как посетитель поздно ночью приходил в угловой кабинет со своими бумагами. Аккуратный маленький бесцветный человечек с Валинтом и Балком на своем аккуратном маленьком чемоданчике. У Зейцера был долг и проценты, и хозяева, которых ещё сложнее удовлетворить, чем Зейцера. Поэтому он не мог беспокоиться о безопасности или качестве, или переработках. Его волновали только витки.

— Осторожнее, все! — крикнул Йенс. — Аккуратно, осторожно и продуктивно, ага? — они могли остановиться на закате и всё равно сделать несколько сотен витков. Конечно, недостаточно для мастера Зейцера. Можно было бы обернуть весь чёртов мир, и этого было бы недостаточно для Зейцера. Йенс покачал головой наблюдая, как пряжа визжит на роликах, и гадал, когда же произойдет следующий несчастный случай.

***

— Проклятая нить! — прорычала Грета. Снова порвалась к чёрту. Она подняла иглу, словно собиралась швырнуть на пол, но если так сделать, самой же придётся искать её на коленях несколько часов. У неё не было свободных часов.

— Эта нить, — прошипела она, — Что не так с этой чёртовой нитью?

Нить была плохой. Дело было в нити. Но правда в том, что у неё имелись проблемы поважнее нити. Когда после долгого общения с иглой всё впервые стало размытым, она не хотела себе в этом признаваться. Не смела. Говорила себе — это ничего. Сначала только проблемы при свете свечи. Только с изящной вышивкой. У неё было так много заказов, и никому она не могла доверить тонкую работу. Но вскоре это стало происходить постоянно. Теперь отрицать это было невозможно.

Она слепла.

Грета прижала дрожащие руки к глазам, чувствуя, как слезы покалывают под веками.

— Оно должно быть хорошим, — захныкала она. — Моим лучшим.

Последнее платье оказалось недостаточно хорошим. Селеста дан Хайген была язвительной. Отказалась платить. Сколько Грета тогда потеряла. Денег. Времени. Репутации. Она не могла позволить себе ещё одну неудачу. Но Судьбы свидетели, теперь всё было размыто. При свете свечей, при дневном свете, при любом освещении. Она едва могла понять, была ли работа хорошей или плохой, и ещё проклятая нить.

Она откинулась от стола, отвернулась. Не хотела рисковать испачкать ткань слезами. Стоимость этой ткани. О, Судьбы. Так поздно, так много надо сделать, а лучшей работы никогда не получится, если спешить:

— Оно должно быть хорошим.

Она почувствовала руку Мари на своем дрожащем плече:

— Тебе нужно отдохнуть, мама. Может, я смогу что-то сделать...

— Не пори долбанную чушь! — Грета взвизгнула и через мгновение понизила голос. — Прости. Прости меня. Просто... ты же знаешь, что не можешь сделать лучшую работу. Ты же знаешь, это должна быть я. Но я уже опаздываю, а вещь для завтрашнего события, и если она не будет готова... О, Судьбы, если она не будет готова... — она снова почувствовала, как слезы навернулись на её бесполезные глаза. Если она не будет готова, с ней покончено. Если она не будет готова, ее репутация будет растоптана, и знатные дамы, которые доверяли ей, больше не будут доверять. Если оно не будет готово, это всё равно, что испорчено. Каждое платье должно быть лучше предыдущего. Более дорогая ткань, более аккуратная работа, более тонкая вышивка, дополнительные детали. И эти дамы были мстительны, как Гластрод, если не получали желаемого в точности. Чем прекраснее дама, тем более жестокое обращение.

— Просто... — её голос дрогнул. — Столько всего нужно сделать.

Она расстегнула верхнюю пуговицу. Судьбы, казалось, она задыхается. Вся эта масса ткани, кружева и оборки на коленях как будто душили её, давили невыносимым грузом. Она пыталась найти ушко иглы ниткой, но, помогите Судьбы, игла была размыта, рука — пятно, как она могла надеяться найти ушко этой ужасной, своевольной, пушистой ниткой?

— По крайней мере, позволь мне вдеть её, мама, — раздался голос Мари, сам близкий к слезам. — По крайней мере, позволь мне вдеть её.

— Да. — Грета отпустила нитку, позволила игле выпасть из ноющих пальцев. — Да, ты сделай это. — закрыла глаза и просто немного подышала. Попыталась успокоиться. Её нервы никогда не были самым крепким местом.

— Вот, мама. Вот так. Подыши чуть-чуть. Мне принести ещё свечу?

— Да. Спасибо, родная. Я бы пропала без тебя. — так и так она пропала. Грета судорожно вздохнула. Нужно успокоиться. Унять дрожь в руках. Она снова наклонилась к работе. — Принеси пару.

И она стиснула зубы, отчаянно щурясь, пытаясь заставить ноющие глаза сфокусироваться на ткани. Туда и обратно, так нежно, так аккуратно, туда и обратно, и всего лишь небольшой рывок, и…

— К чёрту эту чёртову нить! — взвизгнула она.

***

Фрида откинула упаковку, чтобы заглянуть. Всегда волнительный момент, когда привозят новое платье. Прекрасная ткань, выбранная леди Савин, и прекрасное кружево, как всегда, но... Фрида нахмурилась, откинула бумагу, провела кончиками пальцев по шву. Швы выглядели совсем нехорошо.

— Ой-ой-ой, — Фрида понесла платье наверх так осторожно, словно оно стоило больше, чем она. Так оно и было.

— От Греты Брайн? — Зури подошла в гардеробную. Такая у неё была прекрасная походка, такая грациозная. — Лучше поздно, чем никогда, я полагаю.

— Возможно, — с сомнением сказала Фрида.

Зури посмотрела на нее, высоко подняв черные брови:

— Так плохо?

Фрида прижала бретельки к собственным плечам и встряхнула платье перед собой, чтобы Зури могла хорошенько его рассмотреть:

— На мой взгляд, недостаточно хорошо.

— У тебя меткий глаз, Фрида. — Зури подошла ближе, позволяя этой прекрасной ткани скользнуть сквозь длинные пальцы, оценивая, как она ложиться. — Если ты говоришь, что недостаточно хорошо...

— Доставка от Греты? — через полуоткрытую дверь Фрида могла видеть леди Савин, наполовину одетую в нижнее бельё, неподвижную как статуя в дюжине разных зеркал под разными углами. Она не могла повернуть голову, потому что Метелло со стремянки укладывала её парик, но она искоса взглянула на платье. — Как оно?

— На мой взгляд, — пробормотала Зури, опускаясь и берясь

за подол, поднося строчку к свету, — Недостаточно хорошо.

— Ну, у тебя лучший глаз из мне известных, — сказала леди Савин. — Если ты говоришь, что недостаточно хорошо, то я не сомневаюсь. — Фрида увидела, как Лисбит слегка надулась, смешивая свои пудры. Но не было смысла спорить с фактами. У Зури был самый лучший глаз, и именно поэтому она стала компаньонкой леди Савин. И шитье было недостаточно хорошим, даже Фрида сразу заметила.

— Грета шила такие красивые платья, — задумчиво сказала леди Савин.

Фрида кивнула:

— Одни из лучших стежков, которые я когда-либо видела.

— Портнихи, возможно, как платья, — пробормотала Зури. — Живут только определённое время. — она нахмурилась, разглядывая подол, выдернула что-то и поднесла к свету. — Дыханье Божье, здесь торчит нитка.

Метелло возмущенно охнула, не выпуская изо рта гребень. Лизбит не сдержала отвращения:

— Решила одеть нашу хозяйку в лохмотья, — сердито пробормотала она.

— Могу ли я отказать в оплате? — спросила Зури поднимаясь.

Леди Савин разочарованно вздохнула, плечи поднялись, затем опустились:

— Заплати половину. По старой памяти. Но мы больше не будем давать ей заказов.

— Очень хорошо, моя леди, — сказала Зури, делая пометку в своей книге.

— Что мне с этим делать? — спросила Фрида. Смотреть на платье будучи заведующей гардеробом Савин дан Глокта было охрененно унизительно. Но для девушки, выросшей по ту сторону Арок, Судьбы, это всё ещё было прекрасное платье. Что почувствовала бы мать просто прикоснувшись к такой ткани.

— Леди Савин не может носить это, — сказала Зури. — И никто не должен увидеть, что могла бы такое надеть. Сожги это. — она двинулась к двери. — И принеси синее.

Этого не могло быть.

Никто никогда ничего не находил в верховьях у начала прииска. Ничего, кроме язв и солнечных ожогов, во всяком случае.

Этого не могло быть. Такой огромный?

Но чем дольше Фарис смотрел на него, тем больше убеждался. Другой серо-зеленый камень прилип сбоку, но, Всевышний, когда он осторожно подтолкнул его граблями, увидел, как яркое солнце сверкает влажных гранях.

Этого не могло быть. А что ещё это могло быть?

Он ревниво сгорбился над ним, чтобы другие мальчишки, работающие в его яме, не заметили. Он никогда не видел камня даже и близко такого размера. Когда он поднял его с кромки воды, со таким почтением, какое мог оказать святой реликвии, тот едва поместился в дрожащем кулаке.

Он поднял глаза, сердце колотилось в ушах, но ближайший охранник сидел в тени валуна, запрокинув голову и натянув шлем на лицо, лениво отмахиваясь от мух. Охранники в этом конце раскопок никогда не следили. В конце концов, не было случая, чтобы здесь что-нибудь нашли.

Как часто после очередного изнурительного дня с потрескавшейся кожей и пылающим невыносимым солнцем он мечтал прокричать эти замечательные слова? «Я нашёл!» — слова, которые могли бы принести несколько хороших обедов и остаток дня в блаженном ничегонеделанье. Но теперь он сразу подумал, какая это никчёмная награда за такой камень. Хафидья даст гораздо больше. Все мальчишки так говорили. И ради такого камня стоило рискнуть.

Фарис закрыл внезапно пересохший рот и сунул камень под свою повязку, где тот и лежал, холодный, мокрый и тяжелый напротив его яичек. Затем он подобрал какой-то другой камень, кусок гравия, как и тысячи, заполнявшие его яму, миллионы по всем копям, и сделав глубокий вдох, приготовился, бросил грабли и завизжал: «Я нашёл!»

Сотни глаз с завистью обратились к нему, когда он бежал по тропинке с этим бесполезным высоко поднятым камнем. Следуя за медленным течением реки, перегороженной, проложенной и изрезанной в мерцающую массу всё более широких, всё более мелких запруд, заполненных детьми, по щиколотку, по колено, по пояс в холодной горной воде, копающими, гребущими, просеивающими. Потёртые и сморщенные от влаги, сгорбленные от работы согнувшись за долгие дни. Главный надсмотрщик шагнул ему навстречу, покрытый каплями пота лоб наморщился от интереса. Он схватил кусок гравия и жадно поднёс к свету, пока Фарис с гордостью оглядывался на других мальчиков.

— Пустышка. — надсмотрщик отбросил камень, и тот отскочил от сотен, тысяч, миллионов других. Затем он ударил Фариса по лицу открытой ладонью, от чего тот повалился на спину.

Фарис сидел, лицо горело, на губах привкус крови:

— Простите, мастер. Простите. — но надсмотрщик уже отвернулся. Ему нужно было проверить десятки других камней и ударить десятки других мальчиков.

Один из старших в запрудах у подножия склона презрительно фыркнул на него: «Херов идиот». И вернулся к работе.

Фарис ушёл. Поверженный, вытирая окровавленный рот и стряхивая мокрый песок с волос и тряся головой, словно едва мог вынести стыд, в то время как его кожа пела от волнения. Он заставил себя не бежать, а только плестись к Хафидье, сидевшей на корточках возле своего ведра с водой, и бросил на неё взгляд исподлобья. Эдакий многозначительный взгляд, и она ответила ему таким же, протягивая ковш.

Он выпил и убедился, что никто не смотрит, затем вытащил камень из-под повязки и бросил в ковш. Когда она увидела размер того, что там было, ее глаза на мгновение расширились, прежде чем она вылила ковш обратно в ведро и слегка подмигнула. Затем встала, отряхнула ладони, подняла ведро на плечо и, не говоря ни слова, направилась к воротам в заборе.

На закате после работы охранники раздевали каждого ребёнка, перебирали волосы, заглядывали ему в рот, заставляли приседать и кашлять, но ни разу не заглянули в это ведро. Возможно, они были дураками. Или, возможно, Хафидья платила им, чтобы не заглядывали.

В любом случае, сегодня вечером Фарису заплатят. Он поплёлся обратно в гору, мимо запруд, мимо детей, грустно потирая больную щёку. Но он улыбался внутри, снова беря грабли.

***

Женщина вздрогнула, когда Зайда выскользнула из-за деревьев на тёмную поляну.

— Кто ты? — спросила она.

Зайда улыбнулась, медленно шагнула к ней и подняла ладонь, словно пытаясь успокоить животное. Она чувствовала нервозность женщины. Неудивительно, учитывая её ношу:

— Ты можешь звать меня Зайда. А ты Хафидья. Поишь детей в копях.

Женщина сглотнула, её горло пересохло, нервозность перешла в страх:

— Где Клету?

— Клету не смог прийти. Оказывается, Клету не лучше пирата. Покупал краденые камни у рабочих на копях и продавал контрабандистам. Мне пришлось его убить.

Женщина развернулась, чтобы сбежать, но в одно мгновение Зайда пересекла поляну и преградила ей путь, ветерок от этого движения сорвал листья с кустов. Она сбила женщину на спину, камни вылетели из её сумки и заблестели в пыли.

— Пожалуйста, останься, — сказала Зайда.

Женщина уставилась на неё. Шок. Испуг. Зайда чувствовала, как кровь быстро пульсирует в её горле, в её мышцах.

— Ты Едок? — выдохнула она.

— Не люблю это слово. — Зайда нахмурилась, глядя на свой халат, и раздраженно вздохнула. Она двигалась так быстро, что разорвала ткань. — Но не могу отрицать.

Женщина отползла назад по пыли. Она знала, что не сможет уйти, и всё же пыталась, и Зайда следовала за ней.

— Это просто глупость, — прошептала она. — Взяла камни. Я никогда раньше этого не делала...

— Ты делаешь это годами.

— Я просто хочу накормить своих детей. Просто хочу дать им... то, чего у меня никогда не было...

— О, твои милые маленькие детки, плод твоего чрева, свет твоей жизни! Сколько их у тебя?

— Двое. — женщина сглотнула. — Мальчик и девочка.

— Я бы сказала, что разочарована, — сказала Зайда, — Но никогда не бывает большим сюрпризом, когда вор оказывается ещё и лжецом. Я знаю, кто ты, Хафидья, и у тебя нет других детей, кроме тех сотен в копях. Тех, которым ты даёшь воду. Тех, у которых ты берёшь алмазы.

Хафидья упёрлась в дерево и застыла. Она было опустошена. От наказания и лжи. Лицо разбито, глаза наполнились слезами, начавшими течь по лицу.

Зайда задумчиво посмотрела на нее:

— У тебя красивые глаза. — её воспоминания были смутными, со времен до изменения, когда она плакала, смеялась и чувствовала всё так сильно. Но иногда запах, отголосок музыки, лицо в толпе возвращали в её разум отблеск прошлого, такой сильный, как будто это было вчера. Глаза этой женщины были похожи на глаза её сестры. Улыбающейся, поющей на солнце, танцующей в саду. Как давно она умерла?

— Ты убьёшь меня? — прошептала Хафидья.

— Кто же тогда принесет мне ещё камней? — и Зайда присела перед женщиной и вытащила кошелёк, отобранный у Клету — кровью ещё не просохла на нём — и вложила в руки Хафидьи. — Я заплачу тебе столько, сколько Клету бы заплатил. — и она взяла сумку, заглянула внутрь и увидела там ещё блестящие камни. Один выглядел очень большим. За него можно получить хорошую цену. — Если найдёшь ещё, принеси мне, и я заплачу за них тоже, и тебе больше никогда не придется иметь дело с… — Зайда сморщила нос. — Таким человеком снова.

— Как я найду тебя?

— О, у меня острый слух. Шепни моё имя ветру, и я найду тебя.

Новые слёзы заблестели на щеках женщины:

— Я думала, ты скажешь, что камни принадлежат Пророку...

— Пророк, несомненно, так бы и сказал. Пророк погрозил бы своим поучающим пальцем и наморщил свой суровый лоб. Пророк наказал бы повесить тебя в клетке за кражу и бла-бла-бла. — поднялся ветерок, и Зайда наблюдала, как он шевелит пальмовые листья, и слушала, как щебечут сверчки вдалеке. Она запрокинула голову и посмотрела на звезды, действительно, рассыпанные, как алмазы, по небесному полотну, и вздохнула. — Пророк ушёл. Мы, оставшиеся, должны сделать выбор, и если мы выбираем лучший мир, за это нужно платить. — она ухмыльнулась. — Можно сказать, я стала больше интересоваться прибылью... чем Пророком.

По какой-то причине эта шутка никогда не переставала её забавлять. Возможно, теперь она была свободна для развлечений, и ей нужно было многое наверстать.

Женщина сглотнула, всё ещё прижимаясь к стволу дерева, словно бы ещё больше напуганная:

— Какой же ты Едок? — прошептала она.

Зайда потрепала женщину по подбородку и встала:

— Новый вид.

***

Манок проскользнул в Вестпорт на закате. Не днем — так бы он подставился. Не в темноте — так бы показалось, будто он что-то скрывает. Он без труда причалил, ведь его лодка не была ни большой, ни маленькой, ни особенно ухоженной или управляемой, но и не была очевидно дрянной. Важно найти умеренность во всём. Особенно контрабандисту.

Он неторопливо шёл по набережной, кивая и улыбаясь всем. Манока любили в Вестпорте. Его любили везде, куда бы он ни попал. Отчасти из-за кивков и улыбок, но в основном, надо признать, из-за взяток.

— Сержант Джовиди! — и, пожимая большую лапу стражника, Манок сунул в неё кошелёк с небрежной ловкостью опытного в этом деле человека.

— Манок! — сказал Джовиди, сжимая его руку и кладя монеты в карман с небрежной ловкостью опытного в этом деле человека. — Как плавание?

— Немного покрутило, но я остался на плаву. Там немного сверху. — щедрость не только полезна для души, она полезна для дела. Толика расположения власть имущих по обе стороны моря — разумная мера предосторожности против ударов судьбы. — Может быть, новые туфли для твоей жены?

Джовиди ухмыльнулся:

— Я тоже ношу обувь.

— Тогда ты заслуживаешь носить лучшее. — Манок хлопнул его по плечу и поднялся от пристани. Подальше от солнца в прохладную тень между зданиями. Он улыбнулся, поглаживая кожаный мешочек под рубахой. Вот так просто это было сделано, и камни стоили вдвое больше, чем он заплатил за них в Ульриохе.

Там они были нечестивыми гуркскими алмазами, но Вестпорт был в Союзе, и поэтому камни теперь были законопослушными гражданами Союза и могли пересечь Круглое море в Адую, не заставляя вопросительно подняться чью-нибудь бровь. Его августейшее величество верховный король, несомненно, жил очень хорошо, в конце концов. Какая разница, если Манок вежливо откажется вносить вклад в его казну?

Были времена, когда он приплывал в Вестпорт ночью, времена, когда он просачивался по сточным трубам, времена, когда он обваливал камни в мёде и глотал, а затем весь следующий день мечтал, чтобы они были поменьше, пока он их высирал. Манок почти скучал по этим великим, диким, опасным годам. Но правда в том, что теперь намного безопаснее, намного суше, намного меньше изнашивалась задница, и просто намного лучше для дела взывать к жадности людей.

В конце концов, жадность — единственная вещь в алмазной торговле, на которую всегда можно положиться.

***

— Признаюсь… — пробормотал Габрези, как только к нему вернулся дар речи, — Я обычно не имею дела с камнями такого размера. И он издал лучший сомневающийся вздох. Это не было ложью как таковой. Обычно никто не имел дела с камнями такого размера, поскольку камни такого размера были чрезвычайно редки. По правде говоря, Габрези охотно имел дело с любыми камнями, из которых мог извлечь прибыль, и чем больше камень, тем больше прибыль. Но ему было полезно казаться нерешительным, даже если это становилось тем труднее, чем ближе он рассматривал этот камень в свете ювелирной лампы. Качество было таким же исключительным, как и размер.

— И качество вызывает некоторые вопросы…

Манок рассмеялся:

—Отнесем к вашему соседу для независимого мнения…?

— Нет! Нет. — Габрези было трудно сохранять свою тщательно выработанную небрежную манеру поведения, когда целое состояние лежало у него на ладони. В Срединных землях появились новые деньги, новые фабрики, новые идеи и новые способы ведения дел. Никогда не было столько денег или столько людей, желающих выставить богатство напоказ, поэтому цены на драгоценные камни всех видов, и алмазы в частности, постоянно росли. Безумные деньги. Нелепые деньги. Безумные, нелепые, прекрасные деньги.

Габрези издал свой лучший из горестных вздохов:

— В Срединных землях неспокойно. Ломатели, Сжигатели, эти дела в Вальбеке, эти войны в Стирии. Настроения плохие. Так мало покупателей. Цены на драгоценные камни всех видов, и алмазы в частности, в последнее время резко упали.

Манок выхватил камень из его руки и повернулся к двери:

— Я обязательно выслушаю второе мнение по этому поводу...

— Подождите! — бывали времена, когда быть стройным мужчиной означало решающее преимущество — например, он любил думать обо всех деньгах, сэкономленных на ткани для одежды за прошедшие годы — а вот теперь Габрези ловко обошёл контрабандиста и втиснулся между ним и выходом. — Ещё минутку.

— А? — Манок разжал руку и позволил этому монструозному камню лежать сверкая среди пылинок в солнечном луче. — Чего ещё?

Габрези облизнул губы. Стервятник Горт дан Брейер сейчас в городе и платит любые деньги за отборные камни, и этот камень однозначно был венцом карьеры. Ювелир уже подсчитал, сколько можно заработать на нём даже не выходя на улицу, и от этих цифр у него текли слюнки. Он издал свой лучший театральных вздох, словно прерывая спор с двойником, не одобрявшим этого решения, и всё же желая оказать услугу:

— Я сделаю вам предложение.

***

— Как бы вы к нему подошли? — спросил Брейер. Теоретически?

Феттель прищурилась:

— Терпеть не могу розыгрыши, — сказала она. Её муж всегда говорил об отсутствии чувства юмора, но она предпочитала думать о себе как о практичной женщине.

— О, я серьезно, — сказал Брейер.

— Подождите... он настоящий? — она выхватила камень из его руки. — Клянусь Судьбами, сколько же весит эта штука — и надела линзу на глаз. Удивительно, какие линзы появились за последние год или два. Эта новая словно волшебная. Сразу можно сказать, что камень настоящий, за один вдох оценить цвет и прозрачность, за второй — оценить отсутствие изъянов. — Я бы никогда... — пробормотала она.

Бриллианты как люди — нет двух совершенно одинаковых. Раскалывание каждого камня — головоломка, и правильных ответов в этом деле не бывает. Сотня маленьких выборов, каждый из которых лишь взвешивание шансов. Один большой камень может стоить гораздо больше, чем три поменьше, но его будет намного сложнее продать. И появляется есть риск ошибки. Испортить один из трёх средних — катастрофа. Испортить большой фатально.

Раскалывание камня содержит поровну искусства и науки. Отец всегда говорил, что лучшие огранщики доверяют инстинктам. Поэтому она позволила кончикам пальцев скользить по грубой поверхности, нащупывая его форму. Ту, которую он хочет иметь. Как хочет расколоться. Алмазы как люди — они могут казаться невероятно твёрдыми, но у них всегда есть слабые места и мягкие грани.

Она снова пристроила линзу на лоб и поджала губы:

— Я бы сделала из него один овальный бриллиант.

— Всего один? — сказал Брейер, и его кустистые брови приподнялись.

— В придачу у вас будет, возможно, восемь или девять разных маленьких камней. — она ожидала не меньше дюжины, а излишки можно позже отполировать и продать не особо щепетильному знакомому ювелиру из Инглии, удвоив прибыль от дела. Она не чувствовала никакой вины от этой мысли. Разумный уровень хищений учитывался в торговле на каждом этапе. Сколько шахтёров, торговцев, наводчиков, контрабандистов, спекулянтов и посредников успевают намочить клювик передавая такой камень к моменту, когда какой-нибудь богатый ублюдок наконец его наденет. Просто передавая из рук в руки. Десятки. Почему бы и Феттель не намочить свой клювик, ведь именно её мастерство сотворит волшебство по превращению камня в драгоценность? Она не занималась благотворительностью, чёрт возьми.

— Восемь или девять? — спросил Брейер, приподняв бровь, возможно, прикидывая приемлемый уровень хищений.

— И пыль, конечно, но она уйдёт на его же полировку. — Феттель махнула рукой в сторону нового шлифовального круга, новичок крутил педали, а Фоске, натянув линзу, щурился полируя разом несколько маленьких плоских камней для заказа леди Веттерлант. — Алмазы как люди — их нужно немного отполировать, прежде чем они покажут себя во всей красе.

— Почему я должен принести его вам? — Брейер прищурился, давая ей такую же тщательную оценку, как она дала его камню. — А не моим хорошим друзьям из гильдии огранщиков, с которыми я так много лет плодотворно работал?

— Потому что ваши друзья из гильдии огранщиков кровно заинтересованы в том, чтобы наше дело жило прошлым. Устаревшие огранки и устаревшие методы, устаревшие машины и закостенелые отношения. — Феттель не смогла скрыть презрения. Она и не пыталась. — Потому что они берут свой страх и лень и выдают их за традицию. Потому что я не балую себя их привилегиями и не связана их нелепыми правилами. Потому что я дам вам более прекрасные камни по более низкой цене. Потому что ваши друзья в гильдии огранщиков драгоценных камней могут быть лучшими друзьями, но я лучший огранщик драгоценных камней.

Улыбка медленно расползлась по лицу Брейера, и он погрозил ей пальцем:

— Савин дан Глокта была права насчет вас.

— Счастье иметь такого партнёра, как она. — сказала Феттель, ненавидевшая эту сучку, без которой, правда, было бы сложнее вести дела.

— Очень хорошо. Один овальный бриллиант. И десять других маленьких камней. — Брейер повернулся к двери. — С нетерпением жду результата.

— Как и я, — пробормотала Феттель, кладя камень на верстак и снимая верхнюю одежду. — Брось это дерьмо, Фоске! Дай мне лезвие для раскола и зачисти проволоку для распила!

***

Зазвенел колокольчик, и Бронкхорст практически скатился по лестнице. Пот выступил на лбу, волосы растрёпаны:

— Покажи все, что есть! — прохрипел он, как только ему удалось отдышаться.

Сонтис нахмурился:

— Бриллианты?

— Да, грёбаные бриллианты, зачем я сюда пришел, за кремом для торта?

— Какие именно камни...

— Любые! Выкладывай всё, приятель!

Сонтису стало любопытно. Королевский ювелир не из тех, кто легко впадает в истерику:

— Говорите так, будто дело срочное...

— Можно и так сказать! Ты не слышал?

— Слышал что?

— Король!

— Заказал новые запонки, да?

— Он умер, нахрен!

Сонтис уставился на него, слегка приоткрыв рот, в ладонях начала пульсировать кровь:

— Это… ужасные новости. — он прочистил горло, взглянув на флаг Союза в углу, немного пыльный, если честно. — Как патриот... ужасные новости.

— Ужасные, — согласился Бронкхорст. — Ужасные. — нервная улыбка дрожала в уголках его губ, когда он наклонился ближе и пробормотал. — Но... думаю, мы могли бы увидеть и некоторые плюсы.

— Вы имеете в виду... — Сонтис едва мог заставить себя прошептать эти слова. — Новую корону?

Бронкхорст дал петуха от волнения:

— Новая корона, новая цепь, новые регалии, новое хреново всё!

— Новое всё?

— Лорд Байяз сам сделал заказ! Присутствовал на примерке лично. Он хочет, чтобы всё было по-современному. Новый стиль, новые камни, новая огранка. Он сказал мне — деньги не имеют значения.

— Не имеют значения? — пискнул Сонтис.

— Он сказал, и я дословно цитирую Первого из хреновых Магов, он сказал: «Всунь туда бриллиант размером с жопу».

Сонтис почувствовал, как улыбка расползается по его лицу. Он был в раздумьях по поводу этого камня. Такой редкий, так трудно продать. Он проклинал свою глупость после того, как дал Брейеру уговорить себя. Но теперь, о, счастливая случайность, всего два дня спустя он узрел охерительную выгоду. Он запер дверь лавки и поманил Бронкхорста в заднюю комнату, где затаив дыхание опустился на корточки возле сейфа.

— Думаю, у меня... — пробормотал он, вращая диск с цифрами, — Есть как раз то, что нужно...

***

— Ваше величество поистине выглядит... по-королевски, — заметил Бронкхорст, спускаясь с лестницы и подобострастно глядя на отражение.

Конечно, любой бы выглядел хотя бы немного по-королевски, надев корону. Если бы получилось проигнорировать сверкающую массу золота и драгоценностей на его голове, принц Орсо, который теперь, конечно, был королем Орсо, выглядел, на самом деле, усталым, обеспокоенным и сомневающимся:

— Вы слишком добры... — он зажмурился, как будто прилагая огромные усилия, затем его плечи поникли. — Простите, как вас зовут, ещё раз?

— Виллем дан Бронкхорст, ваше величество, — сказал Бронкхорст, отвешивая ещё поклон. Вероятно, было бы легче, если бы он постоянно оставался согнутым пополам, пока находится во дворце. — Как это ни странно, именно мой отец сделал корону вашему отцу. Для него это была огромная честь, как и для меня. — и он снова поклонился. — Можно сказать, для ювелира это венец карьеры.

Шутка оказалась явной ошибкой. Новый король погрузился в печальное созерцание собственного коронованного отражения, в то время как лорд Байяз слегка прищурился, словно внезапно учуял запах мочи. Бронкхорст снова поклонился, прочистил горло и побрёл назад через просторный зал, его шаги эхом отдавались в раззолоченном пространстве у сводов.

— Я думал о смерти отца, — пробормотал король.

— Конечно, — сказал Байяз, подходя к зеркалу и по-отечески кладя руку на плечо короля. — Вся нация в трауре.

— Но... вам это не кажется странным? Как это произошло.

Байяз приподнял бровь:

— Архилектор Глокта провёл тщательное расследование. Не было никаких признаков нечестной игры.

— Но он был молод. Он был крепок. Да ведь всего за неделю или две до того мы фехтовали вместе!

— Ваше величество, когда умирает великий человек, возникает соблазн думать, что причиной может оказаться только великое событие, некий великий заговор, какая-то мощная злая воля. — Байяз слегка поправил плащ Орсо. — Было бы утешением, в некотором роде, чувствовать, как смерть подчиняется неким закономерностям. Но суровая правда в том, что великие люди умирают от тех же причин, что и простые смертные. Иногда они поскальзываются и ударяются головой, иногда давятся рыбьей костью, а иногда мирно уходят ночью без особой причины. Когда они это делают, это, можно сказать, милость. Всем нам должно повезти, чтобы умереть непримечательным образом.

— Полагаю, да, — сказал принц, срывая корону с головы и хмуро глядя на неё. — Но можем ли мы действительно позволить себе коронацию? Я понимаю, что казна… немного пустовата.

— Банкирский дом Валинта и Балка согласился предоставить займ.

— Заимствование денег на новую корону выглядит дурным знаком...

— Но сейчас современный век, и реликвии прошлого просто не подойдут.

— Полагаю, вы правы. — Орсо тяжело вздохнул и положил корону на подушку. Несколько сотен бессонных часов работы Бронкхорста и его помощников. — Спасибо за все ваши усилия... — он снова зажмурился, а затем сердито выпалил. — Херовы Судьбы, как вы назвалисьы?

— Бронкхорст, ваше величество, — сказал Бронкхорст, отвесив самый низкий поклон из возможныхы.

— Да, да. Извините, я сейчас мыслями не на чёртовом месте.

— Вашему величеству не нужно… извиняться… — но его величество уже шагал к дверям.

Можно подумать, пришло время расслабиться, когда верховный король Союза вышел из комнаты, но Первый из Магов сумел заставить Бронкхорста почувствовать самый ужасный приступ паники в жизни, стоя со скрещенными руками и нахмуренными бровями, размышляя над венцом карьеры Бронкхорста как королевский повар над испорченным мясом.

Тишина длилась, пока Бронкхорст не смог больше её выносить:

— Великолепно, не так ли, мой лорд? Я уже говорил своему помощнику, что никогда не видел такого блистательного камня…

— Честно говоря, я нахожу этот камень несколько… разочаровывающим.

Бронкхорст сглотнул. Говорят, только алмаз может резать алмаз, но он начал думать, что неодобрение Первого из Магов тоже способно на такой подвиг:

— Это превосходная огранка, лорд Байяз, — пробормотал он, — Совершенно современная огранка и безупречная полировка, результат новых методов шлифовки…— чёртовы Судьбы, он в прямом смысле дрожал. Пот начал стекать по лбу. — Он ничуть не меньше главных камней любой предыдущей короны…

— Люди ждут прогресса. Байяз наклонился ближе, и Бронкхорст был вынужден отстраниться, когда тот отчеканил каждое слово. — Найди… камень… побольше.

— Вот мы и на месте, — сказал Свифт, спрыгивая с подъемника. Он мало походил на инквизитора. Весёлый человек, склонный к похлопыванию по спине, с румяными щеками и лёгким смехом. Он казался странным, даже немного нелепым ещё в кабинете Джеспера в Остенгорме. Эти щеки были такими же румяными, а этот смех таким же легким здесь в шахте, в темноте. Но в этой обстановке инквизитор почему-то стал выглядеть опаснее, чем если бы просто имел угрожающую внешность.

Это была огромная пещера. Возможно, естественная. Туннели вились в глубину, как цепкие щупальца. Дальше потолок быстро становился ниже. Настолько низко, что заключенным приходилось работать лежа на боку. Но здесь, возле входа, потолок был высоким, шаги отдавались в гулкой темноте. Лампы с колпаками были приглушены до мерцания в качестве меры предосторожности от взрывоопасных газов, и в этом месте пахло как у могилы. Или нет, гораздо хуже — как на эксгумации.

Несколько пятен света кишели людьми. Если их можно так назвать. Оборванные призраки мужчин, женщин и детей; истощённые, грязные, скрюченные, падающие с ног от усталости. Над ними стояли охранники. Практики в чёрных масках, с палками в руках. Большинство рабочих не поднимали глаз, погружённые в свои страдания. Только одна женщина встретилась взглядом с Джеспером. Чёрные, слабо мерцающие глаза за спутанными волосами на таком бледном и измождённом лице, она была похожа на труп. Почему оказалось так трудно выдержать её взгляд? Джеспер видел нищету в трущобах Адуи и Вальбека, мог считать себя настоящим знатоком дна, но здесь таилось нечто большее.

Было странно тихо. Никаких похабных рабочих песен вроде слышанных Джеспером на других железных рудниках в Инглии, где рабочие могли — по крайней мере теоретически — взять и уйти. Нестройный грохот вагонеток. Звон и грохот загружаемой и выгружаемой руды. Где-то брызги падающей воды. Чьё-то хриплое, надтреснутое дыхание. Тишина измождения. Или ужаса. Или, может быть, сосланные в этот ледяной ад, они потеряли дар речи. Стали скрюченными, копошащимися и роющими животными. Машинами из мяса для добычи полезных ископаемых.

Инквизитор Свифт улыбнулся и махнул рукой в сторону большого подземного помещения жестом театрального импресарио:

— Что думаете?

Джеспер едва ли знал, как ответить. Его сестра Тильда часто обвиняла его в любви к бесполезной болтовне, но дар речи, казалось, на мгновение подвёл его. А чего, собственно, он ждал. Возможно, чего-то такого, если бы вдруг решил задуматься об этом. Но ничто не могло подготовить его к этому зрелищу... увидеть их.

— Поразительно, — сумел пробормотать он.

— А вот и сырьё. — инквизитор Свифт вытащил кусок руды из кучи рядом с подъёмником и бросил ему. У Джеспера едва хватило присутствия духа поймать.

— В последнее время становится лучше, на самом деле. Думаю, мы наткнулись на хорошую жилу в глубине. — в затхлом аду. Где потолки становились ниже, ещё ниже. Даже мысль об этом вызвала у Джеспера тошноту. — Мы выдаём около двадцати тонн в хороший день, но если вам нужно больше, мы можем работать и в ночную смену. Недостатка в рабочей силе нет.

— Сколько… Джеспер прочистил горло пока выбирал нужное слово. Заключённые? Каторжники? Рабы? — …Рабочих у вас есть?

— Триста или четыреста. Сейчас больше, чем обычно. Поступает много Ломателей. И сообщников Ломателей. Членов семей, сообщников и так далее. Но зимой их всегда становится меньше.

— Вы отпускаете заключённых зимой…?

Свифт издал тот же лёгкий смешок. Тот же, с которым он так охотно реагировал на самые слабые шутки Джеспера в Остенгорме:

— Освобождения случаются довольно редко. Но холод истончает их порядки. — Джеспер хотел сглотнуть, но почему-то было трудно направить нужное количество слюны в нужное место, и в итоге он неловко поперхнулся.

Тильда сказала, это плохая идея — иметь дело с Инквизицией. Он думал, она имеет в виду унылую бюрократию, флегматичное самодовольство и низкопробных людей без воображения, вроде Свифта. Ему никогда не приходили в голову возражения нравственного порядка. Мораль никогда его не заботила, если речь заходила о выгодном деле. Или вообще никогда не заботила, если честно. Он гордился своей кажущейся безжалостностью и беспощадностью. Капер в открытом море торговли! Партнёр самой Савин дан Глокты, не так ли, увидевший шанс заработать, а она регулярно творила такое, что шокировало бы священника, возмутило судью и заставило покраснеть пирата. Но теперь, когда по спине потекла противная струйка пота, он поверил в существование этой черты. Которую не видишь, пока не переступишь. И он уже невольно мог оказаться с неправильной стороны этой черты.

— Сильно тошнит? — спросил Свифт. — Это нормально, не волнуйтесь. К здешнему воздуху нужно привыкнуть. — и он тепло похлопал Джеспера по спине. — Привыкните быстрее, чем думаете.

— Да, дело в воздухе. — Джеспер бросил кусок руды обратно в кучу и отряхнул пыль с рук, затем вытащил платок и начисто вытер. Вряд ли это место так же легко получится стереть из памяти. Но для дела здесь открывались слишком широкие перспективы. Литейным заводам всегда нужно больше руды, да и бумаги уже подписаны. Хуже заключения контракта с Инквизицией может быть только его разрыв.

— Думаю, я видел достаточно. — он оторвал взгляд от этих несчастных призраков в полумраке и заставил себя улыбнуться. — Идёмте.

***

— Ага! — взревел Смолоф, перекрикивая лязг кузнечных молотов, выковывавших заготовки, прищурив глаза от яркой вспышки. Тигель мягко встал на место. — И выливай!

Кантер тянул цепь, перебирая руками, звон был едва слышен из-за скрежета огромных роликов на другом конце литейной, и Смолоф почувствовал, как улыбается, когда тигель медленно наклонился.

Во времена его отца им приходилось плавить железо и уголь в течение недели, затем отливать, нагревать и ковать молотом, все вручную. Но с этой новой глиной и этими новыми водяными мехами они могли разогреть печи намного сильнее. Тигельную сталь, как они её называли, производили в десять раз быстрее и в два раза качественнее, каждый человек в его бригаде зарабатывал вдвое больше, чем раньше, с премией сверху, если выдавали больше дюжины слитков в час.

— Вот оно, — сказал Смолоф, широко улыбаясь, наблюдая за этой белой горячей струей, которая, вырываясь из пламени, билась о песок в форме. Все мужские улыбающиеся лица освещались её жаром, её силой. — Вот это прогресс, вот это да, ублюдки! Чувствуете? — с ними месяц или два работал один гурк, и он сказал, что это, как смотреть в лицо Богу. — Мы творим будущее каждый раз, когда заполняем форму!

Он махнул в сторону дневного света, где грузили прутковое железо на повозку для отправки в Остенгорм:

— Это будут опоры на новом складе, котлы на новой фабрике, оси на новой повозке. Здесь это — серое золото, там — пружины в городских часах, иглы для портних, внутренности этих новых ткацких станков в Вальбеке!

— Или какие-нибудь долбаные вилки! — сказал Кантер, вытирая потный лоб тыльной стороной своей длинной рукавицы.

— Проволока в корсете богатенькой леди! — крикнул Ридж, задрав подбородок и выпятив грудь к потолку, парни захлопали и заулюлюкали.

— Мечи! — сказал Салмон, с белозубой ухмылкой на измазанном сажей лице. — И мечи, да?

И этого было достаточно, чтобы вернуть Смолофа в Стирию. Ощущение рукояти в ладони, липкой от пота. Кровь, которую он так и не смог оттереть с плетения гарды. Толчея вокруг, шум криков и его собственное дыхание, отдающееся эхом в его шлеме. Его собственное дыхание и его собственная бесконечная, бессмысленная ругань. Вкус металла во рту. Пришлось пошевелить языком. Казалось, этот вкус вернулся:

— Да, — пробормотал он, — И мечи.

Подшипники взвизгнули. В десятый раз за день форму вытряхнули на повозку, она уже остыла до сердито оранжевого. Смолоф хлопнул Салмона по спине и снова принялся кричать:

— Ну что, девчонки, у нас разве перерыв, мать его? Тащите следующую, а? Нам ещё новый мир строить!

***

— Мы, разумеется, используем только самые лучшие материалы, — сказала Зури, ведя их в недра здания. Ведель ощутила трепет от постоянно усиливающегося гула машин, как будто из недр земли, даже кожу головы под париком начало покалывать. — Доблестная королевская армия и армия Инглии — наши главные клиенты, но у нас также есть покупатели в Стирии, недавно мы получили крупный заказ от партнёров в Старой Империи и ведём переговоры с представителями в Дагоске. — один из джентльменов фыркнул:

— Так вы продаете оружие всем сторонам каждой войны?

Зури была всем известна как камеристка, но слуги могущественных людей часто сами по себе могущественны. Камеристка леди-губернатора — это не та, кем можно было пренебрегать. Особенно эта, подозревала Ведель. Её самообладание было таким же стальным, как и оружие, которое они здесь выпускали.

— Её светлость леди Савин несомненно заметила бы — и она приносит глубочайшие извинения за вынужденное отсутствие — что готовность продавать каждому платёжеспособному клиенту является сутью торговли оружием. Если это проблема, боюсь, вы, возможно, осматриваете не ту фабрику. — прошла волна вежливого смеха, и покрасневший джентльмен спрятал лицо за высоким воротником.

Ведель хотела бы искать способы вложения капитала. Но на самом деле она искала хорошую партию для сестры. Деньги тянутся к деньгам, а значит, любое предприятие, в котором Савин дан Брок имеет долю, является магнитом для богатых мужчин. Она снова внимательно посмотрела поверх веера на перспективных клиентов, которых уже определила. Костлявый тип с тщательно уложенными волосами был лордом Семптером. Ужасный зануда, судя по всему, но чрезвычайно богатый. Титул куплен за новые деньги, хотя они погашают долги не хуже старых. По сведениям Ведель в прошлом году он потерял жену и, возможно, ищет чистокровную, готовую смешать свою родословную с его деньгами, чтобы создать респектабельный сплав. У семьи Ведель была порода. У них было дохрена чёртовой породы, если уж на то пошло. Их порода просто торчала из задниц.

Им нужны были деньги.

Зури распахнула двустворчатые двери, и вой машин мгновенно усилился:

— Это точильный цех, где дорабатывают клинки.

Даже от этой суровой аудитории послышалось несколько впечатлённых вздохов. Должно быть, в этом огромном помещении с железными остовами были тысячи единиц оружия, все выстроены на одинаковых стойках со строгой дисциплиной элитных солдат на плацу. Два десятка рабочих собрались вокруг вращающегося приводного вала, работая на шлифовальных кругах с водяным приводом, каждый высекал собственный дождь искр, когда сводил смертоносную кромку. Зури даже стойки с оружием умудрялась показывать элегантно, пока потенциальные вкладчики шли через оружейный зал:

— Алебарды для конных слева, пехотные мечи там, а это новый образец клинка для артиллерийского расчета, выкованный из современной тигельной стали в литейном цехе здесь, в Инглии.

Нечто среднее между коротким мечом и кинжалом, с тонким клинком длиной с её предплечье. Никаких украшений. По-настоящему промышленное оружие, изготовленное на станке, каждое идентично предыдущему, и всё же было что-то прекрасное в их простой функциональности.

— Могу ли я… подержать один? —Ведель сама удивилась собственному неожиданному вопросу.

Зури кивнула, как будто просьба была совершенно обычной. Самообладание этой женщины, наверное, не смог бы поколебать даже метеор, пробивший потолок этого зала.

— Конечно.

— Во имя Судеб… — пробормотала Ведель, осторожно поднимая один со стойки. По какой-то причине она почувствовала необходимость относиться к нему с почтением, как к какой-то священной реликвии. Она подняла бровь, глядя на лорда Семптера, и слегка рассмеялась. — Такой лёгкий.

Она боялась, что смертоносное орудие будет трудно поднять, но это оказалось шокирующе легко. Она вдруг остро почувствовала, как мало усилий надо приложить, чтобы выпустить кишки старому пухлому джентльмену, стоящему рядом. Она чувствовала себя сильной, держа его. Пугающе сильной.

Вроде бы, одна из чёрных бровей Зури самую малость приподнялась. Как будто она точно угадала мысли Ведель:

— Оставьте его себе.

— Правда?

Зури указала на десятки и десятки одинаковых лезвий:

— У нас есть ещё.

— На какие вложения рассчитывает леди-губернатор? — проворчал джентльмен, у которого постоянно выпадал монокль.

— Десять тысяч марок как минимум, но она ожидает быстрой отдачи. — Ведель внимательно оглядела компанию. Оценивая, как они отреагируют на эту цифру. Оценивая, сколько может стоить каждый.

— Она гарантирует? — спросил кто-то.

— Её светлость не даёт гарантий, но будь она здесь, она не преминула бы заметить, как мало есть настолько безопасных дел, как оружие.

— Даже в мирное время? — спросила Ведель, задумчиво взвешивая в руке кинжал. Зури слегка улыбнулась:

— Какой лучший момент для перевооружения? Сейчас. А теперь давайте я покажу вам пушку.

***

— Мы здесь за… — Сарлби нахмурился, глядя на слегка согнувшуюся и держащуюся за угол стола женщину. Словно загнанный в угол зверь. — Как там её зовут? — Бремеру пришлось бросить взгляд на ордер, поскольку только он умел читать. — Ведель дан Сарова по доносу от её шурина лорда Семптера обвиняется в наживе, спекуляции и заговоре с целью…

— Как обычно, — проворчал Спаркс, шагая к ней.

Сарлби ещё не вывел универсальную формулу того, как будет реагировать тот или иной человек в момент ареста. Большинство смирялись, но некоторые отпирались, очень немногие гневались. Здесь оказался случай проявления ярости.

— Убирайтесь, нахрен! — завизжала она, набросившись на Спаркса и царапая его ногтями. Он отшвырнул её, и она с размаху полетела в направлении противоположной стены. Головой разбила окно, стекло зазвенело, и она рухнула на потёртый гуркский ковер.

— Это было обязательно? — спросил Сарлби и упёр руки в бока. Судье не нравилось, когда заключенный оказывался в крови. «Наказание — для суда», — всегда говорила она, и от её тона по спине бегали мурашки.

Спаркс потёр тонкую царапину на щеке:

— Сука меня поцарапала.

— Наказание — для суда. — и Сарлби погрозил пальцем так же, как это делала судья. Он понимал, как часто копирует Судью в последнее время. Раньше он думал: в каждом есть плохое и хорошее, и борьба заключается в том, чтобы привлечь людей на свою сторону. Затем он увидел трупы друзей, качающиеся в клетках над дорогой в Вальбек. Вчера Судья небрежно сказала: «Тонкости нюансов и компромиссов предназначены для тех, кому нечего менять в мире», — и он осознал, как она права. Люди либо на правильной, либо на неправильной стороне, и от неправильных нужно избавиться. Каждый раз выкорчёванный сорняк делает мир лучше. Грустная правда.

— Вы ублюдки, — задыхалась женщина наполовину всхлипывая, наполовину рыча. Она тяжело дышала, стоя на четвереньках, и кровь стекала по её лицу. — Ублюдки. Сарлби вздохнул:

— Добро творят ради самого добра, а не для благодарностей. Пошли.

Лувонте надул щёки и начал сковывать ей руки. Сзади, потому что она была из буйных. Затем Спаркс схватил её под мышки, заставив взвизгнуть, приподнял, от чего она охнула, вытолкнул в коридор, зацепив её плечом дверной косяк, так что она развернулась и уткнулась лицом в стену.

— Наказание — для суда! — крикнул Сарлби вслед тащившему женщину по коридору Спарксу, медленно покачав головой. Его взгляд упал на клинок. Странная вещь для комнаты женщины. Ненамного меньше короткого меча, блестящая прекрасная сталь. Оружие войны, недавно выкованное и никогда не использовавшееся, судя по всему, разве что как пресс-папье, лежащее поверх стопки документов.

Теперь кажется странным, какими почтительными они сначала были. Стучали в двери, а не просто выбивали их. Вытирали ноги, прежде чем переступить порог. «Очень жаль, милорд, но вас попросили быть в Народном Суде, всенепременно можете допить бокал». Ставили опрокинутую мебель на место. Закрывали за собой двери. Потому что они делали праведную работу и должны были вести себя соответствующим образом, и, знаете ли, место должно быть идеальным на случай, если обвиняемый вернётся, признанный невиновным. Только такого не случалось, и списки тех, кого нужно забрать, становились всё длиннее и длиннее. Теперь они просто вламывались толпой, как фермеры, вытаскивающие свиней из загона. Вытягивали людей за волосы, оставляя повсюду грязные следы обуви, заталкивали всех без разбору плечом к плечу в фургон. Что-то привлекло ваше внимание в доме, можно забрать. Почему бы и нет? Не похоже, чтобы обвиняемому это снова могло понадобиться.

Поэтому Сарлби сунул этот прекрасный кинжал за пояс и повернулся к двери, им нужно было обойти много строчек по списку. Холодный порыв ветра, проникший через разбитое окно, подхватил бумаги и начал разбрасывать их по комнате как осенние листья.

***

— Вот мы и на месте, — сказал тот, кого звали Спарксом, распахивая дверь жестом укротителя, выпускающего льва. — Выходи.

Не то чтобы Джеспер отказывался идти, просто его ноги, крайне неохотно ступали на крышу.

— Я... — пробормотал он, — Я... — сестра Тильда всегда обвиняла его в излишней болтливости, но в этот момент у него не находилось слов, и неудивительно.

— Да выходи уже, выходи, — сказал тот, кого звали Сарлби. Джеспер почувствовал внезапную острую боль между лопатками. Мужчина достал огромный кинжал и ткнул его острым концом. Он не успел возмутиться, споткнулся, выходя с лестницы на крышу Цепной башни, сильный ветер холодил его потное лицо, трепал волосы.

Город раскинулся перед ними, расплывчатый из-за кружащихся снежных пятнышек. Крыши уже стали полностью белыми. Улицы между ними были чёрными. Из труб поднимались столбы грязного дыма. Чадил пожар, всё ещё бушующий в Арках. Горело уже несколько дней. Люди не удосуживались тушить. Это могло бы быть прекрасным зрелищем в другое время. До Великой Перемены. Но, как и с механическим смешком инквизитора Свифта, всё зависело от обстоятельств. Сейчас, разумеется, зрелище внушало ужас.

— Я невиновен! — пробормотал Джеспер. Он был одет не для мороза, зубы начали стучать. — Я невиновен!

— Разве? — Сарлби вопросительно приподнял бровь, остриё кинжала не сдвинулось. — Насколько я слышал, ты вёл дела с Инквизицией.

— Покупал руду в колонии, — сказал Спаркс. — Людей сажали ни за что, морили голодом и холодом, заставляли работать до смерти ради твоей прибыли.

Ирония заключалась в том, что Джеспер видел самого Свифта всего несколько дней назад, живого и пышущего здоровьем, в форме Народной Инспекции, загоняющего заключённых в камеры с тем же добродушием, с каким издевался над заключенными или обсуждал дела в офисе Джеспера в Остенгорме. Джеспер отчаянно окликнул его тогда, протягивая руку сквозь прутья. Свифт, понятное дело, не похлопал его по спине. Он смотрел мимо, как будто не узнавал его. Возможно, и правда не узнавал.

— Я понятия не имел, — лепетал Джеспер, его дрожащие колени снова отказывались двигаться. — Я имею в виду, контракты уже были подписаны к тому времени, как я узнал! Пожалуйста, поверьте мне! Я никогда не хотел никому навредить...

— Послушай, друг, мы имеем дело с десятком таких в день. — Джеспер охнул, когда Сарлби уколол его остриём этого кинжала, как лошадь пришпорил, заставив опять споткнуться. — Неприятно говорить и, наверно ещё менее приятно слышать, — новый укол в поясницу, — Но нам правда наплевать, что ты сделал, и ещё меньше интересно, чего ты хотел.

Этот крупный мужчина уставился на Джеспера своими яростными глазами, которые казались крошечными за его линзами:

— Судья говорит — виновен, — проворчал он. — И всё на этом. — и сделал небольшой глоток из своей фляжки.

Ноги Джеспера действительно не хотели ступать на ящик у парапета, но ещё один укол в его левую ягодицу, и он мигом оказался там. Удивительно, как кусок острого металла может так быстро отрезать сильные возражения.

— Это ошибка, — сказал он. Скорее хныканье, на самом деле. Носки его ботинок шаркали по краю, а город внизу размывался из-за слёз. — Это была...

— Иди, — сказал Сарлби. Джеспер почувствовал, как кончик ножа вонзился ему в спину, и теперь он действительно не смог удержаться.

Допросный дом, весна 591

— Это то новое платье, да? — спросил Глокта.

— Да. — Савин нахмурилась и вздохнула. — Полагаю, оно подойдёт. — она приняла демонстративно небрежную позу, которую, несомненно, отрабатывала часами перед зеркалом. «Конечно, она ничего не делает просто так». — Что думаешь?

Арди с нескрываемой гордостью сказала ему, что Савин сама выбирала ткань, сама определила покрой и три дня терроризировала целую команду швей лично. «И горе тому, кто сделает хоть один стежок не на месте».

— Как известный знаток женского гардероба… — Глокта изобразил проницательный вид. — Я бы не надел его при дворе.

Её лицо немного вытянулось:

— Нет?

— Не стоит так явно затмевать саму королеву Терезу.

Савин провела языком по щеке:

— Хм-м. — она старалась не показывать, когда была в восторге от его одобрения, а он старался не показывать, когда был в восторге от её восторга. Иногда он мельком видел в ней ту маленькую девочку. «Я чуть не плачу от мысли, что она больше не ребёнок». И сразу же после этого видел женщину, которой она быстро становилась. «Я задыхаюсь от гордости при мысли о том, чего она может достичь».

«Ах, проклятие и благословение родительства, которые могут вызвать сентиментальную слезу из глаза даже такого безжалостного монстра, как я». Было как-то странно видеть её в этом суровом кабинете. «Замещает смерть, боль и пока бескровную бумажную работу надеждой, красотой и возможностями». Было даже страшно видеть её так близко к камерам внизу. «И подумать только, я был когда-то человеком, которому нечего было терять».

Пришлось откашляться, чтобы избавиться от комка в горле:

— Не сомневаюсь, из тебя со временем могла бы выйти сносная модистка.

— Не сомневаюсь, что поучаствую в создании парочки выдающихся. — она небрежно провела пальцем по карте Союза на столе. «К которой я однажды пригвоздил докучливого соперника». — Но лично своё положение я вижу несколько выше.

— Смотри, не заглядывайся слишком высоко, а то ведь можно и пасть. И в таком платье, вероятно, самостоятельно уже не подняться.

— Поэтому нужны надёжные слуги. — она брезгливо провела пальцем по верхушке одной из многочисленных шатающихся куч документов. — Леди со вкусом должна казаться не прилагающей усилий. Всё необходимое просто… — и она сдула клочок пыли, — Происходит вокруг неё как будто само собой.

— Мне кажется, в последний раз, когда мы говорили, ты выбирала, кем быть — чемпионкой по фехтованию, архитектором или королевой.

— Почему не все три? — спросила она, глядя на него сверху вниз. — Я твердо придерживаюсь мнения, что в современном мире для женщины нет преград, если у неё достаточно друзей и достаточно денег.

— Клянусь Судьбами, — пробормотал Глокта. — Четырнадцать лет, и уже постигла тайну бытия.

— Единственный ребёнок в семье обязан вкладывать всю свою энергию, чтобы превзойти родителей.

— Почти сравнялась с матерью по уму. — он облизнул палец и пригладил одну из бровей. — Такими темпами скоро затмишь отца в красоте.

— Ты знаешь, как я люблю тебя, отец, но ты — известный уродец.

Он ухмыльнулся, показывая свои пустые десны, зрелище, которое она всегда находила совершенно забавным:

— Ты удивишься узнав, что я когда-то был знаменитым красавцем. — «И ты, безусловно, удивишься узнав, что я также не твой родной отец». Это вертелось у него на кончике языка, как часто бывало. «Мой старый враг — правда. Даже более ненавистный, чем лестницы. Ей придётся узнать». Он знал, что ей придется узнать. «Но будет ли она улыбаться мне так же после? Будет ли она смеяться над моими шутками и говорить о своих надеждах, будет ли шпорой, которая толкает меня вперед? Останется ли у меня дочь?» У него были сомнения.

«Я защищаю её. Готовлю её. Создаю мир, которого она заслуживает.» Почему-то, когда он наблюдал за её лебединой походкой, бесстрашием, прекрасным сложением, оправдания возникали как бы сами собой. «Как и всегда. Разве я не заслуживаю чего-то для себя, в конце концов? Всю жизнь держал правду наготове. Подождёт ещё немного». К тому же, вечно кипящий ум его дочери уже был занят грядущим триумфом.

— Ну, — сказала она, натягивая перчатки, которые, конечно же, идеально подходили к её туфлям. — У будущих славных красавиц есть дела поважнее, чем слоняться по мрачным кабинетам.

— Конечно, — пробормотал Глокта. — Все эти деньги и все эти друзья не появятся сами собой.

Обернувшись, она послала ему воздушный поцелуй:

— Не работай слишком усердно.

Когда она открыла дверь, в приёмной стоял наставник Пайк, как раз занесший руку, чтобы постучать. Он отвесил до смешного серьёзный официальный поклон:

— Леди Савин, какая неописуемая честь.

— Наставник Пайк, какое невероятное удовольствие. — и она сделала реверанс, который был одновременно и совершенно женственным, и убийственно язвительным, прежде чем умчаться в водовороте дорогих тканей.

— Клянусь Судьбами, — пробормотал Пайк, нахмурившись ей вслед. — Только несчастный случай может помешать ей захватить власть над миром.

— К следующему году, если всё пойдёт по её расписанию. — Глокта поморщился, ухватившись за край стола и поднявшись на ноги, чтобы дотянуться до графина. Клянусь, с каждым разом это становится все труднее. — Закрой дверь, ладно? — и он начал наливать в два бокала. «Как однажды архилектор Сульт налил мне бокал…»

— Отличная работа в Старикланде, мой друг. — он подтолкнул напиток Пайку. — Как всегда. Спровадили мятежников, и Ближняя Страна крепче связана с Союзом. Ты снова вытаскиваешь наши недостойные задницы из огня.

— Ну. — Пайк на мгновение покрутил спиртное, уставившись в свой стакан. — Я знаю, каково быть в огне.

— Вот почему я остаюсь особенно благодарен, что ты продолжаешь отважно идти на это ради меня. — он стиснул зубы, медленно продвигаясь обратно в свое кресло, ноги горели. «Если это можно назвать ногами.» Ему пришлось бросить попытки сохранить достоинство, не дотянув последнюю пару дюймов, он со вздохом плюхнулся на кожу кресла.

— Служу и повинуюсь, ваше преосвященство, всегда. — Пайк наблюдал за ним без видимых эмоций. — Но я думаю, пришло время нам обоим уйти на покой и всецело посвятить себя написанию мемуаров. — наступила короткая пауза. Затем оба расхохотались. Смех Пайка был неприятным. Что-то вроде шелестящего бульканья. «Но я много лет получал уважение и почёт, беря на себя неприятные вещи.»

— Рад видеть, что тебя не покинуло чувство юмора. — Глокта обнажил испорченные зубы, и наклонившись вперёд, скривился от боли в спине. — Оно может понадобиться там, куда ты направляешься. — Пайк поднял почти безволосую бровь в безмолвном вопросе. — Вальбек, — сказал Глокта. — Я хочу, чтобы ты возглавил там Инквизицию.

Пайк поднял бровь выше. «Зачем тратить слова, если тишина работает.»

— Город растет бешеными темпами. Новые фабрики, новые способы производства, новые рабочие тоже, потоком стекаются из сельской местности. Есть признаки того, что они становятся... организованными.

— Прогресс не остановить. — Пайк вздохнул. — Это происходит повсюду. Их надо разогнать?

Глокта замер, его рот снова слегка приоткрылся. Вот он, момент. Как только слова сказаны, пути назад уже не будет. Но это не первый раз, когда я ставлю на кон всё. Он взглянул на дверь. Я должен создать мир, которого она заслуживает:

— Нет, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты их воодушевлял.

Единственным выражением удивления Пайка было очередное медленное движение брови. Глокта наслаждался его хладнокровием. «Великий Эус мог бы прорваться сквозь двери, а этот, вероятно, даже не потрудился бы обернуться.»

— Я хочу, чтобы ты придал им форму, — сказал Глокта, — и структуру, и цель. Они должны стать эффективными. Я хочу, чтобы ты даже дал им имя. Не может быть хорошего движения без хорошего имени. Я думал... о Ломателях.

— Звучит как конкретная цель. И скажите — это способ держать наших маленьких врагов близко? Или способ... — и он слегка понизил голос. — Действовать против нашего большего врага?

— Сначала первое. — по спине Глокты пробежал озноб. Он невольно понизил голос почти до шёпота. Даже я. — Возможно… со временем… приняв необходимые меры предосторожности… последнее.

— Я часто думал, что это было бы неплохо… — Пайк осушил свой стакан и осторожно поставил его обратно на стол со щелчком. — Оставить мир после себя лучше, чем был до нашего прихода.

— Если мы действительно хотим что-то изменить… это должна быть Великая Перемена. Если мы хотим создать лучшее будущее, мы должны вырвать прошлое с корнем. Мы должны вырвать его с корнем. Банки, бюрократию, корону. Мы должны переделать всё это.

Пайк медленно кивнул:

— Нельзя построить сияющую башню на гнилом фундаменте. Нужно привлечь короля?

Глокта грустно улыбнулся:

— Сердце его величества в нужном месте, но я боюсь, что его нутро никогда не будет готово к такой задаче. Бросить вызов его хозяину. Принести необходимые жертвы. — «И жертв… будет много».

— Мы должны быть такими же терпеливыми, и такими же решительными, и такими же безжалостными, как наш враг.

Пайк спокойно посмотрел на него:

— Это не те качества, которых вам когда-либо не хватало, ваше преосвященство.

— И тебе тоже, мой друг. — Глокта осушил свой стакан и нахмурился, глядя в окно. В маленький сад снаружи, только начинающий расцветать. — Иногда, чтобы изменить мир… надо его сначала сжечь.

***

Вальбек, осень 593 г.

Они избили её как следует.

Её лицо было испещрено синяками, один глаз почти заплыл, спутанные рыжие волосы были чёрными от запекшейся крови, а по верхней губе от сломанного носа тянулись две аккуратные красные дорожки. Но Пайк видел и похуже. Многие подозревали, что она убила того Практика, которого нашли в канализации, поэтому, если уж на то пошло, они были скорее необычайно снисходительны.

— Итак, — сказал он, садясь на стул напротив неё. — Ваше имя...?

Она наклонилась вперёд, насколько позволяли ее цепи, прижала язык к нёбу и сплюнула кровавую слюну в его направлении через стол.

Пайк поднял брови:

— Прелестное имя.

Дело в том, что осталось на его лице — или в том, что теперь отсутствовало — теперь он не был полноправным членом общества. Стоял немного в стороне. Объект страха, презрения или жалости. Дистанция давала ясность. С расстояния видно лучше. На войнах, в лагерях и во время восстания в Старикланде. Человечество в своём худшем проявлении. Человечество, в котором так мало человеческого.

Люди мнят себя особенными, каждый считает себя не похожим на остальных. Но стоит оказать настоящее давление, все становятся до ужаса предсказуемыми. Их маленькие потребности, их маленькие желания, их маленькая жадность, их маленькая любовь. Мало кто действительно мог тронуть его сердце теперь. По-настоящему... заинтересовать его.

После такого избиения, как она получила, заключенные обычно становились сговорчивыми, но бывало и обратное — заключённые кричали, плевались, рвали и метали. Так что ярость на её избитом и опухшем лице была обычной, плевки и вызов были знакомы в начале допроса. Но когда Пайк посмотрел ей в глаза, он увидел там нечто. Или... чего-то не хватало, возможно.

Совести? Страха? Жалости? Он узнал эту пустоту. По тем редким моментам, когда осмеливался глянуть в зеркало.

Он поставил локти на стол и сцепил пальцы:

— Я — наставник Пайк.

— Ты выглядишь как херов пережаренный окорок, — прорычала она ему.

Пайк слегка хмыкнул. Медленно повернулся инквизитору Ризинау, нервно топтавшемуся в углу комнаты:

— Глупо было бы пытаться это отрицать, — пробормотал он, прежде чем повернуться к заключенной. — А вам глупо было бы отрицать…— он взглянул на запятнанные кровью бумаги перед собой. — Убийство владельца фабрики...

— Перерезала ему глотку сзади, — сказала она.

— И его сына...

— Пробила ему череп формовочным молотом, — сказала она.

— Не говоря уже о поджоге, который уничтожил не только это здание, но и два соседних.

— Тебе следовало бы видеть, как горит этот ублюдок, — сказала она.

— Затем, вас подозревают в убийстве некоего практика Стоуна во время попытки ареста...

— Я спрятала иголку в рукаве. Когда он попытался надеть на меня кандалы, воткнула её ему в глаз. Когда он упал, добила киркой. — Пайку показалось, что он услышал, как Ризинау тихонько пискнул от отвращения. — И это ещё не всё. Далеко не всё.

— Очень много кровавой работы для женщины вашего сложения.

— О, я никогда не боялась работы, — сказала она, показывая розовые зубы. — И ни капельки об этом не жалею. Они этого заслужили, все до единого.

— Какой честный человек бы не согласился? — сказал Пайк, откидываясь. — Кровопийцы. Спекулянты. Черви, разжиревшие на ещё живых трупах рабочего люда. Что вы на самом деле сделали, кроме установления торжества справедливости? Когда коррумпированное государство, коррумпированные суды и коррумпированная система отказали вам в ней, вы взяли её своими руками. Я понимаю это. Я даже, хотите верьте, хотите нет... аплодирую вам.

Ярость сошла с её лица. Теперь она подозрительно нахмурилась, разбитые губы сжались от презрения. Хитрый клиент, которому предложили неправдоподобно хорошую сделку.

— Да что ты можешь знать о справедливости?

— Посмотрите на меня! — он всплеснул руками. — Я похож на пережаренный окорок — о, неописуемая боль, затем ужас, затем горечь, когда он получил эти ожоги. Но со временем он начал считать шрамы подарком. Боль оказалась болью перерождения. Чтобы что-то изменить, нужно сначала сжечь это дотла, и хнычущее ничтожество, которым он когда-то был, оказалось сожжено, чтобы восстать новым человеком. На протяжении многих лет он делал из своего изуродованного лица щит, который не могли пробить ни ужас, ни жалость. Оружие, которое могло запугать сильного и сокрушить слабого одним взглядом. Пайк повернулся к Ризинау, выглядевшему более обеспокоенным, чем когда-либо, и показал на своё лицо. — Знаете, где я получил... это?

Ризинау сглотнул, совершенно обескураженный. Во многих отношениях он был странным выбором для инквизитора. Слишком мало силы духа и слишком много воображения. Но нужно работать с теми инструментами, которые у тебя есть, как любил говорить архилектор.

— В лагерях, сэр… как я понимаю…

—Да. В лагерях. Я пришёл к убеждению, что суть общества раскрывается в его тюрьмах. — Пайк обвёл рукой комнату. — В его справедливости или… несправедливости. — он подался вперёд, устремив взгляд на странно пустые глаза заключенной. — Вы, возможно, не бывали в лагерях, но всё равно это видите. Сердце Союза протухло. Эту гниль нужно вырезать. Нужно выжечь. И вы можете мне помочь.

Она бросила взгляд на Ризинау, который быстро отвел взгляд, затем снова посмотрела на Пайка, который не шелохнулся:

— Я вам не верю.

— Если бы вас так легко заставили поверить, какая от вас польза? Единственное, о чём я прошу — позволить мне доказать. Соберите единомышленников. Думаю, в вас есть искра, за которой последуют другие. Соберите обиженных и обездоленных и помогите им свести счеты. Отомстите за простого человека. Пролейте кровь. Сжигайте.

— Сжигать? — пробормотала она.

— Да. — Нужно немного театральности. Мы поговорим ещё о правильных методах. О правильных целях. Я помогу, где получится, но... постарайтесь быть умнее. Не только гневной, но и проницательной. Вы не дура. Глупость не поможет нашему делу. Вы не поможете наступить Великой Перемене, если вас поймают.

— Великая Перемена... — она сглотнула, мышцы на её покрытом сыпью горле дрогнули. — И с чего бы мне начать?

— Разве я не говорил, что хочу нашей свободы? — Пайк встал, глядя на неё сверху вниз. — Я не свергать старых хозяев, только чтобы занять их место. — он вставил ключ в замок на её кандалах. — С чего начать? — он выдержал её взгляд, поворачивая ключ. — Вам судить.

— Вы её отпускаете? — пискнул Ризинау, когда они вышли в коридор.

— Я делаю гораздо больше, — сказал Пайк. — Делаю её полезной. Я чувствую, что она может быть очень полезна, в своё время.

— Так... это махинация? Она будет приманкой в ловушке?

Вы будете использовать её, чтобы разоблачить больше предателей?

Пайк открыл следующую дверь:

— Мы работаем в тени. — ещё одна комната для допросов, такая же, как и предыдущая. Они всегда одинаковые. Голые белые стены, не совсем чистые, поцарапанный стол с двумя стульями. — В нашем деле мы привыкаем к мысли, что всё не то, чем кажется, и притворяется чем-то другим. — он сел в кресло дознавателя. — Паранойя и подозрительность — инструменты нашего ремесла, но порой... камень — это просто камень. Пожалуйста, садитесь.

Ризинау сглотнул, взглянув на другой стул. Тот, что предназначался для заключенного. Символизм не ускользнул от него. Никогда ни от кого не ускользал, никогда. Но какой у него был выбор?

— Я наблюдаю за вами, инквизитор Ризинау, — сказал Пайк. — Уже несколько месяцев. С тех самых пор, как занялся Вальбеком, конечно.

Язык Ризинау скользнул по губам.

— Несмотря на ваши усилия по сохранению секретности — которые, честно говоря, оставляют желать лучшего — я всё знаю о ваших делах. Закрываете глаза на мелкие нарушения. Освобождаете нескольких подозреваемых в подстрекательстве к забастовкам. И разумеется с недавнего времени сотрудничаете с вашим бывшим информатором по имени Коллем Сибальт, чтобы организовывать рабочих, печатать подстрекательские листовки и проводить тайные собрания, где нападают на сами принципы Союза. Я что-нибудь упустил?

Ризинау был гораздо более предсказуемым, чем женщина. Его мягкое лицо побелело:

— Я... я могу объяснить.

— На самом деле, в этом нет необходимости. Много лет я терпеливо, тщательно искал единомышленников. Людей, которые могли бы помочь мне осуществить Великую Перемену. Не что иное, как изменение правления Союзом. Изменение порядка вещей. Изменение природы мира.

Испуганные глаза Ризинау, кажется, немного заблестели при этих словах, но в них всё ещё было так много страха, так много подозрений.

— Я знаю, вам будет трудно поверить, — сказал Пайк, — но я сказал той женщине чистую правду. Спросите себя. Если бы я действительно был тем безжалостным угнетателем, которым кажусь, — разве вы с ней не болтались бы сейчас на соседних верёвках? — Пайк выдавил улыбку, какую смог. — Всё, что я прошу, — позволить мне доказать.

Ризинау моргнул:

— Я никогда не смел надеяться... что вы можете быть союзником...

— Тогда вы должны научиться надеяться на большее. Я мог бы указать вам на какую-нибудь интересную теорию о перестройке общества для всеобщего блага. Вы читали трактаты Ливонте, основавшего аффойские коммуны?

Ризинау уставился на него во все глаза:

— Я не знал, что сохранилась хоть одна копия!

— Вы должны открыть глаза на возможности. — и Пайк вытащил эти потрепанные книжки из-под своей накидки и подвинул через стол. — Ваши амбиции должны стать безграничными. — Ризинау открыл первый том, жадно листая страницы. — Вы должны прочитать труды Фаранса и Вертурио, даже некоторые отрывки из Бьяловельда.

— Этот сторонник эксплуатации? — спросил Ризинау, подняв глаза.

— Надо знать своего врага. — стул скрипнул по плиткам, Пайк встал и медленно обошел стол. — Недостаточно ненавидеть старую систему или даже разрушить её. Нужно иметь планы на будущее. Как освободить людей, мой друг, сделать всех равными. Если мы хотим сделать мир лучше… — Пайк кивнул в сторону камеры, где он только что разговаривал с рыжеволосой убийцей. — Мы должны дать им что-то, чего можно бояться. — он нежно положил руку на плечо Ризинау. — И мы должны дать им то, во что можно верить.

***

Вальбек, лето 599 г.

Когда вошёл Ризинау, Сибальт сидел на ящике и листал одну из своих любимых нелепых фантазий. Он соскользнул вниз и подошёл с ухмылкой:

— Так-так. Их превосходительство Ризинау.

Ризинау нежно погладил новенькие знаки различия на воротнике:

— Не сможешь представить, как мне больно носить форму угнетателей, — сказал он. — Но если можно заставить её служить делу, я потерплю.

— Мы все приносим жертвы, да? — на мгновение Ризинау подумал, что его старый друг, возможно, немного издевается, и был совсем не рад такой перспективе. — Мне отдать честь?

— Ни в коем случае, брат мой. — и он схватил руку Сибальта, тепло пожал и похлопал его по плечу. — В грядущем мире мы все будем равны!

Хотя, конечно, будут разные роли. Задания, соответствующие талантам каждого. Только тот, чьё зрение достаточно ясное, чтобы видеть звезды, может как навигатор проложить курс в новое будущее для всех.

— Мне сказали, на берег реки вынесло два трупа. — Сибальт выглядел обеспокоенным. — Полностью синие. Скорее всего, их утопили в красильне. — он понизил голос. — Это сделала Судья?

— Я бы совсем не удивился.

— С ней теперь дурная компания. Они называют себя Сжигателями.

— Я в курсе. — её жестокие выходки теперь далеко не так сильно беспокоили Ризинау. Вульгарная сумасшедшая, вряд ли нужно уточнять, немного лучше животного, по правде говоря, но и от животных есть польза.

— Нужно поговорить с Ткачом...

— Поверь мне, брат, он лучше, чем кто-либо другой, понимает, что нужно для нашей Великой Перемены. Кроме, разумеется, самого Ризинау, видевшего путь к свободе так ясно, как будто он уже прошёл его. — Люди должны во что-то верить. — и он скромно коснулся своей груди. — Но они также должны чего-то бояться. Кроме того, грустно это говорить, но Ткач оставил нас. Он будет помогать нам издалека, где сможет, но попросил, чтобы с этого момента… — и Ризинау хихикнул. Как будто это было пустяком. Как будто это не было его самым заветным желанием на протяжении многих лет. — Чтобы теперь я использовал это имя.

— Ты?

— Кто же ещё? — он нахмурился, глядя на Сибальта. — Разве не я вдохновляю людей своими речами? Разве наши ряды не растут?

— Да, но…

— Забудь о Судье, — сказал Ризинау, пытаясь сдержать нетерпение. — Забудь о Вальбеке. У меня для тебя есть грандиозная цель. Пришло время распространить послание Ломателей шире. До Колона, Хольстгорма. Даже в Адую. Вот где люди больше всего нуждаются в тебе, мой друг. — он сжал плечо Сибальта. — Самая мощная рука нашего движения. Наша самая надежная опора! Ты сделаешь доброе дело в тылу нашего врага. — Сибальт выглядел обеспокоенным:

— Адуя? Разве это не огромный риск...

— Мы не принесем Великую Перемену без риска, мой друг. — и он повёл Сибальта к двери. — Я был эгоистом. Я держал тебя здесь слишком долго. — и он становился слишком популярным. Его прямолинейное добродушие, которое изначально понравилось Ризинау, привлекло и других людей. В последнее время Ризинау казалось, что этому человеку стали хлопать куда громче, чем на прежних собраниях.

— Возьми с собой брата Мура и сестру Гриз. Они знают город. Без сомнений, с твоим терпением и заботливостью ты приведешь к нам много единомышленников...

***

Где-то в Трёх Фермах, осень 604

Сибальт сидел, закинув ноги на стол, и читал книгу. Или делал вид, что читает. В основном он смотрел поверх неё на Вик, которая стояла у окна, скрестив руки, и хмуро глядела на улицу.

Почему-то он не мог оторвать от неё глаз. Впервые он увидел её позади всех на собрании рабочих. Несмотря на начало лета, было жарко и воняло, как на сельских танцульках, но она улизнула прежде, чем он успел с ней заговорить. Прошло две недели, прежде чем он увидел её снова, и пять, пока узнал имя. Во всяком случае, первую часть. Полностью он его до сих пор не знал.

Он не мог сказать, что в ней такого. Крепкий орешек, это уж точно, примерно такой же общительной, как устрица. Мур сказал, она была с мятежниками в Старикланде. Кадбер слышал от кого-то, что она провела какое-то время в лагерях. Вернулась другим человеком. Пока её не подтолкнёшь, она не раскроется, но уж если раскроется, это с лихвой возместит усилия. Он чувствовал в ней что-то. В некоторых устрицах есть жемчужина, не так ли?

Её глаза метнулись к нему, и он снова уставился в книгу, почти наверняка разоблачённый в своей маленькой хитрости. Не то чтобы она дала ему хоть малейший намёк. Скорей наоборот. Но у него просто возникало особое чувство, когда их глаза встречались. Сразу пересыхало во рту и потели ладони.

— Где она? — спросила она.

— Гриз?

— Нет, королева Союза. Да, Гриз.

Сибальт надул щеки:

— Придёт, не беспокойся.

— Стоит кому-то попросить меня не беспокоиться, и я сразу начинаю беспокоиться.

— В этом есть смысл, — пробормотал он, пытаясь изобразить улыбку. Это только заставило Вик нахмуриться сильнее. Он не был уверен, что видел её улыбку хоть раз. Сразу захотеть проверить, сможет ли он выманить хоть одну. Заставила его болтать и отпускать плохие шутки, как какого-то безбородого мальчишку. А она только сильнее хмурилась.

Она отошла от окна, крестообразные тени от рамы проскользнули по её лицу:

— Что читаешь? — спросила она, кивком указав на книгу.

Сибальт на мгновение задумался, стоит ли лгать. Вряд ли она станет воспринимать его серьёзней. Но у него было чувство, что она и так видит его насквозь:

— Жизнь Даба Свита, — он перевернул книгу, чтобы глянуть на корешок, — Авторства… кто же этот идиот? Марин Глангорм.

— О чём она?

— Про знаменитого разведчика. В Дальней Стране. — он положил книгу возле свечи и перелистал страницы, пока не наткнулся на картинку, которая ему нравилась больше всех. — Высокое небо, высокая трава и… я не знаю. Свободная жизнь, думаю. Вслух прозвучало ещё глупее, но Вик не стала презрительно смеяться.

Она подошла к нему вплотную, снова хмурая. Ближе, чем когда-либо. Ближе некуда.

— Ты была в Старикланде, да? — спросил он. — Там всё так и есть?

— Я была в Старикланде. Всё ещё далеко от Дальней Страны.

Он посмотрел на неё, такую близкую, линия подбородка была такой неподвижной, и резкой, и сильной, и каким-то образом идеальной, и этот маленький шрам сбоку. Не успев понять, что делает, он протянул руку и коснулся её, просто нежно, прямо в тени под ухом, кончиками пальцев.

Её лицо странно дрогнуло, взгляды встретились. Она сглотнула. Но не отстранилась. Или не ударила его по яйцам, на что он мог бы побиться об заклад, если бы у него было что поставить.

— Лучше бы ты этого не делал, — сказала она. Но в её голосе была какая-то глубинная теплота, которую он раньше не слышал.

— Почему?

— Нам надо обдумать дело.

— Дело не потерпит крах из-за прикосновения.

— Всё может быть. Всегда плохо заканчивается, когда я кого-нибудь трогаю.

— Я рискну.

Она просто продолжала хмуриться, не отстраняясь, не приближаясь.

Он пожал плечами:

— Не могу провести всю жизнь в ожидании Великой Перемены, Вик. Она может никогда не наступить. Разве мы не заслуживаем… чего-то… для себя, сейчас? — он попытался выдавить улыбку. Получилось жалкое подёргивание уголка рта, но она продолжала так же хмуриться. Он посмотрел вниз. Убрал руку. — Мне жаль. Ты права. Я не буду просить сно…

И вдруг она взяла его лицо обеими руками, крепко сжала, повернула к себе, целуя его так, словно им обоим осталось жить последнюю минуту. Он кажется издал удивлённый писк, а она наполовину забралась на него, поставив одно колено на стул и прижавшись пахом к его бедру, а он одной рукой держал её волосы, а другой обнимал за спину и чувствовал, как ребра двигаются под рубашкой, когда она дышит.

Они отстранились, глядя друг на друга, сжимая друг друга, быстро дыша друг другу в лица, в свете единственной свечи. Сердце Сибальта колотилось. Впервые он видел Вик удивлённой. Как будто сама не верила в реальность произошедшего.

— Ого, — прошептал он. Там внизу что-то точно происходило.

И в этот самый неподходящий момент ручка загрохотала, и дверь распахнулась.

— Листовки, — буркнула Гриз, вбегая с коробкой в руках, — Прямо из-под… — и она увидела Сибальта, уставившегося на неё со своего стула, и Вик, слезающую с него так быстро, как только могла. — Пресса, — закончила она, нахмурив густые брови.

— Ты не торопилась, — прохрипел Сибальт, пытаясь сделать вид, что ничего особенного не происходит, и сделал ещё хуже.

— Мур опоздал. — Гриз с грохотом уронила коробку и уперлась руками в бёдра. — Он внизу, вместе с остальными.

— Я помогу разгрузить, — пробормотала Вик. Сибальту показалось, или на её щеках проступил намёк на румянец. И он сразу полюбил её ещё сильнее. Намного сильнее. С Гриз, похоже, случилась перемена другого рода. Она бросила такой взгляд, что Вик обошла её по широкой дуге, а затем ногой захлопнула дверь.

— Скажи мне, что ты её не трахаешь, — сказала Гриз.

Только тогда Сибальт понял, что смотрит вслед Вик, как влюблённый щенок. Он нахмурился и захлопнул книгу:

— Нет.

— Но ты бы хотел.

— Осуждаешь за мысли? Тебе следует вступить в Инквизицию, Гриз, из тебя выйдет отличный практик.

— Просто скажи мне, что ничего не рассказал ей о Вальбеке. О Ткаче.

— Это я тебя привёл, помнишь? Никому ничего не говорят, пока не наступит необходимость. Так безопаснее для всех.

— Я не доверяю этой сучке.

Сибальт фыркнул:

— Ты никому не доверяешь.

— Неправда. На самом деле, я привела кое-кого, с кем ты, возможно, захочешь познакомиться. Мир не изменишь, если нас будет всего пятеро, не так ли?

— Шестеро с Вик.

Гриз кисло цокнула:

— Семеро с этим пареньком. Эй, Огарок! Заходи.

***

Литейная на Горной улице, весна 605

— Готово, — сказала Вик. — Пошли.

Гриз поймала её за руку в темноте:

— А с ними что делать? — и она мотнула головой в сторону двух ночных сторожей, охранявших ворота литейной.

— Им платят.

— Ты платишь этим говнюкам?

— Проще убрать человека с дороги при помощи золота, чем стали, и это почти всегда оказывается дешевле. — Вик вырвалась и зашагала через улицу, подняв воротник. Нахрен, Гриз ненавидела эту суку с её причудливым именем и слезливыми историями о лагерях. Ненавидела то, как она просто появилась из ниоткуда, окрутила Сибальта и заставила всех делать всё по-своему.

Она сердито выдохнула в туман, и услышала, как на другой стороне улицы лязгнули петли распахнувшихся ворот. Годами она была с Ломателями, и хоть бы раз кто-то спросил её мнение.

— Начали! — крикнула Вик, махнув рукой, Мур дёрнул поводьями и повёл фургон по грязной улице.

Гриз шла рядом, хмурясь на ночных сторожей, хмурясь на темный двор на другой стороне, хмурясь на кучи угля и штабеля дров, на возвышающуюся стену литейного цеха, на оранжевый свет, мерцающий за его окнами. Ей не нравилось, как выглядит это место. У неё было плохое предчувствие в животе и кислый привкус во рту. Она сжала кулаки, когда Мур нажал на тормоз и остановил повозку.

Когда ей было страшно, когда возникали сомнения, она думала об охранниках на фабрике, где работала раньше. Как они смотрели на неё. С каким презрением. С каким пренебрежением. Она представляла их лица, и гнев вспыхивал, она сразу вспоминала, что нужно делать.

Если вы хотите Великую Перемену, недостаточно просто сидеть и болтать.

— Пока всё идёт по плану, — тихо проговорил Сибальт, хлопнул Гриз по плечу и соскочил с фургона. Она была для него своим парнем, не больше. И чем-то большим уже не станет. Потому что всплыла эта сучка Вик дан, нахрен, Тойфель и ткнула ему в лицо своим шрамом. Оскалившись и рыча под нос, она начала снимать брезент, дёргая мокрые верёвки мокрыми пальцами.

Шестерни заскрипели, когда Сибальт распахнул двери цеха, изнутри полился оранжевый свет кузнечного горна. Гриз забралась на заднюю часть фургона, чтобы стащить брезент:

— Пора вступиться за простого человека, а? — пробормотала она Огарку.

Он уставился на нее с козел своими большими печальными глазами:

— Да, наверное, — сказал он, наблюдая, как Мур оттаскивает одну из бочек.

— Ладно, — прошипела Вик, — Хватаем первую...

Гриз ахнула, когда луч ударил ей прямо в глаза, почти дневной свет из ниоткуда ослепил.

— Стоять! — проревел голос. — Именем его величества!

Фургон дёрнулся вперед, Гриз споткнулась, запутавшись в одном из шнуров, отчаянно схватилась за спинку сиденья, но свалилась с борта, ударилась головой о край бочки, а затем лицом о мокрые булыжники.

Она застонала, и перевернулась, кровь стучала в висках. Слышались чьи-то крики. Топот ног. Она вскочила на колени, мерцали огни, чёрные фигуры на ярком фоне. Что-то пронеслось мимо неё и ткнулось в борт фургона. Арбалетный болт. Ещё один.

— Нет, — прошептала она. Мур лежал на боку у колеса фургона, один болт в груди, другой в бедре, топор валялся возле подёргивающихся пальцев. — Нет! — Гриз подобралась, развернулась и пригнулась, оскалившись. Она видела, как приближаются практики. Чёрные дубинки, маски на лицах. Слишком много врагов.

— Давайте, ублюдки! — закричала она, стоя над трупом Мура. — Давайте!

— Сдавайся! — сказал один, через маску звучало приглушённо. Казалось, ему было почти скучно. Гриз бросилась на него, замахнулась, но он просто сделал осторожный шаг назад, другой поднырнул и ударил по задней части бедра своей дубинкой, она потеряла равновесие.

Разворачиваясь к нему, она упала на колено. Кто-то ударил её в плечо, боль пронзила шею. Она подняла топор, но кто-то схватил её за руку, вывернул, нога врезалась в бок и выбило хриплый вздох. Огарок просто наблюдал за всем с козел, совершенно спокойный.

— Беги! — простонала она ему, когда они повалили её. — Беги, недоносок!

Но он даже не пытался бежать, не говоря о борьбе. Просто спокойно спрыгнул с фургона, спокойно опустился на колени и спокойно заложил руки за голову, просто ожидая, пока его закуют.

Гриз визжала, пинала, плевалась и извивалась, умудрившись ударить одного практика в лицо сапогом, но двое других схватили её, прижали, и вот она лежала лицом на булыжниках с коленом на спине и кандалами, царапающими запястья. Ещё один стоял над ней, вытаскивая холщовый мешок.

По лицу Огарка скользнул лучик одного из фонарей, и мальчик выглядел не так, как всегда. Эти большие, грустные глаза сузились, стали жёсткими, губы скривились, когда он наблюдал за её борьбой. Не жалость и не страх. Презрение.

Так же охранники на фабрике смотрели на неё.

***

Допросный дом, весна 605

Огарок размышлял, как это всё разыграть, когда вошла Вик. Просто перебирал, что он может знать, а что нет. Нужно быть начеку всё время. Высший класс. Один промах, и она его поймает. Она была сообразительной, он ни на минуту не сомневался в этом. Он многому научился просто наблюдая, как она ведёт себя с остальными. Как подсекала и вытягивала, никогда не давая жертве слишком много. Он бы никогда не узнал, что она предательница. Да она была бы последней, кого он выбрал. Если бы Старые Кости не разложил ему всю картину. Она была чертовски сообразительной. Но у него было одно преимущество, и это оно было колоссальным. Она хотела ему верить.

Поэтому Огарок просто сделал большие глаза. Бедный я, бедный я. Сгорбил плечи. Такой слабый, такой напуганный. Маленький херов мешочек грусти. Она хотела защищать кого-то слабого. Она хотела быть умнее кого-то глупого. Поэтому он сделал себя слабым. Он сделал себя глупым.

— Ты сбежала от них? — прошептал он.

Вик грустно улыбнулась, села напротив него. На стул для того, кто задает вопросы:

— Никто не сбегает от них.

— Тогда…

— Я — и есть они.

Он долго смотрел на неё, размышляя, как всё разыграть. То ли кричать оскорбления в её адрес. То ли пинать и царапать, и устраивать прочие дикие выходки. Но так она могла догадаться. Лучше промолчать и позволить ей самой заполнить пробелы. Поэтому он просто посмотрел на запятнанную столешницу и сказал:

— А.

— Знаешь, с кем я только что разговаривала, за соседней дверью? — Огарок медленно покачал головой, хотя точно знал, с кем. — С его преосвященством архилектором.

Он сделал глаза ещё больше, хотя его преосвященство был в его камере как раз перед ней, давая несколько указаний, как разыграть этот самый диалог:

— Здесь?

— Собственной искалеченной персоной. Тебе повезло. Ты никогда не видел, как он работает. Я видела. — и она издала долгий, тихий свист. — Старые Кости, ну, он не выиграет ни одного забега. Но когда дело доходит до того, чтобы заставить людей говорить, поверь мне, нет никого шустрее. Думаю, твоя подруга Гриз рассказывает ему всё, что она знает обо всём.

— Она сильная, — сказал он, хотя он не испытывал ничего, кроме презрения к этой тупой корове.

— Нет, она не сильная. Но это и не важно. Когда ты раздет и одинок, и он начинает резать, сил не хватит ни у кого.

Огарок не мог бы беспокоиться меньше, но мог плакать намеренно часами, и он позволил себе эту мелочь — пара слезинок скатилась по щеке:

— Но она...

— Выкинь её из головы. Она уже повешена. Мур мертв, а Сибальт... — в голосе Вик послышалась лёгкая дрожь. Большинство бы не заметили, но Огарок смог. Он видел таких, как она, в лагерях. Может, и затвердевших снаружи, но всё ещё мягких внутри.

— Сибальт?

— Он тоже мёртв.

— Так сказала, будто гордишься этим.

— Я не горжусь. Но мне и не стыдно. Это их выбор, ты слышал, как я их просила. Так же, как я просила тебя.

Огарок на мгновение замер, облизывая губы. Пришлось играть осторожно. Убедиться, что она заглотила наживку:

— Гриз повесят, а меня... нет?

— Ты быстро понял. Для тебя дверь всё ещё открыта. Для тебя... и твоей сестры. — Огарок моргнул. Старые Кости всё знал, как волшебник. Знал, как всё пойдёт почти слово в слово. Знал, что она попытается его заполучить, и как именно она это сделает. Интересно, как долго Старые Кости планировал это. На сколько ходов был впереди. Всё, что нужно было сделать Огарку — это подыграть. Глупый маленький мешочек грусти, который сделает всё ради своей сестры. Попал в переплёт, и только Вик может помочь выбраться. — Я сказала его преосвященству, что, может быть, тебя можно спасти, — сказала она. — Может быть, ты сможешь послужить королю.

— Какую службу? — хотя он, конечно, знал. Ту, на которой он состоял много месяцев.

— Какую я скажу.

Он посмотрел на стол, быстро соображая. О чем бы беспокоился этот мешочек грусти? Как ведёт себя хороший маленький солдат? Не хотел бы обмануть свою сторону. Он облизнул губы:

— Это предательство моих братьев, — пробормотал он, словно каждое слово причиняло ему боль.

— Пожалуй, так.

— У меня есть выбор?

— Только этот, и тебе чертовски повезло, что ты получишь хотя бы его.

Теперь он поднял глаза. Покажи ей след гнева, след боли, не позволяй ей получить всё по-своему и легко. Заставь её работать, как с Сибальтом:

— Тогда зачем вообще спрашивать? — рявкнул он.

— Для понимания, чем ты мне обязан. — хороший ход. Был бы хороший, будь он тем, кем она его считала. Она встала, вытащила ключ и отперла его кандалы. Затем бросила ему вещи. — Одевайся. Потом поспишь. Утром отправимся в Вальбек. Нужно узнать, где эти тупицы раздобыли три бочки гуркского огня. — Огарок оставил свои запястья в наручниках. Решил демонстрировать её вину, пока сможет. Вроде как из-за неё он был в кандалах:

— Хоть что-нибудь было правдой?

— Что-нибудь из чего?

— Из того, что ты нам рассказывала.

Она прищурилась:

— Хороший лжец врёт как можно меньше.

Он бы сказал то же самое.

— Так... ты действительно выросла в лагерях?

— Двенадцать лет. От девчонки до женщины. Мои родители и сёстры умерли там. — она сглотнула, и он увидел, как ей больно. — Мой брат тоже.

Она не могла спасти своего брата, поэтому он заменил его.

— Ты потеряла столько же, сколько остальные, — сказал он, выглядя так, будто не понял, хотя он понял очень хорошо.

— Больше, чем большинство.

— Тогда как ты можешь...

— Потому что если я чему-то научилась в лагерях... — она наклонилась к нему, обнажив зубы, и он съёжился, словно от ужаса. — Надо придерживаться побеждающей стороны.

Хороший урок. Он тоже его усвоил. Вик подошла к двери и с грохотом захлопнула её за собой.

Огарок посидел ещё немного. Затем позволил себе едва заметную улыбку и начал одеваться. Надо придумать, как могла бы выглядеть его сестра.

На случай, если придётся их знакомить.

Содержание:

Введение

Нить

Камень

Конец

Великая перемена

Джо Аберкромби

Великая перемена

(и другая ложь)

The Great Change (and Other Lies)

2023 by Joe Abercrombie

Dust jacket and interior illustrations

2023 by John Anthony Di Giovanni

Перевод с английского

2024 Дмитрий Васенин