В книгу вошли две повести, полюбившиеся читателям (вторая повесть — «Глупая Шершилина, или Пропал дракон», — выходившая раньше под названием «Пропал дракон», была переработана авторами).
Рисунки
v. 1.0 — создание fb2-файла, доработка структуры — poRUchik
v. 2.0 — подготовка и вставка обложки и иллюстраций — poRUchik
Катя Пастушкова шла по бульвару.
Почти не глядя, она хлопала по мячу. Мячик прыгал между Катиной рукой и землёй, будто на невидимой резинке. Но главное — мяч каждый раз падал только на солнечные пятна и ни разу — на тень. Попробуйте-ка сделать то же самое, да ещё когда листья и пятна на дорожке двигаются!
Это был высокий класс «школы мячиков».
— Триста пять… триста шесть… триста семь… — шептала Катя при каждом ударе. И по этому числу можно было судить, как много она прошла, как хорошо умела считать и как прекрасно играла в «школу мячиков».
Никто из девочек не мог победить Катю — ни во дворе, ни на улице. И, победив всех, Катя вышла на другую улицу, где её ещё не знали.
У дерева Катя остановилась.
— Через спинку! — строго сказала она себе, но так, чтобы слышали няньки на скамейках, и семь раз поймала мяч через спинку от дерева, и не просто так, а с поворотами.
Конечно, на неё с восхищением смотрели все: и дворник, который поливал дорожки, и старушка на скамейке, и дети, которые возились в песке.
Она пошла дальше, отбивая мяч то правой, то левой рукой.
На Кате было новое синее платье, занятия в школе кончились, в кармане лежали две тянучки. Она пошла по бульвару, самая ловкая и самая нарядная.
И вдруг какой-то мальчишка (что она ему сделала?) подскочил и поддал ногой Катин мячик.
Мяч взвился, перелетел через улицу, ворвался в стаю воробьёв и, ударившись о стенку дома, откатился к каменной тумбе.
— Вот как дам! — крикнула Катя и бросилась к мальчишке. Но он спрятался за свою бабушку и оттуда показал Кате кулак.
— Трус! — сказала Катя. — Трус, трус, трус! — и отправилась за мячиком.
Она нагнулась за мячом и…
— Ах! — воскликнула Катя и прижала руки к груди.
Прямо на неё глядел белоснежный кролик.
Его красные глазки уставились на Катю, а рот беспрестанно шевелился, будто кролик шептал ей что-то. За этим кроликом сидел второй, разостлав по спине длинные уши.
Клетка с кроликами стояла на нижней ступеньке парадной. На второй ступеньке была ещё одна клетка. В ней прыгала чёрная птица с белыми пестринками и, вертя головкой, поглядывала на Катю.
А на самой верхней ступеньке сидел хмурый мальчик и неподвижно глядел вперёд. У него на коленях лежала лиловая коробка из-под ботинок. В крышке, вдоль надписи «Скороход», было прорезано отверстие. Что-то живое тихо скреблось в коробке.
В ногах у этого странного мальчика стоял длинный ящик, и на нём красной краской было написано: «Крокет».
Катя с опаской поглядела на сердитого мальчика. Конечно, лучше всего было бы взять мяч и идти своей дорогой.
Но кролики были так прекрасны!.. И кто ещё прячется в коробке «Скороход» или в ящике «Крокет» — неизвестно. И почему все эти звери стоят прямо на улице — интересно до невозможности!
Уйти Катя не могла. Она немножко постояла, глядя на мальчика. Тот не шевелился и всё так же горестно смотрел перед собой.
Катя на цыпочках подошла к кроликам и сквозь прутья тихонько коснулась розового носика.
— Не тронь, — хрипло сказал мальчик, не поворачивая головы.
— Только погладить… — умоляюще попросила Катя.
— Отстань, — сказал мальчик.
Катя хотела обидеться, но не успела: из отверстия коробки «Скороход» высунулась змеиная головка, повернулась туда-сюда и скрылась.
— Ах! — сказала Катя. — Ах, какая змейка!
— Сама змея, — хмыкнул мальчик. И хотя слова были грубые, но голос у него был уже не сердитый. Видимо, Катино восхищение ему понравилось. Он даже приоткрыл коробку, и Катя увидела черепаху.
Черепаха вытянула змеиную головку и беспомощно царапала лапами картонные стенки, пытаясь выбраться из тесной коробки. Маленький острый хвостик смешно торчал из-под панциря.
— Ой! — воскликнула Катя и потянулась к черепахе, но споткнулась о ящик, взмахнула руками и села на него.
Мальчик схватил Катю за руку, сдёрнул с ящика и крикнул:
— Куда падаешь? Жизнь надоела? Уходи, откуда пришла!
Но уж теперь Катя и совсем не могла уйти. Оказывается, в ящике из-под крокета сидело ещё что-то, и очень страшное!
Она впилась глазами в ящик, закрытый выдвижной крышкой. Сквозь узенькую щёлочку, оставленную для воздуха, рассмотреть что-нибудь было невозможно.
Спросить у мальчика — кто там?
Во-первых, он не ответит, а во-вторых, Катя на него обиделась. Она терпеть не могла, чтобы на неё кричали.
Она подумала, потом отступила на шаг назад и сказала сама себе, но, так, чтобы мальчишка слышал:
— Думает, кто-то ему поверил! Хм! Думает, не видно, что он просто задаётся — и всё. А у самого ничего страшного и нет. Просто ещё какой-нибудь скороход вроде черепахи! Ха-ха!
Катя старалась придумывать самое обидное, чтобы раздразнить мальчишку. Но мальчишка только презрительно хмыкнул и дёрнул плечом.
«Ага, — подумала Катя, — задело!»
Набрала воздуху и начала ещё обиднее:
— Ой, ой, ой, как я испугалась! Ах, там, наверное, акула сидит! Или тигр! Или крокодил!
— Крокодил, — мрачно сказал мальчик.
Катя захохотала так презрительно, как только могла.
— Неужели? А может быть, лев?
— Крокодил, — повторил мальчик.
— Прямо противно, как врёт! — рассердилась Катя.
— Вру? Смотри! — сказал мальчик и отодвинул крышку ящика. В ящике лежал живой крокодил.
Лет пять назад, когда Митя ещё только поступал в школу, его отец, капитан дальнего плавания, привёз из Африки странное яйцо, похожее на фарфоровое.
Никто, даже сам папа, не знал, чьё это яйцо и живое ли оно. Но на всякий случай папа с Митей положили яйцо в коробку с ватой и поставили возле парового отопления. Долго оно там лежало, и нянька Аннушка не раз собиралась его выбросить. Но однажды Митя, войдя в комнату, увидел в коробке пустую скорлупу, а в тёмном уголке под батареей — странное маленькое существо, похожее сразу и на ящерицу, и на сказочного дракона. Это был крокодилёнок.
Митя стал самым знаменитым первоклассником в школе. Не только его товарищи, но даже взрослые люди из седьмых и восьмых классов прибегали взглянуть на домашнего крокодила.
В «Пионерской правде» была статья «Гость из Африки» и фотография: Митя с крокодилёнком. Мама долго носила в сумочке эту газету и показывала её всем знакомым.
Один мальчик предложил Мите за крокодила фотоаппарат «Пионер» и собрание сочинений Чуковского. Но Митя отказался.
Маме тоже нравился крокодилёнок и особенно то, что все ему удивлялись. Показывая крокодила, она говорила:
— Пусть живёт. Всё-таки своя амфибия в доме.
Не нравился крокодил только Аннушке. Она почему-то боялась его даже больше, чем мышей, и говорила, что он похож на нечистую силу. А когда Митя спрашивал её, как же выглядит нечистая сила, она отвечала:
— А вот так и выглядит, как эта гадина.
Постепенно к крокодилу привыкли, и любопытные перестали приходить.
Крокодил жил в доме как обыкновенное домашнее животное, ползал, где хотел, плавал сперва в корыте, а потом — в ванне.
Крокодил рос и с каждым днём нравился маме всё меньше и меньше. А у Мити было всё больше неприятностей: почему-то именно Митя был виноват в том, что крокодил откусил половину маминого нового чулка «капрон», и в том, что с контролёршей «Электротока» сделалась истерика, когда из тёмного коридора выползло к ней чудовище почти в метр длиной.
А в прошлом году крокодил укусил за пятку няню Аннушку, когда она подметала пол. Вообще было много такого, о чём долго и неприятно рассказывать. Но настоящие несчастья начались с этой осени.
Папа подарил Мите, по случаю перехода в пятый класс, «Жизнь животных» Брема. Митя, понятно, прочитал всё, что сообщалось о крокодилах, и имел неосторожность сказать маме, что их крокодил относится к виду нильских крокодилов, а скорей всего — это исполинский мадагаскарский и водится к югу от Лимпопо.
Лимпопо на маму не подействовало, но, услыхав «исполинский», она переменилась в лице.
В тот же вечер, как только Митя заснул, мама схватила Брема и стала читать отдел «Панцирные ящеры». И сразу же наткнулась на то, что её интересовало:
«Нередки случаи, что люди с плоскодонных челноков были схватываемы крокодилами…»
— Так я и думала, — прошептала мама и продолжала читать:
«…людей он поедает спокойно, вечером или ночью, для чего уносит их на берег в уединённое место…»
— Ужас! — сказала мама. — Заснуть в постели, а проснуться в уединённом месте, в какой-то пасти!
Когда же она дошла до нильского крокодила и узнала, что
«встречаются экземпляры, достигающие десяти метров»,
— она захлопнула книжку. С неё было довольно.
Тут же, ночью, она схватила сантиметр и нервно измерила длину комнаты. Ей пришлось выйти в коридор и уткнуться в его противоположную стенку, и то оказалось всего 6 метров 70 сантиметров.
— Значит, кончится тем, что он сломает стенку и всунет хвост в чужую квартиру! Согрели змею на своей груди, — горько сказала мама.
Всю ночь она не спала, а наутро потребовала, чтобы крокодила в доме не было.
И хотя Митя с Бремом в руках доказывал, что сам учёный считает эту цифру — 10 метров — преувеличенной, мама утверждала, что, если бы это была неправда, Брем бы об этом не писал.
Когда же Митя прочёл вслух, что крокодил достигнет таких размеров только через сто лет, мама заявила, что это дореволюционное издание и что Брем устарел.
С тех пор мама то и дело подходила к крокодилу и измеряла его сантиметром.
Это продолжалось до тех пор, пока крокодил чуть не откусил ей палец.
Тогда она стала прикидывать длину на глаз, и это было ещё хуже, потому что каждый раз оказывалось, что крокодил вырос ещё на полметра.
Совсем плохо стало весной. Когда кончились занятия, школу начали ремонтировать, и нужно было куда-то девать на лето живой уголок. Школьники, которые оставались в городе, разобрали животных по домам. Митя тоже взял двух кроликов, скворца, который умел говорить «здрассссте» и «шагом марш», и черепаху.
Но из-за крокодила атмосфера в доме была накалена, и домашние встретили животных без энтузиазма. Аннушка немедленно причислила говорящего скворца к нечистой силе, а мама сказала, что она не какое-нибудь травоядное и не обязана жить в зверинце.
Она схватила шляпу и сумочку, чтобы идти к директору школы. Мите удалось добиться мира на очень тяжёлых условиях: он поклялся отдать осенью в школу, вместе с остальными животными, и крокодила — это во-первых. А во-вторых — поручился, что крокодил не испортит больше ни одной вещи. Взамен мама согласилась терпеть в доме животных до 31 августа.
А сегодня утром случилось вот что.
Мама, Аннушка и Митя пили чай. Аннушка взяла молочник и наклонила над своей чашкой.
И вдруг чашка поехала в сторону, а струйка молока полилась на скатерть.
— Это ещё что? — грозно спросила нянька Митю. Но в это время по столу всё быстрее и быстрее поехали сахарница и вазочка с вареньем. Няня успела схватить только подставку для ножей и бумажную салфетку.
Скатерть ползла по столу, как живая. Со звоном и грохотом сыпалось на пол всё, что стояло на столе.
Мама схватила уползавший конец скатерти и потянула к себе.
Лился чай из опрокинутых стаканов, расползалось варенье. Мама тянула. Над столом появилась морда крокодила, повисшего на скатерти.
Митя вцепился в крокодила. Ему удалось наконец оторвать его, — правда, вместе с куском скатерти в пасти.
— Сумасшедший дом! — кричала мама.
— Давайте расчёт! — буйствовала нянька.
— Здрасссте! — весело крикнул скворец из клетки.
И это безобидное слово переполнило чашу маминого терпения. Она сказала железным голосом:
— Всех вон. Весь твой зверинец.
— Как всех? — возмутился Митя. — А кролики при чём? И черепаха? Чего они тебе сделали?
Аннушка вдруг заголосила и вытащила из-под стола перекушенную пополам мамину лакированную туфлю.
— Всех вон, — твёрдо сказала мама. — Или я, или они.
Когда Катя услыхала эту печальную историю, ей стало жалко всех: и Митю, и бесприютных зверей, и даже крокодила, который не виноват, что он крокодил, а не котёнок.
Она вынула из кармана тянучки и предложила мальчику. Он печально сунул их в рот.
— Что же ты будешь делать? — спросила Катя.
— Не знаю, — сказал Митя. — Вот думаю.
Катя встала и прижала руки к груди.
— Мальчик! — сказала она. — Я знаю что! Дай их мне! У нас можно, честное слово! Я буду за ними смотреть и всё буду делать! Мальчик!
Она замолчала и ждала, не сводя с него глаз. Митя долго не отвечал. Потом спросил:
— А родители?
— Хорошие, и их дома нет! — радостно ответила Катя.
— А девчонки в квартире есть? — подозрительно спросил Митя.
— Какие девчонки?
— Такие… которые затискают до смерти, а потом отвечай.
Катя испугалась. Но всё-таки честно сказала:
— Есть. Сестра Милка. Но она в детском саду. До полвосьмого. И я ей не позволю тискать. Ни за что.
Митя снова погрузился в раздумье. Катя смотрела на него и ждала. Он думал очень долго, так долго, что Катя уже перестала надеяться. Наконец Митя сказал:
— Ну вот что. На всё лето, конечно, не отдам. Не имею права. Это же школьное имущество — понимаешь? А ты посторонняя.
Катя вздохнула.
— А до вечера, — продолжал Митя, — пока я съезжу к одному нашему мальчику — он на даче живёт, — в общем, дам.
Катя засмеялась от радости.
— Но смотри, — сурово прибавил Митя. — Помни: берёшь на сохранение государственное имущество!
— Я буду помнить! — обещала Катя, прижав руки к груди.
— А ты знаешь, как его надо хранить?
— Как?
— А так, что умри, а сохрани!
— Хорошо, — сказала Катя. — Я умру, а сохраню государственное имущество.
— Примешь по описи и дашь расписку! — предупредил Митя.
Катя была согласна на всё.
Митя взял ящик с крокодилом и клетку с кроликами. Катя несла в руке мяч, под мышкой — коробку с черепахой, а в другой руке — клетку со скворцом.
Идти было недалеко — через две улицы. Скоро стали попадаться знакомые. Всем хотелось поближе взглянуть на кроликов и скворца.
Катя старалась сжимать губы покрепче, чтобы не улыбаться во весь рот.
Они вошли во двор-сад Катиного дома. К ним подбежала девочка:
— Катя, давай в школу мячиков; чур, я учительница!
Катя ничего не ответила. Девочка пошла рядом, стараясь заглянуть во все клетки.
Катя заметила во дворе Олечку, Милкину подругу.
— Оля! — позвала Катя. — Ты, пожалуйста, даже не дотрагивайся до зверей, а то затискаешь, а это государственное имущество!
Оля раскрыла рот и так осталась стоять на дороге.
Митя и Катя поднялись на третий этаж. Там, на обитой клеёнкой двери, висела табличка:
ПАСТУШКОВ Ю. П.
— Вот тут, — сказала Катя и достала ключик от французского замка, который висел у неё на шнурочке.
Митя вдруг застеснялся.
— А правда, дома у вас никого?
— Да правда же! — уверяла Катя. — Мама в командировке, бабушка на базаре, папа на репетиции, Милка в детском саду!
Она открыла дверь. И первое, что они услышали, были нежные звуки скрипки.
Митя сурово посмотрел на Катю.
— Папа дома почему-то, — сказала Катя упавшим голосом. — Наверное, репетицию отменили.
Митя недоверчиво хмыкнул, и они на цыпочках пошли по коридору. Со шкафа, сверкая глазами, смотрел на них бабушкин белый кот.
Они вошли в Катину комнату. Там на полу лежали разбросанные кубики. На стене тикали часы-ходики, с головой котёнка, который всё время двигал глазами вправо-влево. Под ходиками стояла детская кровать, а на ней безмятежно спала девочка лет пяти…
Катя с ужасом смотрела на спящую Милку. Митя с ненавистью смотрел на Катю. Ясно: девчонка его обманула, заманила хитростью, чтобы забрать зверей.
Но Катя не обманывала. Просто она не знала, что Милка вернулась сегодня из детского сада потому, что в соседней квартире заболел один мальчик и по лестнице объявили карантин.
Катя поставила на пол скворца и черепаху. Прижав руки к груди, она пыталась, как могла, оправдаться.
Но Митя не слушал. Он решил уйти без всяких разговоров. Схватил сразу клетки, коробку и ящик. Но коробка с черепахой вывалилась из рук. А когда он попробовал поднять черепаху — грохнулся ящик с крокодилом. Митя поставил ящик на плечо, но в руках не помещались две клетки и коробка. Катя тихо всхлипывала.
Митя посмотрел на неё, на клетки и вдруг махнул рукой.
— Пиши расписку, — сказал он.
Просияв, Катя бросилась к столу.
Митя диктовал, а она писала, стараясь делать как можно меньше ошибок и клякс.
Потом она подписалась: «Пастушкова Катя». Но Митя сказал, что в расписке нельзя писать «Катя», а надо «Екатерина», потому что это документ. Тогда Катя подписалась как надо и протянула Мите расписку:
Кроликов ангорских два
чирепаха эмида европейская одна
крокодил нильский один
стурнус вульгарис скворец говорящий один
принеты на сохранение обещаю вернуть в целости и сохранности школьное имущество 301 школы
Пастушкова ЕКатярина
— А что говорит скворец? — спросила Катя.
— Так, кое-что… — небрежно сказал Митя, аккуратно промокнул чернила на расписке, сложил её вчетверо и засунул в карман. Потом протянул Кате бумажку.
— Рацион для кроликов, — сказал Митя и стал бормотать, заглядывая в бумажку: — Сено было… одуванчики… корнеплоды есть?
— Нет, — прошептала Катя испуганно.
— Тогда дашь овёс.
— Хорошо, — сказала Катя.
— Ванна есть?
— Есть, — сказала Катя.
— Крокодила туда.
Музыка, которая слышалась из папиного кабинета, вдруг прекратилась. Митя забеспокоился и сказал:
— Ну, я поехал. Скоро приеду. Смотри!
— Я буду смотреть, я хорошо буду смотреть, — уверяла его Катя.
Она закрыла за ним дверь и осталась одна среди зверей.
Вот бы ахнули девочки из её класса, если бы увидели Катю с крокодилом! А особенно Лиля! И особенно Таня! И особенно… Но девочек не было, и Катя взялась за дело. Она притащила ящик с крокодилом в ванную, открыла кран и вытряхнула крокодила. Он шмякнулся в воду, обдав Катю брызгами. Она засмеялась.
— Ах ты! — сказала Катя. — Не скучай, я скоро приду!
Потом Катя налила скворцу в мисочку свежей воды.
— Здрасссте! — крикнул скворец. Катя радостно засмеялась.
Затем Катя вытащила черепаху из тесной коробки и пересадила в ящик, где прежде был крокодил.
— Иди гуляй себе! — сказала она черепахе.
Катя побежала в кухню. Она перетряхнула все кульки и баночки, заглянула во все мешочки и во все ящики. Овса в доме не было.
Надо было бежать в магазин.
Да, а деньги?
Взять у папы! Но из папиной комнаты опять раздалась музыка. Папа играл «Дьявольские трели». А когда папа играл эти трели, даже бабушка не осмеливалась входить к нему и Милку быстро отправляли гулять.
Катя задумалась на минутку.
— Вот глупая! — вдруг сказала она себе и схватила с этажерки глиняную свинью-копилку, в которой копились деньги на «волшебный фонарь».
Она долго трясла свинью над столом, пока не натрясла целую пригоршню меди и серебра.
Вдруг Милка заворочалась на постели. Катя испугалась.
Как оставить Милку одну со зверями? Ей нельзя доверять!
Но Милка снова сладко заснула, и Катя решила: не проснётся! Сбегать в магазин — самое большое — десять минут.
И она побежала, сжимая деньги в кулаке.
До магазина было недалеко. Надо было пробежать мимо парикмахерской, инкассаторского пункта и перейти улицу возле кинотеатра «Нептун».
Одним словом, не прошло и пяти минут, как Катя стояла у прилавка.
— Дайте мне, пожалуйста, овса для кроликов.
— Овса нет, — сказала продавщица, — овсянка есть.
— Ну, тогда, пожалуйста, овсянки, — сказала Катя. — Для кроликов. Знаете, у них такой рацион. А вот моя черепаха овса не ест. А крокодил мой, вы не представляете, он даже туфли напополам перекусывает!
Все покупатели посмотрели на Катю. А один мальчуган, со связкой баранок и кульком макарон, подошёл к Кате и уставился на неё, будто она сама перекусила туфлю. И когда Катя вышла из магазина, мальчик пошёл следом за ней. Он шёл и жевал баранку, не спуская глаз с Кати.
Катя очень спешила. Она перебежала через улицу, свернула за угол и поравнялась с кинотеатром «Нептун». Люди туда шли толпой.
И вдруг Катя увидела, что в двери «Нептуна» входит Таня. Это была самая лучшая Катина подруга.
— Таня, постой! Что я скажу! — крикнула Катя. Но Таня уже скрылась в дверях.
Что же это? Значит, она так и не узнает про Катиных зверей? Конечно, зайти после сеанса не догадается, а у Кати нет теперь времени бегать по гостям.
Хороша дружба! Иметь дома живого крокодила и не показать лучшей подруге даже кончика хвоста!
Подумав так, Катя бросилась вслед за Таней.
— Билет! — крикнула контролёрша и попыталась схватить Катю, но не успела. Катя проскользнула мимо неё и скрылась в толпе.
— Таня! Татка Карликова! — кричала она. Но люди вокруг шумели, и Таня её не слышала.
Мальчик с макаронами и баранками, который шёл за Катей, тоже вошёл было в кинотеатр. Но когда контролёрша потребовала билет, он молча повернул обратно, вышел на улицу и прислонился к стене рядом со входом. Снял со связки вторую баранку и стал не торопясь жевать её.
Контролёрша не могла оставить своего места и погнаться за Катей. Она только вытягивала шею, высматривая Катю в фойе. А Катя пробиралась между зрителями и вытягивала шею, высматривая Таню Карликову.
Раздался звонок, и люди двинулись в зал.
Тут Катя издали увидела Таню. Она бросилась туда, но, пока пробиралась в толпе, Таня уже вошла в зрительный зал. Катя всё-таки заметила, как она садилась у стенки, и быстро пробралась к ней.
— Таня! — сказала она. — Ох, мне так некогда! Я не могу за тобой бегать, у меня звери…
И она начала быстро рассказывать Тане самое главное. Но тут погас свет.
— Садитесь! — зашипели на них соседи сзади.
Девочки уселись вдвоём на одном стуле. Тогда заворчали соседи сбоку, что пускай девчонки не толкаются и ведут себя прилично.
Таня осталась на стуле, а Катя уселась на корточки у самой стенки и стала быстро рассказывать.
Теперь рассердились соседи впереди и сказали, что девчонки мешают слушать, хотя слушать было нечего, потому что на экране шли пока только надписи.
Впрочем, Таня уже всё поняла.
— Крокодил? — прошептала она. — Говорящий? Бежим!
И они стали пробираться к выходу. Теперь на них шипели со всех сторон. А мальчишка, сидевший с самого краю, дёрнул Катю изо всех сил за косу.
Девочки бежали, согнувшись вдвое, по проходу, и все зрители ругали их по очереди.
Так добежали они до дверей, и тут-то начались настоящие неприятности.
Билетёрша наотрез отказалась открыть двери.
— Кончится «Золотая рыбка», — шипела она, — тогда уходите, а теперь нечего!
Девочки испугались: на экране старик только ещё собирался в первый раз закинуть невод в синее море!
Билетёрша ткнула пальцем на свободные стулья:
— Садитесь!
Катя рассердилась. Она не любила, когда на неё кричали, даже шёпотом. И она крикнула билетёрше, тоже шёпотом:
— Ничего подобного! Это у кого билеты, те обязаны сидеть до конца. А я безбилетная, и вы никакого права не имеете показывать мне «Золотую рыбку», а должны меня вывести из зала. А вы не выводите. Как вам не стыдно!
— Как это безбилетная? Покажи билет! — растерялась билетёрша.
— А вот нет билета! — гордо шепнула Катя, и билетёрша, не найдясь, что ответить, молча открыла дверь.
Девочки выскользнули в фойе и побежали к выходу.
— А, вот она, безбилетная! — обрадовалась контролёрша. — Что, вывели?
Конечно, ей можно было бы здорово ответить. Но Катя не стала объясняться, и они с Таней выскочили на улицу. Мальчик с баранками отделился от стены и пошёл за ними.
Пока Катя покупала овёс, Милка спокойно спала.
Крокодил плавал в ванне, скворец прыгал и кричал: «Шагом марш» пролетавшим мухам. Черепаха гуляла по крокетному ящику и после сапожной коробки находила его очень просторным. Кролики догрызали последние одуванчики, которые ещё были в клетке.
Папа, как всегда, сбился на тридцать седьмом такте «Дьявольских трелей» и начал сначала.
Словом, всё было тихо и мирно.
Но как раз в тот момент, когда Катя подходила к кинотеатру «Нептун», луч солнца упал на Милку. Милка во сне отмахнулась от луча, но это не помогло. Она потёрла глаза кулаком, чихнула и проснулась.
Сперва она долго жмурилась и потягивалась, а потом открыла глаза как следует.
Тут она увидела птицу, кроликов и черепаху.
Милка зажмурилась и снова открыла глаза.
Кролики, птичка и черепаха остались на своих местах.
Милка спрыгнула с кровати и подбежала зверькам.
Ей было пять лет, она не очень задумывалась над тем, откуда взялись эти существа и почему они оказались в комнате. Она просто радовалась, что они есть.
Милка присела на корточки перед кроликами и просунула палец в клетку.
— Шагом марш! — крикнул скворец.
Милка посмотрела на него и кивнула головой. Она сразу поняла: эта птица играет в детский сад, будто она воспитательница и командует строиться на зарядку.
— Хорошо, — согласилась Милка.
Она встала, как на зарядку, и зашагала по комнате, стараясь попасть в такт музыке «Дьявольских трелей», которая доносилась из комнаты папы.
Путаясь в длинной ночной рубашке, Милка маршировала. Она ждала, когда воспитательница скомандует «стой» и начнёт упражнения.
Но скворец и не думал командовать «стой». Он вдруг прыгнул в миску с водой и затрепыхал крыльями. Во все стороны полетели брызги.
Милка увидала, что делает воспитательница, и очень рассердилась.
— Так мы же ещё зарядку не сделали, а ты уже мыться! — закричала она. — Ну тебя, ты не умеешь! Лучше я буду воспитательница, а ты…
И, чтобы скворец согласился уступить ей роль воспитательницы, Милка придумала для него интересное:
— Ты будешь дежурный по умывальнику.
— Здрасссте! — крикнул скворец.
Ага! Значит, он согласен и здоровается, будто он мальчик и пришёл в детский сад.
— Здравствуйте, дети! — важно сказала Милка кроликам и черепахе.
Потом она захлопала в ладоши.
— Дети, на прогулку! — скомандовала она воспитательским голосом, открыла клетку и помогла кроликам выйти.
Кролики запрыгали по комнате. Один спрятался под кровать, а другой — под Катин столик.
— Дети, не разбегайтесь! — кричала Милка, но они не слушались.
Милка открыла дверцу и скворцу, но он не хотел вылезать.
— Посмотрите, как этот мальчик копается! — сказала она в негодовании.
Милка сама вытащила скворца из клетки. А он вырвался, взлетел к потолку и стал носиться, где хотел.
Милка ничего не могла с ним поделать.
Самой послушной оказалась черепаха. Когда Милка вытащила её из ящика и положила на пол, она втянула голову в панцирь и тихо лежала на полу.
— Вот умница, хорошая девочка, — похвалила её Милка.
Из прогулки ничего не вышло, и Милка решила устроить тихий час. Уложила черепаху в кровать самой большой куклы, укрыла одеялом и подоткнула его со всех сторон.
Черепаха никуда не убегала. Она нравилась Милке всё больше и больше.
— Ты будешь моя дочка, — сказала она черепахе. — А с вами, — обернулась она к кроликам, — я больше не играю!
Милка поправила на черепахе одеяло и погладила её по головке.
— Спи, доченька, спи! — сказала она и запела черепахе песню «Весёлый ветер».
А пока она пела и качала свою дочку, сперва один кролик, а потом другой выскочили через открытую дверь в коридор.
Но Милка этого даже не заметила.
Девочки очень спешили. Кате надо было кормить кроликов. До её дома было уже совсем близко. И вдруг Таня стала перебегать на другую сторону улицы.
— Ты куда? — спросила Катя.
— Так она же там живёт!
— Кто?
— Так Лиля же!
— А мы разве к Лиле? — спросила Катя.
Таня даже остановилась посреди мостовой.
— А ты что думаешь? По-твоему, Лилю не позвать — это красиво? Когда к её сестре приходила артистка, так она сразу за нами прибежала, а мы от неё крокодила спрячем? Красиво, да?
Кате стало стыдно. По правде сказать, ей и самой хотелось, чтобы Лиля увидела её зверей.
И она сказала:
— Ладно, только поскорее, а то уже время кроликам давать рацион.
Для скорости они не стали подниматься к Лиле на третий этаж, а прибежали во двор. Двор был очень большой и шумный: в одном углу заводили мотоцикл, в другом — выколачивали ковёр, а посредине — играли в волейбол. Вдобавок, из всех открытых окон неслись звуки радио.
Девочки подняли головы к Лилиному окну и разом крикнули:
— Ли-и-ля!
Но Лиля не появлялась. Они крикнули ещё раз, и опять ничего не вышло. Когда они набрали воздуху, чтоб крикнуть в третий раз, из-за их спин раздался оглушительный рёв:
— Ли-иль-ка!
Это орал мальчик с макаронами, который стоял чуть подальше. И тотчас же Лилина голова высунулась из-за горшков с цветами.
— Лиля! Скорее! Что у меня есть! — кричала Катя снизу.
— А? Что прочесть? — кричала Лиля сверху.
— Скорей! У меня звери!
— Что? Открыть двери?
Катя и Таня с отчаянием посмотрели друг на друга, а потом на мальчика с макаронами. Он сразу понял, что от него требуется. Переложив кулёк с макаронами в другую руку, расправил грудь и заорал:
— Иди сейча-а-ас крокодила смотреть!
— Иду! — немедленно откликнулась Лиля, и голова её исчезла.
Перед папой стоял пюпитр на длинной ножке. На нём лежали ноты. Папа играл на скрипке. Пальцы левой руки летали по струнам, а смычок носился так быстро, что его почти не было видно. «Дьявольские трели» — очень трудная пьеса. А сейчас папа как раз подходил к самому трудному месту во всей пьесе.
И, как всегда, у него начали съезжать очки, которые держались на одной оглобле.
Эти очки, да ещё двери, которые вечно скрипели, ужасно раздражали папу и мешали ему жить. Каждое утро, уходя на репетицию, папа решал немедленно снести очки в починку и купить машинного масла для двери. А каждый вечер, вернувшись домой, он вспоминал, что забыл и то и другое.
Поправив очки, папа перешёл к флажолетто. Это были самые нежные ноты на самом верху самой тоненькой струны — квинты.
Чтобы сыграть флажолетто, папа забрался пальцами к самой подставке, и тогда раздались тихие звуки, похожие на писк.
Бабушкин белый кот, дремавший на шкафу в коридоре, поднял уши. Он никогда не мог равнодушно слышать флажолетто, потому что принимал его за мышиный писк.
Это был очень честолюбивый кот. Хотя в квартире мышей не было и он их отродясь не видал, он всю жизнь мечтал поймать мышь. Поэтому каждый раз, когда бабушка натирала редьку, Катя стирала резинкой ошибку в тетради, а папа добирался до флажолетто, — кот мчался в погоню за мышью.
И на этот раз, услышав подозрительный писк, кот спрыгнул со шкафа и начал красться к папиной двери, нервно играя хвостом.
Папа услышал отвратительный скрип двери. Он вздрогнул.
Хищно поводя усами, кот просунулся в комнату.
— Брысь! — крикнул папа и замахнулся смычком.
Кот не спеша вышел из комнаты.
Папа заиграл снова.
Кот, услыхав это, повернул обратно. Опять заскрипела дверь.
Папа сердито повернулся. Очки соскользнули с его носа и упали на пол.
Он увидал вместо кота расплывчатое белое пятно.
— Ах так! — сказал папа, схватил кота за шиворот и вышвырнул в коридор.
Потом он закрыл дверь, которая сейчас же отстала опять, и топнул от ярости.
Оскорблённый кот что-то прошипел и забрался под шкаф, где лежала кукла без головы и два кубика. Он сидел там, колотя хвостом от негодования.
Папа искал очки, проклиная этот несчастный дом, полный наглых котов и скрипучих дверей, в котором человек не имеет ни минуты покоя.
При этом он нечаянно поддал ногой очки, и они отлетели куда-то в угол. Теперь не было никакой надежды их найти.
Окончательно рассердившись, папа Пастушков махнул рукой и стал играть без очков, водя носом по нотам.
По коридору мимо кота проскакал белый кролик.
Увидев его, кот зашипел, но на всякий случай забился поглубже под шкаф. Ничего подобного до сих пор в доме не было!
Кролик поднял уши, пожевал губами и не торопясь запрыгал к папиной комнате.
Уже минут пять папе никто не мешал, и он начал успокаиваться.
И вдруг снова раздался невыносимый скрип.
Вне себя папа обернулся. Конечно, он опять увидал знакомое расплывчатое белое пятно.
— Убью! — крикнул папа и бросился ловить кота.
Но кролик скрылся под диваном.
Катина бабушка купила всё, что нужно, и возвращалась с базара.
Поднимаясь к себе на третий этаж, бабушка услышала, как открылась дверь у них на площадке.
Она заторопилась и крикнула снизу:
— Не закрывайте!
Но оказалось, что вышла из своей квартиры соседка. Она несла таз, полный мокрого белья.
— Здравствуйте, Надежда Петровна! — приветливо сказала бабушка. — А я-то думала, что наши…
— Ваш кот нюхал моё молоко! — сказала Надежда Петровна, поджав губы. — Сколько раз я просила вас не пускать его бегать по карнизу!
— Извините, — сказала бабушка.
— Интересно, почему это все коты со всего двора лезут именно в моё окошко? — продолжала Надежда Петровна, поднимаясь на чердак. — А кто не умеет воспитывать котов, пусть не держит!
— Ладно уж, иди себе, — пробормотала бабушка.
Дверь соседкиной квартиры осталась приоткрытой.
Бабушка поставила тяжёлую корзинку и начала доставать ключ.
Вдруг она нечаянно толкнула корзинку и опрокинула набок.
Луковицы, подпрыгивая, поскакали вниз по ступенькам.
— Ах я ворона! — сказала бабушка. Она поставила корзинку как следует и спустилась собирать луковицы.
Тогда распахнулась дверь квартиры Пастушковых. Из неё вылетел белый кролик и, описав дугу, плюхнулся прямо в бабушкину корзинку.
Дверь захлопнулась. Загремели ключи, цепочки, задвижки. Послышались папины удаляющиеся шаги, и стало тихо.
Кролик не огорчился переменой судьбы.
Побарахтавшись в корзинке, он выбрал себе морковку и начал грызть.
Собрав луковицы, бабушка поднялась по лестнице и вдруг увидела в своей корзинке кролика.
— Вот тебе здравствуйте! — сказала она и задумалась: откуда он мог взяться?
Так и не решив этого вопроса, бабушка присела перед корзинкой. Она смотрела, как кролик уплетает её морковку, и умилялась:
— Ах ты, голубчик мой, ах ты, красавец!
Тут она увидела открытую дверь Надежды Петровны и всё поняла.
Она покачала головой.
— Других учит, а сама-то что делает! Ну, поел, погулял? — спросила она кролика. — Иди, милый, домой, а то пропадёшь.
Бабушка тихонько протолкнула кролика в квартиру соседки и бросила ему вслед капусту и репку, потом заботливо прикрыла дверь, чтобы кролик не выбежал.
Теперь бабушке не из чего было варить суп. Но она не огорчилась.
— Ничего, опять куплю, — решила она и, взяв корзинку, спустилась по лестнице.
Так исчез ангорский кролик.
Катя очень спешила домой. Надо было кормить кроликов. Но Лилька заявила, что без Шуры она не сделает ни одного шагу. Кролики не умрут, а Шура обидится насмерть. И так подруги не поступают. И пусть она провалится на этом месте, если Шура сейчас не сидит на бульваре и не читает «Всадника без головы».
Девочки вихрем понеслись по бульвару. Мальчик с макаронами молча нёсся сзади, жуя на ходу третью баранку.
Шура действительно сидела на скамейке, между молоденькой нянькой и спящим старичком, и читала им вслух «Всадника без головы» Майн Рида:
— «Чёрт бы вас побрал! — воскликнул охотник. — Ещё шесть секунд, и я стреляю! Если вы просто чучело, то это вам не повредит. А если вы дьявол, то это, должно быть, тоже не причинит вам вреда. Но если вы человек, играющий роль мертвеца, то вы заслуживаете пули. Вы не хотите? Ладно! Я стреляю. Раз, два, три, четыре, пять, шесть!
Вслед за этим раздался выстрел…»
И тут на дорожке появились Катя, Таня и Лиля.
— А что я вам говорила? — торжествовала Лилька. — Шура, слушай, что я скажу, ты сейчас умрёшь!
Но Шура не умерла. Зато чуть не умерла её соседка, нянька с грудным младенцем на руках.
Пока девочки наперебой рассказывали о крокодиле и скворце, она ахала и в волнении подбрасывала младенца всё выше и выше. Так что, если бы рассказ продолжался ещё немного, бедный младенец очутился бы на дереве.
— Не врёшь? — спросила нянька. — А ну, пошли! — И, поймав на лету младенца, соскочила со скамейки.
Они побежали: ведь уже было время кормить кроликов.
Выкинув кролика из квартиры, папа вернулся в комнату и удовлетворённо потёр руки. Наконец-то он избавился от этого отвратительного кота! Больше никто не помешает ему доиграть «Дьявольские трели».
— Посмотрим, как ты теперь влезешь! — злорадно пробормотал папа и поднял скрипку к подбородку.
Он полузакрыл глаза и взял первую ноту…
Вторую он взять не успел. Раздался отчаянный скрип двери.
Папа похолодел.
В комнате опять сидел белый кот!
— Не может быть! — жалобно сказал папа, и смычок выпал у него из рук.
Кот нахально двигался через комнату странными прыжками. Папа был уверен, что кот это делает нарочно. Он хочет показать, что ему наплевать на хозяина и на его замки и задвижки.
Кот скрылся под диваном.
— Этот кот сведёт меня с ума, вот увидите! — мрачно сказал папа и пошёл за шваброй.
А второй кролик (это был он) спокойно сидел под диваном и грыз морскую травинку, выпавшую из матраца. Но он не успел её догрызть: вошёл папа со шваброй.
— Нет, я этого кота усмирю! — говорил папа, тыкая шваброй под диван.
Кролик выскочил и забрался под шкаф.
— Нет, я этого кота достану! — бормотал папа, шаря шваброй под шкафом. — Я этому проклятому коту покажу! — сказал он и вытолкнул кролика.
Тот попытался было спастись за сундуком, но папа настиг его.
— Ага! Ты у меня теперь поскрипишь, поганый кот! — торжествующе крикнул папа, схватил кролика, швырнул его в шкаф и быстро запер дверцы на два оборота.
— Теперь мяукай, сколько хочешь! — весело сказал он и прислушался.
Мяуканья не было.
После стольких переживаний папа почувствовал, что нервы его сдали. И пожалуй, ему не сыграть «Дьявольские трели» так, как следовало бы. Придётся принять валерьянки.
Папа направился к висячему шкафчику, где была домашняя аптечка, и начал шарить среди пузырьков, поднося их к самому носу. Всё попадалось что-то не то: рыбий жир, мыльный спирт, касторовое масло…
Пока папа искал успокоительные капли, он расстраивался всё больше и больше. Наконец, совершенно расстроившись, он отыскал зловредный пузырёк позади всех аптечных склянок, взял рюмку и, усевшись в кресло, стал осторожно капать лекарство, считая шёпотом:
— Раз… два… три…
А настоящий кот спал на шкафу в коридоре. Иногда он вздрагивал во сне и выпускал когти. Наверное, ему снилось, что он всё-таки поймал мышь…
Вдруг кот открыл один глаз и повёл носом. Он почуял пленительный и неотразимый запах. Это пахла валерьянка.
А как известно, для кошек нет ничего вкуснее валерьянки. И любой кот готов бежать за ней на край света.
Кот облизнулся, слетел со шкафа и помчался в папину комнату, не разбирая дороги.
Папа сидел в кресле и считал:
— Десять… одиннадцать… двенадцать…
И в то мгновение, когда папа произнёс «тринадцать», в комнату с отчаянным мяуканьем ворвался кот.
Рюмка и пузырёк выпали из папиных рук.
Кот урча набросился на разлившуюся валерьянку.
— Опять он… — прошептал папа.
Он поглядел на кота, потом перевёл глаза на шкаф.
Ключ торчал в замке!
Папа встал и подёргал дверцу. Шкаф был заперт на два оборота.
Папа опять посмотрел на кота, и ему стало не по себе. Он не мог понять, как один и тот же кот может в одно и то же время находиться на лестничной площадке, в запертом шкафу и в комнате.
Кот вылизал пол и жалобно замяукал. Но валерьянки больше не было.
Кот пошёл по комнате в неопределённом направлении. Вдруг он увидел себя в большом зеркале. Он зашипел и бросился на противника, подпрыгнув на метр от пола.
Стукнувшись лбом о стекло, кот свалился на пол. Тогда он с презрением повернулся спиной к зеркалу и направился в противоположный угол.
По дороге он зачем-то вскочил на рояль. И тут он увидел на стене картину, на которой была нарисована Африка. Кот решил напасть на Африку.
Он прыгнул и повис, вцепившись одной лапой в верблюда, а другой в облака. И всё это — кот, картина и гвоздь с верёвочкой — с треском рухнуло на пол.
Папа сидел в кресле и безмолвно смотрел на кота.
А кот, разделавшись с Африкой, испустил воинственный вопль и стал праздновать победу.
Он катался клубком, перелетал со шкафа на окно, с окна на печку и при этом сбивал всё, что только можно было сбить.
— Ничего подобного, — сказал папа. — Я же знаю, что так не бывает.
В это мгновение в комнату влетел скворец, которого Милка выпустила из клетки. Увидев кота, скворец заметался под потолком.
Но папа смотрел только на кота и не заметил птицы.
Сбив последний цветочный горшок, кот отряхнул с лапы землю и пристально поглядел на папу.
И тут папа явственно услыхал, как кот сказал:
— Здрасссте!
Папа сжал виски пальцами:
— Во-первых, в сказки я не верю. Во-вторых, чудес не бывает. Для всего существуют строго научные объяснения.
Кот прыгнул на этажерку и свалился вместе с нотами.
— Очень просто, — сказал папа. — Перед нами самый обыкновенный…
— Здрассте! — крикнул скворец с карниза.
— …говорящий кот. Вот и всё, — сказал папа. — Обыкновенная галлюцинация. Или мираж. Но они, кажется, бывают только в пустынях? В общем, холодный компресс на голову — и всё пройдёт…
Папа медленно пошёл к двери.
— Шагом марш! — крикнул скворец.
— Попрошу без хулиганства, — сухо сказал папа и вышел из комнаты.
В ванной папа снял с крючка мохнатое полотенце, открыл кран и наклонился. Из воды прямо на него смотрел крокодил.
— Ах, вот что… — сказал папа и опустился на табуретку.
Он посидел немного, закрыв глаза. Потом встал и на цыпочках вышел из ванной.
Он прошёлся по коридору, постоял перед дверью. Потом рывком открыл дверь и заглянул в ванну.
Крокодил не исчез. Он бил хвостом, разевая зубастую пасть.
Папа перекинул полотенце через плечо и медленно вернулся в свою комнату. Он решил, что лучше всего уйти из квартиры и проветриться.
Он открыл платяной шкаф, чтобы взять шляпу.
Первое, что он увидел, — был белый кролик, который уютно дремал в его фетровой шляпе.
Но папе уже было всё равно. Махнув рукой, он повернулся и ушёл из дому с полотенцем через плечо.
А скворец, покружившись по комнате, вылетел в открытую форточку.
Мы рассказали о Кате, о валерьянке, о бабушке, о «Дьявольских трелях», о коте и о Милке, о кроликах и о скворце. Но не успели сказать, где же был в это время Митя, что он делал и что думал.
А Митя мчался в электричке к станции Мартышкино, где жил его товарищ, Володя. Если уж надо отдавать зверей кому-нибудь, то лучше пусть их берёт Володя.
Митя смотрел в окно, где, поднимаясь и опускаясь, бежали телеграфные провода.
Он вынул расписку и ещё раз перечитал. Всё было в порядке. Митя уселся поудобнее и опять стал смотреть в окно. Провода поднимались и опускались, поднимались и опускались, и Мите стало казаться, что он опускается и поднимается с ними вместе. Мальчик задремал.
Ему приснилось, что он со зверями плывёт на плоту по океану. Звери собрались в кружок возле него. Митя в подзорную трубу смотрит на безбрежный океан, мёртвая зыбь качает плот; он поднимается и опускается…
А на берегу ждут их Володя, и Володина мама, и Володина тётя. И все протягивают к нему руки. Митя причаливает. Володина мама, нежно улыбаясь, гладит крокодила и щекочет ему шейку… Володина тётя старается завязать бант на шее у кролика…
Митя улыбнулся во сне. В это время промчался встречный поезд. По Митиному лицу пробежали полосы света и тени… С его лица слетела улыбка. Ему стало сниться совсем другое.
…Кошка прыгнула на скворца и проглотила его. А кролик прыгнул на кошку и проглотил её. Тут из дачи выскочила Володина тётя с ружьём и выстрелила в крокодила. Крокодил взлетел к небу — и вот уже это не крокодил, а гриф из Брема. В когтях он держит эмиду европейскую. Под ним клубятся облака. Хрипло захохотав, гриф разжимает когти. Черепаха летит вниз со страшной высоты, ударяется о скалы и разлетается на тысячи осколков… Каждый осколок превращается в большой мухомор. Кролики бросаются на мухоморы, пожирают их и падают мёртвыми.
«Они или я! Они или я! Они или я!» — визжит Володина мама, и из дверей дачи вылетают кролики, черепахи, кошки и крокодилы. Дверь захлопывается, исчезают окна, забор, бельё на верёвке, исчезает дом — всё. На пустом месте сидит чёрная ворона и, разевая огромный рот, говорит: «Граждане! Станция Мартышкино!»
Митя вздрогнул и проснулся. Поезд стоял на станции. Митя вскочил и побежал к выходу, мрачно бурча:
— Так оно и будет. А может, ещё хуже.
Как раз в ту минуту, когда Мите снилась черепаха в когтях грифа, Милка выкатывала во двор кукольную коляску, в которой лежала эта самая черепаха, укрытая одеялом.
— Не высовывайся, а то простудишься! — строго сказала Милка и покатила коляску.
Вдруг черепаха забарахталась и поползла на подушку.
— Не шали! — сказала Милка и стала запихивать её обратно. И отдёрнула руку:
— Ай!
Черепаха укусила её за палец.
Милка обиделась.
— У, какая-то! — сердито сказала она.
Подошёл знакомый мальчик Лёва, с другой улицы.
— Ого! — сказал он, глядя на черепаху. — Это да!
— Противная! — сквозь слёзы сказала Милка.
— Где взяла?
— Нигде. Она сама взялась. Вот не будешь больше моей дочкой, раз ты такая!
— Давай меняться на магнит, — предложил Лёва.
— Не хочу!
— Полторы ножницы хочешь? Ещё можно резать!
— Нет, — сказала Милка.
— Ну, что хочешь?
Лёва вывернул карманы и высыпал все свои сокровища прямо на землю. Ребята присели на корточки и стали рыться. Лёва показывал Милке то одно, то другое и бессовестно расхваливал каждую вещь:
— О! Увеличительное стекло. Лупа называется. Что захочешь, можешь поджечь. Хочешь, твоё платье прожгу?
— Не хочу, — сказала Милка.
— Или — во! Гвоздь. Знаешь какой это гвоздь? На нём фотоаппарат висел.
— Не, — сказала Милка. Лёва не унывал.
— Ну, бери гирьку от ходиков. Так и быть. Смотри, как золотая. Видала блеск?
— Видала.
— Здо́рово, а?
— Здо́рово, — согласилась Милка.
— Гляди: хочешь — стоит, хочешь — лежит. Вот это вещь! Верно, хорошая?
— Плохая, — сказала Милка. — А что там, в коробочке, красненькое?
Лёва махнул рукой:
— Ерунда. Фантики, больше ничего нету.
— Хочу фантики! — заявила Милка и схватила коробочку.
Лёва даже удивился, как дёшево досталась ему черепаха. Он отдал Милке фантики и щедро прибавил от себя кусок сургуча и гайку.
А Милка стала с восторгом выкладывать на скамью фантик за фантиком.
Так исчезла эмида европейская.
Надежда Петровна, развесив бельё на чердаке, вернулась домой с пустым тазом. Она захлопнула за собой дверь, поскользнулась на чём-то круглом и грохнулась на пол. Таз вылетел у неё из рук и поехал далеко по коридору.
Надежда Петровна зажгла свет и увидела репу, а чуть подальше — кочан капусты.
Она не могла понять, откуда взялись в квартире овощи, если она готовила сегодня заливное.
Но ей некогда было раздумывать об этом.
— Безобразие! — сказала она и пошла в комнату.
Надежда Петровна собиралась на дачу и заканчивала последние дела перед отъездом.
Посредине комнаты на полу была разостлана старая скатерть. На ней лежали две шубы, рыжая лиса, белая муфта и пыжиковая шапка.
К стене булавочкой был приколот список «Что надо сделать». Первые восемнадцать дел были уже вычеркнуты. Осталось ещё немного:
19. Выстирать бельё.
20. Сказать Медведкиной насчёт собаки.
21. Меховые вещи на хранение.
22. Купить крысиного яду.
23. Вымыть окно.
Вычеркнув пункт девятнадцатый, Надежда Петровна подошла к телефону и позвонила Медведкиной, которая жила в этом же доме, в первом этаже.
Она предупредила, что если Медведкина ещё раз выведет свою собаку гулять под её окнами, она эту собаку обольёт кипятком и сообщит куда надо.
Потом она повесила трубку и аккуратно вычеркнула пункт про Медведкину. Затем Надежда Петровна надела шляпку, завязала меховые вещи в узел и отправилась в ломбард — сдать их на хранение.
Надежда Петровна шла по бульвару, крепко прижимая к себе узел с меховыми вещами. Вокруг неё играли дети, продавщицы звонкими голосами предлагали мороженое и цветы. Ветер шевелил листья и качал связки воздушных шаров.
Но Надежда Петровна ничего этого не видела и не слышала. Она злилась: впереди неё, загородив дорогу, шёл какой-то толстяк, неся на голове три огромные коробки. Он старательно обходил детей, чтобы никого не задеть, и очень мешал Надежде Петровне.
Навстречу, быстро лавируя между прохожими, бежали Катя с кульком овсянки, за ней Таня, Лиля, Шура, нянька с младенцем, две неизвестные девочки и мальчик с макаронами, который доедал на бегу седьмую баранку. Катя очень торопилась: уже давно пора было кормить кроликов.
И вдруг… Катя с размаху налетела на толстяка с коробками.
— Ай! — вскрикнул толстяк, закачался и сел на землю.
Коробки опрокинулись на всю компанию. Девочки закричали, замахали руками; коробки разлетелись; из них посыпались и запрыгали разноцветные мячи — большие и маленькие.
— Ой, извините! — с ужасом сказала Катя, глядя на мячи, раскатившиеся по всему бульвару.
Самый большой мяч подскочил и стукнул Надежду Петровну.
— Хулиганство! — завизжала она. — Безобразие!
Толстяк жаловался:
— Что такое? Идёшь, никого не трогаешь, а на тебя налетают!
Мячики катились во все стороны.
Девочки поднимали толстяка и отряхивали, но он отбивался от них и продолжал кричать:
— Сто двадцать пять штук по накладной! А теперь что? Где эти мячики?
Он посмотрел на бульвар. Мячики катились и прыгали по всем дорожкам. Дети расхватывали их и принимались играть и бросать друг другу.
Вот уже началась футбольная тренировка. Сразу в нескольких местах появились «школы мячиков». Детский сад, который чинно шёл парами, вдруг рассыпался, и с птичьими криками дети погнались за мячиками. Даже взрослые, даже пожилые люди с улыбками поднимали мячи.
Одна только Надежда Петровна, мрачная и злая, кричала:
— Безобразие! Всех в милицию! Хулиганы!
Толстяк вдруг замолчал и, наклонив голову набок, посмотрел на весёлый бульвар.
— Давай собирай, налетай! — крикнул он, входя во вкус игры, и, отмахнувшись от наседавшей на него Надежды Петровны, ринулся собирать мячи.
Катя и вся её компания, разумеется, бросились ему помогать.
— А сколько было мячиков? — спросила Катя.
— Сто двадцать пять по накладной! — крикнул толстяк.
Надежда Петровна, конечно, так бы этого дела не оставила: мячиком её ведь всё-таки стукнули. Но тут она увидела девушку, которая несла что-то завёрнутое в простыню, и подумала, что в ломбарде, наверное, большая очередь. И она кинулась бежать, стараясь обогнать девушку.
Но в ломбарде в отделе «Хранение» очереди не было. Надежда Петровна сразу попала к оценщику. И, пока он на прилавке рассматривал вещи, Надежда Петровна вынула из сумочки список и стала вычёркивать пункт двадцать первый о шубах.
— Шуба мужская хорьковая одна, — сказал оценщик и записал в квитанцию. Затем он встряхнул вторую шубу. Оттуда что-то выпало.
— Кроликов не принимаем, гражданка, — вдруг сказал он.
— Какой же это кролик? — обиделась Надежда Петровна. — Это австралийский кенгуру!
— Кто кенгуру? Он кенгуру? — спросил оценщик и поднял за уши белого кролика.
Надежда Петровна в первое мгновение ничего не могла произнести и только хлопала глазами.
— Знаете что? — наконец сказала она. — Не морочьте мне голову!
— Гражданка! — строго сказал оценщик и постучал карандашом по прилавку. — Не будем спорить, забирайте ваше животное.
Надежда Петровна вспыхнула.
— Мало я дома терплю от кошек, так мне ещё в ломбарде зайцев подсовывают! Ни в одном учреждении зайцев не дают, только у вас почему-то!
— Гражданка! — повторил оценщик. — Во-первых, это не заяц, а кролик. Во-вторых, поскольку он выпал из вашей шубы, это ваш кролик. Если бы он выпал из моей шубы, это был бы мой кролик, — мирно прибавил он и погладил кролика.
Но Надежда Петровна не сдавалась:
— Я понимаю, если в шубе моль заведётся. Но чтобы в шубе кролики завелись…
Тут она поперхнулась и покрылась красными пятнами. Она вспомнила, что её дверь оставалась открытой несколько минут, пока она ходила на чердак.
— А в общем, — сказала она, — от моих соседей всего можно ожидать. Я даже знаю, кто это сделал. Медведкина!
Она схватила кролика и завернула в скатерть.
Выйдя из ломбарда, Надежда Петровна помчалась прямо домой, не заходя за крысиным ядом. Она была слишком возмущена.
Запыхавшийся толстяк сидел на скамейке бульвара. Он держал на коленях две помятые коробки. Третья, раздавленная, валялась на земле.
Катя и её подруги бегали в разные стороны и собирали мячи. Девочки и мальчики из детского сада, дети с мамами и бабушками, разные прохожие приносили мячи, а толстяк считал:
— Девяносто четыре. Спасибо. Девяносто пять. Чувствительно благодарен. Девяносто шесть. Мерси. Девяносто семь. Больше не лезет! Девяносто восемь. Придётся вам подержать пока. Девяносто девять, — жалобно сказал он. — А класть некуда!
Тут вмешалась Таня и стала командовать: она сама принимала мячики и совала их Кате, Шуре, Лиле, неизвестным девочкам и мальчику с макаронами. Нянька ловко начиняла мячами конвертик младенца. Толстяк улыбался во весь рот и считал:
— Сто двадцать четыре, сто двадцать пять… все! Сто двадцать шесть! — вдруг сказал он, совершенно поражённый.
— А сколько было? — спросила Катя.
— Сто двадцать пять по накладной!
Все удивились и тут же пересчитали мячики: их было в самом деле сто двадцать шесть! Откуда взялся лишний мяч — так и осталось тайной.
Толстяк закрыл обе коробки и поставил себе на голову. Но что было делать с остальными мячами?
— Далеко идти-то? — осведомилась нянька, деловито запихивая вылезший из конвертика мяч.
— Рукой подать! — обрадовался толстяк. — Вон в тот «Детский мир», за углом!
И процессия двинулась к универмагу «Детский мир», который и на самом деле был за углом, только не за первым, а за седьмым.
Катя шла, прижимая к себе кулёк с овсянкой, один большой мяч и три маленьких. Она горько вздыхала, думая о проснувшейся Милке и о голодных кроликах.
Что бы с ней было, если бы она знала, что один из этих кроликов стремительно приближался к ней, завёрнутый в старую скатерть!
А между тем так оно и случилось. Им навстречу мчалась Надежда Петровна, размахивая завёрнутым кроликом. Она врезалась в процессию с мячами, процедила сквозь зубы: «Безобразие!», растолкала всех локтями и побежала ещё быстрее. Её гнали злые мысли.
— Определённо! — бормотала она. — Это Медведкина! Все соседи сговорились против меня, все! Главное, знают, что я терпеть не могу животных, и нарочно подсовывают то котов, то псов, то кроликов. Но погодите! Я с этой Медведкиной рассчитаюсь! Я ей покажу!
Надежда Петровна промчалась по двору. Её мучила мысль, что Медведкины сейчас потешаются над ней. Она решила их разоблачить. Тихонько подкравшись к окну квартиры Медведкиных, Надежда Петровна стала подслушивать. Медведкины в самом деле разговаривали, но совсем не о ней.
— Я думаю, торт, — предложила Медведкина.
— Конечно торт. С кремом! — сказал её сын Саша, ученик музыкальной школы.
— Ну что ж, — согласился Медведкин. — Не возражаю!
— Так ты сам его и купи, — сказала Медведкина.
Папа Медведкин обещал прислать торт с кем-нибудь со службы, потому что возвращаться ему некогда.
Разговор на этом кончился. Но Надежда Петровна не успокоилась. Она почему-то ещё больше уверилась в том, что кролика ей подбросила именно Медведкина.
У Надежды Петровны созрел план мести, и она помчалась домой.
Там она вытащила из шкафа большую коробку из-под торта, вытряхнула на стол тесёмки, ленточки, кусочки кружев и старые перчатки. Потом посадила туда кролика, обложила ватой, чтобы он не мог шевелиться, проделала сбоку маленькую дырочку для воздуха и аккуратно перевязала коробку ленточкой.
— С кремом! — сказала она, хихикая.
Надежда Петровна подождала некоторое время, пока, по её расчётам, Медведкин мог купить торт и прислать его со службы домой. Потом закуталась в платок, спустилась по лестнице и позвонила в квартиру Медведкиных.
— От Александра Иваныча! — пропищала Надежда Петровна, пряча лицо. Сунула в открывшуюся дверь коробку и убежала.
Митя нашёл Володю в большом сарае. Он накачивал шину велосипеда. На стенах висели ласты, лук со стрелами, запасное колесо.
Сквозь щели светило солнце. Луч падал на старую бочку с зелёной водой. Из воды торчал кусок обода, а вокруг него скользили, как на коньках, длинноногие водомеры.
В углу стояли роллер и удочка. В другом лежало сено. А под самой крышей с писком возились воробьи.
— А, это ты? — обрадовался Володя. — Тут мой кабинет. Верно, здорово устроился?
Митя облегчённо вздохнул. Тут хватит места для целого зверинца! И он выложил всю историю.
Володя слушал его молча и хмурился.
— Ну вот. Берёшь, что ли? — спросил Митя, кончив рассказ.
Володя швырнул насос на землю и поднялся.
— Балда! — сказал он.
— Почему — балда?
— Потому что балда.
Мальчики помолчали.
— Так берёшь, что ли? — упавшим голосом спросил Митя.
— Кого брать?
— Зверей.
Володя уничтожающе посмотрел на Митю.
— Хватился! Да их давно уже на свете нет. Отдать неизвестно кому! Лучше бы ты их прямо утопил.
— Я же расписку взял, — жалобно пробормотал Митя, показывая бумажку.
— Поможет твоя расписка!
Митя побледнел. Мальчики поглядели друг на друга и, не сговариваясь, побежали к станции.
Папа ушёл, а кран в ванной остался открытым.
Да и кто помнил бы о кране, когда такое творилось в доме!
Вода в ванне всё поднималась, и крокодил поднимался вместе с ней, покачиваясь на поверхности.
Когда он поднялся настолько, что мог дотянуться до полочки, он проглотил мыло «Идеал» и уже повернулся к зубной щётке, как вдруг на подоконник открытого окна села птичка.
Крокодил уставился на неё и подплыл ближе. Птица беззаботно прыгала по подоконнику.
Вода поднялась уже так высоко, что крокодил спокойно перелез через край ванны на подоконник.
Птица с любопытством смотрела на него одним глазом, склонив головку набок.
Крокодил полз по подоконнику.
— Шагом марш! — крикнул скворец и, вспорхнув, скрылся в синем небе.
А крокодил перелез на карниз и пополз над улицей.
Надежда Петровна стояла на подоконнике и мыла окно. Она выполняла двадцать третий пункт списка дел.
Рядом с нею стоял таз, а на полу — ведро с грязной водой.
Она тёрла стёкла мочалкой и пела:
В это время крокодил проползал мимо окон Надежды Петровны.
Когда Надежда Петровна дошла до «Сидел Ермак, объятый думой…», она увидела крокодила.
Она испустила слабый крик и рухнула с окошка в комнату, опрокинув на себя ведро.
А мочалка, описав дугу, полетела на улицу.
И надо же было случиться, что как раз в это время папа Пастушков, с полотенцем через плечо, тихо брёл по тротуару, ещё не очнувшись от пережитого.
Внезапно что-то мокрое мазнуло его по лицу.
Он машинально хлопнул себя по щеке и поймал мочалку.
Папа печально посмотрел на неё и побрёл дальше, с мочалкой в руке.
На углу он остановился и полез в карман за папиросами. И вдруг нащупал футляр со своими уличными очками!
Папа надел очки.
Светило солнце. Зеленели деревья. Синело небо. Чирикали птицы. Играли дети и кричали:
— Чур, не я!
В мире ничего не изменилось.
— Ерунда! — сказал папа и повеселел. — Всё дело было в очках!
Он чиркнул спичку и поднёс к папиросе.
В этот момент в водосточной трубе рядом с ним раздался грохот. Папа вздрогнул.
Грохот всё нарастал.
Из трубы высунулась голова крокодила. Туловище застряло в трубе.
Сдав мячики в «Детский мир», Катя помчалась домой. Надо было как можно скорей кормить кроликов. Катя бежала со всех ног, а от неё не отставали Лиля, Таня, Шура, две неизвестные девочки, два чужих мальчика, нянька с младенцем и мальчик с макаронами, который доканчивал восьмую баранку. На этот раз им удалось без всяких приключений добежать до дому. И они вошли во двор.
Две девочки посреди двора вертели верёвку. Через верёвку ловко скакала Нина Комиссарова. Девочки всячески старались её сбить: вертели то высоко, то низко, то быстро, то медленно, но ничего не могли поделать. Нина скакала, как заводная.
— Задаётся, — горестно сказала одна девочка. — Катя, покажи ей, чтобы не задавалась.
Катя даже не остановилась. В другое время она, конечно, показала бы Нинке Комиссаровой, как скачут по-настоящему. Но сейчас…
— Некогда, — ответила она.
— Вы куда? — спросили девочки.
— Крокодила смотреть! — сказал басом мальчик с макаронами.
Девочки ахнули и присоединились к экскурсии.
Младенец у няньки начал пищать.
— Далеко ещё идти-то? — спросила нянька.
— Вон уже наша парадная, — сказала Катя.
И вдруг на дереве кто-то крикнул:
— Здрассте!
На ветке клёна сидел скворец.
Катя замерла. Сперва она не поняла, что произошло. Потом застонала от ужаса.
— Государственное имущество! — в отчаянии прошептала она.
Младенец заорал. Скворец вспорхнул и исчез в небе.
Зарыдав, Катя бросилась к дому.
Перед скамейкой на корточках сидела Милка. Рядом с ней стояла пустая кукольная коляска.
Милка втыкала фантики в щели скамейки. Это были гости. Уже пришли «Белочка», «Тузик», «Петушок», «Раковая шейка» и «Антракт».
— Вот ещё рыбка пришла, — приветливо бормотала Милка, втыкая в щель «Золотую рыбку». — Садитесь, пожалуйста. Как вы поживаете? Я хорошо; кушайте торт.
Милка подала на стол гайку.
— Покушайте шоколаду, — сказала Милка самому почётному гостю — «Антракту» — и положила перед ним кусок сургуча. — А теперь, гости, будем играть. Чур, я считаю! — И Милка начала считаться:
Она ткнула пальцем в «Раковую шейку».
Вдруг мимо неё с плачем пронеслась Катя. За Катей мчались девочки, какая-то тётя на бегу размахивала ребёнком…
Милка перепугалась. Она выдернула фантики, громко заревела и, волоча коляску, бросилась за всеми.
Они пробежали мимо папы, который сидел у парадной, на старой батарее парового отопления, прислонённой к стенке.
Услышав крики, папа поднял голову и грустно смотрел, как мимо него с рёвом мчались его дочки и незнакомые люди.
— Какой-то кошмар… — шептал он.
И только когда вся толпа скрылась в парадной, папа вдруг пришёл в сильное волнение. Он вскочил и, размахивая полотенцем, побежал вслед за дочками, крича:
— Не ходите домой!
Вся толпа с шумом и топотом побежала вверх по лестнице. На втором этаже чуть не сбили с ног бабушку, которая возвращалась домой с овощами. Бабушка прижалась к перилам.
С вытаращенными от ужаса глазами мимо неё промелькнула Катя. За ней Милка с грохотом волочила коляску.
А за ними гнался с полотенцем папа. Дальше мчались совсем уже незнакомые.
Бабушка не растерялась:
— Звоните ноль один, в пожарную команду! — крикнула она им вслед и тоже побежала.
Первой в квартиру ворвалась Катя.
На полу валялись коробка из-под ботинок и ящик из-под крокета.
Обе клетки стояли пустые!
А в ванне ничего не было, кроме воды, которая переливалась через края и бежала ручейком по коридору.
Бабушка закрыла кран.
— Нет крокодила! — крикнула Катя.
Все столпились в коридоре и молчали.
— Смертельный ужас! — прошептала Лиля.
— А врала-то, врала! — с негодованием сказала нянька, шлёпнула младенца и хлопнула дверью.
Набирая скорость, поезд шёл из Мартышкина в город.
По-прежнему за окном бежали провода, плавно опускаясь и поднимаясь.
В вагоне сидели Володя и Митя и угрюмо молчали.
Всю дорогу до станции и пока на перроне ждали поезда Володя пилил Митю и довёл до того, что Митя стал считать себя убийцей школьных животных.
«Балда я, балда!» — с ненавистью к себе думал он.
Володя смотрел на него. Поезд мерно постукивал. Володя успокаивался; его злость проходила. Он почувствовал, что перехватил. Не всякая же незнакомая девочка обязательно никудышная! И что, в самом деле, может случиться с животными за такое короткое время?
Ему стало жалко Митю, и он сказал:
— Знаешь что? Я там у моря нашёл один заливчик. Если его перегородить, можно устроить крокодилу роскошный плавательный бассейн. Ты как считаешь?
Митя поднял голову. Значит, есть ещё надежда?
— Ага, — сказал он, повеселев. И решил выпытать, что думает Володя насчёт кроликов. Он небрежно спросил:
— А пастбище для кроликов там у тебя найдётся?
— Ха! — сказал Володя. — Ещё какое! Только козу выгоню.
И, окончательно успокоившись, мальчики начали обсуждать, как они устроят на даче крокодила, стурнуса и эмиду европейскую.
Заливаясь слезами, Катя смотрела на пустые клетки.
Вокруг молча сидели папа, Милка и бабушка. Лиля, Таня и Шура горестно шептались в углу. Они не знали, как утешить Катю и чем ей помочь.
Один только папа был бодр и весел. Как только он узнал от Кати о кроликах, скворце и крокодиле, он совершенно успокоился. Теперь ему всё стало ясно.
— Хватит плакать! — сказал он. — Сейчас мы их найдём. Все будут искать. Во-первых, подумаем: куда могли деться кролики?
Бабушка ахнула и всплеснула руками.
— Ах я ворона! — сказала она. — Да ведь я знаю, где он! Я же его сама, своими руками… Бегу!
И она выбежала на площадку лестницы.
— Прекрасно, — сказал папа. — Кролик есть. Теперь представим себе, что могло случиться с черепахой.
Тут Милка заревела.
— Я не знала… А она кусалась… А я променяла…
— Как променяла? — спросил папа.
— На хорошее, — призналась Милка. — На фантики. — И вытащила из коляски фантики, гайку и сургуч.
— Ай, ай, ай! — сказал папа.
— Беги меняй обратно! — закричали девочки.
Милка быстро собрала фантики, зажала в кулаке сургуч и гайку и убежала.
— Ну вот, и черепаха есть, — сказал папа. — А крокодила я беру на себя!
Он взял швабру и вышел, напевая: «Крокодил, крокодил, крокодилович…»
Девочки окружили Катю. Они уже придумывали множество способов поймать скворца. Таня сделала петлю из верёвочки. Лиля схватила Милкин сачок для бабочек, Шура велела Кате взять сетку от мячика.
И они отправились на поиски.
Кот остался один. Он умылся, не торопясь прыгнул на подоконник и удалился куда-то по карнизу.
Надежда Петровна сидела с завязанной головой и дрожала от злости.
Раздался звонок. Она подошла к двери и открыла глазок, в который всегда разглядывала приходящих.
На площадке стояла бабушка Пастушкова. Надежда Петровна открыла.
— Извините, пожалуйста, — смущённо сказала бабушка. — Вот какой случай…
— Очень кстати пришли. Будете свидетельницей! — Надежда Петровна втащила бабушку в переднюю. — Медведкины сговорились меня убить. Вот!
Она взяла с подзеркальника капусту и репку и показала бабушке.
— Видите? Это они подбросили специально для того, чтобы я получила сотрясение мозга!
— Это не Медведкины, — виновато сказала бабушка. — Это я.
— Вы? Не может быть! Не защищайте!
Надежда Петровна подозрительно смотрела на бабушку.
— А кролика, скажете, тоже вы?
— И кролика, — созналась бабушка.
Надежда Петровна задохнулась от возмущения.
— А крокодил чей?
— Катенькин, — сказала бабушка.
— Вон из моего дома! — крикнула Надежда Петровна и швырнула в бабушку кочан капусты. — Вот так я вышвырнула этого кролика, и так я буду вышвыривать всех, кого мне ещё подбросят! Так и передайте!
Она захлопнула дверь.
Бабушка заморгала глазами и машинально подняла капусту. Она представила себе плачущую Катеньку и сама чуть не заплакала. Потом рассердилась и стала стучать в дверь Надежды Петровны.
— Бессовестная! — крикнула бабушка. — Мучительница!
Дверь не открывалась.
— Никому в доме от неё житья нет! — кричала кроткая бабушка и стучала кочаном в дверь. — Отдайте кролика! Отдайте, говорю! Худо будет! Не позволю ребёнка обижать!
Никто не отзывался.
Побуйствовав перед дверью, бабушка заплакала и пошла домой.
— Зажарила и съела, бессовестная! — сказала она, всхлипывая.
Милка бегала по бульвару с фантиками и искала Лёву. Его нигде не было. Но Милка знала, что он живёт в доме с тремя дворами, и побежала туда.
В первом дворе Лёвы не было. Во втором — тоже. А из третьего двора раздавались такие пронзительные звуки, что Милка побоялась идти.
К счастью, туда как раз шла почтальонша с сумкой. Милка осторожно пошла за ней.
В третьем дворе на высокой поленнице дров сидел Лёва и играл на губной гармонике. Милка помчалась к нему.
— Бери свои фантики, отдавай нашу черепаху! — крикнула она.
Лёва сыграл нечто неописуемое!
— Вспомнила черепаху! Я её на гармошку сменял.
— Её нельзя менять, она школьная!
— Здравствуйте! — сказал Лёва. — А раньше ты где была?
— Дома, — чистосердечно ответила Милка и рассказала, что у Кати было много школьных зверей и все они почему-то разбежались.
— Плохо ваше дело. Знаешь, что полагается за школьное имущество?
— Не знаю, — сказала Милка.
— В тюрьму посадят, — сказал Лёва.
Милка заморгала глазами.
— Придётся, видно, вас выручать. Скажи ещё спасибо, что на меня напали.
— Спасибо, — сказала Милка. Она разжала кулаки и ахнула: — А гайки нету! Всё время была!
— Ладно, обойдусь, — великодушно сказал Лёва. — Идём к Генке.
И они побежали в соседний двор.
Геня сидел на балконе. На коленях у него лежала книжка, но он её не читал. Он обеими руками вцепился себе в волосы и тянул их кверху. И при этом дико хохотал.
Лёва крикнул:
— Геня, тащи сюда черепаху!
Геня перегнулся через перила и сказал, давясь от смеха:
— Сам себя за волосы из болота! С лошадью, понимаешь…
— Давай черепаху! — потребовал Лёва.
— А на что мне черепаха? — удивился Геня. — Мне за неё Валя «Мюнхаузена» отдал. Барон, понимаешь, летел на ядре и как перескочит на другое!..
Геня опять захохотал. Милка всхлипнула.
Лёва сурово объяснил Гене, почему нужно вернуть черепаху, и бросил ему гармошку.
У Гени сделалось несчастное лицо.
— Слушай, девочка, мне только семь страниц осталось. Дай дочитать, а?
Но Лёва твёрдо сказал: «Нельзя», — и они пошли к Вале.
На углу стояла толпа. Все смотрели на морду крокодила, которая торчала из водосточной трубы.
Все удивлялись: почему африканский крокодил сидит в трубе? Как он туда попал и как его оттуда вытащить?
Один гражданин уверял, что крокодил убежал из зоосада и прячется здесь от погони. Другой утверждал, что он выпал из самолёта. Многие считали, что здесь просто-напросто будет киносъёмка и крокодила посадили заранее, чтоб привык.
А дворник сказал, что всё это глупости и совсем это не крокодил, а просто кто-то дурака валяет.
Мальчишки протягивали крокодилу палки и куски проволоки и весело визжали, когда крокодил щёлкал пастью.
Только мальчик с макаронами не удивлялся. Он стоял у самой трубы и с восторгом смотрел на крокодила, до которого он наконец-то добрался.
Папа, с трудом раздвигая толпу шваброй, очутился возле трубы.
— Сейчас достанем, — деловито сказал папа и помахал шваброй перед носом крокодила.
Тот щёлкнул пастью.
— Ну, давай, давай! Вылезай!
Крокодил не шевелился.
Папа задумался, опершись на швабру. И вокруг все тоже задумались.
— Намордник надеть, — посоветовал кто-то.
— Попробуй! — сказал другой.
И опять все замолчали.
— А давайте я влезу на крышу и постукаю его сверху гирькой на проволочке, — вдохновенно предложил длинный парень.
— Самого тебя гирькой, — проворчал дворник.
— Трубу оторвать — и всё! — вдруг крикнул мальчик с макаронами.
Папа посмотрел на него, потом перевёл взгляд на верёвочку, на которой ещё болтались две баранки.
— Дай-ка баранку. Или две, — задумчиво сказал он.
Мальчик протянул баранки.
Папа снял их с верёвочки и нанизал на швабру. Потом взял швабру за оба конца и поднёс к морде крокодила.
Крокодил открыл пасть и захлопнул её, вонзив зубы в баранки и в палку.
Тут все поняли, в чём дело. Со всех сторон протянулись руки и ухватились за концы швабры.
— Эй, ухнем! — скомандовал длинный парень, и все разом потянули швабру.
Крокодил неожиданно мягко выскочил из трубы и повис на швабре, не разжимая зубов.
Мальчишки кричали «ура». Папа, мальчик с макаронами и несколько добровольцев торжественно понесли швабру с болтавшимся на ней крокодилом.
За ними бежали мальчишки. Со всех сторон из окон высовывались люди и смотрели на это необыкновенное зрелище. Они чувствовали себя совсем как в ложах театра. Но было интереснее, потому что в театрах крокодилов не показывают.
Полетав над двором, посидев на крыше с голубями, скворец увидал бабочку и погнался за ней. Промахнувшись, он с разгону вылетел на площадь.
Там шло военное ученье. Не шевелясь стояла рота нахимовцев. На солнце сверкали начищенные пуговицы и поясные пряжки.
Мальчик чуть постарше был командиром. Прищурившись на солнце, он окинул счастливым взглядом строй. Ему очень нравилось командовать. Он только открыл рот, чтобы крикнуть: «Вольно!..» — как вдруг чётко раздалась команда:
— Шагом марш!
И вся рота двинулась вперёд, чеканя шаг, прямо на командира.
Поражённый командир попятился.
А скворец беззаботно вспорхнул и улетел.
Милка, Лёва и Геня шли к Вале. Геня по пути дочитывал книгу. Он шёл еле-еле, всё время хохотал и натыкался то на тумбу, то на дерево или стенку.
А навстречу им шла процессия: несли крокодила, болтавшегося на палке. Генька чуть не наткнулся на крокодила, но даже не взглянул на чудовище: он дочитывал последнюю страницу. Зато Лёва так и замер раскрыв рот.
— Ты куда? — спросил папа Милку.
— За черепахой, — сказал Лёва, почтительно глядя на папу. Он хотел ещё поговорить о крокодиле, но тут Генька кончил книжку, захлопнул её и помчался с такой быстротой, что его сразу не стало видно. Лёва схватил Милку за руку, и они помчались следом.
Мальчик с макаронами молча отделился от толпы, окружившей крокодила, и понёсся за ними.
Они нашли Валю на берегу реки. Долговязый Валя стоял по колени в воде и держал длинную верёвку, к которой была привязана черепаха. Она плавала где-то посредине реки.
Милка очень рассердилась.
— Это наша черепаха! — закричала она. — Её нельзя топить! Вынь сейчас же!
— Откуда такая выскочила? — удивился Валя. — Это моя.
— Мы неправильно сменялись, — объяснил Геня. — Она школьная. Вот, бери своего «Мюнхаузена».
— Хм, — ехидно сказал Валя, — интересно, какой школы?
— Никакой, — сказала Милка. — Просто школьная.
— А раз никакой, — сказал Валя, — значит, моя. И всё.
Он повернулся спиной и стал дёргать верёвку, чтобы черепаха нырнула.
— Теперь ни за что не отдаст, — озабоченно сказал Генька. — Я его знаю.
— Ничего, — заявил Лёва. — Отдаст!
Он подошёл к Вале поближе.
— Ну, хватит, — объявил он. — Сматывай верёвку, слышишь?
— А верёвка твоя? — ехидно спросил Валька. — Когда захочу, тогда и смотаю.
— Говорят же тебе — черепаха школьная! — рассердился Лёва.
— Была! — сказал Валька и свистнул.
Такой наглости Лёва не стерпел. Он стукнул Вальку по затылку. Они стали драться. Валька был длинный и сильный, и Лёве пришлось бы плохо, но тут подскочила Милка и яростно вцепилась в Валькины волосы.
Тот заорал и выпустил из рук верёвку. Конец её вильнул и скрылся в воде. А посреди реки чуть виднелась над водой черепаха. Стоило ей нырнуть — и никто никогда уже ее не увидит.
Милка завизжала. Мальчики остолбенели.
— Держи! — вдруг сказал басом мальчик с макаронами и сунул Милке в руки свой кулёк.
Он разбежался и нырнул в воду.
Девочки ходили по бульвару, сыпали крошки и кричали:
— Цып, цып, цып!
К ним слетались вороны, голуби, воробьи.
Раз даже прибежала чёрная кошка, но скворца не было.
— Сейчас прилетит! — утешали девочки заплаканную Катю.
Но скворец не прилетал.
— Нет, так нельзя, — сказала наконец Таня. — Надо повесить объявление.
Она побежала к студенту, который сидел под липой и решал какие-то задачи, и попросила листок бумаги. Пока он вырывал листик из тетради, Таня успела ему всё объяснить, и после этого студент дал ей ещё толстый сине-красный карандаш.
Таня написала большими красно-синими буквами:
ПРОПАЛ ГОВОРЯЩИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СКВОРЕЦ КТО ПОЙМАЕТ ВЕРНУТЬ ПАСТУШКОВЫМ УЛИЦА БЛОХИНА ДОМ 17
Девочки повесили объявление на самом толстом дереве, которое росло на бульваре.
Они побегали ещё. Потом Лиля сказала:
— Нет, так мы умрём, а не найдём скворца. Надо разойтись по разным местам.
— А кто куда? — спросила Шура.
— Сейчас я всё сделаю, — объяснила энергичная Таня. — Давайте тянуть жребий. Верно, Катя?
Катя только кивала головой. Она на всё была согласна, лишь бы нашёлся скворец.
Таня разорвала на четыре части билет, который остался у неё после кино, на каждом клочке написала что-то и завязала в уголки носового платка.
— Вот, — сказала она и подбросила платок кверху. — Лови! Хватай за уголки!
Четыре девочки ухватились за четыре уголка. Развязали узелки.
— Мне бульвар! — сказала Шура.
— Мне дворы! — крикнула Лиля. — Умереть!
— Мне парк, — грустно сказала Катя.
— А мне самое трудное: «пл. и фон.» — площадь и фонтан, — объявила Таня и прибавила уверенно: — Ничего, я и там поймаю!
И девочки разбежались.
Бедная Катя брела с сачком по дорожке парка. Она уже ни на что не надеялась. И вдруг… она увидела чёрную птицу с белыми пестринками!
Птица сидела на кусте у беседки и беззаботно чистила крылышки. Затаив дыхание, Катя подняла сачок и, крепко держа его обеими руками, стала подкрадываться.
А за этим самым кустом на зелёной скамейке сидели нянька с ребёнком и Надежна Петровна.
На коленях у Надежды Петровны была большая бутылка с черепом и костями, с этикеткой «Крысиный яд». Этой покупкой она закончила свой список и решила немного отдохнуть, тем более что после всех событий нервы её сильно сдали.
Надежда Петровна уже три раза успела выложить няньке свою горестную историю. Но никакого сочувствия не вызвала: наоборот, услышав о крокодиле, та окончательно обиделась.
Она обматывала верёвкой сапог, от которого во время беготни отвалилась подмётка, отмахивалась от Надежды Петровны и ворчала:
— Ладно, не обманете. Знаем мы ваших крокодилов. Думают, если деревенская, так…
— Не гуди, — буркнула Надежда Петровна, не слушая няньку. — Сначала капуста…
Она загнула первый палец. Нянька недоверчиво хмыкнула.
— Потом кролик…
С мстительной улыбкой Надежда Петровна загнула второй палец. Нянька молча колотила камнем по подмётке, чтобы показать, что её больше не проведёшь никакими кроликами.
— И крокодил! — закончила, загнув третий палец, Надежда Петровна.
— Ну и врут! — с негодованием вскричала нянька.
В эту минуту Катя подкралась совсем близко. Скворец не улетал. Она встала на цыпочки, подняла сачок, и…
— И всё на мою голову! — сказала Надежда Петровна. Тут над её головой вспорхнул скворец, а на её голову с размаху опустился сачок!
Нянька вскочила и увидела ту самую девчонку, обманщицу и врунью.
Вне себя она схватила ребёнка вниз головой.
Надежда Петровна, всегда ожидавшая новых козней от своих врагов, храбро рванулась вперёд. Сачок вылетел из Катиных рук. Катя узнала яркую кофту Надежды Петровны.
Она пролепетала:
— Извините… — и бросилась бежать так быстро, как только могла.
Надежда Петровна стремительно обернулась и сквозь жёлтую сетку сачка увидела убегающую Катю. Ей стало ясно: козни продолжаются.
Крысиный яд валялся на песке…
Катя шла опустив голову, плакала, и на дорожке за нею оставались капли, как после дождя.
Ничего не поделаешь — надо возвращаться домой. Поднимаясь по ступенькам, она то задерживала шаг, то бежала. То надеялась, что все звери как-то нашлись и ждут её дома, то боялась узнать, что их по-прежнему нету.
Дома был один крокодил.
Катя поглядела на него и отвернулась. Бабушка старалась не смотреть на Катю — её сердце не выдерживало.
Катя забилась в уголок дивана и с ужасом стала ждать звонка.
И звонок раздался. Длинный, громкий, пронзительный. Катя не могла идти открывать. Пошла бабушка.
В комнату ворвались Милка и мальчик с макаронами. От быстрого бега Милка вся взмокла, а мальчик с макаронами высох после купанья.
Они притащили черепаху!
Катя засмеялась от радости. Ей даже показалось на минуту, что дела уж не так плохи. Но только на минуту. Ведь ни кроликов, ни скворца не было!
— Главное — крокодил! — сказал папа, успокаиваясь. — Кроликов и скворцов всегда можно достать.
— Ну да, — мрачно сказал мальчик с макаронами.
— А мы сейчас позвоним в зоомагазин и выясним, есть ли там кролики.
— Нету, — сказал мальчик с макаронами.
— Это мы еще посмотрим, — сказал папа и снял телефонную трубку.
Нагулявшийся кот лениво заглянул в окно с карниза. И вдруг он пригнулся, хищно повёл усами, огромными прыжками перелетел через комнату, мимо папы, чуть не сбив его с ног, и кинулся в шкаф. Папа вздрогнул:
— Опять?
Кот исчез в шкафу. Там послышался шум и возня. Дверца распахнулась. Из шкафа вылетел белый клубок, покатился по полу и распался на кота и кролика.
— Ах! — крикнула Катя и прижала к себе кролика.
Но тут же испугалась, что затискает, и посадила кролика в клетку.
— Вот тебе и здравствуйте! — просияла бабушка. — Это, наверное, и есть мой кролик!
— Нет уж, извините! — возразил папа, которому ещё кое-что стало ясно. — Это мой кролик!
Но чей бы он ни был, его уже давно пора было кормить. Катя насыпала овсянки, а бабушка принесла из кухни капустный лист. Милка и мальчик с макаронами присели перед клеткой кролика, и мальчик угостил его макарониной из кулька.
— Вот и хорошо! — бодро сказал папа. — Теперь не надо покупать двух кроликов. Достаточно будет одного.
Бабушка вдруг засуетилась и начала открывать все шкафы и выдвигать все ящики в квартире.
Но её кролика там не оказалось.
А кот, выяснив, что это опять не мышь, на что он так рассчитывал, обиделся и снова ушёл в окно.
Раздался звонок, совсем тихий.
Но Кате показалось, что над её головой прогремел гром.
— Поздно. Это он, — прошептала Катя, прижав руки к груди.
Она встала. Она уже видела, как входит Митя и держит в руках страшную расписку. А там написано:
Обещаю вернуть в целости и сохранности школьное имущество.
Пастушкова Екатерина.
Катя стиснула руки и прошептала:
— Мальчик… я не сохранила государственное имущество.
Звонок раздался ещё раз. Бабушка бросилась к Кате.
— Катенька, это всё я, старая ворона, виновата. Не плачь, я сама с ним поговорю…
Папа покрутил головой, вздохнул и пошёл в переднюю. Милка от страха полезла под кровать.
— Куда ты? — спросил мальчик, но она не ответила.
Папа открыл дверь.
— А, Саша! — обрадовался он. — Здорово, Саша Медведкин! Рад тебя видеть, Саша Медведкин!
Саша, чистенький, аккуратный, вошёл в переднюю и вытер ноги о коврик. Потом откашлялся и прошептал:
— Большое спасибо. От мамы. И от папы. И от меня.
— Не провалился? — спросил Пастушков.
— Пятёрка! — сияя, сказал Саша. — За двойные ноты и этюды Крейцера. Как раз за то, что вы мне велели играть по три часа!
— Ну что ж, — сказал папа. — Поздравляю нового ученика музыкальной школы и будущую первую скрипку нашей филармонии!
Они засмеялись.
— Спасибо, — сказал Саша. — Мама, папа и я очень просим вас принять… наш скромный… вот… с кремом!
И он вынул из-за спины большую коробку с тортом.
— Ну, это уж ты, брат… — смутился папа.
Но Саша сунул ему торт в руки, выскочил за дверь, ещё раз крикнув с лестницы:
— Спасибо!
Папа вернулся в комнату, где молча сидели все остальные.
— Никогда не знаешь, что будет в следующую секунду! — весело сказал он. — В общем, давайте пока что тарелки и большой нож!
— А мне сюда! — заявила Милка из-под кровати.
Бабушка быстро расставила тарелки, а папа большим ножом разрезал ленточки и снял с торта крышку.
Из коробки с ватой выпрыгнул на скатерть белый кролик.
— Не может быть! — прошептал папа и сел мимо стула.
Наглотавшись червей, скворец захотел пить. Сверху он заметил фонтан и уселся на голову купальщицы, которая уже семь лет тщетно пыталась прыгнуть в воду.
— Здрассте! — весело крикнул скворец.
Этого не следовало делать.
— Тот самый! Говорящий! Про которого объявление! Лови! — закричали мальчишки. Девочки завизжали. Целая толпа бросилась к бассейну.
Перепуганный скворец вспорхнул и полетел над площадью, так и не успев напиться. А за ним, топоча, показывая пальцами, бежали дети и взрослые…
Скворец едва нашёл тихое место на дереве, посреди какого-то двора.
Дворник только что полил землю, и между камнями, освещённая уходящим солнцем, блестела лужица. Скворец опустился и сел на камни. Но не успел ещё погрузить клюв в воду, как раздалось тявканье: к нему со всех ног мчался рыжий щенок.
Скворец едва успел взлететь. Он заметался между крышами и сел на самую высокую антенну телевизора. Только тут он почувствовал себя в безопасности и опять захотел пить.
В желобке крыши осталось немного ржавой воды, скворец спорхнул туда.
И здесь его заметил бабушкин белый кот, гулявший по крыше. Он не читал объявления, но тоже имел на скворца свои виды.
Он подкрался, прыгнул… Скворец рванулся. Лапа с выпущенными когтями царапнула его по хвосту…
Скворец метнулся, стрелой влетел в первое открытое окно.
Коту опять не повезло. Дичь ускользнула. Стараясь сохранить достоинство, кот удалился.
— Спокойно! — сказал папа и потёр лоб. — Для всего должно быть строго научное объяснение. Во-первых, тот ли это кролик?
— Тот! — крикнула Катя. Ей стало легче: теперь не хватало только скворца.
Милка безмятежно играла с кроликами.
— Ты будешь как будто заяц, — говорила она одному. — А ты как будто белый медведь, — говорила она другому.
— Во-вторых, — продолжал папа, — необходимо выяснить: как твой кролик попал в кондитерскую?
— Я раз съел слона из шоколадного крема, — сказал ни к селу ни к городу мальчик с макаронами.
— Нет, уж вы как хотите, а тут что-то не то, — заметила бабушка.
— То или не то, — заявил папа, — а я больше ничему не удивлюсь. Даже если сейчас войдёт скворец в шляпе и с тросточкой.
Раздался звонок.
— Конечно, это он и есть. В шляпе и с тросточкой! — сказал папа.
Бабушка пошла открывать.
Катя услышала:
— Пастушкова Екатерина дома?
Это был голос Мити. Катя задрожала, а Милка опять спряталась под кровать. Открылась дверь. На пороге стояли Митя и его товарищ.
У Кати пересохло во рту. Она даже не в силах была сказать «здравствуйте».
— Здрассте! — раздалось за её спиной. Она стремительно обернулась.
В клетке сидел скворец! Он трепыхался в воде, и брызги летели во все стороны!
— Мальчики, здравствуйте! — звонко и весело сказала Катя.
Мальчики тревожно переводили глаза с крокодила на скворца.
Потом они улыбнулись.
— Здравствуйте! — вежливо ответили Митя и Володя.
Папа сидел на диване и веселился.
— Надеюсь, наши звери вас не очень беспокоили? — церемонно осведомился Митя.
— Да нет, что вы! — хором отозвалась вся семья.
А папа прибавил:
— Если ещё понадобится оставить… слона там или тигра — не стесняйтесь, милости просим!
Митя вынул расписку и перешёл к делу. Он читал:
— «Кроликов ангорских два».
— Есть! — звонко крикнула Катя и передала кроликов Володе.
— «Черепаха эмида европейская одна», — читал Митя.
— Одна, — сказали Катя и Милка.
— «Стурнус вульгарно, скворец говорящий один».
Этого Милка повторить не могла.
Володя накрыл клетку платком.
— И крокодил. Всё! — сказал Митя и задвинул крышку крокетного ящика.
— А как он в трубе!.. — вдруг захохотал мальчик с макаронами и чуть не испортил всё дело.
— Ладно, ладно, чего там! — поспешно перебил папа, замахав на него руками, и мальчик умолк.
Митя и Володя подошли к Кате, и каждый пожал ей руку. Потом они поклонились папе, бабушке и даже Милке.
— До свидания! — сказали они.
В это время в окне появился кот.
— Кота не возьмёте? — предложил папа.
— Кота не надо, — сказали мальчики.
Тут опять раздался звонок.
— Интересно, кто это? — спросил папа. — Кажется, уже все пришли, кому надо и кому не надо.
Он открыл дверь.
На пороге стоял Александр Иванович Медведкин с большим тортом в руках.
— Слушайте! — сказал папа и взял его за пуговицу. — Скажите правду: где вы взяли нашего кролика?
— Какого кролика? — спросил Медведкин.
Папа пристально посмотрел в его честные, удивлённые глаза и понял, что Медведкин в самом деле ничего не знает о кролике.
И это было правда. Захлопотавшись на службе, Медведкин не прислал торта домой. А сейчас, после работы, он не застал жены и сына дома: они ушли в кино. Тогда он сам поднялся с тортом к Пастушковым. Ясно, что о кролике он не знал, как, впрочем, и остальное семейство Медведкиных.
Объяснить всё это могла бы Надежда Петровна, но к ней, конечно, никто не пошёл.
— Хорошо всё-таки, что в мире есть тайны! — сказал папа, закрывая дверь за Медведкиным.
Он вернулся в комнату и объявил:
— А теперь, если это действительно торт, а не электрический скат или росомаха, мы его съедим!
Бабушка усадила всех вокруг стола.
Папа вооружился ножом, но, прежде чем разрезать ленточку, нагнулся к коробке и прислушался.
Внутри было тихо.
Папа осторожно разрезал ленточку и поднял крышку.
Это был прекрасный кремовый торт с жёлтыми розами и чёрными шоколадными раками.
— Я пошёл, — вдруг сказал мальчик с макаронами и сполз со стула.
Все удивились и начали уговаривать его остаться.
— Не, — сказал мальчик, беря кулёк. — Мама сказала, чтоб через десять минут был дома с макаронами. А теперь уже, наверное, не десять.
Он поглядел в окно.
На улице зажглись фонари.
В это тихое, солнечное утро председатель отряда четвёртого класса 27-й школы Миша Коробкин даже представить себе не мог, что с ним случится в самом ближайшем времени; он сидел на бульваре, начищенный и наглаженный, в самой парадной пионерской форме, и что-то усердно зубрил, поглядывая то в блокнот, то на небо. Потом он отложил блокнот, встал, вежливо поклонился соседнему дереву и произнёс:
— Здравствуйте, уважаемый Алексей Иванович! Мы, делегаты Коробкин и Кошкин…
Он посмотрел на свои ручные часы и проворчал:
— Кошкин опаздывает! …Явились пригласить вас от имени и по поручению нашего отряда на сбор по вашему творчеству.
Дальше должен был говорить Кошкин, но Кошкина не было, а уже пора было идти. Миша возмутился: «Да где же этот Кошкин?»
Он поглядел туда и сюда. На бульваре — никого. Вдруг в самом конце аллеи показалась какая-то фигурка. Она мчалась прямо к Мише, размахивая букетом. Он узнал её: это Лида Шершилина, довольно глупая девчонка из его класса. Она была в парадной форме, а на голове её прыгал бант, похожий на бабочку-капустницу.
— Коробкин, ты не волнуйся! — кричала она, подбегая. — Я вместо Кошкина!
— А Кошкин где?
— Кошкину никак. У него половина зелёная.
— Какая ещё половина! — закричал Миша.
— Левая, — сказала Лида Шершилина. — Представляешь, какой ужас? Мы преспокойно раскрашиваем «ПРИВЕТ ЛЮБИМОМУ ПИСАТЕЛЮ», совершенно ничего не думаем, и вдруг — здрасте! Кто-то ревёт страшным рёвом, и вваливается этот кошмарный Кошкин — зелёный-презелёный!
Миша мало что понял, но сразу почувствовал, что ничего хорошего для него из этой истории не выйдет.
— Понимаешь, он к тебе мчался и налетел на ведро с краской, — тараторила Лида. — Он в школу. Что делать? Галина Ивановна ужаснулась — куда его? В делегацию такого зелёного — как же? Так его, бедного, жалко!
Лида вздохнула и умолкла. Будто радио выключила.
Миша молчал. Такую новость надо было обдумать.
Подумав, Миша решил, что ничего плохого, в общем, не произошло. Может, даже наоборот. Он сказал:
— Чего жалко, сам виноват. Разиня. Что ж, ладно, Коробкин и один справится.
— Почему это один? — удивилась Лида. — Теперь же я вместо Коробкина! Галина Ивановна сказала…
— А зачем ты мне нужна? — сказал Миша. — Что-то ты много о себе воображаешь! Иди-ка ты домой.
— Ещё чего, домой! — возмутилась Лида. — Сам иди! Я такая же делегатка, как и ты! Хитрый очень. Думаешь, мне не хочется к знаменитому писателю?
— Хочется! — Миша презрительно фыркнул. — Меня всегда выбирают, потому что я умею разговаривать, как надо. Один разговор — для приветствования, другой — для поздравления. А ты какие можешь слова сказать?
— А я и не буду слова говорить! — не сдавалась Лида. — Говори себе, а я буду… вот… цветы подносить!
Да, насчёт цветов Шершилина была права. Цветы подносить тоже полагалось. Миша пожал плечами и нехотя сказал:
— Ну ладно. Идём уж… делегатка!
Но сначала придирчиво осмотрел Лиду с ног до головы. Велел поправить бант и даже показать носовой платок — чистый ли.
— Ну пошли! — наконец сказал Миша и тут же остановился. — А куда? Адрес-то у Кошкина!
— А вот и не у Кошкина! — гордо сказала Лида. — Как Галина Ивановна меня выбрала, я сразу у Кошкина спросила и записала: дом двенадцать, квартира сорок.
— А улица?
— Улица… это… улица… Забыла!..
— Так я и знал, — сказал Миша. — Ох, и морока с тобой! Минеральная улица! Пошли!
И они пошли приглашать писателя Мамонтова в школу на обсуждение его творчества.
Солнце сегодня светило очень ярко, и воробьи чирикали очень громко, и небо было очень синее.
Миша на ходу учил приветственную речь, а Лида переплетала косичку. Её мучили сомнения.
— Миш! А что, если его уже пригласила другая школа?
Миша отмахнулся и продолжал бубнить речь.
— Миш! А что, если он скажет: уходите? А вдруг он опять улетел в Австралию?
Миша остановился.
— Слушай, Шершилина, — строго сказал он. — Если уж ты неизвестно почему попала в делегацию — не задавай дурацких вопросов!
Лида виновато замолчала. Раз нельзя разговаривать, она стала смотреть по сторонам.
Когда они проходили мимо витрины шляпного магазина, она отстала от Миши, пытаясь разглядеть себя в зеркале между шляпами. Миша оглянулся и увидел Шершилину на корточках перед витриной.
— Ну, Шершилина, — возмутился он. — Кажется, из-за тебя ещё будет масса неприятностей!
Лида виновато молчала. Навстречу по мостовой ехала цистерна с квасом. За ней двигалась очередь людей с бидонами и графинами. Вдруг Лида ахнула: последним в очереди ковылял на самокате мальчишка — брат Лиды!
— Женька! — крикнула она. — Видали? Мама же заперла его в квартире!
Плутоватый Женька сделал вид, что его очень интересует ворона на ветке.
— Как ты смел вылезти? — кричала Лида. — Сейчас же иди домой!
— А что, нельзя квасу попить? — простодушно сказал Женька и, погремев медяками, скрылся за углом вместе с очередью.
Лида рванулась было за ним, но Миша схватил её за платье. Лида кипятилась:
— Ты подумай! Спустился по трубе специально, чтобы за мной следить. Как я куда — так он тут же сзади хвостом… Пусти-ка, я его сейчас!..
Миша хотел было как следует дёрнуть её за косу, но вспомнил, что он делегат, и только строго спросил:
— Что тебе важнее: ловить мальчишек или выполнять пионерское поручение?
— Выполнять, — сказала Лида.
И они пошли дальше.
У дома двенадцать Лида остановилась.
— Здесь вроде бы. Минеральная, двенадцать, квартира сорок. Третий этаж. Алексей Иванович Мамонтов. Вон, наверно, его балкон, — и Лида с восхищением поглядела на балкон, полный цветов.
Но в квартире сорок не было писателя Мамонтова. Здесь уже тридцать пять лет жили Сергей Васильевич и Таисия Петровна.
В это утро Сергей Васильевич, наморщив лоб, сокрушённо смотрел на шахматную доску. В руке он держал белого коня и никак не мог решить, куда этого коня поставить. Положение было трудное. Вчера в Саду отдыха он начал партию с очень серьёзным противником — поваром столовой номер шестнадцать. Когда повар съел у Сергея Васильевича вторую пешку, пошёл дождик и партию перенесли на сегодня.
— Тася! — позвал Сергей Васильевич.
Но Тася, то есть Таисия Петровна не отозвалась. Она поливала на балконе цветы и разговаривала с ними:
— Ну, куда ж ты полезла? Я ведь тебе верёвочку протянула. А ты откуда вылезло, такое рогатое? Тебя же вчера не было! Ну, живи, живи, я ничего, не возражаю.
— Тася! — взывал Сергей Васильевич. — Мне же сегодня партию доигрывать! И с таким противником!..
— Иду, — сказала Таисия Петровна и вошла с лейкой в комнату.
— Взгляни-ка! Что он может сделать, если я пойду так?
И Сергей Васильевич поставил коня на Б-5.
— Тогда он возьмёт его пешкой, — хладнокровно сказала Таисия Петровна. Сергей Васильевич печально смотрел на позицию. И вдруг он увидел прекрасный ход.
— Тася! — вскричал он. — Я иду сюда турой! И что ему остаётся делать?
Таисия Петровна бросила только один взгляд на доску:
— Ему остаётся пойти королевой и объявить тебе мат в два хода.
И переложив лейку из правой руки в левую, она дала мат своему мужу. Тот долго молчал, горестно глядя на чёрного ферзя и потом растерянно спросил:
— Куда же я пойду?
— За молоком, — сказала Таисия Петровна.
Когда Сергей Васильевич одевался в передней, Таисия Петровна поставила перед ним пару галош.
— Тасенька! — взмолился Сергей Васильевич. — Ни одна душа больше не носит галош!
— Когда у души бронхит, она носит, — неумолимо сказала Таисия Петровна.
Сергей Васильевич со вздохом надел галоши, а она сунула ему в руки большой бидон.
— Помни, это наш последний бидон. Постарайся не забыть его на прилавке.
— Ну, Тася!.. — сказал Сергей Васильевич и что-то пробормотал о человеческой несправедливости.
Делегаты нерешительно топтались на площадке лестницы перед квартирой сорок.
— Ну, звонить? — спросила Лида.
— Постой, — сказал Миша.
Он причесался маленькой гребёнкой и расправил галстук.
— Не звони пока. А вдруг он спросит, какие его книжки мы читали?
Миша нахмурился и стал вспоминать:
— «Погоня за гориллой»… «Погоня за гориллой»… «Мои друзья пигмеи»…
— А что, если он тебе скажет: расскажите содержание?
— Не скажет, — сказал Миша. — Он сам знает. Главное, Шершилина, ты молчи, не встревай, говорить буду я.
— Я не буду, — покорно сказала Лида. — Я боюсь.
Миша протянул руку к звонку, но тут дверь открылась сама. На пороге стоял старичок с бидоном. Это и есть тот самый знаменитый путешественник и писатель?!
У Миши вдруг всё вылетело из головы. Он залепетал:
— Уважаемый… Ваши познавательные книжки… мы читаем… Ваши друзья пигмеи…
— Кто-кто мои друзья? — удивился старичок и заморгал глазами.
Лида с ужасом смотрела на Мишу.
— Пигмеи… — прошептал Миша. — Мы делегаты — Коробкин и Кошкин…
— Ты что?! — обиделась Лида.
— Простите, я не совсем понимаю, — вежливо сказал Сергей Васильевич, склонив голову набок.
— Так как вы из Австралии… — с ужасом продолжал Миша.
Писатель и путешественник ещё больше удивился и, обернувшись в комнаты, крикнул:
— Тася, как тебе нравится? Они говорят, что я из Австралии!
— Иди, иди, а то закроют на обед! — ответил невидимый голос из глубины квартиры.
Лида расхрабрилась и сунула старичку цветы. Он растерянно взял. А Миша к этому времени пришёл в себя. Как требуют приличия, он шаркнул ногой, изящно поклонился и начал сначала:
— Здравствуйте, уважаемый Алексей Иванович!
— Здравствуйте. А я вовсе не Алексей Иванович! — обрадовался Сергей Васильевич. — Я — Сергей Васильевич!
— Как? — оторопел Миша. — Но у нас записано, что это вы!
— Честное слово, не я! Спросите Таисию Петровну!
— Как же тогда?.. Извините, пожалуйста…
— Ну, что там, — добродушно сказал Сергей Васильевич. — Бывают и хуже ошибки. Я раз сам свою пешку побил и то… Позвольте вам вернуть, — он протянул Лиде цветы, — и пожелать всего наилучшего.
И он ушёл, помахивая бидоном.
Опустив голову, Лида в двадцатый раз перечитывала свою несчастную записку с адресом.
— Шагай в школу, — сказал Миша, — и доложи Галине Ивановне, что ты, во-первых, ворона…
— А вот и не ворона! — закричала Лида, вдруг просияв. — Дом сорок, квартира двенадцать! Это я просто наоборот записала!
— Точно?
— Точно-точно!
Миша с сомнением поглядел на неё.
— Ну, пошли. Только если опять не то… Смотри, Шершилина!
Миша молча шагал по улице. Лида виновато семенила за ним.
Они проходили мимо строящегося дома. И вдруг сверху, с лесов, свалилось ведро с извёсткой. Правда, они успели отскочить, но несколько брызг всё-таки попало на Мишу. А какой-то вихрастый парень свесился сверху и, вместо того чтобы извиниться, свистнул и почесал в затылке:
— Ёлки-палки!
Миша взглянул на свои парадные брюки с белыми брызгами и в отчаянии закричал:
— Новые брюки! Вот запла́тите девять рублей сорок копеек, тогда будете знать!
— Ничего, Мишенька, — уговаривала Лида. — Это ничего, это всё высохнет и стряхнётся!
— Да, стряхнётся! — ворчал Миша. — Это всё ты!
— Почему я?
— Потому что если бы ты не перепутала адрес, ведро бы свалилось без нас! Понятно?
Лида не нашлась что ответить, и они молча пошли дальше.
А в это время писатель Алексей Иванович Мамонтов стучал на машинке в своём кабинете. Во время путешествия он многое повидал, но не успел записать кучу интересных вещей и теперь торопился это сделать.
Сейчас он описывал один очень неприятный случай с кенгуру, после которого у него (у Мамонтова, а не у кенгуру) остался след на ноге. Он написал «укуси…» и задумался. Он не знал, как правильно написать: «укусила» или «укусил»? Потом он вспомнил, как постыдно удирал от кенгуру, и засомневался: а стоит ли вообще это записывать? Кроме того, он совершенно не мог сосредоточиться: как только он задумывался, ему начинало казаться, что он опять летит на самолёте ТУ-124, — а всё потому, что вокруг него ходила его тётя Лиза и гудела пылесосом.
Алексей Иванович бросил работу и жалобно спросил:
— Тётя Лиза, милая, ну почему вы берётесь за пылесос именно тогда, когда я сажусь за машинку? Разве нельзя убирать в то время, когда вы посылаете меня за булкой?
Наступила тишина.
— Ах ты бессовестный! — сказала тётя Лиза, скрестив руки на груди. — Да если бы не я, ты сам и твоя машинка давно заросли бы плесенью и грибами!
— Спасибо вам за то, что я ещё не зарос плесенью, но я же, честное слово, работаю!
— А я, выходит, танцую, да? А когда заболела твоя цейлонская пучеглазая — кто ей давал слабительное? Ты или тётя Лиза? А в чьей сумке твои африканские хамелеоны воспитывались? А кто для твоей любимой рогатой твари за личинками бегает?
Тётя Лиза долго бы ещё говорила, но тут Мамонтов вскочил и сгрёб её в охапку.
— Тётя Лиза, конечно, вы благороднейшее, добрейшее и милейшее существо. Только знаете, почему Жюль Верн написал целых сорок томов?
— Ну?
— Потому что тогда не было пылесосов!
— А ну тебя! — и тётя Лиза опять включила пылесос. Алексей Иванович вздохнул и вышел в другую комнату.
Там на полках и стенах стояли и висели удивительные вещи — память о далёких путешествиях: африканские маски, игрушки из Мексики, чучело райской птицы, невиданные бабочки. А теперь в коллекции появился настоящий австралийский бумеранг.
Алексей Иванович вышел на балкон. Там на столике был небольшой террариум, а в нём сидел пёстрый грустный тритон, похожий на маленького дракона.
Алексей Иванович постучал по стеклу. Тритон встал на хвост и поглядел на писателя круглыми глазами.
— Скучно тебе с нами, двуногими? А ещё говорят, будто ты тритон. Никакой ты не тритон, а мудрый дракон в одну сотую натуральной величины.
Тётя Лиза перестала гудеть и подошла к балкону. Мамонтов покосился на неё.
— Слушай, дракон, — сказал он тихо, — давай договоримся, я напишу про тебя сказку, а ты за это вырасти, задыши огнём и проглоти тётю Лизу вместе с пылесосом!
Делегаты стояли перед дверью, где действительно жил писатель и путешественник Мамонтов. Это было написано на дверной табличке. Затаив дыхание, они прислушивались. Из-за двери доносилось гудение.
— Слышишь? — прошептала Лида в восторге. — Там кто-то гудит.
— Не болтай, — сказал Миша.
Он тщательно стёр с брюк последние следы извёстки, поправил галстук и строго сказал:
— Помни, Шершилина, цветы вручишь, только когда я всё скажу и кивну тебе. А потом опять отступишь на своё место. Поняла?
— Поняла, — сказала Лида.
— Ну, смотри, Шершилина, чтоб без глупостей! — и он нажал кнопку звонка.
Гудение прекратилось. Щёлкнул ключ, дверь медленно начала открываться. На пороге стояла величественная тётя Лиза. Некоторое время она испытующе смотрела на Коробкина и Шершилину, а потом закрыла дверь.
— Это как же? — сказала Лида с обидой в голосе.— Нам, значит, уходить?
— Обижаться будешь дома. Стой и жди.
Дверь открылась опять. Тётя Лиза молча предложила им войти в переднюю и удалилась, оставив гостей в темноте. Только из узкой щели падал луч света на стенку.
Лида дёрнула Мишу за руку: со стены свирепо смотрела на них чёрная страшная голова с оскаленными зубами — древняя мексиканская маска.
— Что это? — Лида на всякий случай попятилась.
Миша нервно поправил галстук.
— Не ахай и не таращи глаза, а то он подумает, что ты совсем дура.
Вдруг они услышали:
— Куда вы их девали?
Дверь распахнулась, в переднюю ворвался свет, а вместе со светом — весёлый человек, Алексей Иванович.
— Вы чего тут в темноте? — Он схватил их за руки и втащил в комнату.
Это была сказочная комната! Невиданные птицы парили на нитках под потолком. Копья и стрелы сверкали на стенках. Удивительные человечки танцевали на полках. Делегаты замерли и только вертели головами, забыв про писателя и заготовленную речь.
Алексей Иванович смотрел на гостей, но уже их не видел. Он был чем-то озабочен, хмурился, будто решал в уме трудную задачу.
— Растяпа! — вдруг сказал он.
Делегаты испуганно посмотрели на него.
— Это же было на реке Дарлинг!
И устремился в кабинет, но вспомнил о гостях.
— Извините, я сейчас! — виновато сказал он, сунув им в руки стеклянный ящичек, где сверкали необычайные бабочки, и скрылся.
Тотчас в кабинете застрекотала машинка.
Миша многозначительно посмотрел на Лиду:
— Поняла, Шершилина? Сочиняет!
— Новые произведения… — благоговейно прошептала Лида.
Они на цыпочках отошли подальше от кабинета. Уселись на диванчике и стали рассматривать огромную лазурную бабочку.
Лида подумала: вот если бы ей такие крылья. И представила себе, как она влетает в класс на больших лазурных крыльях и все ахают!
Миша тоже смотрел на бабочек. Но бабочки его не интересовали. Он уже мысленно писал статью для школьной газеты:
«Знаменитый писатель тепло принял делегата школы Коробкина и сопровождающую его Шершилину».
— Осторожно! — раздался над ними голос, похожий на гудение пылесоса. Перед ними выросла тётя Лиза с тряпкой.
— Это — Морфо циприс — Киприда голубая, Южная Америка, — торжественно сказала она и показала пальцем на лазурную бабочку. Тут же отобрав у гостей ящик, тщательно протёрла тряпкой стекло и поставила на место. После этого она удалилась на балкон.
Делегаты сидели чинно, не шевелясь.
Алексей Иванович выскочил из кабинета.
— Извините меня,— сказал он,— но если сразу не поймаешь на бумагу — всё из головы вылетит. Я вижу, вам надоели бабочки? Ну, сейчас покажу кое-что интересней.
И, обняв за плечи гостей, писатель поволок их на балкон. Там тётя Лиза протирала завитушки балконной решётки.
Алексей Иванович гордо показал гостям пятнистого тритона, похожего на маленького дракончика. Только вместо когтей на лапках у него были перепонки, и весь он переливался весёлыми красками: жёлтой, зелёной, оранжевой…
— У кого кошка, у кого собака, а у меня вот дракон, — сказал Алексей Иванович. — Мы с ним по вечерам в домино играем, — добавил он, покосившись на тётю Лизу.
Тётя Лиза презрительно фыркнула. Миша вежливо улыбнулся, а глупая Шершилина покатилась со смеху.
— А кто выигрывает? — спросила Лида.
— Он, — сказал Алексей Иванович.
— А больше вам играть не с кем?
— Нет. Никто со мной играть не хочет. Ну, а теперь я в самый последний раз убегу на одну минуту. А потом тётя Лиза даст нам чаю с вареньем, а вы расскажете, зачем я вам понадобился.
Он ушёл. На балконе остались Лида, Миша, тритон и тётя Лиза.
А внизу, на другой стороне улицы, стоял Лидин брат Женька с самокатом. Как вы понимаете, после встречи с Лидой у бочки с квасом он и не собирался идти домой. Не было в мире человека любопытнее Женьки, и не было тайны, которой он бы не мог раскрыть, если, конечно, хотел. Когда Лида появилась на балконе, Женька торжествующе ухмыльнулся.
«Ага, — злорадно подумал он. — А ещё хотела от меня скрыться! Значит, так: куда пошла — ясно. А зачем пошла — тоже узнаем, главное — не волноваться!»
В это время Сергей Васильевич, держа в руках бидон без крышки, возвращался из молочной и как раз проходил под балконом.
«А что, если он рокируется с шахом? — размышлял он. — Тогда я… Что же я тогда?»
Заволновавшись, Сергей Васильевич остановился под балконом, поставил бидон на землю и задумался.
На балконе тётя Лиза, сидя на корточках, протирала одну за другой хрупкие ножки столика, на котором стоял террариум. А Лида, уткнувшись носом в террариум, постучала по стеклу пальцем тритону.
— Осторожно! — рявкнула вдруг снизу тётя Лиза.
Лида, отскочив, зацепила за ножку столика… И… страшно сказать! Террариум — с лесенками, камешками, водой, песком — опрокинулся на тётю Лизу!
Тётя Лиза завизжала.
А тритон скользнул через перила и исчез.
Последнее, что увидели делегаты, была окаменевшая тётя Лиза с террариумом на голове, словно в скафандре водолаз.
Женька вытаращил глаза: он видел, как опрокинулся террариум, нечто с хвостиком вылетело с балкона и, описав дугу, нырнуло прямо в бидон с молоком.
Сергей Васильевич, погружённый в свои шахматные мысли, ничего не заметил и не услышал. Он нашёл великолепный ход!
— Да! — сказал он, просияв. — Кажется, это выход!
И, подхватив бидон, бодро зашагал к дому.
И тут мимо Сергея Васильевича, чуть не сбив его с ног, промчались Миша и Лида.
— Ай-ай! — воскликнул Сергей Васильевич, прижимая к себе бидон.
«Вот это тайна! — ахнул Женька. — Кто же влетел в молоко?» И, гремя самокатом, он ринулся было через улицу.
Но, как назло, огромный самосвал, вылетевший из-за угла, заставил Женьку прервать преследование. За тем самосвалом шёл второй, третий…
Когда они наконец проехали, старик с тайной в бидоне был уже далеко. Женька помчался следом на самокате, изо всех сил размахивая правой ногой, обгоняя прохожих и пугая голубей; он без помех летел к цели, пока не налетел на коляску с ребёнком.
Мать ребёнка схватила Женьку, чтобы высказать ему, что она о нём думает. А когда она отпустила Женькино ухо, старик уже исчез в подъезде. Еле дыша, Женька ворвался в подъезд, но где-то наверху уже хлопнула дверь…
В Саду отдыха шла безмятежная жизнь, будто ничего не случилось. Прыгали воробьи, мячи и дети, вертелись скакалки, пеклись песочные пирожки. Старушки вязали, старички читали «Вокруг света» и «Технику — молодёжи».
На дальней скамейке, возле ящика с мусором, съёжившись сидела Лида.
В ушах её стоял испуганный визг тёти Лизы, а в глазах — страшное зрелище падающего террариума. В голове не было никаких мыслей, только одно желание: чтобы сейчас же сделалось землетрясение и всё провалилось сквозь землю… И чтобы она, проклятая, заблудилась в лесу и съели её волки… И чтобы как-нибудь сделалось так, будто ничего этого не было, а стало всё как раньше…
А Миша сидел, закусив губу, на другом конце скамейки и сверлил её глазами, будто хотел изничтожить эту Шершилину.
— Ну, как же теперь, как же?.. — шептала Лида.
— Как же? А вот как: я доложу совету отряда: мероприятие сорвано! А ты доложи сама, как явилась к знаменитому писателю, вышвырнула его животных и всё перебила в доме!
— Террариум не разбился, — робко пролепетала Лида. — А песок и камешки я принесу…
— А тритон? — прошипел Миша.
Лида захлебнулась слезами. Миша встал.
— Ну, пореви, пореви, делегатка несчастная! Может, твой тритон воскреснет.
— Почему мой? — прошептала Лида сквозь слёзы. — А ты?
— А я не обязан отвечать за твоё хулиганство.
Тут Лида заревела в голос.
На них стали оборачиваться. Какой-то старичок выглянул из-за газеты. Женщина с ребёнком, шедшая мимо, остановилась и прислушалась. Сторож перестал мести аллею.
— Миша, не уходи! — взмолилась Лида.
На них уже смотрели со всех сторон.
— Ладно, Шершилина, Коробкин не оставляет товарища в беде! — громко сказал Миша и опять сел на скамейку.
— Спасибо, Миша! — прошептала Лида.
— Только не реви, мешаешь думать!
Лида проглотила слёзы. Она смотрела на Мишу с последней надеждой.
— Сколько у тебя денег? — вдруг спросил Миша.
Лида лихорадочно вывернула карман. Кроме огрызка карандаша и катушки белых ниток, у неё нашлось ещё двадцать девять копеек.
Миша вынул аккуратный кошелёк и выложил на ладонь маленький перочинный ножичек, запасной пионерский значок и новенький полтинник. Потом ссыпал всё это вместе с Лидиными монетами обратно, застегнул кошелёк на кнопку и встал со скамейки.
— Пошли.
— Куда? — робко спросила Лида. Но он не ответил. И Лида, разрывавшаяся между отчаянием и надеждой, с цветами в руках поплелась за ним.
Лида не замечала улиц, по которым они шли. Она видела только Мишину спину и старалась не отставать. Миша шагал не оглядываясь. Неожиданно он свернул в какой-то подъезд. Лида вбежала за ним и только там, внутри, поняла, что они в зоомагазине.
Вдоль стен, до самого потолка, стояли клетки. Такие маленькие и тесные, что нельзя было понять, для кого они: для птиц или мышей? На одной клетке висело объявление:
ПРИНИМАЕМ ОТ НАСЕЛЕНИЯ
РЫБУ ДЛЯ СИАМСКИХ КОШЕК
Сбоку стояли аквариумы. В зеленоватой воде метались хвостатые рыбки. На подоконнике безрадостно сгрудились куски серого туфа. В тёмном углу в клетке сидел какой-то печальный зверёк. У прилавка толпились разные люди. Продавец набирал совком из ящика красных копошащихся червячков и развешивал в фунтиках.
К прилавку протиснулся коренастый рыболов — из тех, кто всю зиму просиживает у проруби, а всё лето — на берегу реки. Он поставил на прилавок ведёрко с уклейками.
— Вот тебе для котов, — сказал он.
Продавец стал подцеплять сачком рыб из ведёрка и бросать в бочонок.
— Здесь ловил? — спросил продавец. — У мостков?
— У мостков, — пробурчал рыболов.
— Получи рубль, — сказал продавец, кинув последнюю рыбку.
— Надо же! — завистливо сказал кто-то из очереди. — Полчаса, может, порыбачил, и вот тебе рубль!
Миша с уважением поглядел на рыбака и стал протискиваться между покупателями, пока не оказался рядом с продавцом.
— А тритоны почём? — спросил он.
— Нет тритонов, — ответил продавец.
— А когда будут? — спросил Миша упавшим голосом.
— Когда наловишь, — сказал один покупатель.
— Поезжай в Крым, там они всегда есть, — посоветовал другой.
— Как же так… — обидчиво начал Миша, но тут кто-то потянул его за рубашку. Миша оглянулся и увидел парня, похожего на фотонегатив, так загорело его лицо и выгорели волосы. Парень подмигнул и пошёл к выходу. Миша за ним, Лида за Мишей. Все трое вышли на улицу. Мальчишка свернул в первую подворотню.
— Кролика надо? — шёпотом спросил он и отогнул полу куртки. Из внутреннего кармана торчали серые уши крольчонка.
— Ой, какой… — начала Лида.
— Не надо, — твёрдо сказал Миша.
— А вот! — И мальчишка, как фокусник, вытащил белую мышь с розовым хвостиком. Лида пискнула.
— Нам нужен тритон. Понял? — вразумительно сказал Миша.
— Чудаки! — фыркнул мальчишка. — Им дают этого… гималайского кролика, а они…
Но заметив по лицу покупателя, что сделка не состоится, быстро запахнул куртку и сказал:
— Ладно. Можно и тритона. Три рубля.
Лида ахнула.
— Ты что, обалдел? — возмутился Миша.
— А ты думаешь — тритоны на улице валяются? Ещё его поймать надо!
— Так он же в Крыму…
Мальчишка не смутился:
— Вот видишь, а ещё говоришь — дорого!
Этот ответ сбил Мишу с толку.
— Как же: он там, а ты здесь…
Мальчишка не лез в карман за ответом:
— Кто знает места, тот везде поймает. Одним словом — берёшь или не берёшь?
— Постой, — сказал Миша и отвёл Лиду в сторону. — Ты давай домой, тащи три рубля, я его тут задержу, — прошептал он.
Лида с ужасом смотрела на Мишу.
— Ой, мне не достать! Мама же на работе. Сменится только вечером!
— Ну, знаешь, Шершилина! — только и мог сказать Миша.
— Эй, вы там! Берёте или нет? — крикнул мальчишка.
— Берём! — крикнул Миша и шёпотом сказал Лиде: — Ладно. Пойду попрошу у отца. Но имей в виду, потом отдашь!
— Честное слово, Мишенька, отдам!
Миша подошёл к мальчишке:
— Неси своего тритона.
— Давай деньги.
Миша фыркнул:
— Вперёд? Ещё чего!
Тритонщик возмутился:
— Это чтоб я мучился, доставал, тащил, а тебя потом поминай как звали?
Теперь возмутился Миша:
— Ага, а ты возьмёшь деньги, а потом тебя поминай как звали?
Разговор зашёл в тупик. Лида со страхом и надеждой переводила взгляд с одного на другого.
Только когда Миша сделал вид, что уходит, мальчишка сказал:
— Ладно, давай аванс. Полтинник.
Лида было обрадовалась, но Миша твёрдо сказал:
— Ещё чего! Никаких авансов.
Тогда тритонщик, чувствуя, что сделка проваливается, сдался.
— Ладно, давай пять копеек. На трамвай. Для скорости.
Тут Миша не возражал. Он достал из кошелька медяки.
— Когда будет тритон? — спросил он.
Мальчишка озабоченно поднял глаза к небу и наморщил лоб:
— Значит, так. На этом месте через полчаса!
Миша выглянул из ворот. На больших часах почтамта было двадцать пять минут одиннадцатого.
— Значит, без пяти одиннадцать чтоб тритон был здесь! — строго сказал Миша.
— Будет сделано! — крикнул мальчишка на бегу, и его белая голова сверкнула уже на другой стороне улицы.
Лида сияла:
— Какой ты умный, Мишенька! Как чудно всё устроил! Мы сразу же писателю отнесём, да? И он простит нас, да? А что, если он не захочет чужого? А только своего, с которым в домино?
— Не трещи. Жди его здесь. Отсюда ни шагу!
— Хорошо, Миша, — покорно сказала Лида.
— Я могу задержаться. Скажешь, чтоб ждал.
— Я скажу.
— Дашь ему, в крайнем случае, семьдесят четыре копейки, — и Миша ссыпал Лиде в руку монеты из кошелька.
— Хорошо, Миша.
— Но не смей давать, пока не покажет тритона. И чтоб все лапы были целые, и хвост. Поняла?
— Поняла.
— Ну, смотри, Шершилина! — строго сказал Миша и ушёл.
Таисия Петровна в клетчатом переднике сидела в кухне за столом и молола кофе.
Вошёл Сергей Васильевич и гордо сказал:
— Тася, я купил молоко, полтора литра, из совхоза «Светлый путь».
И поставил бидон на стол.
— А где крышка? — спросила Таисия Петровна.
— А разве была крышка? — удивился Сергей Васильевич.
Таисия Петровна вздохнула:
— Конечно, могло быть и хуже. Ты мог забыть бидон и принести крышку.
— Ну, Тася… — обиделся Сергей Васильевич и пошёл прямо к шахматной доске.
— Постой, постой! — закричала Таисия Петровна. — Что это? Ты весь в каких-то веточках и песке… Из какой пещеры ты вылез?
— Тася, я вылез из молочного магазина. Всего три ступеньки вниз. И очередь совсем маленькая. Какая же это пещера?
— Господи, — вздохнула Таисия Петровна, счищая с мужа песок. — Хоть бы раз в жизни с тобой ничего не случилось!
Сергей Васильевич терпеливо дождался, пока она кончит, и снова устремился в комнату к шахматной доске.
А Таисия Петровна сняла с полки голубую кастрюльку и перелила в неё молоко.
Вдруг бидон выпал из её рук и покатился по полу.
Уцепившись лапками в край кастрюльки, на Таисию Петровну пристально смотрел маленький пёстрый дракон. Из молока торчал его колючий гребень.
С минуту Таисия Петровна и дракон смотрели друг на друга. А потом она безмолвно вышла из кухни. Её слабое сердце не позволяло ей находиться в одной комнате с таким существом.
Она тихо тронула за плечо Сергея Васильевича.
— Серёжа, — сказала Таисия Петровна слабым голосом. — Пойдём со мной.
У неё было такое выражение лица, что Сергей Васильевич сразу встал и пошёл, поддерживая жену за локоть.
В кухне Таисия Петровна подвела мужа к кастрюльке.
— Скажи мне, что оно такое? — спросила она.
Сергей Васильевич начал хлопать себя по карманам, как делал всегда, когда нужны были очки. Таисия Петровна сунула ему свои, и он наклонился над кастрюлькой.
— Что ты! — вскрикнула Таисия Петровна и оттащила мужа подальше. — Хочешь, чтобы оно цапнуло тебя за нос? Знаешь, какой был случай на почтамте? Один раз пришла посылка для зоосада со змеями…
— Ну-ну?
— А начальник почты, вот вроде тебя, сунулся туда, а змея и схвати его за нос! Спасибо ещё, змея была не ядовитая. А есть туркменская эфа в пустыне, так она сама скачет на людей! Видишь? А ты суёшься!
— Так ты считаешь, что оно — змея? — задумчиво спросил Сергей Васильевич. — А это ничего, что у неё лапки?
— Посмотрите на этого человека! — Таисия Петровна возмутилась. — Притащил в молоке неведомо что, неведомо зачем и ещё меня спрашивает про лапки!
Сергей Васильевич захлопал глазами:
— Тасенька, ну честное слово, понятия не имею, как оно туда попало. А что это такое — сейчас посмотрим в энциклопедии. — И он направился к полке.
— И на какую букву ты собираешься смотреть? — осведомилась Таисия Петровна.
Сергей Васильевич смущённо улыбнулся.
— И ничего смешного, — сказала Таисия Петровна. Она храбро поддела шумовкой дракона, который невозмутимо сидел в той же позе, и дала стечь молоку. Тут она увидела перепонки на лапках и обрадовалась: — Ну вот, теперь я и без энциклопедии знаю, что оно из лягушек. И всё понятно: его пустили туда, чтобы не прокисло.
— Чтобы оно что, Тася?
Таисия Петровна сокрушённо покачала головой:
— Есть же такие люди, которые кидают в молоко лягушек, чтобы оно не прокисло. А по мне уж лучше кислое, чем свежее с лягушками! Дай скорее миску, Серёжа.
Дракон перебрался в миску с водой. Таисия Петровна наклонилась к нему.
— А ведь он довольно симпатичный! Ну, отдохни после всех переживаний.
Если бы Таисия Петровна знала, что пережил дракон на самом деле, с какой высоты свалился, — она бы ещё не так его пожалела.
Сергей Васильевич, который до сих пор чувствовал себя виноватым, понял, что гроза миновала.
— Я рад, Тася, что он тебе понравился, — смущённо сказал он.
Таисия Петровна покосилась на него:
— Ах вот как? Так это сюрприз, ты решил меня обрадовать лягушкой в молоке?
— Ну, Тася… — сказал Сергей Васильевич.
Лида сидела у подворотни на скамеечке. На коленях у неё лежали цветы. Она уже немного успокоилась и даже начала переплетать растрёпанные косички, поглядывая на большие часы на почтамте. Минутная стрелка сперва долго стояла на одном месте, а потом сразу перепрыгивала на другую минуту.
И Лида подумала. «Вот если бы, когда мы были на балконе, стрелка прыгнула сразу на десять минут — ничего бы не было!»
К ней подошёл человек с чемоданом и спросил, как пройти на Колокольную улицу. Лида проводила его до угла, а потом вернулась на свою скамеечку.
Стрелка опять прыгнула дальше. Прошло уже двадцать три минуты. Теперь Лида думала о том — очень ли больно, когда на голову падает террариум? Или только обидно?
Мимо неё прошла маленькая девочка, у неё развязался шнурок, и она всё время на него наступала. Лида догнала девочку и завязала ей шнурок бантиком.
И снова уселась ждать и думать.
Теперь она думала об Алексее Ивановиче, что нет у него ни кошки, ни собаки. Был только один дракон, а теперь совсем никого, и ей вдруг ужасно захотелось сказать ему, чтобы не горевал, что дракон у него будет и он сможет опять играть с ним в домино.
«А что, если… позвонить ему по телефону?» —Лида вскочила.
«Да нет, и говорить не захочет, повесит трубку». — И села на место.
«А если послать телеграмму?»
Но тут стрелка прыгнула на без пяти одиннадцать, и у подворотни, как из-под земли, вырос тритонщик.
— Видала точность?! — заорал он, показывая на часы.
— Молодец! — закричала Лида. — Как тритон? Хороший? И лапки все?
— И лапки, и крылышки! — гордо сказал тритонщик.
— Какие крылышки?!
— А как он, по-твоему, летает? — хладнокровно спросил мальчишка.
Лида захлопала глазами. Она представила себе, как тритон летает вокруг тёти Лизы…
— Покажи… — прошептала она.
Тритонщик таинственно поманил её в подворотню.
— На! — и царственным жестом протянул ей взъерошенного чижика.
Лида отпрянула.
— Что это?
— Что надо, и ещё лучше!
— Но это же птичка! — Лида в отчаянии смотрела на мальчишку.
Тот сорвал шапку с головы и шваркнул об землю.
— Да вы что! — завопил он. — То им одно, то другое! Бегаешь, как собака, а они нос воротят! Давай деньги!
Лида стояла с самым несчастным видом. Она не могла вставить ни одного слова, пока он не кончил орать.
— Да что ты, мальчик, — наконец сказала она. — Ты, наверно, не понял. Мы чижика не просили. Мы просили тритона.
— Говори: этого берёшь?
— Этого не беру, — твёрдо сказала Лида.
Тут, как ни странно, мальчишка сразу успокоился, поднял кепку и надел на голову.
— Железно, — сказал он. — Будет тебе тритон.
— С гребешком? — озабоченно спросила Лида.
— С гребешком. Через два часа здесь. Давай десять копеек.
— Аванс? — деловито спросила Лида.
Тритонщик презрительно посмотрел на неё:
— На автобус!
Лида дала ему гривенник, и он моментально исчез.
Лида подняла с тротуара обёртку от сигарет, оторвала кусочек и написала:
Миша я на почте
Потом привязала записку белыми нитками к скамейке и побежала через улицу на почтамт.
А Женька со своим самокатом дежурил у подъезда, где скрылся старик с бидоном. Он твёрдо решил стоять тут хоть до завтра, лишь бы узнать, кто упал в бидон.
Где-то на лестнице хлопнула дверь, но никто не вышел.
Наконец Женька потерял терпение: «Что мне тут, сто лет стоять? А вот пойду к нему и спрошу: «Что у вас в молоке?»
Женька стал подниматься по лестнице.
В какой же он квартире? Где-то наверху. «Ну и что? Буду звонить во все». И он решил начать с самого верха. Вбежав на четвёртый этаж, он встал перед дверью квартиры слева и, переминаясь с ноги на ногу, придумал, что он скажет: «Что у вас в бидоне?» Нет. «Скажите, пожалуйста, что у вас в бидоне?» Нет. «Здравствуйте, скажите, пожалуйста, что у вас в бидоне?» И он позвонил.
За дверью раздался топот, будто мчался табун лошадей. Дверь распахнулась настежь. На Женьку уставились двое одинаковых растрёпанных мальчишек в жёлтых майках и джинсах. Увидев Женьку, они, не сговариваясь, завопили:
— Держи резидента! — и кинулись на Женьку.
Их было двое на одного, и Женька кубарем покатился вниз по лестнице.
— Ну, заяц, погоди! — орали мальчишки и, толкая друг друга, пытались скатиться по перилам. Женьке удалось опередить их.
На улице он вскочил на самокат и развил предельную скорость. Мальчишки с воплями мчались за ним.
Женьке повезло: близнецы с маху налетели на ту самую маму с ребёнком, с которой уже имел дело Женька. Она свирепо схватила их за уши.
А Женька издали показал им нос и исчез.
Зловредные близнецы (их звали Боря и Лёва), потирая уши, вернулись к себе домой. По дороге они успели два раза поспорить и один — подраться. Они спорили и дрались при всяком удобном случае. Дело в том, что Боря был старше Лёвы на пятнадцать минут и поэтому требовал, чтобы Лёва его слушался. А Лёва этого не признавал,
Дома они принялись за прежнее занятие, от которого их оторвал Женька: они привязывали к длинной верёвке консервные банки, считая, что делают настоящее ковбойское лассо, и спорили: какие банки лучше. Боря требовал привязывать большие банки от компота, а Лёва считал, что банки от сгущённого молока метать гораздо удобнее.
Кончилось тем, что они нацепили и те и другие и побежали на улицу — испытывать новое оружие.
На почтамте Лида взяла телеграфный бланк и принялась сочинять телеграмму Алексею Ивановичу.
Это оказалось не так-то просто. Во-первых, перья. Они или не писали совсем, или продирали бумагу. Во-вторых, люди. Они почему-то подходили с просьбами именно к ней, а она никому не могла отказать. Сперва ей пришлось показать одной старушке, где расписаться на переводе от сына. Потом она старательно выводила адрес на посылке в Северо-Курильск. А после этого читала письмо женщине, которая забыла дома очки. Наконец забравшись в дальний угол, Лида начала писать всё, что думала и чувствовала:
ЗЕМЛЕГОРСК МИНЕРАЛЬНАЯ СОРОК КВАРТИРА ДВЕНАДЦАТЬ АЛЕКСЕЮ ИВАНОВИЧУ МАМОНТОВУ
ОЧЕНЬ ПРОСТИТЕ НАС ДОРОГОЙ УВАЖАЕМЫЙ АЛЕКСЕИ ИВАНОВИЧ И ВАША ТЕТЯ
ПОЖАЛУЙСТА НЕ ГОРЮЙТЕ
ДРАКОНА ДОСТАЛИ С ГРЕБЕШКОМ ПРИНЕСЕМ ВЕЧЕРОМ
ИЗВИНИТЕ Я НЕ ХУЛИГАНКА ШЕРШИЛИНА ИЗ 27 ШКОЛЫ.
Она перечитала телеграмму, и ей всё понравилось. Лида подула на бланк, чтобы скорее высохло, и протянула телеграмму в окошечко.
Молодая телеграфистка взяла телеграмму и стала быстро-быстро подсчитывать слова.
— Скажите, пожалуйста, — спросила Лида, — она скоро дойдёт?
— У нас не задерживается. Фамилия как? Мершилина?
— Шер-шилина, — отчётливо, как в классе, сказала Лида.
— Рубль пятнадцать копеек.
— Ой, что вы! — испугалась Лида. — У меня денег не хватит!
— Вот чудачка! — улыбнулась телеграфистка. — Так зачем написала столько слов? Кто же так пишет телеграммы?
— А как пишут? — спросила Лида.
— Коротко. Без лишних слов. Вот, например, — и она взяла одну телеграмму, из тех, что лежали рядом. — «Высылаю материю платье шей карманами». Или вот: «Выезжаю дедушкой Машенька». И всякий понимает, что дедушка с Машенькой, а платье с карманами. Ну как, поняла?
— Поняла, — сказала Лида. — А сколько надо слов на шестьдесят три копейки?
— Ну, если на рубль пятнадцать — тридцать пять слов, то на шестьдесят три копейки сколько? Сосчитай-ка сама, вас же в школе учат!
Лида отошла в уголок и задумалась, глядя на люстру и морща лоб.
Адрес — целых восемь слов, — конечно, трогать нельзя. А то ещё телеграмму не туда доставят. Значит, на весь разговор Лиде остаётся всего-навсего десять слов… Надо выбрать самые хорошие.
Лида уселась за стол и принялась за работу. Её рука с пером бродила по телеграмме, вычёркивая то одно, то другое слово. Сперва она выкинула «и», «с», «я», «из». Телеграмма сразу стала короче на четыре слова. Можно вычеркнуть «очень», хотя она на самом деле очень виновата. Потом она сообразила: если «Алексей Иванович» есть в адресе, он же поймёт, что это написано ему. И вычеркнула ещё эти слова. Но оставалось целых десять слов лишних!
Перо её долго переходило с «дорогой» на «уважаемый» и обратно. Наконец она зачеркнула «уважаемый». Потом довольно быстро полетели слова «вечером», «извините» и «нас».
С тяжёлым вздохом она выбросила хорошее слово «пожалуйста» и не такое хорошее — «школы».
И тут сообразила, что знаменитого писателя в его собственной квартире почтальон найдёт и без имени-отчества. И с лёгким сердцем вычеркнула из адреса «Алексей Иванович».
Оставалось два слова лишних, но Лида уже больше ничего не могла выбросить. Она переписала телеграмму на чистый бланк и понесла как есть.
— Извините, — жалобно сказала она телеграфистке. — У меня никак не сокращается на шестьдесят три копейки…
Телеграфистка читала телеграмму, и брови у неё поднимались всё выше и выше.
— Слушай, а что это за дракон?
Лида быстро рассказала свою горестную историю. Телеграфистка очень ей посочувствовала, но сказала:
— Всё равно, два слова надо сократить.
— Я знаю, — печально сказала Лида. — Но какие?
— Может быть, «не горюйте»?
— Ой, что вы! Самые главные слова!
— Тогда «не хулиганка», — сказала телеграфистка и вычеркнула. — Разве ты хулиганка? Ну вот. С тебя шестьдесят четыре копейки.
Лида сунула деньги в окошко.
— А у меня только шестьдесят три, — растерянно сказала она.
— Ничего, — сказала телеграфистка. — Такая история стоит дороже. — И она протянула Лиде квитанцию.
— Большое спасибо! — сказала Лида и положила телеграфистке в окно свои цветы.
А к писателю Мамонтову пошла такая телеграмма:
МИНЕРАЛЬНАЯ СОРОК КВАРТИРА ДВЕНАДЦАТЬ МАМОНТОВУ ПРОСТИТЕ ДОРОГОЙ ВАША ТЕТЯ ДРАКОНА ДОСТАЛИ ГРЕБЕШКОМ НЕ ГОРЮЙТЕ ПРИНЕСЕМ ШЕРШИЛИНА 27
В этот момент в дверях почтамта появился хмурый Миша Коробкин. Он оглядел зал и, не заметив Шершилину, отправился искать её по всем очередям. Не видя Лиды, он всё больше раздражался.
Лида сама увидела его, когда бежала к выходу, размахивая квитанцией.
— Мишенька, он приходил! Только почему-то принёс птичку, а не тритона. Я говорю: птичку ни в коем случае! А он: будет сделано, привезу через два часа. Я велела, чтобы обязательно с гребешком. А тебе папа дал три рубля?
— Почему три? — холодно спросил Миша.
— Так он же сказал три.
— Так семьдесят три копейки у нас уже есть. Значит, сколько надо было достать?
— Два рубля двадцать семь… — прошептала Лида, похолодев.
— Столько я и достал. Давай остальные.
Но вместо денег Лида дрожащей рукой протянула ему квитанцию. Сперва Миша не понял, в чём дело. Но когда понял… Лидино счастье, что кругом были люди.
— Зачем, ну зачем я с тобой, бестолочью, связался! Почему ты сама не свалилась с балкона! Что ты лезешь, куда тебя не просят, со своими куриными мозгами! Да ты понимаешь, что наделала? Меня же теперь выгонят из отряда! Меня же больше никуда не выберут! — зло шипел Миша, готовый разорвать эту Шершилину на кусочки. Переведя дыхание, он железным голосом приказал: — Иди и доставай деньги где хочешь! Но чтоб через два часа была у подворотни с деньгами!
Лида помчалась домой. Случалось, что мама иногда кончала смену рано. Но когда не везёт — то уж не везёт. Дома не было ни мамы, ни соседки Ольги Павловны, у которой всегда можно было попросить. Не было даже брата Женьки — он всё ещё носился где-то на самокате.
Подумав, Лида побежала к маминой сестре, тёте Марусе.
Когда она поднималась по лестнице, навстречу ей спускалась Тоня, Лидина двоюродная сестра, с большим псом на поводке. На шее пса был завязан бантом мохнатый шарф, а на одном ухе лихо сидел берет ядовито-зелёного цвета.
— Лидочка! — закричала Тоня. — Смотри на Кузю! Красота, верно? Идём во двор всем показывать!
— Нет, Тонечка, я к тёте. Мне очень надо семьдесят три…
— А мамы нету. Идём, ну!
Обе стали спускаться по лестнице. Лицо у Лиды было озабоченное, а у Тони — сияющее. И вдруг всё стало наоборот: Лида обрадовалась, а Тоня испугалась. С улицы входила Тонина мама, она же Лидина тётя.
— Тётя Маруся! — сказала Лида. — Пожалуйста, одолжите мне…
Но тёте Марусе было не до неё.
— Это что же? — спросила она грозно. — Мой лучший берет на собаку?! Мой мохер в собачьей шерсти? И тебе не совестно? — набросилась она на Лиду.
— Тётя Маруся! — взмолилась Лида. — Да я же…
Но тётя Маруся уже срывала с Кузи свой шарф и ничего не желала слушать.
— На три класса старше, а каким глупостям маленькую учишь! — При этом она шлёпнула Тоню, которая залилась плачем.
Лида хотела было что-то сказать, но так возмутилась этой несправедливостью, что молча повернулась и ушла.
Улица, которая так недавно была солнечной и весёлой, стала вдруг тёмной и мрачной. Навалились тяжёлые тучи, злобно рычали машины. Люди шли грустные и сердитые. Даже птицы и те чирикали как-то печально…
Лида остановилась у какой-то витрины. Из тёмной глубины на неё смотрела такая растрёпанная, такая некрасивая девчонка. И бант торчал как-то криво… Лида отвернулась и даже перешла на другую сторону, чтобы быть подальше от себя.
И оказалась возле того самого дома в лесах, где на них с Мишей утром чуть не упало ведро, и увидела большое объявление:
СРОЧНО ТРЕБУЮТСЯ РАЗНОРАБОЧИЕ.
ЗАРПЛАТА 70 РУБ.
Лида прочитала объявление раз, другой, третий, не понимая смысла. Её ещё душила обида на тётю Марусю. И вдруг новая мысль мелькнула у неё в голое. Она ещё раз, уже внимательно, прочитала объявление. Да это же как раз то, что нужно!
«Как же я до сих пор не сообразила! Вот как люди достают деньги! Не ходят и не просят у своих тёток, а работают».
Она стремительно вбежала под арку, сняла галстук, сунула в карман. Развязала бант и спрятала в другой карман. Подумала чуточку, достала носовой платок, надела его на голову и завязала сзади. Потом сделала такое лицо, как на контрольной по математике, и вошла во двор.
Тут, будто в честь её появления, раздался колокольный звон. Это кто-то бил в железную рельсу.
Наступил обеденный перерыв. Рабочие спускались с лесов, мылись у крана, закуривали.
Вихрастый, который утром уронил ведро, и его напарник сбежали с лесов, вытащили домино и уселись играть на перевёрнутом корыте. Вихрастый почему-то подмигнул Лиде, и она, приободрившись, подошла к нему.
— Здравствуйте, — вежливо сказала Лида.
— Привет, привет! — ответили парни, гремя косточками. — Присаживайтесь.
Сесть было не на что.
— Скажите, пожалуйста, — спросила Лида, — здесь рабочим платят каждый день?
— А как же! — сказал вихрастый. — Нормально.
— Даже два раза! — подхватил второй. — Утром и вечером.
Лида обрадовалась:
— А меня примут на работу?
Парни переглянулись.
— Примем, Вася? — спросил вихрастый.
— Уже приняли, — ответил Вася.
— А что надо делать? — радостно спросила Лида.
— Ну, для начала… — сказал Вася, оглядываясь по сторонам.
— Для начала вот бери ведро, — придумал вихрастый, — получай полтинник и гони на угол за квасом. Четыре литра!
И он что было силы стукнул костяшкой по корыту.
Гремя ведром, в котором бренчал полтинник, Лида понеслась к той самой алюминиевой бочке, за которой утром шёл Женька.
Бочка стояла за углом, в тихом зелёном переулке. За ней, как и утром, вилась очередь. Лида пристроилась в конце.
И вдруг услышала вопли:
— Руки вверх!
Лида вздрогнула и посмотрела в ту сторону. Это вопили какие-то одинаковые мальчишки в жёлтых майках и джинсах с заклёпками. Разница между ними была только в том, что на заднем кармане у одного было вышито «МЕХИКО», а У другого — «ТЕХАС».
Перебегая от дерева к дереву, они швыряли друг в друга консервными банками на верёвках.
Это были, как вы уже догадались, вредные близнецы Боря и Лёва.
Вдруг они перестали вопить, зашептались и спрятались за дерево. К бочке шёл растрёпанный толстый мальчик. Когда он проходил мимо, они вылетели с криком «Сдавайся!» — и кинулись на него.
Но толстый мальчик неожиданно оказался очень проворным. Он бросился бежать вокруг бочки и очереди. Близнецы за ним. Когда они сделали два круга, мальчик юркнул в очередь и пристроился впереди Лиды. Мальчишки хотели было его вытащить, но тут люди стали на них ворчать, и они отступили.
Но Лида вовсе не собиралась уступать толстому мальчику свою очередь.
— Я впереди! — строго сказала она ему.
— Не знаю, не знаю, — нахально сказал мальчик, — я тебя впереди не видел.
— Не ври! Прекрасно видел, что я тут стою с ведром!
— Тили-бом, тили-бом, стоит курица с ведром! — захохотал бессовестный толстяк.
Лида хотела ему как следует ответить, но в это время они оказались у бочки. Она просто отпихнула мальчишку и протянула ведро продавщице.
— Пожалуйста, четыре литра, — солидно сказала она. — Вот в это ведро.
И стала внимательно следить, как продавщица, похожая на куклу-матрешку, опрокидывает в ведро кружку за кружкой.
— Четыре, — сказала продавщица и протянула руку.
Лида не шевелилась. Полтинник лежал на дне ведра.
— Ну, что же ты? Где деньги?
— Деньги там… — прошептала Лида и показала на ведро.
Через минуту уже вся очередь знала, в чём дело, и хохотала. Смеялась и продавщица-матрёшка, но Лиду всё-таки не отпускала, пока не заплатит.
Кто-то предложил заплатить за Лиду, но она отказалась. Она не могла брать деньги у незнакомых людей: мама ей настрого это запретила.
А обеденный перерыв кончался. А рабочие ждали квасу. А она стояла тут, как привязанная, и выхода не было.
Вдруг толстый мальчик, который умирал со смеху, сказал:
— Хочешь, достану, хоть ты и вредная?
— А как?
— Моё дело.
— Только не смей лазать руками!
— Обойдёмся без рук. Сколько литров?
— Четыре, — прошептала Лида.
— Ха! Это мне на один зуб!
Он схватил ведро и начал пить, отдуваясь, как лошадь.
Боря и Лёва смотрели на него с зависью и спорили: выпьет — не выпьет.
Толстый мальчик пил и пил. Но вдруг глаза у него выпучились, он тяжело задышал, поставил ведро на землю и пошёл, покачиваясь.
— Ага! Я говорил: не выпьет! — закричал Боря. — Я выиграл!
Братья схватили ведро и стали пить, передавая друг другу, пока ведро не стало сухим, а они — мокрыми. Тогда они отдали Лиде ведро с полтинником.
— Скажи спасибо! — прохрипел Лёва. Они поплелись к дереву и тихо сели на землю.
— Спасибо… — неуверенно сказала Лида. Подошла к продавщице и протянула ей полтинник.
— Поскорее, пожалуйста, налейте, — попросила Лида. — А то у нас, знаете, обеденный перерыв кончается.
— Ещё четыре литра? А деньги?
Лида стояла, как столб. В руке у неё висело пустое ведро.
Само собой, Миша Коробкин не сидел два часа у подворотни, ожидая, пока явится этот тритонщик. С первого взгляда тот ему не понравился. Не было к нему у Миши никакого доверия. А о Шершилиной и думать было противно. Конечно, никто из них ничего не достанет. С детства Миша никому не доверял и привык надеяться только на себя. Это началось ещё с того случая, когда отец не велел трёхлетнему Мише открывать одну коробку, потому что, сказал он, там сидит злая оса. Но как только отец вышел, Миша открыл коробку и съел все конфеты, которые там оказались вместо осы.
Миша перебрал в уме все возможности раздобыть тритона самому. Потом встал и начал действовать — решительно и толково.
Сначала обежал все зоомагазины. Тритонов не было нигде. После этого он пошёл в зоологический сад, ловко прошмыгнув без билета.
В отделе земноводных были и крокодилы, и тритоны. Но Миша мог только смотреть на них через стеклянную стенку.
Он направился к заведующему отделом земноводных. Но как ни клялся в своей любви к пресмыкающимся, как ни выпрашивал хоть самого маленького тритончика — заведующий не дал. Кстати, сказал он, такому любителю надо бы знать, что тритон вовсе не пресмыкающееся. Так что моё почтение.
И Коробкин, кляня Шершилину, вернулся к подворотне.
Уже было сорок минут первого, а Шершилина всё не шла, и денег на тритона не было.
Миша изнывал у подворотни и шипел сквозь зубы:
— Растяпа несчастная! Корова безрукая! Черепаха лохматая!
Стрелка часов прыгнула на пятьдесят третью минуту. И тут, словно джин из бутылки, возник тритонщик.
— Видал точность? — завопил он.
Миша смутился, но не показал виду.
— Точность твою мы видели, — сказал он как можно небрежнее. — Мы твоего тритона не видали.
— Во! — сказал мальчишка и поднял большой палец.
— Воображаю! Дохлый, наверно, и нет хвоста.
— У тебя нет хвоста! — огрызнулся мальчишка. — Смотри!
И осторожно высунул из-за пазухи слепую мордочку крота.
— Это, по-твоему, тритон? — ледяным тоном спросил Миша.
— А кто же это? — нагло сказал тритонщик.
— Знаешь что? Убирайся ты со своими крысами! Отдавай пятнадцать копеек, и чтоб духу твоего не было!
Но продавец тритонов знал своё дело. Привычным жестом он сорвал с головы кепку, швырнул на землю и завопил (это, видимо, была его манера торговать тритонами):
— Да вы что? Бегай для них, как собака, а им пятнадцать копеек жалко! Да я, может, на трёшку подмёток сбил! Да знаешь, сколько я за этого паршивого зверя отдал?!
Но на Мишу представление не подействовало. Он схватил мальчишку за шиворот:
— Деньги или тритон!
Тритонщик сразу притих и мирно сказал:
— Ну, чего шумишь? Тритон нужен — так бы сразу и сказал. Им сейчас не сезон. А есть у меня один. У него этих тритонов навалом — восемь штук. Так он в Малиновке живёт, на электричке надо, туда-обратно — двадцать копеек.
— Как, ещё двадцать?! — вскричал Миша. Его лицо стало каменным.
Мальчишка понял, что надо менять тактику.
— Залог хочешь? Кепку даю!
Миша посмотрел на кепку. Её, видимо, швыряли на землю раз триста, если не больше.
— Куда её!
— Удочку хочешь? — крикнул тритонщик, и, прежде чем Миша успел ответить, он извлёк из своих бездонных карманов складную удочку. Когда он её составил, она оказалась необычайных размеров.
— Видал вещь? На! И ещё вот!
Королевским жестом он протянул Мише трёх червяков в спичечном коробке.
Пока тритонщик извлекал удочку и червяков, Миша задумчиво смотрел на него. Он вспомнил встречу с рыболовом в зоомагазине. «Надо же, полчаса, может, порыбачил — и вот тебе рубль!»
Миша придирчиво осмотрел удочку. И без всяких споров дал мальчишке двугривенный.
В это время на улице показалась печальная Лида. Увидев Мишу с тритонщиком, она робко остановилась поодаль. Мальчики её не заметили.
— Когда будет тритон? — строго спросил Миша.
— В шестнадцать ноль-ноль. Как из пушки!
— Не надуешь?
— Провалиться на этом месте! — поклялся тритонщик и тут же провалился — иначе нельзя было объяснить это мгновенное исчезновение.
Только сейчас Миша увидел Шершилину. Она стояла с несчастным видом и с ведром.
Миша пристально посмотрел на неё и всё понял.
— Конечно не принесла? Да?
Лида всхлипнула.
— Ну, что я кому сделал? — жалобно воскликнул Миша. — Учусь хорошо, все поручения — пожалуйста, по макулатуре — первое место. Ну, за что, за что мне всё это на голову? Этот болван тритонщик — неизвестно, кого он ещё притащит, — и эта несчастная балда, которая всё погубила, а теперь несёт старое ведро вместо денег! Ну, зачем, зачем тебе ведро?
Лида скорбно молчала.
— Честное слово, лучше бы я сам стал зелёным, а ты бы досталась Кошкину!
— Миша, я ещё постараюсь, — пролепетала Лида.
— Хватит, постаралась! Уходи куда хочешь, и чтобы я тебя больше не видел!
Опустив голову, Лида повернулась и пошла. Миша смотрел ей вслед.
— Эй, Шершилина! — вдруг позвал он.
Лида обернулась.
— Давай сюда ведро!
— На, — Лида нерешительно протянула ему ведро. — Возьми, только не насовсем. Оно чужое, Мишенька. А тебе зачем?
— Не твоё дело. Буду работать своей головой. А ты — как хочешь. Хоть сама садись в террариум вместо тритона!
И он удалился большими шагами, с ведром и удочкой.
Лида поплелась, сама не зная куда. «Наверное, я в самом деле балда», — горестно думала она. «К хорошему человеку пошла — безобразие устроила. Потом сразу двоих обманула, даже квасу не могла купить. Главное — такая дылда и ничего не может заработать. Бессовестная я!»
Лида шла, ничего не замечая. И вдруг оказалась в толпе. Вокруг неё, как пчёлы, жужжали люди. Они сходились, о чём-то сговаривались, потом расходились, будто играли в какую-то игру. К Лиде подбежал было один старичок и спросил: «Что вы меняете?» — но, увидев девчонку, махнул рукой и побежал к кому-то другому.
Тут Лида заметила, что люди толкутся вокруг большого щита, сверху донизу заклеенного разными бумажками. Лида протиснулась поближе. На каждой бумажке стояло крупно написанное слово: «Меняю» или «Требуется». Иногда попадалось: «Продаётся». Менять Лиде было нечего, продавать тоже. А вот кто, кому, зачем требуется — непременно надо было узнать. И она стала читать:
ТРЕБУЕТСЯ НОЧНОЙ СТОРОЖ.
Нет, до ночи Лида не могла ждать.
ЦИРКУ ТРЕБУЕТСЯ СЛУЖИТЕЛЬ К ХИЩНИКАМ.
«Ну, это в крайнем случае», — подумала Лида.
Больше всего требовались няни, особенно опытные. Лида подумала: опытная она или нет? И решила, что опытная, потому что никто ни с кем так не мучился, как она с Женькой.
И она выбрала себе такое объявление:
КРАЙНЕ СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ НЯНЯ К ТИХОЙ ДЕВОЧКЕ.
СОГЛАСНЫ НА ВСЕ УСЛОВИЯ. ОЗЕРНЫЙ, 3, КВАРТИРА 3.
Ей понравилось, что к девочке, потому что после Женьки к мальчикам ей не хотелось.
Лида увидела, что люди записывают адреса и телефоны с бумажек, и стала рыться в карманах. Нашла смятый бланк своей телеграммы, огрызок карандаша и записала адрес.
Тут ей в глаза бросилось соседнее объявление, написанное большими печатными буквами:
ИЩУ РЕПЕТИТОРА ПО МАТЕМАТИКЕ К МАЛЬЧИКУ ЧЕТВЕРТОГО КЛАССА.
Лида обрадовалась:
— Ой, товарищи, это же я могу! — воскликнула она. — У меня же одни пятёрки по математике!
Самое любимое занятие у Лиды было — помогать отстающим. Все признавали, что никто в классе лучше Шершилиной не умеет объяснять задачи. Конечно, она сейчас же наймётся репетитором к этому мальчику, как его… ага, Зонтиков. Она быстро записала адрес: Заречная, 17, квартира 7.
И помчалась наниматься.
По дороге у витрины с зеркалом она немножко задержалась. Надо же было перед тем, как поступать на работу, привести себя в приличный вид! Лида переплела косу, расправила бант, отряхнула с платья последние пылинки — и вдруг с грохотом повалилась на землю! Вокруг её ног обвилась верёвка с двумя консервными банками, а над ней плясали дикий танец мальчишки в жёлтых майках, те самые, которые выпили её квас.
— Долой девчонок! — орали они.
Лида уже так привыкла к ударам судьбы, что даже не обиделась. Она только швырнула банки в мальчишек, и те с хохотом понеслись дальше.
Наверно, большего беспорядка, чем в квартире 7 по Заречной улице не было во всём городе. На замусоренном полу стояли грязные тарелки и чашки, на подзеркальнике — сапоги, а на обеденном столе валялась куча железного лома. А посреди всего этого, на диване, уткнувшись в учебник, разлёгся Витя Зонтиков и уныло гудел:
— Дважды восемь пауков разделить на жуков… А сколько это будет? Эх, жуки-пауки-мотыльки!
Витя швырнул учебник арифметики в стену. Скрестив руки на груди, он уставился в потолок.
Хлопнула входная дверь, и вошла Витина мама. Она бросила только один взгляд на комнату и схватилась за голову:
— С ума сойти! Утром ушла — была квартира, как у людей. Прихожу в обед — полный свинюшник! А единственный сын, помощник, валяется на диване, а на столе… да что это на столе?! Я тебя спрашиваю?
— Ругай, ругай, — слабым голосом сказал Витя. — А если у меня солнечный удар? Вот умру, тогда заплачешь, да уж поздно будет.
— Я от твоих безобразий раньше умру. А это что валяется? Арифметика?
Она подняла книжку.
— Задачу решил?
— Эту задачу никто не может решить, — уныло сказал Витя.
— Да?! Это номер сорок седьмой? Почему-то все в классе решили, кроме тебя.
Она нашла задачу и стала читать:
— «Мальчик собрал в коробку жуков и пауков…» — какая гадость! Кто это ему позволил таскать домой пауков? «Сколько всего…» Ну и что? Очень просто решается!
— А давай спорить, что не решишь! — оживился Витя.
— И не подумаю решать, — сказала мама. — Некогда мне с твоими жуками. Вот репетитор придёт, он тебе покажет, как лодырничать.
Тут Витя забеспокоился и даже спустил ноги с дивана. Он смотрел на мать и старался угадать: нарочно она сказала или не нарочно? Мама и раньше говорила о репетиторе, но Витя думал, что это просто так.
— Зачем репетитор? — спросил он. — Откуда репетитор?
— Оттуда. Хочешь на второй год остаться?
Витя тяжело вздохнул. Мама не обратила на это никакого внимания. Обеденный перерыв короткий, а дел много.
— Бегу в магазин, — сказала она. — Когда вернусь, чтобы было подметено, посуда убрана, задача решена. Слышишь? А то запру на ключ и штаны отберу!
Мама взяла хозяйственную сумку и ушла.
Витя вздохнул ещё тяжелее. Он знал свою маму: если она сказала, что отберёт штаны, — так и будет. А он сегодня как раз собирался на аттракционы в Сад отдыха. А какие аттракционы без штанов?
И Витя нехотя встал. Еле двигаясь, подошёл к столу. С грохотом свалил железный лом на пол, потом поднял с пола и поставил на стол посуду. Самое главное было сделано. Затем он взял метлу и помахал сначала налево, потом направо. Тут он почувствовал, что утомился и надо передохнуть. Он опять прилёг на диван.
Постучали в дверь.
— Это кто там? — недовольно спросил Витя.
Дверь открылась, и вошла Лида Шершилина.
Она остановилась на пороге и с удивлением уставилась на Витю. А он сел и тоже вытаращил на неё глаза. Это была та самая девчонка, с которой он поругался в очереди и у которой выпил квас!
— Это ты?! — воскликнула Лида.
— А это ты? Ты зачем?
Лида вытащила бумажку и прочитала:
— «Ищу репетитора, Заречная, семнадцать, квартира семь. Зонтиковы». Это ты Зонтиков?
— Ну, я. А тебе что?
— Значит, это тебе нужен репетитор?
— А где он — репетитор.
— Это я репетитор, — строго сказала Лида.
— Ты? Разиня ты с квасом, вот что! Ха-ха!
— Не ха-ха, а Лидия Ивановна. И не «ты», а «вы». Где твоя мама, мальчик?
Лида сказала это таким учительским тоном, что Витя забеспокоился.
— Да ты что, на самом деле?
— Отвечай на вопросы, Зонтиков. Где твоя мама? — спросила Лида всё так же строго.
— В магазине…
— Вот и прекрасно. А пока она придёт, мы с тобой не будем терять времени. Начнём заниматься. Достань свой задачник и тетрадку.
Витя вскочил и шаркнул ножкой:
— Слушаюсь, Лидия Иванна! Вот вам, пожалуйста, задачка номер сорок семь про жучиные и паучиные ножки, Лидия Иванна.
Лида взяла учебник и прочитала:
— «Мальчик собрал в коробку жуков и пауков. Всего восемь штук. У всех вместе пятьдесят четыре ноги. Сколько в коробке жуков и сколько пауков?» Совсем ерундовая задача. Ты что, не можешь её решить?
— Я? — возмутился Витя. — Да я её, если хочешь знать, сто раз могу решить! А вот ты сама попробуй, я погляжу, какой ты репетитор!
— Ещё чего! Кто должен решать — учитель или ученик? Сейчас же садись, Зонтиков, решай и не рассуждай. А я буду поправлять. Ой, да у вас же даже сесть негде.
Она с ужасом оглядела комнату.
— Жуткий беспорядок! И не стыдно тебе, Зонтиков, в таком свинарнике жить?
Она стала прибирать на столе.
— Думай, Зонтиков. Что нам надо узнать?
— Сколько жуков и пауков…
— Так. Что известно? Известно, что у всех — пятьдесят четыре ноги. Теперь рассуждай.
— А чего тут рассуждать? — проворчал Витя. — Делить надо!
— Делить? А на что?
— Все ноги на четыре!
— Почему на четыре?
— Так у жука-то четыре ноги!
— Это, может, у тебя четыре ноги, а у жука шесть!
— Пусть шесть. Ну и что? — безмятежно спросил Витя. Ему было решительно всё равно, сколько у кого ног.
— А то, что соображать надо, — сказала Лида. — Где у вас кухня?
Витя охотно показал на дверь, и Лида вышла на кухню с грязной посудой.
— Подумаешь, можно и на шесть, — сказал ей вслед Витя и начал что-то писать.
Когда Лида вернулась, он уже кончил и сидел перед тетрадкой, скрестив руки на груди.
— Ну, Зонтиков, что получилось?
— Вот. Восемь жуков и ещё шесть ног в остатке. Значит, девятый — паук.
— Да у паука же восемь ног! — возмутилась Лида.
— Может, у других и восемь, — сказал Витя. — А у этого шесть.
— Ну почему, почему шесть? — потеряла терпение Лида.
Витя нахально посмотрел на учительницу:
— Нечаянно оторвались!
Лида в отчаянии опустилась на стул.
— Прямо не знаю, что с тобой делать, Зонтиков. Ну, хорошо. Представь себе, что все восемь — жуки. Тогда шесть ног надо умножить на восемь. Шестью восемь… ну?
— Сорок восемь! — гордо сказал Витя.
— Молодец, Зонтиков. А у нас пятьдесят четыре ноги. Шесть ног лишних. На каждого паука по две ноги. Значит — три паука и пять жуков. Устно мы решили. Теперь запишем в тетрадь.
Вдруг Витя скривился, заохал и упал на диван.
— Ой, живот! — простонал он.
Но Лиде были знакомы такие штучки.
— И не стыдно притворяться, Зонтиков?
Видя, что схитрить не удалось, Витя сам пошёл в атаку:
— Мне стыдно? А тебе не стыдно? Это же я от твоего квасу мучаюсь! Он во мне всё время бултыхается! Я, может, сейчас разорвусь, и ты будешь виновата!
Он так жалобно стонал и так натурально катался по дивану, что Лида растерялась.
— Правда, очень болит?
Витя скосил глаза на свой живот и прислушался.
— Все кишки выворачиваются!
Он скорчился и так завыл, что не поверить было просто невозможно. Лида почувствовала себя бесчувственной злодейкой.
— Я же не хотела, Зонтиков. Ты же сам… Может, компресс поставить?
— Какой компресс! — завопил Витя. — Когда мне надо ещё маме помогать! Всё прибрать, помыть! А у меня никаких сил нет!
— Ничего, ничего, лежи, я всё сделаю!
И Лида кинулась расставлять вещи, убирать со стола, мести комнату.
Витя с удобством разлёгся на диване, жалобно стонал, а между стонами командовал слабым голосом:
— В углу ещё сор… Железо не выкидывай, сложи, вон ящик. Совок на кухне.
Комната преображалась на глазах. Наконец Лида сказала:
— Ну вот. Только посуду помою, и всё. Ну что, тебе уже полегче?
— Будто полегче…
Ещё бы не легче, когда всё было сделано, и он уже видел, как лихо помчится на американских горах!
Когда Лида ушла на кухню мыть посуду, Витя соскочил с дивана и захихикал, приплясывая.
В этот момент пришла Витина мама с туго набитой сумкой. Вошла и ахнула:
— Матушки! Где это записать? Какая в доме чистота!
Витя вытянулся, отдал честь и отбарабанил:
— Пол подметён, пыль вытерта, ответ: три паука, пять жуков, давай рубль на аттракционы!
— Ничего не скажешь, заслужил, — сказала мама и направилась в кухню.
Витя испугался. Американские горы могли вот-вот рухнуть. Он встал у мамы на дороге и начал вырывать у неё сумку.
— Ты на кухню не ходи, не ходи, я сам отнесу. Иди скорей на работу, опоздаешь!
— Что это с тобой вдруг сделалось? — удивилась мама. — Прямо не узнать, какой у меня хороший мальчик!
Тут открылась дверь, и на пороге появилась Лида с грудой чистой посуды. Витя кинулся к ней и попробовал её выпихнуть, но было поздно.
— Зонтиков, я там кастрюльки тоже вымыла, — сказала Лида. — Здравствуйте!
Мама посмотрела на Лиду, потом на Витю. Витя усердно завязывал на ботинке шнурок, который вовсе в этом не нуждался.
— Так, — сказала мама. — Теперь всё ясно-понятно. Значит, эта девочка всё убрала, а мой сын, оказывается, обманщик. Так-так!
Лиде было очень неловко, хотя она была не виновата, что Зонтиков оказался обманщиком.
Мама взяла у Лиды посуду.
— А ты, девочка, из его класса?
— Что вы, я уже в шестом! — обиделась Лида. — Я по объявлению. К вашему сыну. Репетитором.
— Ты?! Репетитором? — И мама расхохоталась.
А возле неё вертелся и нарочно громко хохотал Витя и ещё очень обидно тыкал в Лиду пальцем.
У Лиды задрожали губы. Она посмотрела на маму, на Витю — повернулась и убежала…
На подоконнике между кактусами сидел щенок, похожий на чёрный лохматый шарик, и лаял. Он лаял таким тоненьким голоском, как если бы залаял комар.
Он лаял на всё, что двигалось. Особенно на автобусы и троллейбусы. Он, вероятно, считал их очень большими собаками и обижался, что им можно бегать по улицам, а ему — нет.
Пока он лаял, Алисина мама совала в сумочку ключи, платок, надевала шапочку, допивала компот и говорила Алисе:
— Не подходи к плите. Никому не открывай. Боже мой, в ушах звенит от этой собаки! Нет, вы видали, чтобы в городе нельзя было найти няньку? Ты перестанешь гавкать, горе моё? Восемь объявлений повесила — никто не является! Ну, будь умницей, я вернусь в пять.
— Ещё не уходи. Ты не сказала «не трогай спичек», — напомнила Алиса.
Как только мама закрыла за собой дверь, щенок перестал лаять и скатился с подоконника, чтобы отгрызть банты от маминых шлёпанцев. Алиса поняла: щенок обиделся на маму за то, что ей не понравился его красивый лай. Алиса сунула голову под кровать:
— Шарик, когда ты всё отгрызёшь, полай, пожалуйста. Мне очень нравится, когда ты лаешь.
Шарик гавкнул ещё раз и несильно цапнул её за ухо. Алиса с укором поглядела на него:
— А тебе было бы хорошо, если бы я тебя укусила за ухо?
Шарик помахал хвостиком, и они помирились.
— А теперь — гулять! — сказала Алиса.
Шарик весело тявкнул и привычно затрусил к подоконнику. Они раздвинули горшки с кактусами и уселись на окошке. Так они гуляли всегда до маминого прихода, потому что гулять по-настоящему было не с кем.
По той стороне улицы прошёл пионер с трубой.
— Чур, моя труба! — крикнула Алиса.
Шарик остался без трубы, но не огорчился. По карнизу шла кошка, и он тут же её облаял.
— Какой хитрый! — обиженно сказала Алиса. — Захватил себе такую красивую кошечку!
А Шарик получил ещё целый вертолёт! Алисе стало совсем завидно.
— Как тебе не стыдно! — закричала она. — Кошка ему, вертолёт ему и все автобусы всегда ему! А мне только одна труба! А тебе было бы хорошо, если бы у тебя была только одна труба?
Но делать было нечего. Всё было по правилам. Шарик первым заметил, первый сказал, и кошка досталась ему.
Тут Алиса заметила, что к их дому идёт девочка.
— Чур, моя девочка! — крикнула Алиса.
Девочка скрылась в парадном.
Шарик вдруг скатился с подоконника и с лаем кинулся в переднюю. Алиса побежала за ним.
Раздался тихий звонок. Алиса знала, что открывать нельзя. Но всё-таки: кто же это стоит за дверью и хочет к ним войти? Она заглянула в замочную скважину, но увидела только тёмное пятно.
— Кто там? Волк? — спросила Алиса.
Ей ответил совсем не волчий голос:
— Что ты! Наоборот!
— Тогда скажи: «Волк дурак!» — потребовала Алиса.
— Волк дурак, — ответили ей. — Открой, девочка.
Но Алису не так легко было провести. Мало ли кто попросится хорошим голосом!
— Да! А ты сначала скажи: ты кто?
— Шершилина из двадцать седьмой школы.
Алиса не знала: Шершилина — это хорошо или плохо? Она посмотрела на Шарика: что он думает? Но Шарик сидел, склонив голову набок, и смотрел на дверь. Тогда Алиса громко спросила:
— А что тебе надо, Шершилина?
— Скажи маме, что пришла няня.
— Няня? — обрадовалась Алиса. — Тогда иди скорей наниматься и пойдём гулять!
Алиса встала на цыпочки, открыла замок…
Перед ней стояла её собственная девочка!
Алиса гордо посмотрела на Шарика и сказала:
— А к тебе твоя кошка не придёт никогда!
Она схватила Лиду за руку и повела в комнату. Лида погладила Шарика и спросила:
— А где твоя мама?
— На работе.
«Ну, конечно, — подумала Шершилина, — это потому, что пришла я. Пришёл бы другой, мама была бы дома».
Алиса будто поняла её мысли:
— Ничего, я сама тебя найму. Я знаю, как нанимать. Мы с мамой уже нанимали, только те были плохие, а ты хорошая, я тебя очень быстро найму.
Алиса суетилась вокруг Лиды.
— Ну, сначала садись. Не сюда, а туда. У нас няньки нанимаются на этом стуле.
Они сели. Помолчали. Лида огляделась: разбросанные игрушки, изгрызанная туфля…
— Ну, значит, ходить за ребёнком, — солидно начала Алиса. — Гулять всё время. Ещё радио заводить… зажигать спички. Теперь ты.
— Что я? — не поняла Лида.
— Ну спрашивай меня: с постирушкой или без постирушки?
— А вам как надо? — спросила Лида.
Они обе не знали, что такое постирушка.
— Да, нам надо постирушку, — решила Алиса, — пусть у нас живёт. И всё, довольно наниматься. Теперь, няня, веди нас гулять!
Алиса схватила своё пальтишко и протянула Лиде. А Лиду мучил вопрос: дадут ли ей аванс — немножко денег. Но не могла же она говорить об этом с Алисой или Шариком!
— А когда твоя мама придёт? — спросила она.
— Вот когда! — крикнула Алиса. Она влезла на стул под стенными часами и показала на стрелки.
— Когда большая будет тут, а маленькая — тут.
— В пять часов? — испугалась Лида. — Ой нет, я так долго не могу. Тогда я пошла.
Алиса открыла рот. Глаза её налились слезами, лицо скривилось. Это было последнее мгновение тишины, после которого разразился страшный рёв.
Алиса вопила, Шарик лаял. Лида растерялась.
— Не уходи! Няня, не уходи! — рыдала Алиса, вцепившись в Лиду. Лида сама чуть не заплакала от жалости.
— Ну, хорошо. Я немножко останусь. Ну, перестань, пожалуйста!
Рёв мгновенно прекратился.
— Гулять! — развеселилась Алиса. Вытащила из-под шкафчика ключ от двери и снова схватила своё пальтишко.
— Ладно, — сказала Лида. — И чтобы больше не реветь!
— Когда я гуляю, я не реву, — рассудительно сказала Алиса.
После удачного нападения на Лиду Боря и Лёва убежали в безопасное место и заспорили о том, кто из них лучше бросает лассо. Кончив спор небольшой потасовкой, они решили испытать лассо ещё раз, и отправились искать подходящую жертву. Но по дороге они забыли об этом, потому что начали новый спор.
— Я говорю, — утверждал Боря, — если в ворота вместо шайбы влетит тигр, Третьяк его отобьёт.
— Никогда Третьяк не отобьёт тигра! — возражал Лёва.
— А я говорю: отобьёт!
— А я говорю: нет!
Они спорили о шайбе и Третьяке, пока опять не подрались и не поссорились навеки.
Вечность длилась почти целый час. И всё это время они шли по разным сторонам улицы и делали друг другу зверские лица.
Потом Боря перебежал улицу и сразу начал:
— А вот ты скажи: кто лучше прыгает — лягушка или блоха? Я говорю — лягушка.
— А я говорю — блоха!
— А докажи!
— А сам докажи!
— Давай лягушку!
— Давай блоху!
Но ни лягушки, ни блохи под рукой не было. Лёва двинул локтем в бок Борю, тот ответил тем же. Удовлетворённые, они пошли куда глаза глядят. А глаза их глядели в Сад отдыха.
В одном из уголков Сада отдыха был шахматный клуб. Вокруг киоска, где выдавали шахматы и домино, стояли маленькие столики. За ними, в глубоком молчании, друг против друга, сидели игроки.
За одним из столиков сражались Сергей Васильевич и маленький ехидный старичок в тюбетейке, повар столовой номер 16, весьма опасный противник. Хотя погода стояла хорошая, Сергей Васильевич был, как обычно, в галошах. Он хмурился. Только что он «зевнул» слона.
Сергей Васильевич долго смотрел на доску и вдруг спросил:
— Какими я играю?
— Чёрными, уважаемый, чёрными! — сказал старичок и ехидно показал на чёрного слона, который стоял уже не на доске, а сбоку.
Сергей Васильевич беспомощно огляделся. Вокруг сидели, уткнувшись носами в доски, люди в соломенных шляпах. И никому не было дела до того, что человек пропадает. А главное — не было рядом Таси.
Мимо Сергея Васильевича прошла Лида, но они не заметили друг друга. Лида вела Алису и Шарика.
Шарик рвался вперёд, натягивая поводок так, что ошейник грозил его задушить. Другой такой любопытной собаки на свете не было. Его интересовало всё: каждая бумажка на тротуаре, спичечный коробок, яблочный огрызок. Но особенно его привлекали зонтики и шнурки на ботинках. Он то и дело натягивал поводок поперёк дорожки, и все должны были скакать через верёвочку. Он закатывался под все скамейки, ошеломлённый вихрем незнакомых запахов.
Они пришли на детскую площадку.
— Вот посмотришь, как все сейчас к нам прибегут! — гордо сказала Алиса Лиде.
И правда: сейчас же со всех сторон к ним побежали дети, бросив песочницы и скакалки.
— Чёрненький пришёл! Шарик! Шарик! Можно, я его поглажу?
— Нельзя, — важно сказала Алиса. — Он не знает ваши фамилии и может укусить незнакомых.
Тогда все наперебой закричали свои фамилии и начали знакомиться с Шариком.
Лида огляделась: что делают другие женщины, когда приводят детей в сад? Почти все сидели на скамейках и разговаривали. А дети играли рядом.
Лида тоже села. И как раз на ту скамейку, где в это несчастное утро она сидела с Мишей. Вспомнив о нём, Лида тяжело вздохнула. Бедная она, бедная!
Но она вздохнула бы ещё тяжелее, если б знала, какая к ней приближается новая неприятность.
По главной аллее шли Боря и Лёва.
— А я говорю: может! (Это Боря.)
— А я говорю: не может! (Это Лёва.)
— По-твоему, не бывает говорящих собак?
— Ну, может, одна или две на весь мир. И то самые гениальные.
— А я не про гениальную. Я про всякую. Что всякая обученная собака может сказать «ку-ку»!
— Будет тебе собака говорить «ку-ку»! Не такая она дура!
— А я говорю: будет!
— А докажи!
— А вот давай сюда любую собаку, я её в два счёта научу говорить «ку-ку»!
— Пари?
Они заключили большое пари. Лёва поставил почти новый топорик, найденный им в лесу, а Боря — почти исправный велосипедный насос.
Дело было за собакой. И через несколько шагов они увидели эту собаку.
Конечно, это был Шарик. Шарик, окружённый детьми со всех сторон. Те, чьи фамилии Шарик уже знал, гладили его. А те, кто ещё сами не знали своих фамилий, стояли и завидовали.
— Эту можешь? — спросил Лёва.
Боря, прищурившись, посмотрел на щенка.
— В два счёта, — сказал он. — Забирай собаку и идём.
— Да, забирай! А они заревут!
— Ха, заревут! Ещё спасибо скажут. Возьмём у них необразованную собаку, а вернём говорящую! А пока, чтобы детки не плакали…
Боря обвёл глазами сад, остановился на шахматистах и вдруг фыркнул. И поманил Лёву. Он придумал такую штуку!
Заговорщики пошептались, похихикали и разошлись. Боря пошёл к столику, где играл Сергей Васильевич. Думая над ходом, Сергей Васильевич машинально покачивал галошу на носке ботинка. Боря встал за его спиной и сделал вид, что следит за партией, хотя он имел дело с шахматами только один раз, да и то играл ими в уголки.
А Лёва, заложив руки за спину, подошёл к Алисиному кружку.
— Ах, какая чудная собачка! — сказал он фальшивым голосом. — Чья это собачка?
— Моя! — гордо сказала Алиса.
— Её! — хором подтвердили дети и показали пальцами на Алису.
Лёва продолжал разведку:
— А как зовут эту чудную собачку?
— Шарик! — ответили все в один голос.
— Какое чудное имя! — сказал Лёва. Теперь он знал всё, что нужно. Можно было начинать.
— Дети! Хотите играть в игру: прятки с собачкой?
Хотели все.
— Тогда прячьтесь кто куда, подальше, а Шарик всех найдёт.
Дети были в восторге.
— А ты, — сказал он Алисе, — будешь за него считать. Ты до скольки умеешь?
— Десять раз, — сказала Алиса.
Лёва прикинул в уме:
— Будешь считать три раза до десяти, поняла? Чур не подсматривать, а то ничего не выйдет. Ну, раз, два, три!
Дети разлетелись, как воробьи.
Алиса, не выпуская поводка, прижалась лбом к дереву, закрыла глаза и начала считать.
Лёва свистнул и махнул рукой Боре.
Боря тотчас нагнулся, снял с носка Сергея Васильевича галошу и помчался к Лёве.
Алиса сосчитала до десяти и спросила:
— Пора?
— Не пора! — на бегу ответил Боря.
Лёва в это время, присев на корточки, быстро отстёгивал ошейник. А Шарик, тот самый Шарик, который всегда лаял, когда не надо, теперь весело вилял хвостиком.
Алиса ещё раз сосчитала до десяти.
— Пора? — спросила Алиса.
— Не пора! — крикнул Лёва, удирая с Шариком под мышкой.
А Боря быстро застёгивал ошейник на галоше Сергея Васильевича.
Алиса сосчитала до десяти в третий раз.
— Теперь пора? — спросила она. Никто ей не ответил. Тогда она сама себе сказала «пора» и открыла глаза.
— Шарик, нам пора!
Алиса оглянулась.
…Когда Лида примчалась на отчаянный вопль Алисы, она увидела галошу в ошейнике и Алису, которая сидела на земле и с ужасом смотрела на эту галошу.
Как вы, верно, помните, Женьке удалось ловко спастись от буйных близнецов. Но теперь у него в доме сорок по Минеральной улице появились враги, которые мешали добраться до тайны. Дежурить у подъезда стало опасно. Другой на месте Женьки наверняка бросил бы эту затею и занялся каким-нибудь спокойным и безопасным делом, но не Женька.
Соображая, как ему действовать дальше, Женька кружил по ближним улицам. У него в кармане гремели медяки, которые ему вчера дала соседка Ольга Павловна, за то, что он целый день не играл на барабане.
Прежде всего он решил подкрепить свои силы газированной водой с сиропом и съездил к автомату. А потом прямо покатил к дому Сергея Васильевича. На этот раз он благоразумно занял пост не у подъезда, а в воротах дома напротив, откуда было всё прекрасно видно. И стал ждать.
Но первое, что он увидел, был не старик, а опять всё те же вредные мальчишки! Они бежали к дому и воровато оглядывались. Один держал в руках лохматую собачонку.
Женька злорадно хмыкнул. Теперь он им покажет! Теперь он их не боится: у одного обе руки заняты собакой, а с другим-то он справится!
С ужасным воплем Женька вылетел из ворот и кинулся на врагов.
Боря и Лёва бросились наутёк. Женька погнался за ними. Они промчались мимо той самой мамы с коляской, на которую все уже налетали. Но она не успела ахнуть, как они были далеко.
Близнецы свернули в какой-то двор. Женька за ними. Но дворов оказалось много, ворот много, и враги словно провалились сквозь землю. Покрутившись во дворах, Женька вернулся на прежний свой пост — к воротам. Но он не заметил, что враги всё время крались за ним, бесшумно разматывая свои консервные лассо.
Между тем Сергей Васильевич, проиграв партию, печально возвращался домой.
И как раз в тот момент, когда Женька увидел Сергея Васильевича и рванулся к нему через дорогу, Боря швырнул лассо. Женька с грохотом рухнул на землю, а мальчишки с победными криками пронеслись мимо него и скрылись в подъезде вместе с собакой.
Лёжа на земле, Женька увидел уходящие от него разноцветные ноги Сергея Васильевича: одна в белой туфле, другая — в чёрной галоше.
Пока он выпутывался из банок и верёвок, старик снова исчез в подъезде. Не везёт так не везёт!..
Итак, Сергей Васильевич вернулся домой.
— Понимаешь, Тася, — начал он. — Он пошёл пешкой от короля. И если бы я…
Тут он увидел, что жена сурово смотрит на его ноги. Он тоже посмотрел на свои ноги, но не заметил ничего особенного и продолжал:
— …пошёл конём…
— Где вторая галоша?
Сергей Васильевич смущённо рассматривал свои разноцветные ноги.
— Ну, что ж, — сказала Таисия Петровна. — Одна крышка и одна галоша в день в конце концов не так много.
И пока Сергей Васильевич снимал плащ и свою единственную галошу, Таисия Петровна уже забыла о другой. Она стала рассказывать мужу, какая прелесть это существо из бидона.
Они пошли в комнату.
На столике стояла большая старинная супница, расписанная розами. Обычно она красовалась в стеклянной горке и вынималась только в дни рождения, когда к старикам съезжались внуки. На дне супницы в воде плавали какие-то растения, а посредине скалой стояло пресс-папье из горного хрусталя, всегда украшавшее письменный стол Сергея Васильевича. На пресс-папье, растопырив гребень, сидело существо, таинственно явившееся из молока, и пристально глядело на Сергея Васильевича.
— Просто не знаю, чем его кормить, — сетовала Таисия Петровна. — Я ему предлагала гречневую крупу, куриную котлетку, рижский хлеб. А оно нос отворачивает. И главное — неизвестно, что оно такое.
Сергей Васильевич задумчиво смотрел на пришельца.
— Видишь ли, Тася, оно похоже, с одной стороны, на ящерицу, с другой стороны, на лягушку. Значит, надо посмотреть в энциклопедии на «Я» и на «Л».
Он достал два тома Большой Советской Энциклопедии и углубился в чтение.
— Тася! — радостно крикнул он. — Я был прав. Обе они едят одно и то же. Нет ли у нас какого-нибудь жука?
— В моём доме нет жуков, — строго сказала Таисия Петровна.
— Или мухи, — продолжал Сергей Васильевич.
В квартире оказалось всего две мухи, а поймали они одну. И то при этом Таисия Петровна свалилась со стула, а Сергей Васильевич сбил стенные часы. Но всё было забыто в то мгновение, когда тритон проглотил муху. Запыхавшиеся старики уселись на диван.
— Значит, будем кормить мухами, — довольно сказал Сергей Васильевич.
— А кто этих мух будет ловить и где? — ехидно спросила Таисия Петровна.
— Ну, Тася… в конце концов можно и бабочек.
— Только этого мне не хватало — скакать за бабочками!
— Но, Тася… Если его совсем не кормить, то к чему это приведёт?
— Я вижу только один выход. Ты отвезёшь этого страдальца к Александру Владимировичу. Такой прекрасный человек, конечно, не откажется ловить мух.
Таисия Петровна достала банку от маринованных огурцов, налила немножко воды и бережно пересадила тритона поварешкой.
— Надеюсь, ты ещё не забыл адрес? — осведомилась она.
— Ну, Тася! Я попаду к Александру Владимировичу с закрытыми глазами! — обиделся Сергей Васильевич и пошёл одеваться.
— Не забудь шляпу! — крикнула вслед Таисия Петровна.
— Хорошо. А где она, шляпа?
— Там, куда ты её положил.
Через несколько минут раздался звон, грохот и жалобный зов Сергея Васильевича:
— Тася!
— Так я и знала! — сказала Таисия Петровна. — Этот человек полез за шляпой на посудную полку!
На самом берегу реки стоял маленький деревянный домик. В тени домика сидел тот самый рыболов, который приносил в зоомагазин рыбок для сиамских котов. Неподалёку на мостках женщина полоскала в реке детское бельё.
А в домике три маленькие девочки и одна кошка сидели у телевизора и смотрели передачу: «Строительство коксохимического завода». Две девочки и кошка смотрели не шевелясь.
И только самая маленькая клевала носом и время от времени сваливалась со скамейки. Сёстры поднимали её и усаживали на место.
Когда на экране появились гружёные самосвалы, старшая девочка Валя поднялась. За ней встала Галя, потом маленькая Люся. Они гуськом потянулись к двери. У телевизора осталась только кошка. Наверное, она надеялась увидеть мышь или птичку.
А девочки вышли из домика, спустились к мосткам на реке, где мать полоскала бельё, и молча открыли рты. Мать вытерла руки передником и сунула каждой в рот по печенью. Девочки повернулись и отправились обратно в том же порядке. Только теперь за ними шла мать с тазом белья.
Дома девочки опять уселись на свои места перед телевизором, рядом с кошкой. На экране уже не было самосвалов. Там какой-то пожилой гость из Финляндии говорил на финском языке.
К реке тем временем спустился собственной персоной Миша Коробкин с ведром в одной руке и с удочкой в другой. Его план был прост и разумен: наловить рыбок, продать в зоомагазине, разделаться с тритоном, с Шершилиной и вылезти из этой дурацкой истории.
Он уже несколько раз забрасывал удочку в разных местах, но рыба почему-то не ловилась. На счастье, Миша вспомнил разговор продавца с рыболовом в зоомагазине: «Ловил у мостков?» — и пришёл сюда. И надо же! — тот самый рыболов был тут как тут! У него были три удочки, и он едва успевал снимать рыбок с крючка и бросать в ведёрко.
Миша подошёл к рыболову и любезно сказал:
— Здравствуйте!
Рыболов не глядя что-то пробурчал. Рыбаки терпеть не могут, когда им мешают. Но Миша был вежливым мальчиком и, поставив своё ведро рядом с рыбаком, пожелал ему хорошего улова. Тот просто зашипел от ярости: нет хуже, как сказать что-нибудь такое, когда человек удит рыбу!
Миша удил первый раз в жизни. Поэтому всё время искоса посматривал на рыбака и всё делал так, как он. Немножко размотав леску, с отвращением нацепил червяка на крючок и забросил в реку.
Не клевало.
У рыболова тоже перестало клевать. И он начал сердито бурчать про некоторых, которым на реке мало места, кто и сам в рыбалке не смыслит и другим мешает.
Миша подумал: «Не твоё дело, где хочу, там сижу!» — но вслух ничего не сказал. У него-то удочка вдвое длиннее, чем у этого грубияна, и он может закинуть крючок чуть ли не на самую середину реки.
Миша встал и, взявшись за удочку обеими руками, ка-ак размахнулся!
Что такое? Миша оглянулся и увидел, что крючок зацепился за антенну на домике.
А в домике три девочки и кошка всё ещё сидели перед телевизором. Теперь они смотрели передачу «Для семьи». Родители на экране объясняли своим непослушным детям, как плохо вести себя плохо и как хорошо вести себя хорошо.
Миша Коробкин отчаянно дёргал леску. Антенна качалась, но не отпускала крючок. Рыбак злорадно наблюдал эту сцену.
А в телевизоре с родителями вдруг произошло нечто невообразимое. Верхние половины родителей отделились от нижних, а непослушных детей стало вдвое больше. По экрану побежали весёлые полосы. У сестричек загорелись глаза. Они запрыгали, завизжали, захлопали в ладоши и хохотали. Кошка мяукала, а маленькая Люська от смеха опять свалилась со скамейки, но её не подняли.
Коробкину пришлось лезть на крышу, чтобы отцепить крючок.
Рыбак на берегу радовался: у него опять начало клевать.
А на экране вдруг всё исчезло и появилось другое: ремонт сельскохозяйственного инвентаря. Девочки дружно заревели. Прибежала мать и нашлёпала всех подряд, даже кошку, хотя кошка не ревела.
Миша тем временем молча забрал своё ведро и прошёл на самый край мостков, подальше от берега, уж там крючку не за что будет зацепиться.
Пока Миша насаживал нового червяка, вдали на реке показался речной трамвайчик.
На открытой палубе у борта стоял Сергей Васильевич в новой соломенной шляпе. Обеими руками он бережно держал банку с тритоном: Сергей Васильевич вёз страдальца к доброму своему приятелю Александру Владимировичу.
Пока Миша возился с червяком, речной трамвай подходил всё ближе. Вот он почти поравнялся с мостками.
Тут Миша взялся обеими руками за удочку, изо всех сил размахнулся — и длинная леска с крючком и червяком полетела… к пароходику.
Несчастный день! Крючок впился в соломенную шляпу Сергея Васильевича, а он, бедняга, даже не мог схватиться за голову, потому что обе руки были заняты банкой. Он только скорбно смотрел, как его новая шляпа птицей неслась к берегу.
Злой судьбе и этого было мало: в ужасе дёрнув удочку, Миша свалился с мостков в воду.
Рыболов катался по траве от смеха. Но когда Миша, барахтаясь у мостков, заблеял, как ягнёнок, прося помощи, рыболов прибежал и вытащил его из воды. Мокрый Миша дрожал на берегу от злости. Рыболов поймал удочку, отцепил шляпу, положил её в ведро и любезно поднёс Коробкину. В ответ Миша только чихнул.
Примчавшись домой, Боря и Лёва сразу принялись за Шарика.
Они посадили его на кровать, и Лёва стал требовать, чтобы Боря немедленно начал учить щенка говорить «ку-ку». Но Боря ответил, что прежде он хочет видеть тот топорик, который он сейчас выиграет. А Лёва ответил, что тогда он тоже хочет видеть насос, обладателем которого он станет.
Они перевернули всю комнату. Топорик нашёлся на полке среди банок с крупой.
А через полчаса нашёлся и насос. Он был под вешалкой в папином охотничьем сапоге.
Тут Шарик начал лаять.
Мальчики испугались: сейчас явится соседка, ябеда Серафима Ивановна, и зашипит: «Ну, конечно, эти прохиндеи опять притащили в дом какую-то пакость! Имейте в виду — всё доложу отцу!»
— Тубо! Пиль! Апорт! — кричали Шарику наперебой Боря и Лёва.
Но щенок не был так образован, как они, и не понимал этих учёных слов.
— Учи его скорей говорить «ку-ку»! — просил Лёва.
— Если ты ничего не понимаешь в профилактике (откуда он взял это слово?), то лучше помалкивай, — сказал Боря. — Как по-твоему: может голодная собака говорить «ку-ку»?
— Не может, — честно признал Лёва.
— Вот то-то и оно! Так что тащи кусок колбасы!
Теперь они перевернули кухню и холодильник. Колбасы не было. Правда, были уксус и винегрет, но они для профилактики не годились.
Вдруг с улицы донёсся вопль:
— Борилёва-а-а!
Боря перегнулся в окошко. Внизу стояли мальчишки с мячом.
— Не! Мы заняты! — крикнул Боря.
И вдруг он увидел: под ним, на балконе третьего этажа, среди цветов, стоял нарядно накрытый столик. И на нём — кофейник, чашка, сахарница и, главное, — тарелочка с сосиской!
Внезапная мысль озарила Борю:
— Вот это да! — сказал он и схватил собаку.
Таисия Петровна имела привычку пить кофе на балконе, среди цветов. Там кофе казался ей вкуснее.
Поставив кофейник на столик, она вспомнила, что из-за сегодняших переживаний и ловли мух не успела прочитать газету.
И Таисия Петровна спустилась вниз к почтовому ящику. Она любила читать газеты. И прежде всего искала в них что-нибудь в защиту лесов и рек. Таисия Петровна очень сердилась, когда губили деревья и лили в реки всякую гадость. И когда находила хорошую статью об этом, она всегда писала письмо в редакцию, что вполне согласна с автором и что надо наконец прекратить такие безобразия. Вернувшись с газетой, Таисия Петровна вышла на балкон и застыла на пороге: сверху, медленно вращаясь, опускалась на верёвке авоська. А в ней маленькая чёрная собачка, из авоськи высовывалась её голова, а хвостик и лапки торчали сквозь петли.
Таисия Петровна безмолвно смотрела, как сетка с собачкой опустилась на столик, опрокинула чашку с кофе и взвилась вверх. А потом снова начала спускаться.
— Кажется, у меня начались галлюцинации, — задумчиво сказала Таисия Петровна.
Сетка тем временем опустилась точно в тарелку, и щенок, урча, вцепился в сосиску.
— Ах, окаянные! — очнувшись, воскликнула Таисия Петровна. — Несчастная собачка! Ну, погодите вы у меня!
Она вдруг поняла, что это проделки двух братцев-близнецов с четвёртого этажа.
Таисия Петровна принесла из прихожей единственную оставшуюся галошу Сергея Васильевича. Потом бережно вытащила Шарика из авоськи и всунула вместо него галошу.
— Вот вам собачка, разбойники! — сказала она.
А разбойники, попав Шариком в сосиску, на всякий случай спрятались. У них уже были большие неприятности с Таисией Петровной по поводу кустов на бульваре, где близнецы выламывали прутья на луки и стрелы. Сейчас братья хихикали, радуясь своей выдумке. Боря держал конец верёвки.
Они спорили громким шёпотом о том, сколько времени нужно Шарику, чтобы съесть сосиску, и когда его уже можно тащить обратно.
— Я говорю — пора! — говорил Лёва.
— А я говорю — не пора! — говорил Боря.
Они посидели ещё немного.
— Вот теперь пора! — сказал Боря и быстро потащил верёвку…
Вместо Шарика в авоське лежала галоша!
— Та самая… — в страхе прошептал Лёва.
— Которую мы оставили вместо собаки… — прошептал Боря.
По улице брела Лида с безутешной Алисой. В руке она почему-то держала галошу. Было уже без пяти четыре.
Голова у Лиды гудела, плач Алисы разрывал ей душу, и мысли были ужасны: «Может, утопиться? А как же ребёнок? А Алексей Иванович? А деньги где? Всё, всё, всё погубила… Ох, а ещё ведро!»
А в четыре ровно надо быть у подворотни, хотя она охотно встретилась бы с дикой кошкой, чем с Коробкиным.
Вдруг Алиса села на асфальт:
— Не пойду никуда, отдавайте моего Шарика!
И тогда Шершилина, сама не понимая, что делает и говорит, в отчаянии сунула ей галошу.
— Вот твой Шарик!
Алиса закрыла рот и умолкла. А Шершилина вдохновенно сочиняла:
— Злой колдун Черномор заколдовал нашего Шарика и превратил в эту галошу. Понимаешь?
— Почему? — прошептала Алиса.
— А потому что… вот потому, что Шарик загнал на дерево его волшебную кошку.
— Он не загонял, — сказала Алиса.
— Загонял, загонял, просто ты не видела!
Алиса схватила галошу и прижала к груди.
— Насовсем? — спросила она, готовясь опять зареветь.
— Нет, что ты! Вот мы сейчас пойдём к Черномору, и я ему скажу такое слово, что он перевернётся!
— И я ему скажу такое, что он перевернётся!
— Правильно! — согласилась Лида, и они, взявшись за руки, пошли.
Вот уже зоомагазин. Ещё несколько шагов…
«Наверно, он меня сейчас убьёт, — подумала Лида. — Ну, пускай, так мне и надо».
У подворотни стоял Коробкин.
— Это Черномор? — спросила Алиса.
Ничего странного не было в её вопросе. Посмотрели бы вы на Коробкина! Перед ними стоял мокрый, измятый, грязный мальчишка, и за ушами у него почему-то висели водоросли. Куда девался такой опрятный обычно председатель отряда?! Он уныло смотрел вниз, с его ног натекли две лужицы. Лида ахнула. Миша поднял глаза и сказал:
— Чтоб ты пропала, Шершилина! — и чихнул.
И тут в подворотню ворвался тритонщик.
— Как из пушки! — весело крикнул он. Посмотрел на мокрого Мишу, на растерянную Лиду, на девчонку с огромной галошей и добавил: — Полный порядок!
Наконец-то Алиса увидела настоящего Черномора! На чёрном его лице сверкали глаза и зубы.
— Черномор дурацкий! — завизжала она и вцепилась в тритонщика. — А тебе бы понравилось, если бы тебя превратили в галошу?
Она колотила обалдевшего Черномора галошей и тыкала её ему в нос.
— Сейчас же преврати обратно, а то перевернёшься!
Миша вяло смотрел на всё это. Лида захохотала, как сумасшедшая.
— Уберите эту психованную! — отбивался тритонщик.
Лида схватила Алису на руки.
— Это не тот Черномор, это другой Черномор, — сказала она.
Алиса вздохнула и прижала к себе галошу.
— Где тритон? — угрюмо спросил Миша.
Тритонщик будто ждал этого вопроса.
— Полный порядок. Был в Малиновке. Восемь штук.
— Тритонов? — обрадовалась Лида.
— Полканов.
— Собак?!
— Пеликанов. Берёте?
Коробкин сел на ведро и заплакал. За ним заплакала Алиса. Тритонщик снял кепку и мял её в руках. Он смущённо сказал:
— Брось ты, не расстраивайся. Я тебе честно говорю: я этих тритонов в жизни не видел, не знаю, какие они бывают. Бегал, как собака… не евши. Показали бы хоть одного, а?
Лида посмотрела на Мишу, на тритонщика…
— Знаешь что, мальчик, ты иди, — сказала она тритонщику.
— Уходи! — сказала Алиса.
Тритонщик подобрал с земли удочку и на прощание сказал:
— Если кому надо — кролика или что, я тут всегда около магазина. Ты меня знаешь, я — как из пушки!
И продавец тритонов покинул покупателей.
Миша ещё всхлипывал. Лида тронула его за плечо.
— Иди и ты домой, Миш… Я сама пойду в школу. И к Алексею Ивановичу пойду. На совете скажу: ты ни в чём не виноват. Это всё я…
Миша встал.
— Шляпа ещё тут… — начал он, чихнул, махнул рукой и ушёл.
Лида вытащила из ведра соломенную шляпу, озадаченно повертела и бросила обратно. Подняла ведро и взяла Алису за руку.
— Ну, пойдём, — грустно сказала она.
Женька чуть не рычал от злости. Мало того, что ему попало от врагов, мало того, что все это видели, — надо было ещё, чтобы какая-то старушка помогла ему выпутаться из верёвок и банок, да ещё погладила по голове, да ещё сказала:
— Обидели бедного ребёнка!
Этого Женька уже перенести не мог. Он вырвался из старушкиных рук и понёсся домой.
Там он собрал всё оружие, какое было в доме. Даже заострил деревянный кинжал, который немного притупился.
И не знал бедный Женька, что пока он здесь вооружался, Сергей Васильевич с тритоном был уже далеко…
Когда Женька выбежал на улицу, у него был такой вид, что враги от одного взгляда на него должны были задрожать от страха. За спиной висел лук. Из карманов торчали пистолеты: один с пистонами, другой с пробкой на шнурке. За поясом — деревянный кинжал, а сбоку — меч. С плеча свисал автомат. Теперь Женька готов был сразиться не с двумя, а хоть с двадцатью двумя близнецами!
И вдруг он застопорил на всём ходу: по другой стороне улицы, понурив голову, плелась его сестра Лида, а с ней какая-то девчонка, которая прижимала к себе огромную галошу!
«Стоп! — сказал себе Женька. — Тут дело не простое. Старик тогда шёл домой в одной галоше. И они идут с одной галошей. Значит, что? Значит то, что они нашли его другую галошу и идут к нему отдавать! То, что мне надо!»
И покатил за девочками на некотором расстоянии.
«Так и есть, повернули на улицу, где живёт старик».
Но Женька ошибся. Лида шла вовсе не к старику. Она шла и думала о том, как она сейчас скажет Алексею Ивановичу, что обманула его, что тритона не будет и телеграмма её получается фальшивая…
Они шли по Минеральной улице и подходили как раз к тому балкону, с которого упало таинственное существо. И вдруг — что такое? — повернули к двери под балконом.
— Лидка! — заорал он. — Ты не туда!
Лида обернулась.
— Старик же не тут живёт. Я знаю, где!
— Какой старик? — устало спросила Лида.
— Ну, галоша у кого! Кому с этого балкона в бидон прыгнуло такое с хвостом.
— Что прыгнуло? — крикнула Лида.
И Женька подкатил к ним и рассказал всё, что он знал и видел.
Таисия Петровна отдыхала на бульварчике напротив своего дома. Шарик, вымытый и расчёсанный, сидел перед ней и, склонив голову набок, слушал, что она ему говорила:
— Ты ещё лучше того, с лапками. Для тебя не надо ловить мух и держать тебя в супнице.
Шарик смотрел прямо ей в рот и вилял хвостиком.
— И ты не волнуйся. Я тебя не отдам этим жулябиям, мучителям с четвёртого этажа.
Таисия Петровна неодобрительно посмотрела на окно над своим балконом.
— И я тебя не стану учить ходить на задних лапках. Потому что я считаю, что умная собака не та, что ходит на задних лапах, а та, которая не желает этого делать. Верно?
Шарик тявкнул. Таисия Петровна кивнула и достала газету.
— Вот и я то же самое говорю.
А за окном на четвёртом этаже Лёва держался за один конец насоса, а Боря — за другой. И тянули каждый к себе. Лёва кричал:
— Мой насос! Ты ведь не выучил Шарика говорить «ку-ку»! Ты проспорил!
А Боря кричал:
— Нечестно! Я брался учить собаку, а не галошу!
Тут они услышали с улицы знакомый лай и бросились к окну. Внизу на бульваре сидели Шарик и бабушка Тася.
— Вот вредная! — завопил Боря. — Утащила нашу собственную собаку и нахально с ней гуляет!
Братья взглянули друг на друга и поняли без слов, что им делать.
Они схватили галошу и молниями понеслись вниз по перилам, подбадривая себя воинственными криками.
Лида быстро шла по бульвару вдоль Минеральной улицы, размахивая галошей. Сердце её билось: появилась надежда. Не всё потеряно! Может быть, тритон жив, деньги доставать не надо! И может быть, Алексей Иванович простит её… И может быть, даже согласится прийти на встречу…
А за ней катили Женька с Алисой. Женька на бегу успевал учить Алису ездить на самокате.
Алиса отталкивалась ногой от земли так же лихо, как и Женька, только при этом через каждые несколько метров валилась на бок вместе с самокатом. Впрочем, Женька вовремя подхватывал Алису и ставил обратно.
Они были уже совсем близко от дома Сергея Васильевича.
— Смотри, Лида, вон его дверь! — показал Женька.
И вдруг — что он увидел на бульваре! Он увидел своих врагов — одинаковых мальчишек! Подкравшись из-за кустов к собачке, которую держала на ленточке какая-то старушка, увлечённо читавшая газету, они стали воровато отвязывать щенка, держа наготове… галошу!
— Держи резидентов! — завопил Женька не своим голосом и, выхватив у Алисы галошу, запустил в них.
Галоша стукнула Борю между лопаток. Братья оглянулись, увидели мчащегося к ним Женьку, вооружённого до зубов, Лиду и вскочившую со скамейки бабушку Тасю.
Бросив на месте боя галошу, они бежали так быстро, как никогда в жизни ещё не бегали.
Шарик с лаем понёсся за ними. За Шариком мчалась Алиса с воплем:
— Черноморы дурацкие!
Лида бежала за Алисой. Но быстрее всех нёсся за своими обидчиками Женька, на бегу стреляя из автомата.
У скамейки остался только брошенный самокат и Таисия Петровна.
Она с изумлением вертела в руках обе галоши Сергея Васильевича. Эти галоши она узнала бы среди тысячи других! Но откуда они тут взялись? И почему их вдруг опять стало две?
Не в силах решить эту задачу, она спрятала галоши в свою сумку.
Вдали на аллее показался Сергей Васильевич. Он шёл почему-то без шляпы и с банкой, хотя должно было быть как раз наоборот.
— Тасенька, — виновато сказал Сергей Васильевич подходя. — Понимаешь, какая незадача: Александр Владимирович решительно отказался. У него уже три кошки, цапля и двое племянников. Ему некогда ловить мух.
Сергей Васильевич уселся на скамейку, поставив банку между собой и Таисией Петровной. Они молча смотрели на тритона.
— Делать нечего, — вздохнула Таисия Петровна. — Придётся, видно, мне на старости лет купить сачок и скакать за бабочками…
Женька возвращался с победой. За ним шли Лида с Алисой. Алиса тискала Шарика в объятиях и приговаривала:
— Молодец, Шарик, сам превратился обратно!
Женька первый увидел Сергея Васильевича на скамейке, где он оставил самокат.
— Вот он, у которого! — заорал он и бросился к Сергею Васильевичу.
Запыхавшись, к нему подбежала Лида и увидела: на скамье стоит стеклянная банка, а в банке сидит дракон и укоризненно смотрит на Лиду…
— Он! Живой! С гребешком… — прошептала Лида.
— Кто — он? — сейчас же спросила Таисия Петровна.
— Наш тритон! Он из-за меня потерялся! Я его искала, а он тут! Большое спасибо!
— Так вот он кто! — сказала Таисия Петровна.
— Так, значит, это ваш? Весьма приятно! — сказал Сергей Васильевич.
— И вы говорите — оно тритон? Значит, на букву «Т».
Он достал из кармана пёстрый носовой платок, завязал банку для надёжности и торжественно подал Лиде.
— Возьмите ваше земноводное, прошу вас. А мы, кажется, с вами уже немного знакомы. Только я всё-таки не из Австралии, — прибавил он и рассмеялся.
Лида держала банку, как драгоценность. Женька от счастья безостановочно палил из своего автомата вверх. Тайна бидона была раскрыта!
И только Таисия Петровна всё-таки никак не могла понять — при чём тут молоко? И подозрительно смотрела на Сергея Васильевича.
— Большое, большое, большое спасибо! — повторяла Лида. — От нас всех: от Алексея Ивановича, от меня, от Коробкина и от трёх шестых классов! Ну, я побегу, а то Алексей Иванович так его ждёт, так ждёт, он ему вместо кошки и собаки!
— Боже мой! Кто? Кому вместо собаки? Разве можно здесь хоть что-нибудь понять? Расскажи сейчас же! — взмолилась Таисия Петровна.
— Я приду, я расскажу, честное слово! — сказала Лида, при этом она вынула из ведра соломенную шляпу и поставила в ведро банку с тритоном. — А сейчас у меня ни минуточки! — И побежала. За ней побежали Женька и Алиса с Шариком.
— Смотри же, не забудь, — сказала вслед Таисия Петровна.
— Честное слово! — пискнула Алиса. Шарик залаял. Они скрылись.
И тут Таисия Петровна заметила мокрую шляпу Сергея Васильевича, лежавшую на скамейке. Глаза её стали круглыми, как у совы. После молока с тритоном, летающей собаки и загадочного появления второй галоши — это было уже слишком!
Таисия Петровна долго переводила глаза со шляпы на мужа и наконец строго спросила:
— А где же ваша шляпа, уважаемый, позвольте узнать?
— Тася! На этот раз я не виноват! — оправдываясь, воскликнул Сергей Васильевич. — Со мной случилась совершенно невероятная история! Я ехал на речном трамвае. Я стоял возле борта и думал… Впрочем, не важно, о чём я думал…
— Я знаю, о чём: куда надо было ходить пешкой, — отгадала Таисия Петровна.
— Не было ни дуновения! И вдруг моя шляпа — заметь, без малейшей причины, — дёрнулась… сама, понимаешь? И вспорхнула!
Таисия Петровна всплеснула руками.
— И, нарушая все законы природы, направилась… куда бы ты думала?
— Ты меня пугаешь! — сказала Таисия Петровна.
— Поперёк реки к берегу!
— Боже мой! И где же теперь эта шляпа? — воскликнула Таисия Петровна.
— Боюсь даже думать, — сказал Сергей Васильевич.
— А это что? — кротко спросила Таисия Петровна и указала ему на мокрую, сплющенную шляпу.
Сергей Васильевич недоверчиво взял шляпу и увидел внутри свою метку.
— Она! Это же чудо! — воскликнул он.
— В таком случае, а что же это? — И Таисия Петровна подала ему обе его галоши.
Лида, Алиса, Женька и Шарик бежали по весёлой улице. Мимо них шли весёлые прохожие, сверху светило весёлое солнце и с радостным щебетом носились птицы.
Уличные часы пробили три четверти пятого.
Лида взглянула на циферблат и остановилась.
— Евгений! — сказала она. — Ты можешь меня спасти от позора?
— Могу! — сказал Женька и глаза его засверкали.
— Есть у тебя деньги?
— Масса! — сказал Женька и высыпал на ладонь кучку медяков.
Лида вынула из ведра тритона, ведро отдала Женьке и объяснила ему что и как.
Женька, поставив ведро на самокат, развил самую большую скорость, на какую был способен.
А Лида схватила Алису за руку и тоже развила самую большую скорость, на какую были способны Алиса и Шарик.
Первым в квартиру ворвался Шарик. Он на радостях облаял всё, что там было. Но этого ему показалось мало. Он вскочил на подоконник и стал облаивать улицу.
— Бедный Шарик! — сказала Алиса. — В нём набралось очень много лая, пока он был галошей.
Но Шарик лаял совсем не поэтому: он хвастал перед уличными кошками и автобусами, что никто из них не умеет летать над сосисками, а он, Шарик, умеет.
— Так и знала! — сказала, открывая дверь, Алисина мама. — Эта собака доведёт меня до обморока! А это кто же? — удивилась она, увидев Лиду.
Алиса начала объяснять. Лида тоже начала объяснять. Одна говорила про Черномора и галошу, а другая — всё по порядку. Обе говорили разом. Но если бы даже они говорили по очереди, всё равно ничего не было бы понятно из-за лая.
Тогда мама заперла Шарика в ванной и потребовала, чтобы ей всё объяснили толком. Алиса объявила, что она наняла себе няню, а няня сказала, что она уже не няня. Алиса подняла крик. Тогда мама отвела её в ванную к Шарику, и они с Лидой спокойно поговорили. На прощание мама сказала:
— Алиса нанимала тебя в няни, а я приглашаю в гости. Приходи к нам просто так. Мы все тебя приглашаем!
А Женька толкал самокат, придерживая ведро с квасом.
— Аллё! — кричал он всем.
Теперь он никого не объезжал, даже колясок с детьми, а его все обходили, потому что было видно: человек едет по делу, а не зря.
На стройке уже били в рельсу. Работа кончилась. С лесов спускались рабочие.
Женька стал посреди двора и три раза крикнул во всё горло:
— Эй, граждане! Чьё ведро? Чей квас?
К нему подошло несколько человек, и те парни, которые посылали Лиду за квасом.
— Вроде наше, — сказал вихрастый.
— Вот, получите ваш квас и ваше ведро, — важно сказал Женька. — И ещё две копейки сдачи! Порядок?
Вокруг Женьки собралась целая компания. И все пили квас. И Женька тоже пил.
А потом он попросился влезть на леса. И одна хорошая женщина, Жучкова Нюра, повела его на самый верх, на девятый этаж, который ещё был недостроен.
Женька никогда не был на такой высоте. Он долго стоял и смотрел на улицы и сады, где ещё было столько неразгаданных тайн.
Тем временем Лида, прижимая к себе банку с тритоном, тяжело дыша, подбегала к дому Алексея Ивановича. Была уже видна его дверь…
Но что это? Из двери выходит тётя Лиза в шляпе, прижимая к себе птицу с огромным хвостом и садится в такси у подъезда.
А за тётей Лизой выходит Алексей Иванович с длинным свёртком. И… какой ужас! Тоже садится в такси!
Лида хотела крикнуть, но у неё перехватило дыхание. Обеими руками она подняла банку с драконом, но писатель её не заметил.
И на её глазах Алексей Иванович с тётей Лизой исчезли вдали.
— Ну всё… — тихо сказала Лида.
Медленно, очень медленно подходила Лида к 27-й школе.
Мимо неё, торопясь, пробежала стайка ребят.
Рядом со школьной дверью висело объявление о сегодняшней встрече с писателем Мамонтовым. Лида вздохнула и сняла объявление.
Из зала на втором этаже доносился шум.
«Сердятся… — подумала Лида. — Что я скажу? Что я им сейчас скажу?»
Она медленно поднялась по лестнице, подошла к дверям зала и взялась за ручку. Но тут храбрость её оставила. Вдруг в зале раздался взрыв смеха. Лида решилась и приоткрыла дверь.
По сцене, где висела карта Австралии, с бумерангом в руках ходил Алексей Иванович и что-то весело рассказывал. На столике стояло чучело диковинной птицы — лирохвоста. А в зале в первом ряду возвышалась тётя Лиза.
Все так слушали Алексея Ивановича, что никто не оглянулся на Лиду. Лида села в последнем ряду, поставила банку рядом и закрыла глаза.
Алексей Иванович кончил рассказывать, все начали аплодировать. Лида тихо встала, спустилась в пустую канцелярию и позвонила Коробкину домой.
— Миша, это ты? Это Лида.
Но сердитый мужской голос сказал:
— Я его отец и прошу вас оставить моего мальчика в покое!
— Только скажите ему: всё хорошо! Писатель нашёлся, дракон пришёл, — крикнула Лида. — То есть, наоборот!..
Но на том конце уже повесили трубку.
Алексей Иванович стоял, окружённый толпой ребят, и кого-то искал глазами.
Когда Лида тихо вошла в зал, её все заметили.
— Вот она! Вот она, Шершилина!
Ребята расступились. Лида и Алексей Иванович пошли навстречу друг другу.
— Вы пришли! Вы всё-таки пришли! — сказала Лида.
— А как же я мог не прийти, — засмеялся Мамонтов, — когда я получил такую восхитительную, загадочную телеграмму! Видишь, я всё-таки её разгадал!
Ребята переводили глаза с Шершилиной на писателя и ничего не понимали.
— Вот ваш дракон, Алексей Иванович!
— Спасибо, Шершилина двадцать семь!
Дракон вернулся к своему другу.
Теперь на него смотрели все: Мамонтов, школьники и тётя Лиза.
Дракон невозмутимо сидел в банке, растопырив гребешок и переливаясь всеми красками.
Луна светила над тихой вечерней улицей.
В небольшом светлом доме было настежь открыто окно. На подоконнике сидел Женька и караулил Лиду.
Услышав шум подъезжающей машины, он насторожился. Такси! Остановилось как раз возле их ворот! А это что?
Из машины вылезает какая-то толстая тётенька, а в руках у неё сказочная жар-птица!
А за птицей из машины вылезает Лида! А тётенька с птицей почему-то обнимается с Лидой и лезет обратно в машину.
— Опять тайна, — прошептал Женька и уже перекинул ногу через подоконник, чтобы слезть по трубе…
Но тут мамина рука крепко ухватила его сзади, втащила в комнату и закрыла окно.