СТЕНЫ УСАДЬБЫ ПРОСТУПИЛИ передо мной из утреннего тумана, длинные, темные и округлые, как кожа какого-то морского существа, выброшенного на берег. Я шел вдоль них, стараясь не обращать внимания на учащенное сердцебиение и струйки пота, стекающие по шее. Впереди в тумане замерцал слабый голубой огонек. С каждым шагом он концентрировался, превращаясь в мей-фонарь, висящий над воротами для прислуги; и там, прислонившись к стене рядом с воротами, меня ждала фигура человека в форме и сверкающем стальном шлеме.

Принцепс наблюдал за моим приближением. Он приподнял бровь, и чем ближе я подходил к нему, тем выше она поднималась у него на лбу. К тому времени, когда я, наконец, остановился перед ним, она почти коснулась его волос на макушке.

Я прочистил горло — как я надеялся, в авторитетной манере — и сказал:

— Сигнум Диниос Кол, помощник расследователя. Я здесь по поводу тела.

Принцепс моргнул, затем оглядел меня с ног до головы. Поскольку я был почти на голову выше его, это заняло у него некоторое время. «Я вижу, сэр», — сказал он. Он отвесил мне короткий поклон — четверть полного поклона, может быть, треть, — но не двинулся с места.

— У вас же есть тело, да? — спросил я.

— Что ж, есть, сэр, — медленно произнес он. Он посмотрел через мое плечо на затянутую туманом дорогу позади меня.

— Тогда в чем дело?

— Ну, а... — Снова взгляд на дорогу позади меня. — Простите, сэр, но... где та, другая?

— Прошу прощения? — спросил я. — Другая?

— Расследователь? Когда она приедет?

Я подавил вспышку беспокойства. Я уже сталкивался с этим вопросом, когда работал над другими делами для своей хозяйки, но делать это, когда речь шла о мертвом теле, было совсем другим делом.

— Расследователь не может присутствовать, — сказал я. — Я здесь, чтобы осмотреть место происшествия, опросить персонал и свидетелей и доложить ей о результатах.

— Расследователь решила расследовать... не присутствуя? — спросил он. — Могу я спросить почему, сэр?

Я внимательно оглядел его. Короткая кольчужная рубашка поблескивала в тусклом свете, на каждом колечке блестели крошечные жемчужинки сгущенной влаги. Очень нарядно. На талии у него был богато украшенный пояс, над пряжкой нависал небольшой живот — следствие раннего среднего возраста. То же самое можно было сказать и о седине в его бороде. Черные ботинки, начищенные до блеска, отделаны кожей, имитирующей водоросли. Единственными стандартными предметами на его теле были длинный меч в ножнах и темно-красный плащ, указывающие на то, что он был апотекалем: имперским офицером, ответственным за многочисленные органические изменения в Империи. Все остальное он, должно быть, купил сам, вероятно, за кругленькую сумму.

Все это говорило мне о том, что, как сигнум, я технически превосходил его по рангу; однако этот человек был не только старше и богаче меня, но и, вероятно, повидал за свою карьеру больше, чем я мог себе представить. Я не мог винить его за то, что он недоумевал, почему расследователь отправила этого двадцатилетнего парня в потрепанных ботинках на место смерти в одиночку.

— Обычно расследователь не присутствует при расследованиях, принцепс, — сказал я. — Она посылает меня оценить ситуацию и использует мой отчет, чтобы сделать соответствующие выводы.

— Соответствующие выводы, — эхом отозвался принцепс.

— Верно, — сказал я.

Я ждал, пока он впустит меня внутрь. Он просто стоял там. Я подумал, не придется ли мне приказать ему впустить меня в усадьбу. Я никогда раньше не отдавал прямых приказов офицеру другой имперской администрации и не совсем понимал, как это делается.

К моему облегчению, он, наконец, сказал: «Хорошо, сэр...» и полез в карман. Он достал маленький бронзовый диск с крошечным стеклянным флаконом в центре, в котором плескалась черная жидкость. «Вам нужно быть внимательным, сэр. Эти ворота немного устарели. Иногда они могут быть капризными».

Он повернулся лицом к воротам для прислуги: округлому отверстию в гладкой черной поверхности стен поместья. С другой стороны отверстия свисала завеса из вьющихся, мохнатых виноградных лоз зеленовато-желтого цвета. Они задрожали при приближении принцепса — тревожный, судорожный тремор — и расступились, позволяя нам войти.

Когда мы проходили через ворота, я держался поближе к принцепсу, наклонившись, чтобы не поцарапать макушку. Виноградные лозы пахли сладко и приторно, щекоча мне затылок. Вероятно, измененные, чтобы искали плоть, и, если бы принцепс не держал в руке свой «ключ» — флакон с реагентами, — то мы оба были бы парализованы или того хуже.

Мы оказались во внутренних дворах усадьбы. Впереди в утреннем сумраке мерцали дюжины мей-фонарей, свисавших с остроконечной крыши огромного дома, стоящего высоко на холме. Дом был окружен верандой, и веревочные сетки, заросшие ярким декоративным мхом, защищали окна от утреннего солнца. Доски пола широкие и гладкие, дерево отполировано до блеска. В восточном конце располагалась секция с мягкими подушками — что-то вроде миниатюрного чайного павильона, но вместо чайного столика там стоял выравненный череп какого-то массивного животного. Довольно омерзительное украшение для такого прекрасного места — а это было прекрасное место, пожалуй, самый красивый дом, который я когда-либо видел.

Я посмотрел на принцепса. Он заметил мое удивление и ухмыльнулся.

Я поправил на плечах пальто Юдекса[1]. Они не смогли найти одежду моего размера, и я вдруг почувствовал, что выгляжу ужасно глупо в этой обтягивающей синей ткани. «Как вас зовут, принцепс»? — спросил я.

— Прошу прощения, сэр. Я должен был упомянуть — Отириос.

— Мы установили личность погибшего, Отириос? — спросил я. — Насколько я понимаю, с этим были какие-то проблемы.

— Мы так считаем, сэр. Мы полагаем, что это коммандер Тактаса Блас, инженер.

— Вы верите, что это так? Почему верите?

Это вызвало косой взгляд:

— Вам сообщили, что характер его смерти — изменение, да, сэр?

— И?

— Ну... это затрудняет опознание тела, сэр. — Он провел меня по небольшому деревянному мостику, перекинутому через журчащий ручей. — Или даже, — добавил он, — идентифицировать его как единственное, сэр. Вот почему мы, апоты, здесь.

Он указал на туман за окном. Я всмотрелся в туман и заметил фигуры, бродящие по садам, тоже одетые в темно-красные плащи, и все они несли что-то, что можно было по ошибке принять за птичьи клетки, но в каждой клетке была не птица, а изящный папоротник.

— Проверяем на заражение, — сказал Отириос. — Но пока мы ничего не обнаружили. Ни одно контрольное растение еще не побурело и не погибло, сэр. На территории поместья нет признаков заражения.

Он подвел меня к обитой тонкой папоротниковой бумагой двери в поместье. Когда мы приблизились, мне показалось, что я услышал какой-то долгий, продолжительный звук внутри особняка. Я понял, что это плач.

— Что это? — спросил я.

— Служанки, вероятно, — предположил Отириос. — Они, э-э, были первыми, кто добрался туда. Все еще очень взволнованы, как вы можете себе представить.

— Разве они не нашли тело несколько часов назад?

— Да. Но вспышки еще продолжаются. Когда вы увидите тело, вы поймете почему, сэр.

Я слышал крики, дикие и истеричные. Я постарался, чтобы на моем лице не отразились эмоции.

Я приказал себе сохранять самообладание. Я был сотрудником Юдекса, имперской администрации, ответственной за управление высшими судами и отправление правосудия по всей Империи. Я должен находиться в этом прекрасном доме, даже если он будет наполнен криками.

Отириос открыл дверь. Плач стал намного громче.

Я подумал, что моча должна была оставаться в моем теле, но, если эти крики будут продолжаться еще долго, она может закончиться.

Отириос провел меня внутрь.

КАНТОН ДАРЕТАНА НЕ имел настоящего города в обычном смысле этого слова; его место занимало скопление зданий императорских иялетов, прилепившихся к главному перекрестку, а также бесчисленные загоны, склады и амбары для хранения всех материалов и скота, которые постоянно доставлялись к морским стенам. В тот день там было обычное месиво из грязи, людей и лошадей. Я протанцевал на юг по городским улицам, останавливаясь у повозок и фургонов, и увидел знакомые зрелища: лошади, по брюхо покрытые медно-красной грязью; ползающие стаи жужжащих мух; мокрые от пота офицеры Легиона, инженеры и офицеры других иялетов, выкрикивающие имена и приказы, не обращая внимания на то, слушают их или нет. Я кланялся и кивал, кланялся и кивал, и кивал, и кивал, пока не выбрался из толпы и не углубился в джунгли.

В лесу было темно и жарко. Солнце клонилось к закату, и лучи его золотисто-коричневого света проникали сквозь кроны деревьев. Я нашел узкую тропинку в джунглях, ведущую к дому моей хозяйки, и зашагал по ней, встреченный знакомым щебетанием лягушек и жуков. Затем пропитанные паром листья раздвинулись, и я увидел ее маленькое жилище из фретвайна, ожидавшее в тени.

Я прошел между пнями деревьев. Инженеры срубили все эти деревья, когда мою хозяйку впервые назначили расследователем Юдекса в этом кантоне, около четырех месяцев назад, а затем они построили для нее дом из фретвайна — особой, измененной лозы, которую апотекали приручили, чтобы она принимала любую форму. В то время как я столько раз проходил по этой тропинке, что практически шел по своим собственным следам, она не покидала это место с тех пор, как переехала сюда. Ни разу.

Я поднялся по ступенькам к ее входной двери и увидел стопку книг, перевязанных бечевкой. Я догадался, что их доставили с почтовой станции Даретаны. Я присел на корточки и раскрыл несколько книг, чтобы прочитать названия. Как всегда, буквы дрожали и плясали у меня перед глазами, из-за чего мне было трудно сложить их воедино — меняющийся свет в джунглях не помогал, — но я разобрал Сводка о передаче земельных владений в кантоне Габирга в 1100-1120 годах и Теории, связанные с увеличением массы восточного бегкраба с 800 года.

— Что за хрень? — пробормотал я.

Затем я остановился, прислушиваясь. Я услышал чириканье брослягушки и негромкий крик мика-жаворонка; но потом я понял, что слышал кое-что еще: бормотание мужчины, из дома.

Я прижался ухом к входной двери. Я услышал внутри один голос — моей хозяйки — и второй, мужской. Голос, который звучал встревоженно, даже нервно.

— О, черт, — сказал я. — Она поймала еще одного...

Я распахнул дверь и ворвался внутрь.

КОГДА ДЕЛО ДОХОДИЛО до человеческого тела, имперские апотекали предпочитали два метода изменений: прививки, которые вносили единичные изменения, короткий всплеск роста — скажем, придавали человеку повышенную выносливость, иммунитет, более четкое зрение или крепкие кости; и суффозии, которые были гораздо более агрессивными и — самое главное — меняли тебя раз и навсегда, а также всех детей, которые могут у тебя родиться после этого. (Если, конечно, твой кровоток позволял тебе иметь детей. Обычно не позволял.)

Это, безусловно, означало, что солдаты Империи всегда были лучше, чем у большинства других стран. Но сердцем Империи были сублимы: группа людей, получивших суффозии для мозга и развития, которая планировала, управляла и координировала все, что делали многие иялеты Империи.

Каждый тип сублимов был особенным. Были аксиомы, люди, чей разум был изменен, чтобы обрабатывать вычисления с нечеловеческой точностью; лингвы, наделенные нечеловеческими способностями говорить, читать и писать на бесчисленных языках; пространственники, измененные, чтобы обладать нечеловечески точным пониманием пространства, что делало их потрясающе хорошими картографами; и еще несколько других странных видов, которые встречались очень редко.

Эти суффозии были не из приятных — многие из них сокращали жизнь тех, кто их принимал, на годы, если не десятилетия, и почти всегда делали людей бесплодными, — но сублимы были незаменимы. Требовалось немало хитрости и планирования, чтобы пережить то, что приходило с морей на восток каждый сезон дождей.

Самыми востребованными были запечатлители, такие как я, которые были наделены способностью запоминать все, что они видели, действуя как живые библиотеки информации. Это было расширение сознания, которое я использовал, рассказывая Ане о своем расследовании: я запомнил и описал ей все, что видел, повторил каждый фрагмент произнесенной речи точно таким же тоном, каким я слышал, как это было сказано мне. Все, что я запечатлел за время своего пребывания в этом особняке, я теперь отдал Ане в течение почти четырех часов.

Когда я закончил говорить, солнце уже зашло. Одинокий мей-фонарь в углу начал мерцать, когда маленькие червячки внутри проснулись, принялись поедать свои пищевые гранулы, лежавшие на дне, и начали светиться. Не было слышно ни звука, кроме одинокой, печальной песни какой-то далекой птицы в джунглях.

Ана резко вдохнула, словно пробуждаясь от глубокого сна, и выдохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо. У меня есть несколько вопросов, Дин...

И она задала мне много странных вопросов. Сколько шагов мне потребовалось, чтобы пересечь весь дом? Была ли Геннадиос левшой или правшой? Были ли у Уксоса заметные шрамы на руках? Заметил ли я недавно потревоженную почву по краям стен поместья, возможно, влажную нижнюю часть мульчи, взбитую проходящим мимо ботинком?

С каждым вопросом я улавливал запах щелока, чувствовал, как у меня рябит в глазах, а затем ответы слетали с моих губ со всей грацией тошнотворной отрыжки: восемьдесят девять шагов; Геннадиос положила правую руку поверх левой, лежавшей у нее на коленях, показывая, что она правша; на тыльной стороне большого пальца правой руки у Уксоса были два тонких белых шрама, и хотя костяшки его пальцев были в крови, это произошло из-за растрескавшихся мозолей; нет, я не видел никакой взбитой мульчи, за исключением небольшого участка, потревоженного дроздом.

Наконец Ана замолчала. Затем она сказала: «Спасибо тебе за все это, Дин. — Ее пальцы затрепетали в складках платья. — Семья Хаза… Ты с ними не знаком».

— Я знаю, что они богаты, мэм. Знают, что они владеют многими вещами во внутренних районах Империи. Но на этом мои знания заканчиваются.

— Мм. Они джентри. А это значит, что они владеют самой ценной вещью во всей Империи. — Ее рука метнулась вперед, и она сорвала комок засохшей грязи с моего ботинка и раскрошила его в пыль. — Землей. Требуется много земли, чтобы вырастить все растения и животных, а также реагенты для проведения многочисленных преобразований в Империи. Просто непостижимо огромные сельскохозяйственные работы, разбросанные по второму и третьему кольцам Империи. Это означает, что уши Империи более восприимчивы к голосу джентри, и такие люди не обязательно чувствуют, что им нужно постоянно соблюдать все наши законы, а это может усложнить задачу, когда они оказываются втянутыми в такое подозрительное дерьмо, как это.

— Разве я не оправдал ваших ожиданий в этом отношении, мэм? — обеспокоенно спросил я.

— О, нет, нет. Ты отлично справился, Дин. Я имею в виду, что, если бы я была на твоем месте, я бы нашла кубок вина этой долбаной экономки и высыпала бы в него наперсток толченого стекла. Но на самом деле, для твоего первого расследования убийства ты справился феноменально: приехать в поместье Хаза и допросить каждого свидетеля — это не то, с чем многие справились бы так хорошо.

— Спасибо, мэм, — сказал я, довольный.

— На самом деле, Дин, я бы сказала, что у тебя как раз тот аппетит к скучной, нудной работе, который делает помощника расследователя выдающимся специалистом.

— Спасибо, мэм, — сказал я, гораздо менее довольный.

— И это не твоя вина, что ты не в состоянии разобраться в том, что произошло. Апотекали этого кантона настолько глупы, что, должно быть, считают пару брюк увлекательной головоломкой. — Она сняла повязку с глаз. Ее глаза забегали в глазницах так быстро, что зрачки почти слились в одно пятно. — Сладкий, болезненный цветок... белый, фиолетовый и желтый, растущий из плоти человека… Скажи мне, Дин. Ты знаешь кантон Ойпат?

Я представил себе карту Империи: огромное колесо со спицами внутри колеса со спицами; изогнутые стены выступают в роли ободов, дороги — в роли спиц. Но, несмотря на то, что я помнил все кантоны Империи, я не знал Ойпата.

— Я... нет, мэм, — сказал я.

— Неудивительно, — сказала она. — Около одиннадцати лет назад кантон пал жертвой заражения. Какой-то умный апот решил изготовить дешевый пергамент и сделал суффозию в какую-то траву, которая росла очень, очень быстро… Это растение называлось яблонетрава — простой сорняк, похожий на побег-траву. Оно росло из крошечных, похожих на споры семян, и у него был белый цветок с желто-фиолетовой внутренней частью и довольно неприятным ароматом. Но после суффозии яблонетрава стала расти слишком быстро. Она заполонила каждый клочок земли в кантоне Ойпат, уничтожив большую часть дикой природы, а когда почва закончилась, трава научилась расти в древесине домов и строений и даже по бокам деревьев. Но самым тревожным было то, что случилось с людьми, которым посчастливилось искупаться в реках, расположенных ниже по течению от этой травы.

— Она... она росла внутри людей, мэм? — спросил я.

— Правильно, Дин. Очень хорошо! Большинство новообразований можно было удалить хирургическим путем, но другие... Что ж. Им повезло меньше. Споры растения даже пытались прорасти на стенах и дверях из папоротниковой бумаги, которые, как ты точно заметил, довольно устойчивы к таким вещам. В основном они почернели и заплесневели, чтобы споры не пустили корни. Если просто положить яблонетраву рядом с папоротниковой бумагой, на ней за считанные часы вырастут черные точки. Но... — Она встала и принялась расхаживать взад-вперед по своему маленькому домику. — Я никогда раньше не слышала, чтобы яблонетрава росла так убийственно быстро. И могла разрушать потолки и стены. Это совсем другое... и гораздо более смертоносное.

— Вы видели это растение раньше, мэм? — спросил я.

— Видела его? Ни в коем случае. — Она указала на книги вокруг себя. — Я, конечно, читала о нем. Но я уверена, что так оно и есть.

— Итак... каков ваш вывод, мэм? — спросил я. — Как коммандер Блас подвергся воздействию этой яблонетравы?

— О, намеренно, — сказала она. — Вот как.

Повисло напряженное молчание.

— Вы имеете в виду...

— Я имею в виду, я на восемьдесят процентов уверена, что коммандер Тактаса Блас был убит. Вероятно, не кем-то из тех, кто был в доме, но с помощью одного из тех, кто был в доме.

— Неужели? — спросил я. — Вы так думаете, исходя из того, что я вам рассказал, мэм?

— Конечно, — сказала она. — Того, что ты мне рассказал, оказалось более чем достаточно. На самом деле, это настолько очевидно, что я волнуюсь, как бы все это не оказалось немного скучным… Неужели ты этого не видишь? Почерневшая папоротниковая бумага, сгнившие грибы кирпис и невыносимая жара?

— Боюсь, я ничего не вижу, мэм.

— Это здесь, — сказала она. Она пренебрежительно махнула рукой. — Ты просто должен правильно на это смотреть. Вот наши следующие шаги, Дин. — Она достала листок бумаги и начала что-то на нем писать. — Я хочу, чтобы утром ты отнес это в дом Хаза. Это официальная повестка о вызове. С ее помощью приведи самую старую служанку, экономку и садовника сюда, в мой дом, чтобы я могла поговорить с ними лично. Скажи им, что это обычная просьба. И будь готов слушать. Ты мой запечатлитель. Ты помнишь, что это значит, Дин? Ты живое юридическое воплощение нашего расследования. Все, что находится между твоими ушами, считается доказательной базой в рамках имперского Юдекса. Итак, слушай. И захвати с собой узы запечатлителя.

Это заставило меня задуматься. Узы запечатлителя Юдекса представляли собой набор искусно сконструированных наручников с двадцатью крошечными кодовыми замками, которые можно было быстро установить в любой последовательности. Последовательности были настолько сложными, что только человек с улучшенной памятью мог их запомнить; поэтому, когда на чьи-то запястья надевали наручники, только запечатлитель, который их надевал, мог легко их снять. Но у меня еще не было возможности воспользоваться своими.

— Я действительно хочу спросить, мэм, — сказал я.

— Да, Дин?

— Ну... раньше все наши дела касались мошенничества с платежами.

— И что?

— И... стоит ли мне ожидать чего-то другого?

Легкомысленное пожатие плечами:

— Как правило, я считаю, что главное отличие дел об убийствах в том, насколько они громкие. Как видишь, все кричат. Но ты должен быть готов. Существует очень большая вероятность того, что один из этих трех человек, которых ты собираешься привести сюда, участвовал в убийстве. Люди в состоянии такого стресса совершают всевозможные глупости. Так что, если ты хочешь быть вооруженным, возьми с собой меч.

— Боюсь, у меня нет меча, мэм, — сказал я.

— Нет? — спросила она. — Почему?

— Я все еще ученик помощника расследователя.

Ошеломленная пауза:

— Неужели?

— Да. Я работаю у вас всего четыре месяца, мэм. Я не получу оружие имперского образца, пока не истечет срок моего ученичества.

— Ну... черт возьми, я не знаю, принеси большую гребаную палку или что-то в этом роде! Я что, должна обо всем думать?

— Я могу принести тренировочный меч, мэм, — сказал я. — Нет никаких правил, запрещающих это, и я хорошо знаком с...

— Да, да, да, — сказала она, махая мне рукой. — Ты был лучшим в классе по дуэлям, и ты не переставал повторять это, когда я разговаривала с тобой в первый раз. Тогда сделай это. И обыщи их, прежде чем они войдут. Понял?

— Да, мэм.

— Хорошо. — Она снова принялась теребить свою проволочную штуковину. — Тогда добрый вечер, Дин.

Я стоял в дверях, по-прежнему вытянувшись по стойке смирно.

— Я сказала добрый вечер, Дин. Но, похоже, ты все еще здесь.

— Сегодня тридцатое скалази, мэм, — сказал я. — Конец месяца.

— Ох. — Вздохнув, она встала. — Верно. Твое распределение. Где бланк... — Она выдвинула ящик стола, вытащила лист пергамента и что-то торопливо нацарапала на нем. — Вот. Отмечена еще одна хорошая работа за месяц. Теперь танцуй в банк и забирай свою зарплату.

Я поклонился, принимая бланк:

— Спасибо, мэм.

Она вернулась к своему изобретению.

— Когда, ад меня побери, я перестану возиться с этими чертовыми бланками, Дин?

— Когда я перестану быть вашим учеником и стану официальным помощником.

— О, да. — Она глухо рассмеялась. — Когда ты закончишь ученичество. Как будто карабкаться по бюрократической лестнице Даретаны является чем-то особенным.

Я выпрямился, глядя прямо перед собой. Она, казалось, почувствовала перемену в моем поведении: она взглянула на меня, затем вздохнула.

— О, что это? — спросила она. — Что я такого сказала?

— Это что-то особенное, — сказал я, — для меня, мэм. — Я посмотрел на нее. — И для большинства из нас, жителей этого кантона, которые присоединились к иялетам, чтобы улучшить свое положение.

Она помолчала. На этот раз на ее губах не было и намека на улыбку.

— Ах, — сказала она. — Хорошо. Дерьмо. В таком случае, Дин, я... — Ее челюсть напряглась, как будто ей пришлось про себя отрепетировать это слово, прежде чем произнести его; и когда она это сделала, то произнесла его неохотно, как будто у нее болел зуб. — Я извиняюсь.

— Понял, мэм, — сказал я. — Как бы то ни было, я ценю ваше желание...

— Заткнись! — рявкнула она.

— Что?

Она начала размахивать руками:

— Просто заткнись, Дин!

— Я имею в виду… Я... что?

— Я имею в виду, тсс! Замолчи!

Она подняла палец, широко раскрыв глаза и склонив голову набок.

И тут я услышал это: тихий, жутковатый перезвон.

— Ты это слышишь, Дин, — прошептала она, — или я действительно схожу с ума?

— Я слышу, мэм. — Я растерянно огляделся в поисках источника звона, но Ана повернулась, чтобы посмотреть на свое изобретение.

— Оно работает? Оно работает! — Она радостно захихикала. — Я читала о таких приборах, но не была уверена, что смогу справиться с этим в таких примитивных условиях...

Я посмотрел через ее плечо на хитроумное приспособление. Это была проволочная рама, похожая на коробку, с круглым тяжелым грузом, свисающим точно из центра. На конце груза был маленький металлический наконечник, который опирался на шнурок, натянутый поперек нижней части рамы. Я заметил, что груз слегка покачивается, вибрируя под действием какой-то невидимой силы, и его кончик постукивает по струне с тихим звоном.

— Что это, мэм? — спросил я.

— Инженерный инструмент для борьбы с землетрясениями, — сказала она. — Когда земля под нами вообще движется, просто слегка сотрясается, груз пытается остаться на месте и отскакивает от струны. Требуется много усилий, чтобы правильно откалибровать его, но, если ты это сделаешь, он может быть очень чувствительным. Например, ты не чувствуешь, как сейчас сотрясается земля, верно, Дин?

— Земля сотрясается? — спросил я. — Прямо сейчас? Правда?

— Ты, наверное, привык к этому, ведь прожил здесь так долго. Но да. Земля сотрясается. Прямо сейчас.

Я наблюдал, как маленький груз подпрыгивает на веревочке, и почувствовал, как у меня холодеет кожа.

— Он дрожит... — сказал я. — Он дрожит, потому что...

— Да, — тихо сказала она. — То, что мы наблюдаем, Дин, — это землетрясение на морском дне, примерно в двухстах лигах отсюда, когда левиафан медленно прокладывает себе путь по дну океана к побережью.

Я уставился на подпрыгивающий груз. Атональный звон внезапно показался намного громче.

— Должно быть, он большой, — усмехнулась Ана. — Будем надеяться, что морские стены выдержат, а?

БЫЛО УЖЕ ПОЗДНО, когда я добрался до почтовой станции на окраине города. Высоко над серыми верхушками деревьев мерцал Рыболовный Крючок, слегка наклоненный к востоку, возвещая об окончании месяца скаласи и начале месяца кьюз. Хотя почтовая станция была пуста, если не считать нескольких измученных мулов, привязанных сзади, почтмейстер Стефинос все еще стоял, прислонившись к прилавку, скрестив руки на груди, и из его крошечной трубки вилась струйка дыма. Уголек в чашке трубки заплясал в темноте, когда он кивнул мне.

— Добрый вечер, Кол, — сказал он. — Я решил, что дождусь тебя.

— Добрый вечер, Стефинос, — сказал я. — Мне нужно отправить письмо.

— Я уверен, что тебе нужно. В это время месяца. Вот почему я тебя ждал.

— О. Неужели?

Он показал на себя выразительным жестом — Очевидно, потому я здесь.

— О, хорошо. Спасибо тебе за это, Стеф.

Он наблюдал, как я роюсь в карманах, его черный плащ легионера наполовину терялся в темноте, взгляд был проницательным, но не нетерпеливым. В таком месте, как Даретана, должность почтмейстера была близка к должности бога, и каждый день он касался почти всего, что имело значение для каждого. Как нам повезло, что у нас был такой доброжелательный человек, как Стефинос.

Я протянул ему пергамент, который дала мне Ана. Стефинос убрал его и придвинул ко мне другой лист бумаги: мое распределение, документ, который я мог принести в любой имперский банк, чтобы получить свою ежемесячную зарплату.

— На этот раз я собираюсь быть по-настоящему снисходительным к себе, — сказал я, беря его в руку.

— Давай, — сказал он.

— Да. Я подержу его десять секунд вместо обычных пяти, прежде чем вернуть тебе, и разве это не будет для меня удовольствием?

Он ухмыльнулся. Я изучил свое ежемесячное распределение, пытаясь найти в нем удовольствие. Как и в любом другом тексте, который я видел, буквы дрожали и скользили, но цифры имели смысл, хотя сумма, которую они обозначали, была очень маленькой.

— Как это здорово, — сказал я, — стать богатым на несколько минут. — Я вздохнул, положил распределение обратно на прилавок и пододвинул к Стефу. — Или, по крайней мере, немного менее бедным.

Стефинос наблюдал за мной с сочувственным блеском в глазах. «Тебе нужен конверт?» — спросил он, покуривая трубку.

— Нет, — сказал я. — У меня есть. — Я достал конверт из кармана и протянул его. Вчера я потратил несколько минут, работая над адресом, рисуя параллельные линии на лицевой стороне, чтобы буквы соприкасались со строками сверху и снизу. Мне трудно написать разборчивый текст, но, если я проявлю терпение и внимательность, я могу с этим справиться.

Стефинос оценил мою работу так, словно я скопировал священный текст.

— Эта работа очень хороша! — сказал он. — Намного лучше, чем другие.

— Не нужно осыпать меня комплиментами, Стеф. Но я ценю это.

— Похоже, они тебе нужны. Она снова доводит тебя до белого каления?

— Если я жив, то ответ да. — Я попытался улыбнуться, но в ушах у меня эхом отдался звон маленького приспособления Аны. Я посмотрел на восток, размышляя. — Стеф, ты Легион, и ты знаешь больше, чем кто-либо другой, о форме здешних вещей. Могу я тебя кое о чем спросить?

— Знать форму вещей — это не то же самое, что знать вещи. Но ты можешь попробовать.

— Есть какие-нибудь новости о том, каким будет сезон дождей в этом году? — спросил я. — Есть шанс, что мы поймаем что-нибудь хорошее?

Злобный взгляд.

— А-а. Мм. Хорошего сезона дождей не бывает, Кол, — сказал он. — Но что касается того, хуже ли этот сезон, чем другие... — Он махнул рукой в сторону складов и автостоянок за ними. — Читай грязь, парень. Читай, как она взбита. Прочитай о количестве лошадей, количестве камня, ящиках с бомбардами, отправленных на восток. Прочитай это и скажи, что думаешь.

— Тогда, я думаю, переведи мои деньги как можно быстрее. Только Святилище знает, смогу ли я отправить еще одни.

Он вложил распределение в конверт и положил его в стопку исходящей почты.

— Ты хороший сын, Кол.

Я поколебался, прежде чем ответить. Моя семья не считала меня ни красивым, ни умным, и я отправлял свои распределения домой скорее из сыновнего долга, чем из любви или нежности.

— Что заставляет тебя так говорить? Половина сублимов, должно быть, отправляет зарплату домой.

— Больше половины. Но я рассказываю секреты только хорошим людям.

— О? Например, что?

Он поманил меня пальцем, и я наклонился ближе.

— Сегодня вечером иди в свое жилье через заднюю дверь, — сказал он. — Таким путем, которым большинство не стало бы пользоваться.

— Понятно… Ты можешь рассказать мне больше?

— Капитан Таламис приходил, искал тебя. Из апотов. Спрашивал о том, что ты сегодня делал. Мне не понравился его вид. Я бы избегал его, если это возможно.

— Таламис? — сказал я. — Почему он преследует меня? Я больше не участвую в тренировках сублимов, и он больше не мой командир.

— Не уверен, что он это понимает. Ублюдок думает, что он командует всем, что видит. — Уголек в его трубке раскалился, из ноздрей повалил дым. — Просто говорю — возвращайся домой сегодня вечером обходной дорогой, Кол. И будь осторожен.

Я поблагодарил его и ускользнул.

На СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО я привел своих трех неохотных свидетелей в дом Аны, на моем поясе слева болтался тренировочный меч, а справа позвякивали узы запечатлителя. Меч было неудобно носить, так как лезвие было сделано из свинца и дерева для придания прочности, поэтому он был намного тяжелее обычного меча. Геннадиос двигалась медленнее всех троих, высоко задрав раскрашенный нос. Возможно, это было сделано в знак протеста, но она также носила деревянные сандалии на платформе, которые ассоциировались со служанками высшей знати и заставляли ее шаркать по грязным улицам. За ней следовала Эфинас, старшая служанка, а затем Уксос, садовник. Оба они казались совершенно перепуганными.

После того, что показалось нам чертовски трудным днем ходьбы, мы добрались до крыльца Аны. «Мне нужно убедиться, что ни у кого из вас нет оружия», — сказал я им.

Маленькие блестящие глазки Геннадиос расширились.

— Ты не посмеешь, — сказала она, — и пальцем меня тронуть. Или моих людей.

— Я прикоснусь к вам только через одежду, мэм, — сказал я.

— Никогда! — сказала она.

— Я должен, — сказал я. — Это мой долг. — Я хотел сказать ей, что мне это, конечно, не доставило бы никакого удовольствия, но в тот момент это показалось мне недипломатичным.

Она сердито задышала, затем сказала:

— Я поплотнее закутаюсь в свою одежду, и Эфинас сделает то же самое. Тогда ты увидишь, что у нас нет при себе клинков. Конечно, Уксос может поступать, как ему заблагорассудится.

Эфинас и Геннадиос так и поступили, плотно прижав одежду к телу, пока я осматривал их, краснея, потому что находил это более унизительным, чем просто обыскивать их. Затем я прочистил горло и обыскал Уксоса, проверив его талию и леггинсы. Ничего.

— Доволен? — спросила Геннадиос.

Я проигнорировал ее и постучал в дверь Аны. Услышав короткое «Войдите!», я открыл дверь.

Ана сделала перестановку. Все книги и проекты были убраны из комнаты для встреч. Вместо этого она поставила небольшой письменный стол и сидела за ним на своем коротком мягком стуле, ожидая нас, с повязкой на глазах.

Она улыбнулась, когда мы вошли.

— Доброе утро. Я расследователь Долабра. Пожалуйста, присаживайтесь.

Она жестом указала перед собой. Свидетелей ждали два стула и стопка книг в качестве третьего места.

Трое слуг уставились на нее. Я занял позицию позади Аны, держа руку на тренировочном мече. Казалось маловероятным, что эти встревоженные люди что-то предпримут, но Ана сказала мне быть готовым, и я был готов.

— Извините, — сказала Геннадиос. — Но... расследователь слепа?

— Только иногда, мадам Геннадиос, — сказала Ана. — Я обнаружила, что ослабление одного или нескольких чувств часто значительно облегчает восприятие информации и размышление. Пожалуйста, садитесь.

Они так и сделали, причем Уксос сел на стопку книг.

— Спасибо, что присоединились ко мне сегодня утром, — сказала Ана. — Я знаю, что это необычно, но, с другой стороны, это необычные обстоятельства. Человек мертв, убит самым необычным образом. У меня есть несколько вопросов к каждому из вас, которые, как я подумала, лучше задать напрямую.

Геннадиос приняла ту же чертову позу, что и дома: колени вместе под углом, все ее тело повернуто в сторону, как будто на Ану не стоило смотреть. Я был удивлен, увидев, как она обращается с офицером иялета, но потом вспомнил, что Ана говорила о джентри: Такие люди не обязательно чувствуют, что они должны постоянно соблюдать все наши законы.

— Было бы проще, — сказала Геннадиос, — если бы вы пришли сами.

— Конечно, — ответила Ана. — Во-первых, мадам Геннадиос, я хотела бы подробнее расспросить вас о том, почему коммандер Блас вообще остановился в усадьбе.

— Он друг семьи Хаза, — сказала Геннадиос. — Конечно же, ваш мальчик сказал вам об этом.

— Да. Он повторил ваши слова о том, что друзья иногда остаются друг у друга. Однако Хаза не присутствовали при этом. Верно?

— Очевидно.

— И у них было какое-либо намерение присутствовать?

— Меня не всегда информируют о планах моих хозяев, — сказала Геннадиос.

— И при этом не присутствовал никакой другой персонал иялета или имперские офицеры?

— Да, — холодно ответила экономка.

— И Блас не посещал никого из персонала иялета или имперских офицеров в Даретане?

— Если вы так говорите.

— Таким образом, можно предположить, — сказала Ана, — что Блас жил совершенно один в чужом особняке, где не было никого, кроме слуг, и никто из его коллег в Даретане не знал об этом.

Подергивание мускула за переносицей пожилой женщины.

— Это очень красивая резиденция, — сказала она. — Мы ежедневно работаем над тем, чтобы она оставалась такой. Я думаю, многие проехали бы через все кантоны, чтобы провести там ночь.

— Возможно и так. — Ана склонила голову набок, ухмыляясь. — Но я нахожу любопытным, что Блас, как коммандер Инженерного иялета, также имел доступ к квартирам старших офицеров здесь, в Даретане, — а это, как я понимаю, довольно приятное жилье. Однако он там не останавливался и даже не бывал.

— Усадьба Хаза, — сказала Геннадиос, — несомненно, намного превосходит любые казармы иялета.

— Конечно. Но есть еще тот факт, что коммандер Блас служил в Инженерном иялете, на морских стенах. И приближается сезон дождей. Если бы такой человек отказался от своих обязанностей, я бы предположила, что это могло быть только по официальным причинам иялета. И если бы это было так, он бы остался в квартирах старших офицеров, чтобы обсудить свою работу со своими коллегами. А вы как считаете?

Последовало долгое молчание. Самодовольное выражение исчезло с лица Геннадиос. Однако мне было так любопытно, к чему все это приведет, что я не очень-то хотел этим наслаждаться.

— Был ли в поместье еще один гость, мадам? — спросила Ана. — Кто-то, кто должен был сопровождать коммандера?

— Это личное дело моих хозяев, — сказала Геннадиос. — Я... мне нет необходимости рассказывать вам больше.

— Но придется, тем не менее, — сказала Ана. — Поскольку это официальное требование Юдекса. Но я нетерпелива, поэтому позвольте мне перейти к делу. Я предположу, что к коммандеру прибыла женщина. Возможно, их было несколько. Возможно, это была очень изысканная свита. В конце концов, похоже, что коммандеру очень нравились женщины. Он, конечно, не мог удержаться от того, чтобы не прикоснуться, например, к служанкам.

Геннадиос повернулась к Эфинас, который решительно уставился в пол, и прошипела:

— Что ты им сказала?

— Они все рассказали об этом Дину, — объяснила Ана. — Не только она. Возможно, они все очень сильно ненавидели коммандера. Позвольте мне высказать предположение об отношениях Бласа с Хаза… Хаза развлекают коммандера и предоставляют девушек — даже в такое критическое время, как это, в начале сезона дождей. И меня интересует, что Хаза получили в результате этих отношений?

Уксос начал раскачиваться взад-вперед на своей стопке книг.

— Я... мне нечего вам сказать! — выплюнула Геннадиос. Я заметил дыры в краске на ее лице. Очевидно, она не часто впадала в истерику.

— В этом нет необходимости, — сказала Ана. — Дин — запечатлитель, и является живым юридическим воплощением моей работы. Его показания считаются неприкосновенными. Поскольку вы многое сказали в его присутствии, этого достаточно.

— Ничего плохого сделано не было! — сказала Геннадиос. — Любовные отношения в Империи не запрещены законом!

— Но они имеют политические последствия, — сказала Ана. — То, кто с кем спит — в буквальном или ином смысле — может разрушить карьеру человека.

— Тогда... тогда какая у меня могла быть причина убивать коммандера? — спросила Геннадиос. — Или у любого из нас? И вообще, как мы могли его убить? Даже апоты не могут этого понять!

— Я и не утверждаю, что это сделали вы, — сказала Ана. — Я думаю, что никто из персонала не был настоящим убийцей. — Она откинулась на спинку стула, и на мгновение тени упали на ее лицо с завязанными глазами. — Но это также и моя работа, Геннадиос, — выяснить, почему он мог быть убит. И я должна признаться, мне очень любопытно, зачем такой могущественной семье понадобилось вешать себе на шею имение в безбожной глуши Внешнего Кольца. Которое они даже не посещают. Тем не менее… Мне гораздо интереснее посмотреть, что произойдет, когда Хаза узнают, что их экономка не только допустила убийство коммандера на своей территории, но и проболталась об этом Юдексу.

Геннадиос теперь выглядела совершенно больной.

— Вы... вы заставили меня прийти сюда! Я была юридически обязана... прийти сюда, чтобы...

— Любой, кто бывал за стеной Третьего кольца, знает, — сказала Ана, — клан Хаза не очень-то интересуется рамками закона.

Трое слуг сидели перед Аной, сбитые с толку и напуганные. Уксос перестал раскачиваться и застыл на стопке книг.

— Что коммандер Блас предоставил Хаза? — спросила Ана, и каждое ее слово звучало как удар молотка.

— Я не знаю, — прошептала Геннадиос.

— Это было какое-то действие? Информация?

— Я не знаю! — сказала она. Теперь она была в панике. — Я не знаю! Я действительно не знаю!

— Понимаю. Тогда вы, мадам Геннадиос, расскажете мне обо всех передвижениях коммандера до того, как он прибыл в усадьбу, — сказала Ана. — И о событиях всех его предыдущих визитов. Я очень сильно подозреваю, что вы знаете об этом — было бы очень полезно иметь записи о том, когда и где влиятельный человек развлекался с проститутками, независимо от того, насколько это было законно. Если вы не отдадите мне это, я расскажу Хаза, что вы выдали мне гораздо, гораздо худшие вещи. Это было бы ложью, но они бы в это поверили.

Геннадиос задрожала.

— Вы этого не сделаете.

— Конечно сделаю. — Снова хищная ухмылка. — Я совсем не такая высоконравственная, как Дин. Вы даете мне это, и я буду молчать.

— Но... но просто находясь здесь, — сказала Геннадиос. — Просто это вообще происходит… Возможно, я уже обречена.

— Я думаю, Хаза, скорее всего, забудут об этом, — сказала Ана. — После того, как станет известно, как был убит Блас.

Молчание.

— Вы знаете, как он был убит? — спросила Геннадиос.

— Конечно знаю. Он был убит ассасином. — Ана повернула лицо с завязанными глазами к Уксосу, садовнику. — И вы помогли ему это сделать, сэр.

Я ВЕРНУЛСЯ В поместье Хаза в последний раз, чтобы забрать материалы у Геннадиос. Она поманила меня в свою комнату, чтобы передать их — тайком, с чувством вины, — и я взял это у нее и внимательно рассмотрел.

Это был маленький тонкий томик в красном кожаном переплете. Я открыл его и, прищурившись, вгляделся в буквы. Как и в любом другом тексте, который я видел, буквы, как правило, колебались, тряслись и танцевали, но я был уверен, что все это было написано сокращенно, например, CV.-4.1127 и тому подобное.

— Это код? — спросил я у Геннадиос.

— Это даты! — рявкнула она на меня. — Если ты настолько глуп, что не можешь это прочитать, то твой расследователь должна уметь! Она попросила у меня книгу, и теперь книга у нее.

Она захлопнула дверь, и я решил побродить по имению. Там целая толпа апотов осушала котел и обыскивала сточные канавы, все они носили кожаные защитные шлемы и костюмы — оберегающее снаряжение, разработанное их иялетом для предотвращения заражения.

Один апот увидел меня издалека и помахал рукой. Он неуклюже подошел и снял защитный шлем, открыв раскрасневшееся, потное лицо принцепса Отириоса.

— Нашли, сэр! — сказал он. Он мотнул головой в сторону водостоков. — Тонкий стебелек травы. Его смыло в канализацию, как и предполагала ваша расследователь.

— Насколько большим он был? — спросил я.

Он развел руки в стороны примерно на восемь малых спанов.

— Совсем небольшой. Странно думать, что такая мелочь может так ужасно убить человека. Но это, должно быть, другая порода, возможно, измененная или привитая. Обычно яблонетрава распространяется повсюду, и, если она все-таки попадает в людей, то растет только небольшими скоплениями.

— Что вы предполагаете?

— Пока не могу делать выводов, сэр. Но если бы я рискнул высказать предположение, я бы сказал, что это растение было изменено таким образом, чтобы выделять плодородные споры только при контакте с горячей водой, а затем эти споры могли расти только при попадании в живую ткань, человеческую или иную. Более того, растение, которое произрастает из этой ткани, не способно к образованию спор. В противном случае весь дом был бы мертв, а папоротниковая бумага почернела бы до последнего кусочка. Все это выглядит очень целенаправленно.

— Вы хотите сказать, что кто-то превратил инфекцию в оружие?

— Это кажется весьма вероятным. Созданное для того, чтобы убивать одним быстрым ударом. В Империи такое случается не в первый раз. Я смогу рассказать вам больше, как только мы на это посмотрим. — Он снова надел шлем на голову. — А пока, сэр... возможно, вы захотите посоветовать всем, кого вы знаете, тщательно осматривать их ванну, прежде чем запрыгивать в нее. Если, конечно, они вам нравятся.

Я вышел через боковой вход. Проходя мимо хижины садовника, я задержался, чтобы взглянуть на ее стены, оклеенные папоротниковой бумагой. Все они были почерневшими и облепленными плесенью, на стенах виднелись густые темные пятна. Они, казалось, увеличивались у меня на глазах. Я тщательно запечатлел это зрелище в своей памяти — одну из многих неприятных вещей, которые теперь хранились в моей голове, — и ушел.

Я ДУМАЛ, ЧТО дело коммандера Бласа изменит мою жизнь в Даретане, но вскоре выяснилось, что я ошибался. Следующие тринадцать дней прошли в отупляющем оцепенении.

Начался сезон дождей, принесший с собой невыносимую влажность. От этого не было спасения, если только вы не были достаточно богаты, чтобы купить гриб кирпис и найти какое-нибудь изолированное место, где он останется сухим. Единственным интересным моментом было то, что я наконец получил ответ от секретаря коммандера Бласа.

— Ее зовут Рона Аристан, — сказал я, стоя в комнате для встреч у Аны. Я притворился, что читаю письмо вслух, но на самом деле я потратил двадцать минут, вглядываясь в него и запоминая каждое слово, когда впервые получил его от Стефиноса на почтовой станции. — Она говорит, что была шокирована известием об убийстве коммандера. Она знала, что он нашел личное время, чтобы посетить Даретану, но утверждает, что ничего не знала о характере этого визита, мэм.

Насмешливое фырканье.

— Действительно, — сказала Ана. — Продолжай.

— Она пишет, что очень хотела бы прийти и засвидетельствовать перед вами его передвижения, но с приближением сезона дождей...

— Всем членам Инженерного иялета приказано оставаться на местах, — глухо сказала Ана. — Это и есть мера ограничения?

— Правильно, мэм.

— Типично, — сказала она. — Дороги в кантоне Тала настолько забиты телегами и фургонами, когда приближаются левиафаны, что, я уверена, у них нет ни одной лишней пары рук.

— Она прислала расшифрованную копию расписания коммандера, — сказал я, вытаскивая его. — Это касается его перемещений за последние четыре месяца.

Ана выхватила его у меня из рук и, прищурившись, прочла. Затем она прикусила губу и выплюнула:

— Дерьмо!

— Я думал, это поможет, ма...

— Это поможет чертовски все усложнить! — Она подняла маленькую книжку в красной обложке, которую мы получили от Геннадиос. — Потому что, если эта книга точна, то я почти уверена, что ассасин находится в Талагрее или около него.

— Почему?

Она опустила книгу Геннадиос, затем взяла в руки письмо секретарши, как будто в нем содержалось какое-то ужасное обвинение.

— Так я и думала. Блас жил в Талагрее последние три месяца перед своей смертью. Что, конечно, имеет смысл. Командир инженерного подразделения должен проводить чертовски много времени в городе, который поддерживает в рабочем состоянии морские стены до наступления сезона дождей. — Она ткнула пальцем в раскрытую книгу Геннадиос. — Но визиты Бласа в поместье Хаза были очень беспорядочными. Последний раз он приезжал сюда с тринадцатого по пятнадцатое число месяца эгин. Я предполагаю, что он просто ускользал, чтобы порезвиться с очаровательными девушками. Это означает, что вы определенно не могли знать, когда он появится, если только не находились очень близко к нему. Так что убийцей должен быть кто-то, кто наблюдал за коммандером в гораздо более крупном городе, расположенном примерно в шестидесяти милях к югу отсюда, вдоль дорог, по которым нам, вероятно, запрещено передвигаться, даже если нас пригласят для расследования! Чего может и не быть! Этот ублюдок умен, вот что я тебе скажу. Он позаботился о том, чтобы сделать это до того, как начнется сезон дождей, чтобы он мог свободно передвигаться по дорогам.

— И что мы будем делать, мэм?

Она на мгновение нахмурилась.

— Ну... Думаю, мне лучше написать несколько проклятых писем. — Она схватила пергамент и перо.

— Кому?

— В офис Юдекса в кантоне Тала, — ответила она. — Я сообщу им о том, что мы здесь обнаружили, и попрошу разрешения прийти и опросить всех свидетелей. Хотя я, вероятно, не буду упоминать, что Блас развлекался с проститутками. Это было бы крайне бестактно. Я даже заплачу целое состояние, чтобы их послать письмо-ястребом. Тогда им придется обратить на это внимание!

— Вы хотите отправить меня в Талагрей, мэм? — Я вздрогнул.

— Черт возьми, нет. Ради чего-то подобного я бы поехала с тобой. В любом случае, я не уверена, что мы получим какой-либо ответ в течение нескольких месяцев. Сезон дождей просто слишком хаотичен. Никому не будет дела до одного убийства, даже если это был чертов инженер, умерший от инфекции. Только не в то время, когда левиафаны шныряют по морским стенам. — Она заметила мое разочарование. — Что с тобой, ребенок?

— Я думал, мэм, что, поскольку мы раскрыли убийство, по крайней мере, что-то должно произойти.

— А чего ты ожидал? Увеличения жалованья или повышения по службе? Или того, что сам император пришлет тебе любезную записку вместе с труппой шансонеток, которые будут плясать, пока ты будешь наслаждаться изысканными блюдами?

— Труппу... кого, мэм?

— Шансонеток, — сказала она. — Придворных танцовщиц. Дам, чье воздействие феромонами настолько усилено, что одно их присутствие сводит мужчин с ума от возбуждения. Клянусь Святилищем, этот кантон действительно такой нецивилизованный? В любом случае, Дин, мы не раскрыли убийство. Скорее, мы все еще расследуем убийство. И мы вообще не раскроем его, пока вы не отправите это проклятое письмо!

Она отдала мне письмо, и я отправил его по почте. После чего, я думал, несколько дней не будет ничего происходить.

Я ЛЕЖАЛ НА своей койке и дремал, слушая, как полдюжины других сублимов храпят на своих простынях. Я никого из них не знал: я был слишком стар, чтобы быть учеником, и, следовательно, слишком стар для общежития сублимов, поэтому мало общался с ними; но я привык спать в окружении незнакомцев. Я почти находил этот звук успокаивающим.

Я слушал, как дождь барабанит по нашей фретвайновой крыше, а затем услышал отдаленные раскаты грома.

Гром продолжался, все громче и громче. Он трещал, а затем странно щелкнул. Потом еще и еще.

Я сел на своей койке, осознав, что слышу вовсе не гром.

Я вскочил и крикнул:

— Вылезайте из постели! Сейчас же!

— Какого черта? — пробормотал один из парней. — Что с тобой такое?

— Это огонь бомбард, черт возьми! — закричал я и побежал к двери. — Наружу, сейчас же, сейчас же!

Я выбрался под проливной дождь и обнаружил, что я не один: сырая ночь наполнялась людьми, выбегавшими из своих квартир, и все мы направлялись к земляным укреплениям на восточной стороне города. Мы взбегали по склонам холмов, хватаясь за траву, чтобы подтянуться повыше на скользких склонах, пока, наконец, не добрались до восточной стороны и не посмотрели на юг.

Я прищурился. В сверкающей дождливой темноте было трудно что-либо разглядеть, но мне показалось, что я различил на южном горизонте какие-то отблески, вспышки желто-белого света. Огонь бомбард, яркий и сверкающий.

— Не может быть, — произнес голос рядом со мной. — Мы слишком далеко, чтобы услышать или увидеть бомбарды...

— Если только это не тяжелые орудия, — сказал кто-то еще. — Тогда, кто знает?

— Или они могли стрелять внутрь с морских стен, — тихо сказал другой мальчик. — Но это означает...

Дождь хлестал по нам все сильнее и сильнее, заливая наши головы и увеличивая лужи у наших ног.

— Если это пролом, — сказал я, — мы бы увидели маяк. — Я почувствовал, как у меня затрепетали глаза, и вызвал карту региона, которую однажды видел. Я указал на темную полосу. — Это должно быть там.

Больше вспышек света, еще больше треска бомбард. Мы стояли на земляном валу, прислушиваясь к тому, как просыпается вся Даретана, к отдаленным приказам и визгу, ржанию лошадей, хлопанью множества дверей.

И вот он появился, мерцая в темноте: одинокий, узкий язычок трепещущего желтого пламени.

— Маяк зажжен, — хрипло сказал я. — Титан прорвался сквозь стены...

Затем кто-то закричал:

— Это пролом! Пролом, пролом, это пролом!

И тут весь мир погрузился в хаос. Зазвонили набатные колокола — рвущее череп кланг-кланг. Люди пытались зажечь факелы или зажечь свои мей-фонари. Запечатлители среди нас оказались полезными: мы помнили правила, куда идти и что делать, и вскоре все остальные сублимы, войска и все, кто был в наличии, собрались в полях к северу от Даретаны, ожидая под проливным дождем.

Ожидание, казалось, длилось бесконечно. Я услышал шепот под дождем, возможно, всхлипывания. Я взглянул на высокую, безупречную осанку одного сублима и увидел, что его глаза плотно закрыты, а губу он прикусил так сильно, что пошла кровь.

Затем, наконец, прибыл коммандер Легиона — в свете фонаря было видно, как блестит его шлем с гребнем, — и старшие офицеры отдали приказы: всем инженерам и офицерам Легиона было приказано немедленно собраться и двинуться на юг, в Талагрей. Все остальные солдаты должны были помочь им собрать вещи, насколько это возможно, а затем остаться и подготовить Даретану к немедленной эвакуации, если потребуется.

За этим последовал безумный, грязный хаос. В город с грохотом въехал багажный поезд, и мы все заполонили дороги, помогая загружать мешки и сундуки на высокие тележки, хватая снаряжение у инженеров или легионеров, когда они спешили уложить свои личные вещи. Было странно видеть нас всех такими преображенными, такими торопливыми и мрачными, спешащими подготовить этих людей — знакомых, друзей, возлюбленных, врагов, незнакомцев — к выходу во тьму и встрече лицом к лицу с неизвестностью. Я искал своих друзей, которых завел во время обучения на сублима, но из-за дождя, полумрака и потока выкрикиваемых слов было невозможно кого-либо опознать.

А потом все закончилось. Мы так и не почувствовали, что закончили, но кто-то сказал нам остановиться. Мы отошли на обочину и стали смотреть. Затем в мерцающем свете факелов показались инженеры и легионеры — огромная вереница лошадей, багажа и промокших людей, их шлемы, фуражки и доспехи поблескивали при случайных вспышках молний.

Мы молча смотрели им вслед. Кто-то что-то крикнул, отдавая какой-то приказ, но я просто стоял на месте. Каким потрясающим было осознание того, что порядок всей нашей жизни может быть разрушен в считанные мгновения из-за грохота на востоке.

Затем я почувствовал на своем плече чью-то руку, чьи-то пальцы впились в мою плоть, и, развернувшись, увидел рычащее, мокрое лицо капитана Таламиса.

— Ты меня слышишь, полоумный идиот? — проревел он. — Немедленно приступай к выполнению задания на случай, если нам понадобится эвакуироваться! — Он сильно толкнул меня, и я упал назад, в грязь. — В твоем случае, это означает подготовить к эвакуации твою пустоголовую сучку-расследователя! Иди!

Я почувствовал, как моя кровь закипела, и встал. Он увидел выражение моего лица и похлопал по рукояти своего меча, висевшего у него на боку.

— Попробуй, дурак. По крайней мере, это будет быстрее, чем если бы ты провалился.

Я некоторое время наблюдал за ним. Затем повернулся и побрел прочь под дождем.

— Я так и думал! — крикнул он мне вслед.

— ВЫ ОЖИДАЛИ ЭТОГО, иммунис? — спросила Вашта. — Или предсказывали?

— Вовсе нет, — ответила Ана. — Если бы я ожидала, то немедленно уведомила бы вас всех.

— Тогда как вы пришли к такому выводу?

— Ну, я предположила, что, если вы пришли ко мне, мэм, значит, вы здесь по поводу Бласа. И, поскольку я подозревала, что убийца Бласа находится в Талагрее, это означало, что они могли снова убивать с помощью яблонетравы; таким образом я предположила, что вы здесь потому, что они это сделали. Однако затем вы сказали, что речь идет о бреши, и упомянули о чем-то, что разрушает стены изнутри. Если это так, то я предположила — и, похоже, правильно, — что такому заражению подвергся не один человек, а многие. Достаточно, чтобы разрушить стены. — Она наклонилась вперед. Я видел, что ей стоило больших усилий не расплыться в идиотской улыбке. — Расскажите мне все о том, что произошло.

— М-мы все еще пытаемся собрать отчеты, — сказала потрясенная Вашта. — У нас не так много свидетелей. Но нам сказали, что непосредственной причиной обрушения стали два старших инженера, работавших над важной частью укреплений.

— Над опорой, — сказал Строви. — Стойкой, на которую приходится огромная нагрузка, поскольку несколько других были ослаблены из-за подземных толчков.

— И когда два инженера, скажем так, проросли, — сказала Ана, — деревья повредили опору, что привело к обрушению.

Вашта кивнула.

— Они были единственными, кто умер таким образом? — спросила Ана.

И снова два легионера обменялись взглядами.

— Нет, — сказала Вашта.

— Еще восемь человек по всему кантону подверглись подобной трансформации почти в одно и то же время, — сказал Строви.

Я был так потрясен, что забылся.

— Десять! — сказал я вслух. — Святилище... десять инженеров были отравлены?

Оба легионера посмотрели на меня. Строви одарил меня едва заметной сочувственной улыбкой.

— Да, — сказала Вашта. — Это, возможно, самый страшный случай массового отравления за всю историю Империи.

— Четверо погибли на морских стенах, включая двоих, которые вызвали обрушение, — сказал Строви. — Остальные были в городе Талагрей. Один парень даже был на лошади, когда это произошло.

— О! — заинтересованно сказала Ана. — Что случилось с лошадью?

Строви кашлянул. «Она, э-э, умерла, мэм», — сказал он.

— О. — Ана кивнула, немного разочарованная, как будто ожидала чего-то более интересного. — Были ли какие-либо общие черты в этих десяти смертях? Все они пользовались одинаковыми ваннами? Или посещали какие-либо места, где было много пара?

— Нет, — сказала Вашта. — До сих пор мы рассматривали это как инфекцию, анализируя их передвижения, чтобы понять, какое событие могло распространить это на них всех. Но пока мы не можем найти ни одного момента, когда они хотя бы находились в одной комнате за последний месяц, не говоря уже о том, чтобы вдыхать один и тот же пар.

— Их объединяет только одно, мэм, — сказал Строви, — все они были частью Инженерного иялета.

— Инженерного... — тихо произнесла Ана.

— Да, — ответила Вашта. — Беспокойство вызывает то, что кто-то готовит покушения на инженеров. Возможно, это саботаж. Мы пока не знаем.

— Но делать это в сезон дождей... — Строви покачал головой.

— Вы думаете, — сказала Ана, — что кто-то хочет выпустить титанов на волю по всему Хануму.

— Было бы безумием даже представить такое, — сказала Вашта. — Но эти дни были просто безумными.

Ана замолчала, задумчиво опустив голову.

— Нам нужно знать, как это произошло, Долабра, — сказала Вашта. — Чтобы выяснить, кто это сделал, и схватить их до того, как произойдут какие-либо другие бедствия. Сотни, если не тысячи людей получили увечья или погибли. Под угрозой находится весь кантон, если не Империя. Мы не можем заделать брешь или уверенно сражаться с титанами, пока не будем уверены, что угроза устранена. И вы, иммунис, единственный известный мне человек, который ранее сталкивался с этим явлением, и, насколько я понимаю, точно определил его и отреагировал в течение одного дня. Нам нужна любая помощь, которую мы можем получить прямо сейчас, но, полагаю, нам особенно нужна ваша помощь.

Пальцы Аны бешено барабанили по столешнице, неистовое таттер-тат.

— Я не могу помочь вам отсюда, мэм. Я во многом полагаюсь в этих расследованиях на Дина, но дорога отсюда до Талагрея была бы слишком долгой.

— Мы это предвидели, — сказала Вашта. — Я распорядилась немедленно прислать сюда карету в надежде, что вы согласитесь. Она должна прибыть к утру.

— Вероятно, есть какие-то проблемы с процедурой и юрисдикцией? — спросила Ана. — Я не являюсь расследователем Юдекса в кантоне Тала. Дин — ученик, и, я полагаю, ему не разрешается покидать Даретану до его официального назначения.

— По всему Внешнему кольцу объявлено чрезвычайное положение, — сказала Вашта. — Действие любых ограничений приостанавливается направо и налево. Мы также можем приостановить действие любого закона, который вам мешает, и расследователь Юдекса в Талагрее будет очень рад нашей помощи. Сейчас у нас у всех единственная забота — пережить сезон дождей.

— И... каковы перспективы? — спросила Ана.

Безрадостная улыбка.

— Перспективы, — сказала Вашта, — меняются. И, вероятно, в немалой степени будут зависеть от вашей работы в Талагрее.

— В таком случае, — сказала Ана, — как я могу отказать? Верно, Дин?

Я промолчал. Потому что нет ничего, что стоило бы сказать, когда тебя загоняют в яму ужасов.

КОГДА-ТО Я СЧИТАЛ, что поездка в экипаже — удел принцев и джентри. Но сейчас, уже шестой час сидя, вцепившись в сиденье, в этой сырой маленькой коробке, причем стены и пол вокруг меня раскачивались и тряслись, я почувствовал, что это самое ужасное проклятое наказание, какое я только могу себе представить.

Воздух был горячим и застоявшимся. Из окон почти ничего не было видно, кроме близких, темных, пропитанных паром джунглей; среди ветвей изредка мелькали мика-жаворонки. Хотя мы ехали по имперским дорогам, вымощенным кирпичом и ухоженным, экипаж все равно подпрыгивал каждые несколько секунд, что делало невозможным сон или размышления. И, конечно, Ана была ужасной компанией: она сидела с завязанными глазами и без умолку болтала.

— Кочка! — взволнованно говорила она мне. — Прямо здесь! Эта кочка возникает каждые семнадцать секунд, когда мы едем по южной стороне дороги, и каждые девятнадцать секунд, когда мы едем по северной стороне дороги! Это указывает мне на то, что это не дефект в колесе нашего экипажа, а скорее какая-то причуда в процессе, который инженеры использовали при строительстве этой дороги, сегмент за сегментом! Или, возможно... возможно, проблема с землей или воздействием влажности на камень...

Больше всего она возбудилась, когда мы проехали мимо одной из инженерных бригад, ответственных за поддержание дороги, и потребовала, чтобы я высунул голову и осмотрел тележку с кирпичами и то, как пыльные, грязные рабочие убирали с дороги растрескавшиеся кирпичи и ставили на их место другие.

— Вот это и есть настоящая Империя, Дин, — сказала она, ухмыляясь. — Парни и девушки, которые чинят дороги.

— Поскольку мы направляемся к морским стенам, мэм, — сказал я, — я могу с вами не согласиться.

— О, люди любят Легион, с его мечами, стенами и бомбардами. Но, хотя им никто не поклоняется, именно обслуживающий персонал поддерживает Империю на плаву. В конце концов, кто-то же должен выполнять недостойную работу, чтобы уберечь великие творения нашей эпохи от разрушения.

Я покачал головой и сосредоточился на картах, которые Ана дала мне, чтобы я запечатлел их в своей памяти: карты города Талагрей, кантона Тала, морских стен и так далее, и тому подобное. Она также раздобыла списки всех старших инженеров в Талагрее и попросила меня запомнить их, сотни и тысячи имен — что я и сделал, запинаясь и шепча каждое имя по мере прочтения.

Наконец мы резко свернули. Я высунулся из окна и попробовал воздух на вкус. Ветер, возможно, был солоноватым, резким и пряным. Я мельком увидел холм на западе, его южный склон был плоским и отвесным. Мои глаза затрепетали, и я вызвал в памяти карту кантона, отыскивая в памяти эти ориентиры — изгиб дороги и холм со срезанным склоном, — и подсчитал, где мы находимся.

— Думаю, мы недалеко от морских стен, мэм, — сказал я.

— Уже?

— Да, мэм. Скоро я смогу увидеть их из окна, выходящего на восточную сторону.

— Опиши их мне, как только увидишь. Мне бы очень хотелось сохранить их в памяти, чтобы поразмыслить над ними.

Экипаж, гремя, покатил дальше. Джунгли расступились, как занавес, открывая широкую зеленую равнину, подернутую туманом; далеко-далеко виднелся берег.

Я достал подзорную трубу, которую захватил с собой, приложил ее к глазу и посмотрел на восток.

Высокий, сланцево-серый утес, уходящий под окрашенное красными пятнами небо, словно рама под картиной, его камень влажный и блестящий, по нему ползут лианы и наросты; и там, в одном длинном вертикальном шве скалы, виден намек на движение: какое-то насекомое, как мне показалось, ползет от основания до вершины — медленное, напряженное движение.

Мой глаз задрожал, когда я сфокусировался на нем. Я понял, что это не насекомое, а крошечная деревянная коробочка, которую поднимали на веревках. Когда она достигла очередной выемки в серых скалах, коробочка остановилась, и из нее появились еще более крошечные фигурки.

Лошади. Четверо из них вытаскивали из ящика сверкающую стальную бомбарду.

Я моргнул, глядя в подзорную трубу. Крошечный ящик вовсе не был крошечным: это был лифт, предназначенный для перевозки войск и вооружения по обширному пространству морских стен.

Я опустил подзорную трубу и ошеломленно уставилась на стены вдали.

— Ну? — спросила Ана. — Ты их видишь? На что они похожи?

— Стены, — медленно произнесла я, — очень, очень большие, мэм.

Я описал ей это, как мог. Я не был пространственником, поэтому у меня очень быстро закончились синонимы слова большой, пока я пытался описать этот огромный хребет из камня и земляных валов, протянувшийся вдоль моря. Я осмотрел их верхушки и увидел, по меньшей мере, две дюжины огромных бомбард, установленных там, большинство из которых были обращены к морю, но некоторые были обращены внутрь. Я полагаю, на случай, если кто-то прорвется.

— Некоторые из бомбард можно перевозить лошадями, — объяснила Ана. — Для действительно гигантских некоторые сегменты стен имеют рельсы, идущие вдоль гребня, чтобы лошадям было легче их тащить.

— Насколько они велики, мэм?

— Дин, они в пять-шесть раз выше тебя, если ты будешь стоять рядом с ними. Изготовить такие бомбарды чрезвычайно трудно. Как и многое из того, что делает Империя, это очень сложно — представь себе, какие системы, управление и координация требуются не только для того, чтобы распределить ресурсы, знания и оборудование для создания этих замечательных вещей, но и для того, чтобы производить их сотнями и отправлять к стенам в каждый сезон дождей!

— И... еще раз, какого роста левиафаны?

— Некоторые из них высотой со стены. Большинство немного выше.

Я попытался представить себе это, спроецировать образ чего-то подобного на окружающий ландшафт. От этой мысли мне стало немного дурно.

— Ты когда-нибудь видел левиафана, Дин? — спросила Ана. — Или его часть, кость или сегмент хитина?

Я покачал головой.

— Дин, — коротко сказала она, — у меня завязаны глаза, так что, если ты кивнул, я ни хрена не видела.

— Нет, мэм, не видел.

— Мм. Это поразительное зрелище... зуб длиной с двух человек, положенных друг за другом. Коготь размером с три повозки. В городе Ашрадель действительно есть череп левиафана, сохранившийся с древних времен, как часть его цитадели. Как мне сказали, он размером с небольшой форт. Потрясающее зрелище. Как удивительно знать, что левиафаны становятся все больше с каждым сезоном дождей.

— Я думал, это слухи.

— Они не любят приводить цифры, — сказала она. — Цифры заставили бы всех заволноваться.

Я потрясенно уставился в окно. «Вы когда-нибудь видели живого, мэм?» — спросил я.

— О, нет, к сожалению. Только куски мертвых. Когда легионеры убивают их и они тонут в море, апоты отправляют корабли, чтобы попытаться доставить туши в порты для изучения. Разделать их и очистить, как луковицу. Опасная работа, учитывая их ядовитую кровь, но так много суффозий и прививок основано на их уникальных способностях. У меня была возможность осмотреть лишь несколько таких экземпляров. — Она усмехнулась. — Однажды я спросила апотов, можно ли мне съесть немного мяса, но они сказали нет. Я так до конца и не простила им этого...

Когда мы приблизились к Талагрею, мир вокруг нас наполнился людьми, на полях внезапно появились лошади, перевозящие материалы, легионеры и инженеры, которые поспешно возводили земляные укрепления на мокрых равнинах. Я даже увидел леников — измененных гигантских ленивцев, используемых для перевозки огромных грузов, — которых я никогда не видел в Даретане. Многие солдаты были усилены так, как я никогда не видел: люди с большими черными глазами, или с огромными, странно заостренными ушами, или огромные, неповоротливые мужчины ростом в восемь или девять спанов, которые несли каменные блоки так, словно это были тюки сена. Я описал Ане последний сорт, когда мы проезжали мимо.

— Креклеры, — сказала она. — Или крекмены. Парни, которых изменили так, что у них выросло настолько много мышц, что им нужны новые кости, чтобы поддерживать все это. При ходьбе они издают странные щелкающие звуки — отсюда и название.

— Звучит довольно чудовищно, — сказал я.

— Сказал мальчик, чей мозг кишит крошечными зверьками, благодаря чему он ничего не может забыть. Тяжело быть крекменом — большинство из них не доживают до пятидесяти, — но Империя нуждается в них, уважает их и хорошо им платит. — Еще одна ухмылка. — Такова природа Империи Ханум, так? Безопасность и защита для странностей. Многие готовы пойти на сделку.

ИЗ КАРТ Я знал, что в центре города располагалась так называемая Трифекта: офисы иялетов Легиона, Юдекса и Инженеров, вокруг которых, подобно небольшому созвездию, собирались другие офисы. Наш кучер-легионер вез нас к ней, лавируя в бурлящем потоке повозок, курсирующих вокруг фретвайновых башен. Из экипажа было трудно уловить природу города, но чувствовалось, что это импровизированное место: наспех построенные домики из папоротниковой бумаги порхали вокруг нас, как стайки хрупких мотыльков, с вывесками на наклонившихся столбах, обозначающих кузницы, пансионаты и сот-бары. Единственной неизменной вещью, казалось, были дороги и фундаменты, возведенные из камня и кирпича. Все остальное было непостоянным и случайным. Набросок или зарисовка цивилизации, наспех сделанная на холсте из мокрого камня.

Наконец, в поле зрения появилась Трифекта: три высокие конусообразные башни из фретвайна, каждая из которых была покрыта мохглиной и выкрашена в черный, синий или красный цвета своего иялета.

— Смотри в оба, — сказала мне Ана. Она больше не улыбалась.

— Пытаюсь запечатлеть все это как можно лучше, мэм.

— Меньше обращай внимания на виды, — сказала она, — и больше на людей. Скоро ты будешь общаться со многими элитными офицерами, Дин. Они не будут просить тебя много говорить, но тебе нужно понаблюдать за ними. Следи за тем, на что они смотрят, что их беспокоит, и рассказывай все это мне. Я хочу знать, с кем мы работаем.

— Это заслуживает флакона, мэм? — спросил я, хватая свою сумку запечатлителя.

— Конечно! Возьми стекло и быстро засунь его в свой чертов нос!

Мы въехали во внутренний двор Трифекты. Перед зданием Юдекса собралась небольшая группа людей, ожидавших нас, — не более полудюжины инженеров, апотекалей и офицеров Юдекса в темно-синей форме.

Пока мы подъезжали, я внимательно изучал сотрудников Юдекса. Их было двое: один высокий, худой, с серым лицом, на груди две полоски, означающие, что он расследователь; рядом с этой геральдикой висел глаз в рамке, указывающий на то, что он запечатлитель, как и я. Рядом с ним стоял седой мужчина с огромными плечами, шесть спанов в высоту и шесть спанов в ширину, и щурился на нас, когда мы подъезжали. Этот мужчина, очевидно, был наделен такой силой, что вполне мог разрубить человека надвое. На его груди я заметил что-то блестящее: перекладина и цветок, указывающие на то, что он был помощником расследователя.

Я уставился на него. Этот покрытый шрамами, широкий и грубый человеческий инструмент был моим эквивалентом в Талагрее. Несмотря на то, что я был почти на пядь выше его, я никогда в жизни не чувствовал себя таким юным и маленьким.

Когда экипаж остановился, я открыл дверцу, выбрался наружу и помог Ане спуститься. Хотя толпа была небольшой, я чувствовал на себе взгляды всех присутствующих, словно они были сделаны из свинца.

Расследователь Талагрея — высокий, худощавый мужчина — подошел и поклонился.

— Ана, — сказал он. — Для меня большая честь видеть вас снова.

— Туви Ухад! — весело сказала Ана, улыбаясь, как рыба-акула. — Клянусь Святилищем, прошли годы. Или, может быть, десятилетия?

— Всего лишь годы, — сказал Ухад. — Давайте не будем забегать вперед. — Его лицо было изможденным, и он выглядел усталым — вероятно, он не спал несколько дней, — но он позволил себе слегка улыбнуться. Это был худощавый, мрачный человек, который больше походил на адвоката, который ведет дела в судах Юдекса, чем на солдата. Но потом я понял, что, вероятно, именно так и выглядело большинство расследователей.

Глаза Ухада слегка затрепетали, когда он посмотрел на Ану: зрачки дрогнули, щека дернулась. Значит, он действительно запечатлитель.

— Коммандер-префекто Вашта приносит свои извинения, — сказал он. — Она хотела быть здесь, но ее назначили сенешалем кантона. Тяжелая должность, но необходимая.

Я кивнул, поскольку слышал об этой процедуре. В случае пролома Талагрей назначал одного офицера Легиона сенешалем — по сути, диктатором во всех внутренних делах — до тех пор, пока пролом не будет устранен. Это означало, что высокая, измученного вида женщина, которую я встретил в хижине Аны в Даретане, теперь была судьей, присяжными и палачом кантона, и мы будем действовать полностью под ее юрисдикцией. Я полагал, что если мы снова ее увидим, то только потому, что все пошло либо очень хорошо, либо очень плохо.

— Пусть размер группы не обескураживает вас, Ана, — продолжил Ухад. — Гораздо проще держать в секрете маленький отряд.

— Я понятия не имею, насколько он большой или маленький, — сказала Ана, улыбаясь из-под повязки на глазах. — Но я ценю ваше уведомление.

Он указал на широкоплечего седеющего мужчину рядом с собой и сказал:

— Первый — мой помощник расследователя, капитан Тази Мильджин.

Широкий мужчина низко поклонился нам, но, когда он выпрямился, его взгляд задержался на мне. Он выглядел солдатом с головы до пят: широкие плечи, серая кожа, потемневшая от солнца, кое-где испещренная белыми шрамами. Его густые седые волосы беспорядочной копной ниспадали до ушей. Нос широкий, изогнутый и сломанный. Борода подстрижена таким образом, что трудно было сказать, хмурился он постоянно или нет. Судя по выражению его глаз, я подозревал, что хмурился.

Самым интересным оказался меч, висевший у него на боку: простая поперечная гарда, но рукоять и ножны были уникального дизайна, скрепленные каким-то сложным латунным механизмом, почти как часы в здании иялета Легиона в Даретане. Его черные кожаные ножны были потертыми, но тщательно ухоженными и вычищенными. Каким бы странным ни выглядело оружие, оно казалось любимой вещью Мильджина.

Я поднял глаза и увидел, что он все еще наблюдает за мной. Взгляд был холодным, как изнанка речного камня. В его зрачках не плясали огоньки. Я спросил себя, какие изменения он претерпел.

— Нам, естественно, помогают представители апотов и инженеров, — сказал Ухад. — Иммунис Василики Калиста...

Вперед выступила невысокая женщина в фиолетовой инженерной форме и поклонилась. Она была тала, как и я, плотная и очаровательная, с умными темными глазами и блестящими черными волосами, искусно собранными в элегантный пучок. В уголках ее глаз блестела устричная пудра, а из пучка на голове поблескивали бронзовые и керамические заколки для волос. Человек, который жил для того, чтобы на него смотрели в первую очередь, а на других — во вторую. «Для меня большая честь служить с вами», — сказала она.

— И иммунис Итония Нусис, — добавил Ухад, указывая на другую женщину. — От апотов...

Невысокая, опрятная, красивая женщина-курмини с короткими вьющимися черными волосами подошла к нам, изящно откинув назад полы своего красного пальто апота, и отвесила аккуратный поклон. «Для меня большая честь служить с вами, мэм». — Она выпрямилась, весело улыбаясь. Каждая клеточка ее тела казалась вычищенной и выглаженной, все углы были настолько выверенными и острыми, что она ощущалась как стеганое одеяло, аккуратно сшитое, кусок за кусочком. Ее кожа была темно-серой, а веки слегка фиолетовыми — признак значительных прививок. Для апотов это не было чем-то необычным: будучи мастерами в придании формы плоти, многие из них дополняли свою собственную. Вероятно, эта женщина видела в темноте лучше, чем камышовая кошка.

Я изучил трех иммунис, каждый из которых гордился собой, любовался собой и был облачен в цвета и геральдику своего иялета. Я вдруг подумал о них как о птицах: Ухад был голубым аистом, высоким, колеблющимся, настороженным и неподвижным; Калиста — пурпурной голубкой-куртизанкой, воплощением очарования и сверкающего оперения; Нусис — маленьким красным дроздом-искоркой, весело щебечущим и перелетающим с ветки на ветку. Какими нарядными они казались рядом с Аной, согнутой, с завязанными глазами, но в то же время напружиненной как хищник, готовый нанести удар.

Ана постучала костяшками пальцев по моей груди:

— Это Дин. Мой помощник расследователя.

Все взгляды обратились на меня, затем забегали вверх-вниз, оценивая мой рост.

— Он новичок, — сказала Ана, — и очень серьезный; я думаю, он потерял чувство юмора в результате какого-то трагического несчастного случая. Но он помог мне решить проблему с Бласом достаточно быстро. — Затем просто добавила: — Он хороший.

Я поклонился; каким бы коротким он ни был, это был самый лучший комплимент, который Ана когда-либо мне делала.

— Обычно я бы дал вам обоим время отдохнуть и освежиться, Ана, — сказал Ухад, — но, учитывая сложившуюся ситуацию, я подумал, что будет лучше сразу приступить к работе.

— Безусловно, — сказала Ана. Она крепко сжала мою руку. — Показывайте дорогу.

— САМОЕ ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ В червях, — весело сказала Нусис, роясь на полках, — это то, насколько они изобретательны. Изобретательны и очень упорны.

Я оглядел ее кабинет апота. Помещение больше походило на лабораторию: стеклянные бутылки, емкости и стеклянные колпаки поблескивали почти на каждой поверхности. Некоторые из них содержали мохнатые плесени или луковичные грибы, а иногда и поперечные срезы костей, возможно, человеческих. В центре комнаты стоял операционный стол, сделанный из латуни. Хотя его поверхность была чистой, на полу вокруг него виднелись едва заметные пятна застарелой грязи. Мне стало интересно, были ли люди, находящиеся на нем, живы или мертвы, когда из них пролилась эта жидкость.

— Черви могут понять, как жить в любой части вашего тела, и съесть любую вашу часть, знаете ли, — сказала Нусис, продолжая поиски. — На самом деле, ими можно только восхищаться. Однажды я лечила капитана, у которого ноги были до отказа набиты ими, и было слышно, как они хлюпают, когда он сидел. У вас когда-нибудь было заражение, Кол?

Я посмотрел на стеклянный цилиндр с темно-желтой жидкостью. Что-то длинное, тонкое и склизкое лежало, свернувшись, на дне и обнюхивало стекло, как будто принюхиваясь ко мне.

— О... нет, мэм. Насколько мне известно, нет.

— Мм. Жаль. Вы бы прониклись к ним большим уважением после...Хм. Похоже, у меня закончились обычные прививки. Мне придется задействовать свои личные резервы. Минуточку.

Ее красное пальто развевалось, когда она бросилась к большому стальному сейфу за своим столом, с почти дюжиной маленьких металлических дверей спереди. Она опустилась перед ним на колени, достала из ящика ключ и принялась отпирать — и время от времени запирать — каждый замок в произвольном порядке: верхний левый, затем средний правый нижний, затем верхний правый, нижний средний и так далее.

— Все ли старшие офицеры держат сейфы в своих комнатах, мэм? — спросил я.

— Нет. Обычно мне не приходится прибегать к таким мерам. Но воры предпочитают прививать повышенный иммунитет — состоятельные люди более чем охотно платят за защиту. Это означает, что я должна открывать правильную последовательность замков каждый раз, когда мне нужно что-то забрать.

Я наблюдал, как она поворачивала ключ во множестве замков. Это была головокружительно сложная комбинация движений, и все же я осознал, что запечатлеваю их в своей памяти.

— Вы хотите, чтобы я вышел из комнаты, мэм? — спросил я.

— Вышел из комнаты?

— Я запечатлитель, мэм. Не думаю, что вам понравится, если я запечатлею вашу систему.

— О! — сказала она. — Да, верно подмечено, я всегда забываю. Пожалуйста, не могли бы вы отвести взгляд...

Я отвернулся к стене и прислушался к звону последних замков и поворотам тумблеров.

— Вот! — воскликнула она. — И... один момент… Да, здесь все, что вам понадобится.

Я обернулся. Она достала четыре маленьких гранулы разного цвета из набора ящичков внутри сейфа. Одна гранула была синей, вторая белой, третья желтой и четвертая коричневой. Каждая была размером с костяшку пальца.

— Я разомну их и смешаю с молоком, — сказала Нусис, суетясь по своему кабинету. — Белки и жиры помогут вам их переварить. После того, как вы их съедите, в течение часа смотрите на себя в зеркало. Обращайте внимание на желтизну белков ваших глаз или на быстрое покраснение в месте соприкосновения десен с зубами. Это может указывать на неблагоприятную реакцию. В этом случае немедленно обратитесь к медиккеру.

Она смешивала гранулы с молоком, пока не получилась густая светло-коричневая масса.

— Будут ли какие-нибудь другие эффекты? — спросил я. — Психологические проблемы?

Она замедлила движение пестика.

— Психологические... А. Верно. Последними изменениями, которые вы использовали, вероятно, были суффозии, чтобы стать запечатлителем, верно? Чтобы стать сублимом?

Я кивнул.

— Вы спали, когда они изменяли ваш разум, Кол?

— Нет, мэм.

— Вы бодрствовали? Во время вашей трансмутации?

— Да, мэм.

— Как интересно, — сказала она. — Я сама выбрала сон, когда становилась аксиомом. Нет, употребление этих прививок не окажет психологического воздействия. Но вы должны быть крепкой птичкой, если выбрали так страдать, Кол. — Она протянула мне миску со смесью. На ее сероватом лице с фиолетовыми веками появилась улыбка. — По крайней мере, будем надеяться.

— Почему надеяться, мэм?

— Большинство запечатлителей не задерживаются надолго в Талагрее. Видите ли, слишком много плохих воспоминаний. Особенно тех, что связаны с Равнинами Пути. Но вы молоды. Все должно быть в порядке.

Я уставился на молочно-коричневую смесь, вспоминая усталое морщинистое лицо иммуниса Ухада. Затем я опрокинул смесь в себя и проглотил ее.

С НАСТУПЛЕНИЕМ РАССВЕТА Талагрей взорвался, улицы, переулки и переходы закишели пешеходами — они походили на муравьев, вываливавшихся из разрушенного муравейника. Потоки людей окрасились в цвета различных иялетов, когда люди спешили по своим делам — радуга из грязно-красного, фиолетого и черного цветов. Огромный механизм, который заставлял Империю работать, оживал.

Сквозь эту бурлящую массу шагал капитан Мильджин, его длинные ножны болтались у него на боку, а я следовал за ним, мой огромный рюкзак гремел у меня за спиной. Я не видел ни ритма, ни закономерности в движениях толпы, но каким-то образом перед Мильджином плотная масса всегда расступалась: людские реки останавливались, один-два протягивали руку, чтобы удержать остальных, затем раздавался залп приветствий, и все эти незнакомцы почтительно стукали себя по груди, когда он проходил перед ними. Даже высокие крекеры остановились перед ним и кланяясь так низко, что их подбородки почти касались шапок людей перед ними.

Мильджин, однако, не обращал на это внимания. Он просто шел дальше, время от времени зевая, обсуждая задачи на день, не обращая внимания на пристальные взгляды и приветствия.

— Почти все бедолаги, которых твоя хозяйка попросила нас сегодня прижать, находятся в Переднем инженерном квартале, — сказал он. — Ближе к стенам. Именно там они круглый год готовят материалы и строят леса. Оттуда путь до берега короче.

— Насколько близко к стенам, сэр? — спросил я.

— Не так близко, как ты, вероятно, думаешь. Не волнуйся. Это скучное место, дерьмовая дыра. Отвратительное, как ад. — Он снова зевнул. — Большинство людей, с которыми нам предстоит общаться, ранены. Пострадали во время пролома. Что, полагаю, означает, что найти их будет легко. Они не могут убежать или убежать далеко. Ты получил иммунитеты?

— Получил, сэр, — сказал я. — Я также взял с собой воду, набор ножей, кремень и огниво, набор для приготовления пищи и несколько прививок от любых ран, укусов или отравлений от любых насекомых или паразитов, с которыми мы столкнемся по пути.

Мильджин остановился, его взгляд упал на рюкзак у меня за спиной.

— А-а... Ты все это несешь?

— Да, сэр, — сказал я. — Я... полагаю, это стандартная рекомендация при въезде на Равнины пути?

— Возможно, — сказал он. — Но мы собираемся придерживаться дороги. Которая в наши дни не так уж изобилует дикими опасностями. Ты дружишь с лошадьми, парень?

— Я уже ездил верхом, сэр.

— Ну, по крайней мере, это уже кое-что, — проворчал он. — Нам придется ехать верхом, чтобы вовремя добраться туда и обратно. — Он кивнул вперед, сквозь толпу солдат. — Конюшни впереди. Это не займет много времени.

Теперь мы были на восточной окраине города, дома из папоротниковой бумаги цеплялись за невысокие холмы вокруг нас, как полевые цветы. И все же, по мере того как мы шли, что-то менялось: папоротниковая бумага становилась все качественнее, переходя от грязно-коричневого цвета бедного тростника к ярко-белому; в зданиях стало больше украшений — бронзовая ручка здесь, искусно вырезанная входная дверь там; во влажном воздухе появились дым, пар и аромат масел — баня, быть может много, где-то рядом. Теперь мы были в богатом районе.

Но самым ярким свидетельством богатства этого района были люди на балконах, смотревшие на нас сверху вниз, когда мы проходили мимо. Все они подверглись суффозиям и были людьми высокого роста, худощавыми и статными, с серой кожей, большими темными глазами и прекрасными скульптурными лицами. Глаза припудрены устричной пыльцой. Губы накрашены фиолетовым, щеки подведены синим. Многие другие лица были скрыты от меня за волнистыми вуалями из серебристой ткани, как будто их красота потускнела бы, если бы их увидел такой, как я.

Джентри, как я понял. Я никогда раньше не видел джентри. Я спросил об этом Мильджина.

— А, — сказал он и лукаво ухмыльнулся. — Эти красивые люди пришли сюда, чтобы завести друзей.

— Друзей, сэр?

— Да. Это все политика. Древние правила и обряды. Чтобы претендовать на место в Сенате Святилища, ты должен отслужить как минимум два срока на страже у морских стен. Невозможно управлять Империей, если ты никогда не сталкивался с тем, с кем она сражается. — Он махнул рукой в сторону разношерстной толпы солдат. — Где-то среди этих жалких ублюдков есть будущие губернаторы, сенаторы и Святилище знает кто еще. Налоговые инспекторы. Всякая чушь в этом роде.

— И джентри...

— Хотят сделать это пораньше. Оказывают благосклонность и покровительство, следят за восходящими звездами и угощают их. Жилье получше, доспехи, лошади, еда получше. Может быть, странные суффозии. Этот район даже не самый шикарный, у них есть поместья к западу от города, где по-настоящему красивые дома, принадлежащие Мишта, Курафа, Хаза...

Я слегка замедлил шаг, услышав эту фамилию.

Мильджин бросил сердитый взгляд на одного из джентри наверху.

— Это как скачки, парень. Они все здесь для того, чтобы делать ставки. И если они сделают правильную ставку, то могут выиграть целое состояние. Возможно, это звучит несправедливо, но я не уверен. — Он фыркнул и сплюнул. — Возможно, единственный способ для джентри узнать, что такое страх, — пожить в тени морских стен.

ПОСЛЕ ТОПИРАК Я допросил еще четырех людей. Все они были измучены, опечалены и ранены — один мужчина получил сотрясение мозга, одна женщина лишилась ступни, у другой были забинтованы голова и лицо, — и никто не хотел со мной разговаривать. И все же я оставался с ними, расхаживая среди бинтов и ванн; и по мере того, как я нюхал свой пузырек с запахом пепла и извлекал слова из их измученных мозгов, начала вырисовываться определенная картина.

Принцепс Донелек Сандик вернулся в город Талагрей за восемь ночей до прорыва, чтобы проведать раненого товарища — в ту же ночь, когда вернулась Джилки, шестого числа месяца кьюз.

Капитан Атос Корис отправился в Талагрей, чтобы договориться о поставке материалов — тоже шестого кьюза.

В ту же ночь сигнум Суо Акмуо и принцепс Кисе Сира вернулись в город по причинам, которые, как они утверждали, были высшими имперскими секретами. На самом деле, задав еще несколько вопросов, я выяснил, что это был не первый визит Сиры: она также вернулась в Талагрей в тот же день, что и Джилки — двумя месяцами ранее, седьмого эгина.

Постепенно все встало на свои места.

Единственным исключением был человек, с которым меня послали побеседовать о принцепсе Атхе Лапфир. Я зашел в его палату и обнаружил, что ванна пуста и суха, а единственным признаком его пребывания является соломенная шляпа в углу. Когда я спросил об этом медиккеру, она ответила просто:

— Умер прошлой ночью. Мы можем сделать только то, что можем.

Позже я стоял в коридорах крыла для медиккеров, размышляя об этом. Пятеро из погибших инженеров побывали в городе за восемь ночей до прорыва, и все по неясным или загадочным причинам.

И все их доводы, как мне показалось, больше походили на чушь собачью. Джилки не работала над каким-то секретным проектом для стен, потому что Калиста упомянула бы об этом, если бы это было так. Я начал подозревать, что если я разберусь с этим, то не найду ни груза материалов, за которым Корис отправился договариваться, ни раненого товарища Сандика в городе. Они все уехали куда-то в Талагрей и солгали об этом своим друзьям и возлюбленным.

Однако только принцепс Сира и сигнум Джилки вернулись в Талагрей седьмого эгина, двумя месяцами ранее.

Возможно, это была обычная встреча — и, как ни странно, секретная. Достаточно секретная, чтобы все могли лгать о ней. И, возможно, кто-то пришел на эту секретную встречу инженеров и принес с собой смерть.

МЫ ЕХАЛИ ОБРАТНО в Талагрей в молчании. Грубоватая бравада Мильджина исчезла. Теперь он сидел, ссутулившись, на коне, сердито глядя вперед, ножны болтались у него на боку. Только когда мы увидели впереди укрепления и бомбарды — все, направленные на нас, — он, наконец, заговорил.

— Раньше меня так не использовали, — сказал он.

— Прошу прощения, сэр? — спросил я. — Например, как?

— Все эти тайные дела и обман, — сказал он. — Поддержание порядка здесь раньше означало использование этого... — Он снова похлопал по своему мечу. — Пока все не приходило в порядок. Я имею в виду, это чертов военный город. Но потом Империя научилась делать деньги, а потом они пошли и добились этого во всем, даже здесь. Стали большими, усложнились. Теперь нам нужны такие парни, как ты, с мозгами, наполненными... черт, я понятия не имею, что у тебя в черепушке, сынок.

Я взглянул на него.

— Так вы, сэр… Вы не...

— Я не сублим, — сказал он. — Мне делали прививки, суффозии и тому подобное для укрепления силы, скорости реакции и восстановления. Некоторые говорят, что то же самое делают с лошадьми. Но ничего для изменения сознания. Иногда мне кажется, что они держат меня при себе из-за какого-то ложного чувства долга.

— Ана говорила, что вы герой войны, сэр, — сказал я.

Он грубо рассмеялся.

— Особенность войны, парень, в том, что, пока она идет, ты понятия не имеешь, что происходит, а когда она заканчивается, они всю оставшуюся жизнь рассказывают тебе, что ты натворил. — Он указал на башни Талагрея впереди. — Нам здесь все равно не нужны герои войны. Нам нужны те, кто выявляет заговорщиков. Такие, как твоя Ана. Даже если она вывела из себя многих влиятельных людей.

— Правда?

— О, да. Проблема в том, что, когда ты разбираешься в этом дерьме, то сталкиваешься с кем-то, кто предпочел бы, чтобы все его дерьмо оставалось совершенно нераскрытым. Ты хорошо владеешь клинком, парень?

— Я был первым на занятиях по фехтованию, сэр, — сказал я. — Пожалуй, это было единственное занятие, в котором я был хорош.

— Это не похоже на правду. Ты был остер, как спинка ножа медиккера. И примерно такой же жизнерадостный и представительный. Но Ухад упомянул, что ты был создан для Юдекса.

— Он так сказал? — удивленно спросил я.

— Да. Сказал, что ты не сдал ни один чертов экзамен во все остальные иялеты, кроме Юдекса. Зато на них ты был великолепен.

Я искоса взглянул на него. Комментарий казался искренним, и я не заметил на лице Мильджина никакого подозрения. Я попытался расслабиться.

— Тем не менее, экзамены отличаются от службы, — сказал он. — Точно так же, как политика и кодексы поведения не могут руководить каждым чертовым расследованием. Ты когда-нибудь сражался, парень? По-настоящему?

— Нет, сэр.

— Хм. Ты, наверное, захочешь это исправить.

Я снова посмотрел на него. Он казался серьезным.

— Почему, сэр?

— Ты никогда не задумывался, почему Долабру перевели в ваш маленький кантон, — спросил он, — но без помощника?

Я моргнул. Эта идея не приходила мне в голову. Я всегда предполагал, что ее прежние сотрудники остались на старом месте.

— Ходят слухи, — сказал он, — что предыдущая помощница Долабры напоролась не на тот конец меча. Будь я в твоих штанах, парень, я бы узнал все, что мог, о сражениях, и у меня начали бы расти глаза по обе стороны головы. — Затем он сплюнул и взглянул на небо. — Если ты хочешь это увидеть, у тебя есть шанс.

У меня все еще кружилась голова от того, что он сказал. «Ч-что, сэр?» Я вздрогнул.

— Ты смотрел на восток этим утром, да? — спросил он. — Но туман был слишком густым. Ну, теперь он рассеялся. Будь добр, парень, посмотри назад.

Я оглянулся через плечо. Затем я натянул поводья своей лошади и остановился.

Позади меня простирались равнины Талы, сверкающие и зеленые, но ландшафт не был плоским, не везде: тут и там виднелись огромные пучки бугров и холмы, некоторые высокие, некоторые пологие, и — самое странное — каждый был покрыт огромными древними пнями, как рыба чешуей. Самый большой холм был практически небольшой горой, испещренной изогнутыми скальными образованиями бледно-зеленого цвета. Деревья, покрывавшие его поверхность, были не пнями, а недавно выросшими молодыми деревьями, узкими и тянущимися к небу, и их стволы были разных странных цветов: фиолетовые, синие и тускло-желтые.

Я посмотрел на холм и увидел, что в его склоне что-то зарыто. Возможно, это был отросток, похожий на ногу жука — огромный, в четверть лиги длиной, покрытый бледно-серым хитином и заканчивающийся необычным когтем. Я спросил себя, что же спрятано в этом холме.

И тут я понял. Зеленые скальные образования на холме были вовсе не скалами.

Это были кости. Ребра.

Труп левиафана не был похоронен на холме. Сам холм был трупом левиафана.

Я почувствовал, как дрожат мои руки, когда я сжимал поводья своей лошади, а мой взгляд был прикован к огромному горному массиву, покрытому этими странными мерцающими деревьями.

— Их кровь меняет все, что вокруг них, — тихо сказал Мильджин.

Я встревоженно обернулся и поняла, что он незаметно подъехал ко мне. «П-простите?» — спросил я.

— Их кровь, — ответил он. — Когда она попадает на почву, трава растет как сумасшедшая. Деревья и другие растения прорастают повсюду. Некоторые из них начинают приносить плоды, которые... делают с тобой разные вещи, если ты их съешь. Обычно апоты сжигают туши. Но не сейчас. Только не в этом месте. Слишком много людей и слишком много дыма.

Я перевел взгляд за огромное, покрытое травой тело мертвого левиафана и увидел вдалеке широкую, беспорядочную черную полосу морских стен — и там, прямо на востоке, крошечный просвет, едва заметный разрыв в каменной ленте. Только тогда я осознал, как далеко зашел левиафан, какую территорию он пересек и как близок он был к уничтожению Талагрея, который внезапно показался мне едва ли больше лежащего передо мной трупа.

Как странно было встретить своего создателя таким образом, ведь все чудеса Империи — от таких сублимов, как я, до креклеров, фретвайна и мускулов Мильджина — произошли от крови этих существ.

Мильджин повернул коня обратно на запад.

— Давай. Солнце садится. Нужно успеть добраться до комендантского часа.

Мой взгляд задержался на хитиновой конечности, торчащей из холма. Я обратил внимание на цвет его брони — серый и бледный — и подумал, что он похожа на цвет моей собственной кожи. Затем я повернулся и уехал.

Я НАШЕЛ РАЙОН, где жила Аристан, как раз когда дождь прекратился, каменные улицы были яркими и влажно блестели в последних лучах заходящего солнца. Это было не так красиво, как в кварталах знати, которые я видел этим утром, но все же достаточно мило: фретвайновые рамы и белые стены из папоротниковой бумаги. Дом Аристан располагался в глубине двора. Я постучал в дверь и стал ждать.

Тишина. Я постучал еще раз, но ничего не получил. Затем в третий раз. По-прежнему ничего.

Я отошел от дома и еще раз осмотрел его. Все было тихо и темно, внутри совсем не было света, даже ни одного мей-фонаря. Я осмотрел грязь во дворе ее дома, но не увидел никаких следов. В этот дождливый день здесь вообще никто не ступал, кроме меня.

Я услышал, как по городу эхом разнесся первый звон колоколов комендантского часа, а затем оглядел окрестности. Я выбрал полускрытое место, откуда открывался самый широкий обзор улицы, и занял там позицию, подняв воротник пальто, чтобы защититься от дождя. Я решил, что, когда Аристан вернется домой на комендантский час, я наброшусь на нее.

Я ждал второго предупредительного звона, затем третьего. Вглядывался в толпу, проходившую мимо, и запоминал их лица, манеры держаться, одежду. Я не узнавал их, и никто не подошел к двери Аристан.

Наконец колокола прозвонили в четвертый раз. Нахмурившись, я снова оглядел дом Аристан. Где бы ни была сейчас секретарша командора Бласа, ее вот-вот посадят за нарушение комендантского часа. Вероятно, как и меня.

Если она собиралась вернуться домой, то только сейчас. Или, может быть, она была дома, но не захотела или не смогла открыть дверь.

Мой взгляд задержался на ее входной двери. Мне в голову пришла идея — но запретная. Недостаток профессии запечатлителя в том, что ты помнишь все правила, которые когда-либо слышал, а также все наказания за каждое нарушение. Но сейчас я был обеспокоен и должен был увидеть.

Я прокрался к задней части дома, опустился на колени у задней двери и запустил руку в рукав своего пальто. В подкладку были вшиты три маленьких тонких кусочка железа, которые я согнул в разные формы. Я не пользовался ими уже несколько месяцев, но сейчас вытащил их и осмотрел на замок на задней двери.

На самом деле я не знал, как вскрывать замки. Скорее, я запомнил движения, необходимые для вскрытия трех конкретных замков, с которыми экспериментировал несколько месяцев назад, во время обучения на сублима. Это было совсем не то, что знать, как на самом деле работают замки и как их вскрывать, но я надеялся, что риск того стоил. Возможно, замок на этой двери был похож на те, с которыми я работал раньше.

Я осторожно вставил в замок отмычку, а затем и булавку. Затем я почувствовал, как у меня защипало в глазах, когда я позволил воспоминаниям вернуться ко мне, и движения ожили в моих пальцах.

Я повернул булавку, затем поводил отмычкой вверх-вниз и слегка пошевелил. Замок со щелчком повернулся.

Я огляделся, чтобы убедиться, что за мной никто не наблюдает, и открыл дверь.

Вонь гнили ударила в меня густой, ошеломляющей волной. Я отступил назад, кашляя, прикрыв нос рукой, затем глубоко вдохнул чистый воздух, вернулся к открытой двери и заглянул внутрь.

В доме царил полный разгром. Все шкафы распахнуты, их содержимое высыпано на пол. Стулья и столы перевернуты. Подушки разорваны в клочья, из них вырвана набивка из мха. Повсюду валялись стопки страниц, вырванных из множества книг. Единственной вещью, которая не была разбита вдребезги, была маленькая подзорная труба, стоявшая на подставке в углу, — необычная вещь для такого скромного жилища.

Похоже, кто-то приходил сюда в поисках чего-то. Интересно, нашли ли они это?

Я оглянулся на улицу, чтобы убедиться, что за мной никто не наблюдает. Затем я вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

КОГДА Я ЗАКОНЧИЛ свой отчет для Аны, меня немного порадовало, что она какое-то время просто сидела на краю своей кровати, ошеломленная. Она открыла рот, чтобы заговорить, затем замолчала, обдумывая свои слова, потом повторяла это снова и снова, как будто у нее было ко мне так много вопросов, что она не могла произнести ни одного из них вслух.

Наконец, ей удалось сказать:

— Дай-ка мне взглянуть на один из этих талинтов.

Я достал одну из огромных серебряных монет и протянул ей. Она повертела ее в руках.

— Итак... дай мне все прояснить, Дин, — сказала она. — Ты... просто гулял по городу… с семью тысячами талинтов в сумке? Как будто это капуста для супа?

— Э-э... да, мэм.

— Клянусь Святилищем, — сказала она. — И люди думают, что я чертовски сумасшедшая! А ты случайно не положил лишнюю в ботинок или что-то в этом роде, так?

—Э-э... нет, мэм. Мне кажется, это был бы хороший способ привнести в мою жизнь еще больше ада, хотя у меня его и так предостаточно.

— Как отрадно видеть, что ты поступил так мудро! Но... но это было не что иное, как полный таз рвоты с откровениями! Тайные встречи! Пропавший без вести выживший! Убитая секретарша совершает тайные путешествия по Империи! И не только мешок с чертовым состоянием, но и три реагент-ключа, обнаруженные за один день? — Она на мгновение разозлилась. — Хорошо. Хорошо! Мне нужно глубокое погружение, чтобы разобраться во всем этом.

Она встала.

— Глубокое, что? — спросил я.

— Давненько я не была вынуждена прибегать к таким средствам, — проворчала она. Она подошла к одному из своих огромных сундуков, набитых книгами, наклонилась и начала выгружать их целыми охапками. — Но если какая-то ситуация требует этого, то только эта. — Она пристально посмотрела на меня. — Не просто гляди, как я тут тружусь, мальчик. Помоги мне!

Я так и сделал, выгребая книги, пока сундук не опустел. Это была одна из немногих личных вещей Аны, массивная, потрепанная старая вещь, которую она взяла с собой, несмотря на мои возражения; хотя теперь, когда сундук был пуст, я увидел, что внутреннее дно было не деревянным, а мягким, почти как подстилка какого-нибудь животного.

— Это займет немного времени, — сказала Ана. Она надела повязку на глаза. — Мне просто нужно немного поразмыслить над этим, прежде чем принимать решение о дальнейших действиях. Одиночество помогает мне размышлять. — Она забралась в массивный сундук и села. — Ты можешь подождать здесь. Только не трогай слишком много моих чертовых вещей. Я узнаю, что было перемещено!

— Но, мэм, — сказал я. — Что вы собираетесь дел?..

Она захлопнула крышку сундука. Я уставился на него, сбитый с толку. Затем изнутри донеслось тихое тамп, как будто она устраивалась поудобнее, и все стихло.

Я огляделся, не зная, что делать. Молчание затянулось.

Мой взгляд упал на мешок с талинтами у моих ног, и я подумал, что теперь я действительно мог бы просто уйти с ними, если захочу. И все же я решил, что шансы молодого преступника-одиночки с огромным состоянием пробраться по хорошо патрулируемой дороге, на которой часто появлялись убийцы-дезертиры, либо равны нулю, либо вообще отсутствуют. Поэтому, вместо того чтобы совершить ограбление, я приготовил чай.

Я открыл окно в комнате Аны и сел рядом с ним, потягивая чай и снова впитывая ночной пейзаж Талагрея. После всего, что я узнал сегодня, пребывание в городе казалось мне едва ли безопаснее, чем любая из моих праздных фантазий о краже и побеге. Это место должно было стать краеугольным камнем всей Империи, и все же в один прекрасный день я обнаружил, что оно прогнило насквозь.

Затем, с громким щелк, сундук Аны открылся, и она села, словно проклятая душа, восставшая из могилы. Она помедлила, почувствовав легкое дуновение ветерка в комнате.

— Закрой это проклятое окно! — рявкнула она. — Что ты пытаешься со мной сделать, дитя? Я пытаюсь думать!

Я неловко вскочил, пролив чай на свое пальто, а затем захлопнул ставни, как будто на улице был проливной дождь, а не мирный вечер.

— Прошу прощения, мэм. Я не хотел...

— Человеку нужно уединение, чтобы сосредоточиться, — огрызнулась она на меня. — Если ты не хочешь выполнять работу, сними офис с прекрасным видом. Но если ты хочешь разобраться со всеми своими проблемами, ты… блядь. — Выходя наружу, она поскользнулась на одной из стопок книг и едва удержалась, схватившись за сундук. Затем она закончила вылезать и некоторое время ворчала. — Хорошо. Ты приготовил чай, Дин?

— Да, мэм.

— Тогда я выпью чашечку.

Она села на кровать, и я налил ей чаю.

— Первое… У меня есть вопрос. — Она устремила на меня грозный взгляд. — Я хочу получить ответы о том, что сделал ты.

— А. Д-да, мэм? Я сделал что-то неправильно?

— Да! Очень неправильно! Какого дьявола ты не сказал мне, что умеешь вскрывать замки?

— О, — смущенно сказал я. — Ну. Я действительно не знаю, как это делается, мэм. Я просто запомнил движения, чтобы отпереть три основных типа замков.

Она возмущенно уставилась на меня.

— Это... это, по сути, и есть чертово определение «уметь вскрывать замки», парень! Какой абсурд! Что, черт возьми, ты еще умеешь делать?

Я протянул ей чашку.

— Похоже, у меня действительно развивается талант терпеть словесные оскорбления и безумные вопросы, мэм.

Она снова впилась в меня взглядом.

— Я хочу побольше узнать о твоих способностях вскрывать замки, Дин… Но сейчас давай разберем все это, начав с капитана Киз Джолгалган. Потому что она представляет для меня большой интерес.

— Поскольку она может быть нашим единственным свидетелем отравления? — спросил я.

Большой глоток чая.

— Нет. Потому что мне больше нравится мысль, что она и есть наша убийца.

Я уставился на нее, когда она вытерла губы плащом.

— Прошу прощения? — спросил я.

— Я имею в виду, у кого больше опыта работы с инфекциями, чем у кого-либо другого? — задумчиво сказала Ана. — У апотов. И теперь ты говоришь мне, что апот ходила на все эти секретные встречи с инженерами? И теперь, возможно, она — единственный выживший?

— Вы... вы действительно думаете, что эта Джолгалган может быть нашим отравителем, мэм?

— Возможно! — сказала Ана. — Конечно, у меня пока нет ответов на все вопросы. Не знаю, зачем ей понадобилось убивать всех своих друзей или почему она выбрала самый безумный способ из всех, что когда-либо применялись для этого. Или, в самом деле, намеревалась ли она также разрушить морскую стену и подвергнуть опасности всю эту чертову Империю! Но… он укладывается! Хотя это всего лишь обрывок информации, он укладывается в общую картину. Капитан Мильджин наверняка уже уведомил Легион, чтобы они не спускали глаз с этой Джолгалган. Но, Дин, пожалуйста, свяжись завтра с Нусис и узнай, что апоты смогут нарыть на нее. У них должны быть сведения об изменениях, произведенных с этой женщиной. Я хочу знать, на что способна Джолгалган, где она была, на каких должностях служила, и всех, кто мог служить бок о бок с ней. Давай посмотрим, верна ли моя догадка.

— Понятно, — сказал я.

— Хорошо. Далее — реагент-ключи! Покажи их мне, пожалуйста.

Я достал их оба — тот, что мы с Мильджином нашли в квартире Джилки, и тот, что я нашел в пустом доме рядом с жилищем Аристан, — и отдал ей.

— Как странно, найти три за один день... — Ана поднесла ключ Джилки к глазам. — Но Мильджин не ошибся. Этот ключ предназначен для портала с высокой степенью защиты. Я полагаю, что только имперским банкам Казначейства требуется пять или более реагентов… Очаровательно. Но этот, другой... — Она проделала то же самое со вторым ключом, глядя через него, как через крошечную подзорную трубу. — Этот совсем не такой. Простой и понятный… Святилище знает, для чего он предназначен. — Она на мгновение прикусила губу, затем подняла более совершенный, который я нашел в жилище Джилки. — Но я действительно думаю, что знаю, куда ведет этот — наверняка он должен открывать место, где были отравлены все наши инженеры.

Я кивнул:

— В какой бы комнате, здании или покоях они тайно ни собирались.

— Точно. Это настоящая находка! Хорошая работа. Если все идет как надо, капитан Строви сейчас должен быть в Талагрее, собирать все заказы на папоротниковую бумагу всех поставщиков за последние четыре недели. Если мы найдем одно место, где внезапно пришлось заменить всю папоротниковую бумагу... и если в этом месте также есть портал с реагентами, и если этот ключ успешно его откроет...

Кровь застучала у меня в ушах.

— Тогда, должно быть, это и есть место отравления.

— Да! И ты также предоставил нам время всего этого, дорогой Дин: восемь ночей до прорыва, шестого числа этого месяца. Если все это совпадет, мы сможем выяснить, присутствовала ли пропавшая Джолгалган в том месте в то время, что она там делала и куда ушла. И, возможно, как она связана с убийством коммандера Бласа, произошедшим более двух недель назад.

Мой взгляд снова упал на пакет с талинтами.

— Я... не думаю, что все эти деньги имеют к этому какое-то отношение, мэм?

— Хотя это кажется очевидным, я... не уверена, — вздохнула она. — На самом деле, твои открытия о Бласе настолько замечательны, что у меня от них голова идет кругом… Потому что, внезапно, он стал не просто коррумпированным — раз семья Хаза устраивала для него непристойные праздники в своих домах, — но и, возможно, самым коррумпированным имперским офицером за последнее время! И я беспокоюсь… Что, если эта коррупция не остановится на Бласе? — Она повернула голову с завязанными глазами к закрытому окну. — Что, если другие чиновники так же замешаны в этом деле, как и он?

Воцарилось напряженное молчание.

У меня мурашки побежали по коже, когда я понял, что она имела в виду.

— Вы имеете в виду... группу расследования? Вы беспокоитесь о наших коллегах?

— Да, — тихо сказала она. — Пока что расследование, похоже, ведется не очень хорошо. Должны были лучше осмотреть Бласа. Тело Аристан должны были обнаружить раньше. Но я не хочу предполагать злой умысел, когда лучше предположить некомпетентность... Хм. Дай-ка мне пропуск на стену.

Я передал ей пропуск. Она быстро пролистала ее, водя пальцами по страницам.

— Что за грязное дело! Дело, которое, по-видимому, требовало от Бласа хранить деньги в месте гораздо менее официальном, чем, скажем, ячейка в имперском банке Казначейства, где коммандер, владеющий такими суммами, был бы замечен. И если мадам Аристан путешествовала туда-сюда между Талагреем и четырьмя отдаленными кантонами — Габиргой, Джулдизом, Бекинисом и Митралем... Что ж. — Она захлопнула пропуск. — Должно быть, Аристан была разносчицей пакетов.

— Кем, мэм?

— Курьером, человеком, который доставляет деньги. Блас, должно быть, посылал ее на третье кольцо, чтобы она либо расплачивалась с людьми, либо принимала от них платежи. Лучшего курьера не найти — ведь кто бы взглянул дважды на пожилую секретаршу из Инженерного иялета? И все же — за что Блас платил или получал деньги? Что, черт возьми, делал этот ублюдок? Мы пока не знаем. Но это гложет меня изнутри.

Какое-то время она раскачивалась взад-вперед — голову склонена набок, желтые глаза закрыты. Я молчал, давая ей возможность поразмыслить.

— Ну что ж, Дин, — сказала она. — Теперь у меня к тебе еще один вопрос.

— Д-да, мэм?

Она приподняла повязку, из-под которой на меня уставился один желтый глаз:

— Как ты думаешь, какова вероятность того, что Рона Аристан и коммандер Блас были убиты одним и тем же человеком?

Я обдумал это, мои глаза затрепетали, когда я призвал на помощь все свои воспоминания. Я долго думал об этом.

— Я думаю… Я думаю, очень мала, мэм? — в конце концов сказал я.

Она удовлетворенно кивнула:

— И почему?

— Одно убийство было... ну, более эффективным. Более типичным. Они вломились в дом и... и что-то сделали с головой жертвы. Возможно, ударили ножом. И никто даже не понял, что что-то произошло. Но другое было более сложным и требовало гораздо больше усилий. Все было спланировано заранее. И способ убийства весьма необычный. Они кажутся слишком разными.

— Я признаю, что взрыв изнутри из-за внезапного выросшего растения — это чертовски необычно, — едко заметила Ана. — Но, думаю, ты прав. У нас теперь два убийцы, Дин. Два убийцы с двумя разными методами и двумя совершенно разными интересами. Самый очевидный вывод для этих новых убийц — они здесь для того, чтобы замести следы. Блас мертв, но его связи со всей этой грязью все еще существуют. Таким образом, они здесь для того, чтобы устранить все, что могло бы связать Бласа с этой еще большей коррупцией... включая любых людей, которые, к сожалению, живы.

— Но... мы понятия не имеем, кто бы мог быть этими новыми убийцами, верно, мэм?

Внезапно Ана замерла, опустив голову.

— Ты сказал, что у нее в голове дыра... — тихо сказала она. — Скажи, она была очень маленькой? — Она подняла пальцы примерно на четверть малого спана. — Вот такая?

— Да, мэм. Примерно такая.

— А других синяков или ран на теле не было?

— Не было, насколько я мог заметить, мэм.

— Как странно, — прошептала она. — Ты знаешь, Дин, как трудно проткнуть человеческий череп?

— Я, э-э, никогда не пробовал это сделать сам, мэм.

— Это весьма сложно. Для этого требуются невероятная сила и скорость. Особенно скорость. Требуемая скорость и соответствующие инструменты… Все это, как видишь, ошеломляет.

Снова воцарилось молчание, как будто она погрузилась в задумчивость.

— Вы видели подобные смерти раньше, мэм? — медленно спросил я. — Или, скорее, убийства?

Некоторое время она не отвечала. Когда она заговорила снова, ее голос был тихим и ласковым: «Вот что мы сделаем. Во-первых, завтра ты отнесешь это Нусис». Она показала на простой реагент-ключ, который я нашел в убежище Аристан.

Я взял его у нее.

— Что она должна найти?

— Ну, хотя у меня есть хорошая идея, что открывает другой ключ, я совершенно не представляю, что открывает этот. У апотов есть искусство, позволяющее реконструировать порталы по многим реактивам. Мы не можем узнать, какой именно портал открывает этот ключ, но Нусис сможет сказать нам тип портала. Марка портала, разновидность — это может помочь нам сузить круг поиска.

— Хорошо. А деньги, мэм?

— Деньги и пропуск на стену мы... используем, — медленно произнесла она. — Мы используем их, чтобы определить, являются ли наши коллеги по расследованию настоящими и преданными слугами Империи. Я все еще беспокоюсь, Дин, почему они не проверили Бласа? Почему они не разыскали Аристан? Это очень распространенные процедурные задачи! Кто-нибудь из команды знал, что Аристан была убита? Знали ли они, что Блас был настолько коррумпирован? — Она склонила голову набок. — Могла ли Калиста быть фальшивкой? Кажется, у нее есть вкус к богатым и изысканным вещам. Или, возможно, это Нусис? Ведь она работала вместе с Бласом в Комитете по охране природы. Или Ухад, такой старый и немощный, хочет провести в комфорте последние дни жизни? Или, возможно, Мильджин? Или это вовсе не должностное преступление, а просто неумелость? Я не знаю.

Напряженное молчание. Я почувствовал, как во мне нарастает ужасное чувство страха.

— И... как мы используем деньги, чтобы ответить на любой из этих вопросов, мэм? — спросил я.

— О, Дин, — устало улыбнулась она. — Ты заберешь эти деньги и пропуск на стену... и поместишь их недалеко от трупа Аристан. Где-нибудь, где их легко будет найти. Тогда я попрошу Ухада провести расследование... и мы посмотрим, сколько из этих денег вернется к нам.

Я в ужасе уставилась на нее.

— Сначала вы хотите, чтобы я занялся нашим собственным расследованием, а теперь хотите, чтобы я сфальсифицировал сцену убийства?

— О, это не такая уж большая фальсификация, — сказала она, махнув рукой. — Я же не прошу тебя, черт возьми, убивать кого-то или что-то в этом роде! Считай, что это просто очень необычный метод предоставления доказательств расследованию.

— Но... я имею в виду... мы здесь всего один день, мэм, — запротестовал я. — И вы уже занимаетесь расследованием расследователей?

— Да, — рявкнула она. — Потому что мы гребаный Юдекс, Дин! Мы те, кто следит за Империей от имени Империи! И мне кажется, что что-то здесь ужасно не так! Возможно, это пролом, возможно, это некомпетентность, или... возможно, это что-то еще. Но я должна знать, если мы хотим двигаться вперед.

— И что я сделаю для этого представления, мэм? — спросил я. — Должен ли я просто сопровождать Мильджина в дом Аристан и делать вид, что удивлен всем, что мы видим?

Она подумала об этом.

— Хорошая мысль. Ты дерьмовый лжец, Дин. Вот что: я скажу им, что отправила тебя повидаться с Нусис, попрошу их послать Мильджина для расследования, а сама лично буду находиться рядом с Ухадом и остальными, чтобы посмотреть, что произойдет. Для меня это будет очень утомительно — все эти разговоры, — но это довольно важно...

— А если меня поймают на фальсификации места преступления? — сердито спросил я. — Закуют в кандалы и лишат моего звания и должности?

— Тогда я поговорю с Ваштой, — просто сказала она. — И изложу свою позицию.

Я недоверчиво уставился на нее, но она казалась совершенно серьезной.

— Вы собираетесь говорить с сенешалем? Высказать ей свое мнение?

Ана застыла на месте. Казалось, она обдумывает эти слова, проверяя, насколько они подходят. Затем она ужасно ухмыльнулась и наклонилась вперед; и я увидел в ее глазах странный, тревожный огонек, которого раньше не замечал: тот, на который я не хотел смотреть, не говоря уже о том, чтобы бросать ему вызов.

— Да! — радостно воскликнула она. — И я бы рассказала ей все, что знаю. И она бы согласилась с нашими поступками. А кто бы не согласился, Дин? Мы здесь для того, чтобы проверить основы обороны Империи, а это, конечно, начинается с проверки решимости ее самых важных офицеров. А теперь иди, мальчик, и поспи. Если сможешь.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО я встал до рассвета, оделся, взял сумку с тысячами талинтов и пропуском на стену — теперь она казалась мне очень тяжелой, — спустился вниз и выскользнул на улицу.

Талагрей снова ожил, и бесчисленные уважаемые офицеры-ветераны приступили к исполнению своих обязанностей. Я чувствовал себя ужасно неловко, когда шел среди них, пытаясь контролировать свою походку, осанку, манеру держаться. Не слишком ли быстро я иду? Кто-нибудь слышит тихое клинк моей сумки? Но никто не обратил на меня никакого внимания. В этом месте были гораздо более важные вещи, о которых стоило заботиться.

Я оставил заднюю дверь в доме Аристан незапертой, так что открыть ее и проскользнуть внутрь было несложно. И снова на меня обрушился ужасный трупный смрад. Я прошелся по дому, как обычный взломщик, и обнаружил, что Аристан все еще в своей спальне, пальцы ее босых ног все еще были фиолетовыми и скрюченными.

Я уставился на ее тело, сердце бешено колотилось. Затем я оглядел комнату, размышляя, куда бы спрятать деньги, чтобы Мильджин и Ухад смогли их найти. И тут же я вспомнил: буквально вчера я видел, как Мильджин обыскивает комнату. Я знал его методы.

Я подошел к другой стороне кровати, присел на корточки, вытащил нож и приподнял половицу. Внизу было немного места, но все же достаточно. Я аккуратно положил туда семь толстых монет вместе с пропуском на стену. Затем я поставил половицу на место, вернулся к задней двери, приоткрыл ее, чтобы убедиться, что дорожка за ней пуста, и вышел, мое сердце все еще трепетало в грудной клетке.

Я добрался до башни Юдекса еще до полудня, поднялся по ступенькам и пять раз постучал в дверь Аны — сигнал о том, что работа выполнена. Голос изнутри мелодично сказал «Спасибо!», после чего я побежал вниз по лестнице, внезапно испугавшись, что кто-нибудь из этих офицеров может остановить меня.

Но они этого не сделали. Я вытер пот со лба и перешел к следующему заданию.

Внезапно я почувствовал себя странно: я был образцовым офицером почти всю свою карьеру, но мне пришлось вступить в Юдекс, чтобы стать настоящим преступником.

БЫЛ УЖЕ ПОЗДНИЙ вечер, когда я мчался по атриуму башни Юдекса, шурша в кармане пергаментами Джолгалган. Я чувствовал, что являю собой необычное зрелище, но затем я увидел, что капитан Мильджин делает то же самое, пересекая атриум, хотя он скорее выходил, чем входил.

Он резко остановился, когда проносился мимо меня.

— Кол! — выдохнул он. — Где тебя черти...

Я увидел его раскрасневшееся лицо и безумные глаза. Я сразу понял, что он нашел Аристан.

Я постарался, чтобы мой голос звучал ровно, и спросил:

— Что происходит, сэр?

— Мы только что обнаружили безумную кучу дерьма, просто самую безумную, но... — Мильджин снова поглядел на дверь. — Но у меня есть дела, которыми я должен заняться. Пойди и спроси твою иммунис. Она может тебя просветить! — Затем он бросился прочь, двигаясь на удивление быстро для мужчины его возраста.

Я посмотрел ему вслед, спрашивая себя, принес ли результаты маленький эксперимент Аны.

Я во второй раз за день взбежал по лестнице, голова моя была переполнена мыслями. И все же, подойдя к двери Аны, я остановился.

Изнутри доносились голоса: ее, затем мужской. Негромкие, не взволнованные — по крайней мере, пока.

Я постучал. Обычное пение:

— Войдите!

Я открыл дверь. Молодой капитан Кефей Строви, одетый в черную форму Легиона, сидел на стуле посреди комнаты, скрестив ноги — непринужденная поза, словно он чувствовал себя здесь как дома. Он оглянулся через плечо, и его глаза слегка расширились, когда он увидел меня.

Я резко остановился, увидев его. Мне потребовалось время, чтобы вспомнить, что он должен был помочь Ане найти информацию обо всех производителях папоротниковой бумаги в Талагрее.

Я огляделся в поисках Аны, но не смог ее найти. Затем в ноздри ударил всепоглощающий запах рыбы, и я услышал ее голос:

— Дин! Как раз вовремя. Строви только что принес мне все заказы на папоротниковую бумагу, которые я просила.

Я посмотрел вниз. Ана лежала на полу на спине у ног Строви, наполовину скрытая грудой пергаментов, с повязкой на глазах, как обычно. Слева от нее стоял поднос с остатками рыбы, соленой и посыпанной зеленью; мякоть была такая розовая, что явно не прожаривалась.

— Почему вы... — сказал я.

— На полу? — продолжила она. — Отсюда я лучше ощущаю движение этой башни, Дин, потому что спиной читаю ветер и погоду. — Она усмехнулась. — Это чудесно. Тебе стоит как-нибудь попробовать.

Строви наблюдал за мной с полуулыбкой на лице, забавляясь безумием всего этого. Он и близко не был таким взъерошенным, как в ту ночь, когда они с Ваштой прискакали в Даретану: теперь он был чисто выбрит, копна его вьющихся темных волос была элегантно зачесана назад, черный плащ выглажен, а сапоги начищены. Благодаря своим размерам и энергичности он, казалось, занимал всю комнату, даже развалившись на стуле, с Аной на полу рядом с собой.

На коленях у него стояла керамическая чашка, а на столике рядом — чайник с чаем. Я снял свою соломенную конусообразную шляпу, поклонился ему и вошел. Затем заглянул в заварочный чайник — он был наполовину пуст — и коснулся его стенки пальцем. Он был прохладным на ощупь.

— Он только что принес вам эти заказы, мэм? — спросил я. — Судя по всему, он здесь уже некоторое время. Вы его допрашивали, не так ли.

— Это, э-э... — Строви прочистил горло. — Прошел час или около того, мэм. Возможно, два. Или, э-э, три.

Ана безразлично махнула рукой:

— Возможно. Мне нечасто удается поговорить с офицером талагрейского Легиона.

— Пока он здесь с его согласия, — сказал я. — И вы ведете себя вежливо, мэм.

— Я вежлива, как мировой судья, — сказала она. — Я ни разу не спросила этого молодого капитана о запахе его мочи.

Смущенная улыбка Строви погасла, как пламя свечи.

— Я только что встретил капитана Мильджина по пути сюда, мэм, — многозначительно сказал я. — Он упомянул о каком-то открытии, которое было сделано...

Она махнула рукой.

— И у меня есть небольшое обновление, которое я должна сообщить тебе. Мы обсудим его позже.

Я прищурился. Небольшое обновление? Считает ли она теперь, что наши коллеги вне подозрений?

— Строви рассказал мне, Дин, — томно произнесла Ана, — что Легион роется в старых книгах по истории в поисках того, как вытащить нас из этого чертового положения. Почти шестьдесят лет назад в Империи произошел ужасный прорыв, возникла огромная брешь и единственным способом ее заделать было дождаться приближения второго левиафана и уничтожить его прямо в месте прорыва, превратив его тушу в непреодолимое препятствие и заткнув дыру! Разве это не чудесно?

— Я полагаю, настолько чудесно, насколько может быть чудесна массивная туша, мэм, — сказал я.

— На этот раз они сделают это немного по-другому, — сказала она. Она запустила пальцы в рыбу, вытащила кусочек розовой мякоти и положила его в открытый рот. — Вместо того, чтобы использовать тысячи чертовых солдат, которые должны стрелять из сотен баллист, они собирают какую-то бомбарду, которая может — теоретически — уничтожить левиафана одним выстрелом. Убийца титанов.

— Кажется, Нусис что-то говорила мне об этом, — сказал я и посмотрел на Строви. — Очевидно, бомбарда требует многочисленные прививки?

— Для взрывчатого порошка, — объяснил Строви. — Это новый вариант. Он должен быть намного мощнее, чтобы сделать дыру в одном из зверей. Но как бы мне ни нравилось отвечать на все ваши, э-э, важные вопросы о бомбардах, мэм, это не то, что коммандер-префекто Вашта поручила мне здесь делать. Скорее, я должен помочь вам в расследовании, чем смогу.

— Очаровательно. — Все еще лежа на полу, Ана подцепила кусочек рыбьей мякоти и протянула мне. — Не хочешь попробовать тартун, Дин? Строви отказался, но рыба была поймана только сегодня.

Я посмотрел на волокнистый кусочек розового мяса, свисающий с ее пальцев.

— Боюсь, я вынужден воздержаться, мэм.

— Дело твое, — сказала Ана. Она отправила рыбу в рот. — Что еще сказала Нусис, Дин? Есть что-нибудь полезное об этой Джолгалган?

— Я бы сказал, очень полезное, мэм, — тихо произнес я. Я положил бумаги Джолгалган на колени Ане. Ана села и начала перебирать их, явно не обращая внимания на потеки рыбьего жира, которые она оставляла на пергаментах.

— Начинай говорить, дитя, — резко сказала Ана. — Сейчас же.

Я в точности пересказал свой разговор с Нусис. Чем больше я говорил, тем больше расширялись глаза капитана Строви, а Ана все быстрее перебирала пергаменты у себя на коленях.

Когда я закончил, на мгновение воцарилась тишина.

Потом капитан воскликнул:

— Ты достал ее! Ты нашел ее, да? Эта Джолгалган, несомненно, наш преступник! Какая потрясающая работа!

Я сдержанно кивнул ему. Я никогда раньше не получал такого комплимента от старшего офицера другого иялета, особенно Легиона, и не совсем понимал, как на это реагировать.

— Знаешь, — задумчиво произнесла Ана, — я склонна согласиться...

— Мне все еще трудно понять, почему, мэм, — сказал я. — Зачем убивать так много инженеров таким странным способом?

— Ну, именно инженеры и апоты должны были остановить вспышку яблонетравы в Ойпате, да? — спросила Ана. — И, не в обиду нашим отсутствующим коллегам, но они проделали не очень хорошую работу, поскольку весь гребаный кантон теперь мертв. Как и сказала Нусис, многие ойпати затаили злобу. Не нужно прилагать особых усилий, чтобы представить, на какие ужасы может быть способна взбешенная апот ойпати. Я не совсем уверена, чего может достичь убийством группы младших офицеров, но... она по-прежнему остается отличной подозреваемой, на самом деле. — Ана склонила голову набок. — Вопрос только в том… почему именно сейчас?

— Что вы имеете в виду, мэм? — спросил Строви.

— Она уже много лет работает апотом. Я спрашиваю себя… Что заставило ее действовать? И где она сейчас?

— Легион движется быстро, — сказал Строви. — Мы следим за всеми воротами и дорогами. Я уверен, что мы скоро ее найдем.

— Возможно, — сказала Ана. — Но если она действительно наша убийца, то она умна и умеет скрываться. Она использовала дёрнпасту, чтобы скрыть свои черты, и знает, как быстро передвигаться по стране. И мы понятия не имеем, где она сейчас. Но, похоже, мы действительно чего-то добились, мальчики! Возможно, у нас есть кто. Похоже, у нас есть и как — потому что, предположительно, Джолгалган пришла на одно из этих секретных собраний инженеров и отравила их всех. И благодаря твоей с Мильджином вчерашней работе, Дин, у нас также есть информация о том, когда — инженеры были отравлены за восемь дней до пролома, шестого кьюза, даты их последней встречи. Теперь нам нужно только узнать где. И Строви уже предоставил нам материалы, необходимые для решения этой проблемы! — Она повернула к нему лицо с завязанными глазами. — Эти заказы исходят от всех производителей папоротниковой бумаги в городе, верно, капитан?

— Да, мэм, — ответил Строви. — Всех, что мы смогли найти.

— И мы ищем крупные заказы. Все, которые были сделаны примерно за восемь дней до пролома, дня отравления. Или сразу после. — Она сжала губы, пережевывая особенно жесткий кусочек хряща, а затем сказала: — Я думаю, есть четыре варианта.

Строви выглядел удивленным:

— В-вы уже прочитали их все, мэм?

— Наш разговор был интересным, капитан, — сказала она. — Но не настолько, чтобы полностью завладеть моим вниманием... — Все еще с завязанными глазами, она схватила четыре разных листка, подползла на коленях, нащупала ноги Строви и положила листки ему на колени. Затем она наклонилась вперед, чтобы ощупать верхний лист пальцами, пока не указала на линию. — Вот эта мельница — Острока? Видите это? Заказ на четыре панели был сделан за девять дней до прорыва.

Строви выглядел явно встревоженным тем, что Ана так основательно вторглась в его личное пространство, ее голова склонилась над его коленями, когда она прижала указательный палец к бумагам над его пахом.

— А-а. Д-да, мэм, — сказал он. — Я вижу заказ.

— А потом вот это. — Она с силой ткнула пальцем в бумагу. Строви дернулся. — Ракмон. Шесть панелей из папоротниковой бумаги, заказанных за пять дней до пролома.

— Д-да, и—

— И потом это. — Еще один удар, на этот раз очень сильный. Строви слегка вскрикнул.

— Ана! — сказал я.

— Мм? — спросила она. — В чем дело, Дин?

— Я думаю, он вам верит. Да, капитан?

Строви энергично закивал:

— Д-да. Очень даже. Абсолютно верю, мэм.

— О, — мягко сказала она. Она соскользнула с его коленей и, зевая, принялась размахивать бумагами. — Как бы то ни было, первые три варианта соответствуют срокам, любезно предоставленных Дином. Но я не думаю, что какой-либо из них является лучшим кандидатом.

— Но... вы хотите сказать, мэм, — сказал Строви, все еще потрясенный, — что можете вспомнить все заказы на папоротниковую бумагу, которые я только что вам отдал? И вы можете просто вызвать любой из них в память, по своему усмотрению?

Ана усмехнулась:

— Я запоминаю и анализирую все интересное, капитан. И это поддерживало мой интерес. По крайней мере, до сих пор.

Я ухмыльнулся, потому что был знаком с этой фразой. Но я спросил себя, не была ли Ана на самом деле запечатлителем? Не было ли это ее дополнением? Может быть, она сейчас мысленно перебирает пальцами все слова, которые прочитала, лежа на том полу? И все же это казалось неправильным. Хотя такие запечатлители, как я, могли мгновенно запоминать огромное количество информации, мы не могли совершать безумные скачки интуиции, к которым, казалось, была так склонна Ана.

— Я скажу, что меня больше интересует то, чего нет в этих списках, — продолжила Ана, — чем то, что в них есть. Есть несколько магазинов, Строви, которые не ответили на ваши запросы. Несмотря на то, что вы прислали к их порогу каких-то чертовых легионеров. Включая этот магазин, — сказала она. Она ткнула пальцем, едва не проткнув один из пергаментов на полу. — Производитель папоротниковой бумаги Йонас Суберек. Этот человек не ответил на ваш вызов и был отмечен как отсутствующий.

Строви выглядел сбитым с толку.

— О… Меня не было при этом расследовании, мэм, так что мне придется поверить вам на слово. Но все, что мы можем сделать, это расспросить. Мы не можем заставить людей присутствовать и отвечать на...

— И все же! — воскликнула она. Она вырвала из стопки еще один пергамент и похлопала по нему тыльной стороной ладони. — Его соседом был другой производитель. Парень по имени Линц Кестип. Итак, Кестип послушно передал вам все свои последние заказы на папоротниковую бумагу... включая один заказ, который на самом деле поступил от его соседа, отсутствующего Суберека! Это передача продукта от Кестипа к Субереку, в некотором смысле. Шесть панелей папоротниковой бумаги! Это довольно много. Это четвертый заказ, о котором я упоминала. И это наш лучший кандидат.

Строви, озадаченный таким потоком имен, дат и цифр, обратился ко мне за помощью.

Я вздохнул и спросил:

— Мэм… Что все это значит?

— Главное, Дин, — размер заказ, — сказала она. — Кестип продал этому ныне пропавшему Субереку много папоротниковой бумаги, причем по высокой цене. Как будто Суберек получил очень, очень большой заказ, превышающий его собственные запасы, и торопился его выполнить. — Она повернулась ко мне, ухмыляясь. — И еще, есть дата. Поскольку эта транзакция произошла за семь дней до взлома.

У меня в голове закралось понимание. «На следующий день после того, как, по нашему мнению, десять инженеров были отравлены...» — сказал я.

— Да. По-видимому, Суберек получил очень крупный, безумный заказ на папоротниковую бумагу от какого-то таинственного человека сразу после того, как инженеры были отравлены. Этот заказ был настолько крупным, что ему пришлось купить несколько панелей у своего соседа, чтобы его выполнить! Это похоже на то, как садовник поспешил заменить дверь, обитую папоротниковой бумагой, сразу после того, как был отравлен коммандер Блас, но гораздо, гораздо масштабнее. И все же, почему... Суберек не открывает дверь, даже когда в нее стучится Легион.

Строви подался вперед, выглядя встревоженным.

— Вы думаете, что этот Суберек может быть в опасности, мэм? — спросил я.

— Я хотела бы, по крайней мере, выяснить его местонахождение, — сказала она. — И еще я хотела бы выяснить, куда был отправлен этот заказ. Поскольку это место, вероятно, либо то, куда эта Джолгалган принесла свой яд, либо где произошло само отравление. — Ее лицо с завязанными глазами повернулось к Строви. — Уже далеко за полдень. Мы потратили почти весь день, копаясь в бумагах. Я сообщу остальным членам следственной группы о том, что мы обнаружили, но комендантский час распространяется на всех жителей города, кроме персонала Легиона, верно?

— Это верно, мэм, — сказал он.

— Тогда я бы хотела спросить, не могли бы вы проводить молодого Дина на мельницу этого Суберека, чтобы проведать его. И, Дин, захвати также инженерный реагент-ключ на случай, если узнаешь, куда пошел этот заказ. — Она подняла палец. — Но прежде, чем ты уйдешь, можно тебя на пару слов?

МЫ СО СТРОВИ ВЫШЛИ из башни как раз в тот момент, когда перестали звонить колокола, объявляющие комендантский час. Улицы города были теперь тихими и пустыми, здания наполовину освещались луной, скрытой облаками. Не было видно ни огней, ни фонарей, за исключением того, что свисал с руки Строви, и тех, что несли патрульные легионеры.

Если бы рядом со мной не было Строви, меня бы задержали через двадцать шагов: каждый раз, когда легионер замечал нас, он поспешно приближался, затем останавливался при виде капитана, кланялся, отдавал честь и позволял нам идти дальше. Строви часто подбадривал их или хлопал по спине, прощаясь с ними. В темноте той ночи он казался намного старше и чувствовал себя более непринужденно, чем я. Мне приходилось напоминать себе, что мы почти ровесники.

— Дезертиры, — сказал он мне почти извиняющимся тоном, заворачивая за угол.

— Прошу прощения, сэр? — спросил я.

— Вот почему здесь так много патрулей. Ночью на улицах не всегда безопасно. Слишком много мятежников и дезертиров отступают от стен, пытаясь выбраться из кантона. Капитан Мильджин, возможно, вчера вел себя с вами немного странно, размахивая мечом, но он был прав, когда упомянул об этом. Днем они прячутся в домах, а передвигаются ночью.

Я безуспешно пытался подавить зевок.

— Я-я... Я понимаю, сэр. Я приму это к сведению.

Он сочувственно улыбнулся:

— Устали?

— Немного устал, сэр. Я не привык спать так высоко в башне. Особенно в той, которая раскачивается на ветру.

— Тогда давайте остановимся на какой-нибудь станции. Я бы и сам не отказался от быстронога.

Он повел меня к следующему углу, где прямо на улице была установлен огромный черный тент. Офицеры Легиона в самых разных доспехах толпились перед ним, отдыхая, перегруппировываясь или получая приказы. Хотя я был высоким, большинство из этих людей были выше, толще и сильнее меня, измененные парни, которые могли бы разрубить меня пополам, если бы попытались. Тем не менее, все они отдали честь Строви, когда капитан повел меня в заднюю часть зала, почтительно склонив головы и похлопав себя по ключицам.

В глубине стояла глиняная печь, в которой ярко горел и мерцал огонь. Трое подростков сидели на корточках неподалеку, поддерживая огонь и кипятя в котелках воду. Строви показал им два пальца, и они налили нам по две чашки чая, затем взяли глиняный бочонок и налили из него на здоровый палец алковина в каждую чашку.

Строви протянул мне чашку.

— Быстроног. Шалфей-чай и пряное алко. Теперь мы будем танцевать и гарцевать еще несколько часов, Кол. Подбородком к потолку.

Он осушил свою чашку, и я сделал то же самое. Напиток был горячим, едким и сладким, но не неприятным. Я мгновенно почувствовал, как тепло разливается по моим костям, а затем почувствовал странное бурление в глубине своего мозга, как будто он варился в кастрюле.

Строви ухмыльнулся, увидев выражение моего лица.

— Апоты сделали много удивительных изменений, но этот сорт клар-травы — мой любимый.

Мы расположились в тепле у огня, допивая остатки чая — «Последний глоток, — прокомментировал Строви, — можно было практически жевать», — пока капитан вежливо расспрашивал меня о том, как я проводил время в Юдексе, о Даретане и об Ане. Это было довольно странное чувство: я уже несколько месяцев ни с кем так непринужденно не разговаривал — и, конечно, не с Аной, — но уж точно не с кем-то вроде Строви, который, казалось, олицетворял собой весь расцвет имперской службы. Движения этого человека были легкими и грациозными, а лицо красивым и благородным, и смех никогда полностью не покидал его бледно-зеленых глаз.

— Приятно иметь немного цивилизации, так? — сказал он, когда мы закончили. — Не хватает только трубки.

— О. Минутку, сэр, — сказал я, сунул руку в карман и достал половинку трубки из побег-соломы, которую дал мне Мильджин.

Строви рассмеялся.

— Какое волшебство! Я уже подумываю спросить, что еще вы там прячете. — Он махнул одному из подростков, и они принесли раскаленный утюг с огня. Строви поднес его к кончику трубки и посасывал, пока кончик не стал горячим. Затем он глубоко затянулся и с наслаждением втянул дым, выпуская его через ноздри. — Я уже сто лет не пробовал такой вкусной травки. Где вы это взяли?

— У Мильджина, — ответил я. — Или, на самом деле, у сигнума Вартаса, который с радостью предложил свою трубку после того, как Мильджин, э-э, пригрозил кастрацией и потрошением.

Строви глухо рассмеялся:

— Значит, старик не изменился. Железный кулак в железной перчатке, такой же незаметный, как шесть ударов молотком.

— Можно и так сказать, сэр.

— Не нужно быть таким официальным, Кол. Я имею в виду, что в какой-то степени я следую за вами, так?

Я не знал, что на это ответить. Мысль о том, что такой опытный офицер следует за мной, сбивала с толку.

Он протянул мне трубку:

— Продолжайте. Она ваша, я не должен был ее брать.

Я взял у него трубку и глубоко затянулся, мои губы коснулись того же места, где только что были его. Я никогда раньше не курил — не мог себе позволить такую привычку, — но я обнаружил, что наслаждаюсь вкусом дыма, тем, как он, казалось, кружится у меня в животе, словно танцор.

— Это, — сказал я, — то, к чему я мог бы привыкнуть.

Он рассмеялся.

— Вы выглядите здесь как дома в своей конусообразной шляпе и с трубкой из побег-соломы!

— Я только выгляжу так, сэр. Это совсем не то место, где я ожидал быть. В прошлом месяце я зарабатывал себе на жизнь, расследуя мошенничество с платежами.

— Это не такая уж редкость. — Строви посмотрел на легионеров, которые входили и выходили в свете мерцающего костра. — Так много людей приезжают сюда разными путями, заключив сделки, подписав контракты или обменяв часть своей жизни на пачку талинтов. И все же, когда они здесь, стоят друг с другом, и они понимают, о чем мы не говорим… Вот тогда они видят.

— Видят что, сэр?

— Что такое Империя на самом деле, — ухмыльнулся он мне. — Что такое эти стены — некоторым участкам по четыреста лет. Они были построены в те времена, когда ханум еще ходили по этим землям в полной силе. Задуманные, созданные и обслуживаемые древними народами, некоторые из которых были гораздо более странными, чем все, что апоты могли бы придумать сейчас. И с тех пор, как были заложены первые камни, ни один левиафан больше никогда не проходил по Пути титана, никогда не проникал во внутренние уголки земли. И ни один никогда не приближался к Долине ханум. Из-за того, как мы страдаем, трудимся и служим. — Его улыбка стала мечтательной. — Империя — это люди рядом с вами и перед вами. Люди в ботинках, которые поднимаются на стену, занимая посты, которые создали древние. Мы точка опоры, на которой поворачивается остальная Империя. И мы все стали равными и общими в этой службе, а также в ее долгой истории. — Он замолчал. — Хотя, возможно, я излишне чувствителен.

— Я бы сказал, что Талагрею не помешало бы больше чувств, — честно признался я. — Особенно после всего, что мы выяснили, сэр.

— Ха! Но не стоит быть таким официальным. — Улыбка исчезла с его губ. — Я имею в виду, что вы называете свою иммунис по имени.

— Ана... она другая, сэр. Как вы, без сомнения, видели.

— Да, но. — Улыбка исчезла с его лица. — Вы не из моего иялета. Я тоже мог бы стать другим. Вы могли бы называть меня просто Кефей, если хотите.

На его лице появилось странно серьезное выражение, и он посмотрел мне в глаза. Несмотря на теплые слова, он вдруг показался мне ужасно одиноким, стоя там в свете костров, его кудри прилипли к вискам. Я напомнил себе, что нужно держать себя под контролем.

— Не обращайте внимания, — внезапно сказал он. — Возможно, я перегнул палку. Извинения. Нам стоит продолжить, да?

Я кивнул и последовал за ним в ночь.

ПАТРУЛЬ ЛЕГИОНА ПРИБЫЛ, чтобы разобраться с дезертирами, я покинул место происшествия в конюшне и забрел на мельницу, чувствуя, как вокруг меня пахнет гнилью. Это было темное помещение, похожее на пещеру, с большими связками папоротниковой бумаги, свисавшими со столбов. Слабый свет звезд проникал сквозь высокое окно, и по углам виднелись скелеты механизмов. Мне казалось, что я в могиле, но я был так ошеломлен, что мне было все равно. Я плюхнулся на стул в темноте и просто сидел, прислушиваясь к бормотанию и крикам солдат снаружи.

Мои веки трепетали от шока. Я вспомнил брызги крови на своем лице, соленый привкус во рту. То, как глупо двигались губы одного человека в свете лампы, его глаза были такими растерянными и обиженными. Каждая клеточка моего тела была липкой и потрескивала от засыхающей крови. Лучше всего было вообще не двигаться.

Строви вернулся, высоко подняв мей-фонарь. Он оглядел комнату и поставил фонарь на стол, его блестящее от пота лицо казалось в темноте пятном света.

— Ты видел путь вниз, Кол? — спросил он.

— Путь вниз? — слабым голосом произнес я.

— Вниз, в подвал. Ты еще не осматривался?

Я покачал головой.

Он уставился в темноту.

— Я поговорил с ними. Они сказали, что там что-то было, когда они вломились, — сказал он. — Дезертиры подумали, что это заброшенное место, и вломились через окно. Но потом они спустились в подвал и... — Он сглотнул. — Я отправил сообщение в Юдекс. Скоро здесь должна быть вся следственная группа — Ухад и все. А пока... — Он вытер лицо дрожащей рукой. — Я думаю, тебе следует запечатлеть эту комнату. Запомнить все детали, как этого хотела бы твоя иммунис. Да?

Я уставился перед собой. Я слышал его слова, но не мог их понять.

— Дин? — спросил он. — Дин!

— Что? — тихо спросил я.

— Тебе нужно встать и посмотреть! — рявкнул он. — Это сцена смерти! Вставай и… О, черт побери все это...

Он схватил меня за рубашку и рывком поставил на ноги. Затем он посмотрел мне в лицо, в его взгляде было сострадание, но в то же время отчаяние, и вытащил из кармана носовой платок.

— Это был твой первый бой, так? — спросил он.

Я ничего не сказал. Отвечать на такие вопросы казалось бессмысленным.

— Клянусь всеми чертями, ты в ужасном состоянии. — Он осторожно вытер кровь с моего лица, используя ткань, чтобы промокнуть глаза, нос, рот. Затем он вздохнул и сказал: — Твой меч.

— Мой что?

— Меч. Тебе нужно его почистить. Не годится вкладывать его окровавленным в ножны. Это бесчестно.

Я посмотрел вниз и увидел, что меч все еще зажат в моей окровавленной руке. Я понятия не имел, что все еще держу эту штуку в руках. Я наблюдал, как он осторожно взял меня за запястье, вытащил меч из моей руки и вытер лезвие своим окровавленным носовым платком.

— Вот, — сказал он. — Не идеально, но… сойдет.

Я вложил его в ножны, но он мне не подошел: ножны были слишком короткими, оставляя открытыми по меньшей мере четыре малых спана клинка.

— Это... это не твой меч, Дин? — спросил он.

— У меня был деревянный меч, — сказал я. — Потерял его в драке.

— Что?

— Видите ли, сэр, я все еще ученик.

Мы оба уставились на меч, торчащий из ножен. Затем он расхохотался.

— Клянусь Святилищем! — воскликнул он. — Вот это да, вот это да!

Несмотря ни на что, я улыбнулся.

— ВСЕ ЭТО НАЧИНАЕТ становиться, — устало сказал Ухад, — довольно отвратительным.

Пока мы слушали, я оглядывал комнату. Вся основная команда была там, стоя среди темных механизмов маленькой мельницы: Ухад мрачно склонился над рабочим столом, словно изголодавшийся голубой аист, смотрящий в безрыбный ручей; справа от него сидела Ана, с повязкой на глазах и согнутая, руками она ощупывала вмятины и шрамы на поверхности рабочего стола; напротив Аны сидела Нусис, все такая же дерзкая и веселая, кивающая даже в этот поздний час, в безукоризненно выглаженном красном пальто; и в глубине мастерской, наполовину затерявшись среди охапок сохнущих панелей, стояла Калиста, каким-то образом очаровательная и сверкающая, несмотря на царивший вокруг мрак, с глиняной трубкой во рту. Казалось, она была очень недовольна тем, что ее привели сюда: возможно, голубка-куртизанка дулась в своей клетке.

— Теперь, я думаю, мы можем с уверенностью заключить, что преследуем двух убийц, — сказал Ухад. — Один из них убивает с помощью яблонетравы, другой — с помощью шипа в черепе. Убийца с яблонетравой, по-видимому, исчез, но этот новый, похоже, все еще здесь... и убивает с большим энтузиазмом. — Он сделал паузу, его лицо помрачнело. — Однако, прежде чем мы продолжим размышлять, я бы предпочел, чтобы более опытный глаз осмотрел это последнее тело. — Он повернулся к Нусис. — Я полагаю, иммунис, что вы, как апот, в какой-то степени привыкли исследовать трупы...

Веселая улыбка исчезла с лица Нусис. Она вздохнула, сняла свое красное апотекальное пальто, аккуратно сложила его и положила на стул. «Я пойду посмотрю», — сказала она и скрылась в вонючем коридоре.

— Вам не нужен фонарь? — крикнул Мильджин ей вслед.

— Нет, — послышался в ответ ее голос. — Я прекрасно вижу в темноте.

Наступила удивленная тишина. Затем Мильджин усмехнулся и покачал головой:

— Проклятые апоты...

— Мы уверены, что у нас двое убийц? — спросила Калиста. — Да, первым человеком, которого ударили этим шипом по черепу, была секретарша Бласа. И это, вероятно, связано с чудовищной коррупцией Бласа — устраняют всех, кто мог знать то, что ему знать не следовало. Но почему Суберек? Зачем убивать простого мельника, производившего папоротниковую бумагу?

— Не могу себе представить, — признался Ухад. — Если только Блас не говорил с этим мельником… Это... бросает вызов воображению.

Ана склонила голову набок, ухмыляясь:

— Или мы слишком консервативны в своих оценках, что такое «зачистить»!

Все взгляды медленно обратились к ней.

— Что вы хотите сказать? — спросил Ухад.

Она пожала плечами:

— Возможно, есть кто-то, кто не хочет, чтобы мы узнали, как, когда и где произошло любое из этих отравлений, поскольку это привело бы к еще большему раскрытию фактов коррупции. Если мы предположим это, а также предположим, что Суберек предоставил папоротниковую бумагу, чтобы помочь скрыть убийства… что ж, тогда было бы очень разумно его убить!

Воцарилось неловкое молчание.

— Если это так, — сказал Ухад, — мы должны найти адресата последней посылки Суберека.

— Согласна, — сказала Ана. — Дин, прежде чем ты присоединишься к поискам... — Она подняла палец. — На пару слов, пожалуйста.

Я подошел к ней, когда остальные начали рыться в мельнице. «Да, мэм?» — спросил я.

— Я бы хотела, чтобы ты отвел меня в конюшню, хотя бы на минутку.

Я протянул ей руку. Она схватила ее, и я вывел ее наружу.

ЗА ПОСЛЕДНИЕ НЕСКОЛЬКО дней в кабинете расследователя в башне Юдекса не стало чище. Скорее здесь стало еще грязнее, вонь от трубочного дыма стала невыносимой, сам воздух дрожал от испарений клар-чая. Когда я, пошатываясь, вернулся в комнату, она показалась мне едва ли лучше, чем мельница папоротниковой бумаги, темная и пропитанная трупной вонью.

Ухад, Нусис и Калиста посмотрели на меня, когда я вернулся. Только Ана этого не сделала — она сидела, развалившись в кресле, с чашей вина на коленях, и на ее лице было написано едва сдерживаемое удовлетворение. Я надеялся, что она почувствовала мой пристальный взгляд.

— Ну что, сигнум? — вздохнул Ухад. — Вы что-нибудь нашли? — Его дрожащие глаза пробежались по мне, затем по Мильджину, затем по Строви, изучая выражения наших лиц. — Я склонен думаю, что нашли...

Я поклонился и спросил:

— Хотите получить все показания, сэр?

— Конечно.

Я начал рассказывать, вспоминая каждую деталь, каждый поворот на дороге, каждые ворота, которые мы пробовали, — довольно медленно, поскольку я не привязывал свои впечатления к запаху, — пока не закончил свой рассказ.

Но когда я закончил, атмосфера в комнате изменилась, и все три иммуниса — красный, синий и фиолетовый — отреагировали.

Обычная услужливая улыбка Нусис мелькнула, затем растаяла, сменившись таким серьезным выражением лица, как будто я сообщил о ее собственной смерти. Ухад слишком резко поставил свою чашку с чаем, пролив дымящуюся черную жидкость на стопку пергаментов Калисты. Сама Калиста закашлялась, затянувшись трубкой, затем дернулась, рассыпав дымящуюся травку по столу, где она с шипением погасла в пролитом чае.

Затем все стихло. Единственным звуком были капли чая, падающие на пол. Торжествующая ухмылка Аны тоже медленно угасла, и она повернула голову, в то время как тишина продолжалась.

Она начала выглядеть встревоженной. И я тоже начал беспокоиться.

— Вы думаете... вы думаете, что инженеров отравили в доме Хаза? — слабым голосом произнес Ухад.

Он выглядел ошеломленным. Я не знал, что сказать. Я ожидал, что эта новость будет воспринята негативно, но не настолько.

— А вы уверены, что это произошло за восемь дней до взлома? — спросила Калиста. Она выглядела испуганной. — Убийца отравил ее там? В тот день? На том приеме?

— А-а. Прием, мэм? — растерянно переспросил я.

— Калиста... — тихо произнесла Нусис.

Я взглянул на Строви, который выглядел озадаченным. Мильджин, однако, выглядел безрадостно удивленным.

Калиста встала.

— Может… может, мне стоит пройти обследование? — крикнула она. — А есть какой-нибудь тест? Я имею в виду… Черт, неужели во мне сейчас растут эти споры?

— Калиста, если бы тебя отравили на приеме, мы бы уже знали! — сказала Нусис.

— Ты хочешь сказать, что я уже была бы мертва! — сказала Калиста.

— Ну, да, очевидно!

— Но мы не знаем, как это работает! — взвизгнула Калиста. Она так сильно сжала свою глиняную трубку, что та треснула пополам. — Мы не знаем, почему... почему у других инженеров это заняло так много времени! И, о Святилище, я инженер! Они, наверное, пытались сделать то же самое и со мной, так?

Глаза Ухада задрожали. Он бездумно поднял свою пустую чашку из-под чая трясущейся рукой и попытался отпить из нее.

— Я припоминаю... припоминаю, что папоротниковая бумага не испачкалась в это время… Пара, конечно, не было вообще...

— Мне не хватает воздуха! — крикнула Калиста.

— Калиста! — рявкнула Нусис. — Ты будешь слушать?

— Я чувствую... стеснение в легких, у меня лично, я...

Ана встала и дважды хлопнула в ладоши, очень сильно. Все замолчали.

Затем она обвела их взглядом, поворачиваясь к каждому из них лицом, несмотря на то, что у нее были завязаны глаза.

— Итак, — сказала она. — Я так понимаю, в залах Хаза в восьмую ночь перед прорывом было какое-то мероприятие. Прием. Да?

Они все кивнули.

Я прочистил горло и сказал:

— Они кивнули, мэм.

— Понятно, — сказала Ана. — И... и вы все трое присутствовали на этом приеме? Я правильно поняла?

Калиста была так взволнована, что перешла на отчаянное бормотание. Но Ухад вздохнул и неохотно сказал:

— Верно. Да. Хотя бы на мгновение...

— Но мы не видели там никого из этих инженеров! — быстро сказала Нусис. — Если бы мы видели, то, очевидно, упомянули бы об этом!

— Правильно, — сказал Ухад. — На мероприятии у Хаза присутствовали многие выдающиеся члены иялетов, не только мы. И это не редкость. Джентри проводят много мероприятий. Офицеры могут отказаться от некоторых, но не от всех — и особенно от тех, которые проводят Хаза.

— Конкретнее! — рявкнула Ана. — Сколько человек пришло на этот прием? И на какое время?

— Сто человек или больше, — уточнила Калиста. — И прием продолжался несколько часов.

— И все же, я уверен, эти инженеры там не присутствовали, — сказал Ухад.

— Почему вы так уверены? — спросила Ана.

— Мы изучали жизнь этих людей в течение последних дней! — сказал Ухад, фыркнув. — Я бы знал, если бы они были там!

— Но знаете ли вы, Ухад, — прогремела она, — как выглядели погибшие инженеры?

— Я... я помню имена! — оскорбленно воскликнул Ухад. — И я всегда стараюсь их получить, учитывая мою роль.

— А если они представились вымышленными именами? — спросила Ана. — Что тогда?

— Что за тон у вас такой, Ана? — спросил Ухад. — Вы же не думаете, что мы убили тех инженеров на этом приеме?

— Я понятия не имею, что и думать! — сказала Ана. — Но разве вы не осознаете, что все вы являетесь свидетелями не только отравления и убийства десяти инженеров, но и подстрекательского акта, который вызвал величайшее бедствие последней имперской эры? Разве вы не понимаете, что это значит?

Снова долгое, зловещее молчание.

— По крайней мере, — устало сказала Ана, — это означает, что теперь мы должны привлечь к делу непосредственно коммандера-префекто Вашту.

Все были шокированы, включая меня. Мы еще не сталкивались с чем-то настолько серьезным, чтобы оторвать ее от обязанностей сенешаля кантона.

— Почему? — спросил Ухад.

— Потому что, как я уже сказала, вы свидетели! — сказала Ана. — Вы не можете расследовать сами себя! И вы не можете допрашивать себя! Особенно, если все вы, как известно, в хороших отношениях с владельцами дома, где первоначально были отравлены эти люди! — Она оглянулась через плечо. — Мильджин!

— Да, мэм? — сказал он.

— Пойди с юным Строви и передай Ваште, что у нас срочные новости. Нам понадобится ее присутствие, чтобы решить, как действовать дальше. И поторопитесь! Мы должны составить план действий как можно быстрее.

КОММАНДЕР-ПРЕФЕКТО ВАШТА сидела на своем стуле в передней части судебной палаты Юдекса, ее волосы с проседью поблескивали в свете лампы. Я не видел ее с той первой ночи в Даретане, но она выглядела почти такой же, какой я ее запомнил: высокая серьезная женщина, облаченная в черное одеяние Легиона и пристально наблюдающая за нами, как письмо-ястреб за мышью.

Но потом Ана заговорила. И продолжала говорить. И пока она это делала, Вашта, казалось, старела на моих глазах, так сильно, что ее спина согнулась, а лицо, казалось, покрылось морщинами.

Наконец Ана закончила. Молчание затянулось.

— Я понимаю, — тихо сказала Вашта. — Спасибо за ваш доклад, иммунис.

Никто не произнес ни слова. Коммандер-префекто просто сидела на своем стуле, моргая, пытаясь переварить все это.

— Это... — глаза Вашты обшарили сиденья, затем уставились в окна, словно надеясь найти кого-то, кто мог бы помочь. — Это... это не что иное, как гребаная катастрофа, — провозгласила она.

Ее слова эхом отразились от фретвайновых стен и сидений, обшитых деревянными панелями, в то время как Ана, Мильджин и я наблюдали за происходящим. В этой комнате Юдекс кантона выносил приговоры преступникам; и, хотя мы не сделали ничего плохого, я не мог избавиться от ощущения, что все мы трое вот-вот понесем наказание.

— Четыре землетрясения, — уныло сказала Вашта. — За последнюю неделю мы зафиксировали четыре подземных толчка. Вы понимаете, о чем это говорит? Приближается левиафан. Сейчас он прокладывает себе путь через грязь и грунт морских глубин. Он нападет в ближайшие семь дней, возможно раньше.

— Кошмарно. — Голова Аны качалась вверх-вниз, как у глиняной голубки, прогуливающейся по городской площади. — Ужасно.

— Чтобы пережить сезон дождей, — продолжила Вашта, — нам нужно, чтобы инженеры работали исправно. Нам нужно, чтобы Талагрей работал исправно. Нам нужно, чтобы все эти сложные маленькие действия, необходимые для поддержания стен, бомбард и Легиона, продолжали жужжать и лязгать. И все же... и все же, вы говорите мне, что мы не только не приблизились к установлению того, кто убил тех инженеров, но и что почти вся команда расследователей скомпрометирована. Потому что отравление, скорее всего, произошло в доме одного из самых могущественных кланов всей Империи! Как раз в тот момент, когда все мои расследователи, по-видимому, потягивали поблизости алковино! — Пауза, полная ужаса. — Я имею в виду, я... я думала, вы отслеживаете инженеров на каких-то секретных встречах, Долабра, или на какой-то подобной дьявольщине?

— Да, мэм, — ответила Ана.

— Но теперь вы думаете, что инженеры проводили эти тайные встречи в залах Хаза? В их усадьбе? И эта последняя тайная встреча произошла во время какого-то приема?

— Похоже на то, мэм, — сказала Ана. — У погибших инженеров были реагент-ключи от ворот поместья Хаза. Я думаю, что они были там в тот день на приеме, и именно там их отравили. Но как и почему, я не уверена.

Мышцы на челюсти Вашты напряглись, когда она стиснула зубы.

— Мильджин, я чувствую себя глупо, задавая этот вопрос, но вы можете подтвердить, что вас там, по крайней мере, не было, верно?

— Меня там не было, мэм, — сказал Мильджин. — Меня не приглашают на модные приемы джентри. Могет быть из-за того, что я потерял свои танцевальные туфли.

— Тогда это, черт возьми, благословение. Тогда тебе позволено продолжать работать с этим. — Руки Вашты скользнули по поверхности шлема с гравировкой, лежащего у нее на коленях. — Sen sez imperiya, — пробормотала она. — Управление Империей должно быть честным и прямолинейным. Потому что, если Империя не работает на одного, она не работает на всех — и тогда она не сможет сдержать левиафанов. — Она пристально посмотрела на Ану. — Вы проделали очень хорошую работу, иммунис!

Голова Аны закачалась еще сильнее.

— Спасибо, мэм.

— Вы не только определили вероятное время и место совершения преступления — опять же, всего за несколько дней, — но и сумели полностью подорвать мое доверие к иялетам в этом кантоне, — с горечью сказала она. — Потрясающая работа! Поэтому я надеюсь, что вы сможете продолжать делать потрясающую работу.

Пальцы Аны запорхали по ее платью. Она знала, что за этим последует. «Конечно, мэм», — сказала она.

— Вы станете ведущим расследователем, — сказала Вашта. — Вы должны начать с немедленного допроса Ухада, Нусис и Калисты. Мы должны получить все их показания немедленно.

— Конечно, — сказала Ана.

— Хорошо. А есть еще что-нибудь, о чем вы мне еще не рассказали? — спросила Вашта. — У вас нет какого-нибудь другого магического реагент-ключа, который мог бы открыть... черт, я не знаю, ящик с нижним бельем императора?

Воцарилось неловкое молчание. Я оглянулся на Мильджина, который непонимающе смотрел на меня.

— Ну... — сказала Ана.

— У вас нет, — решительно заявила Вашта.

— Боюсь, что есть, мэм, — сказала Ана. — Мы нашли второй ключ.

— Я пошутила! — воскликнула Вашта. — Я больше не буду шутить, если боги услышат эти пожелания и исполнят их! Где вы его нашли?

Затем Ана рассказала обо всем, что я нашел на тайной квартире Роны Аристан. С каждым словом Вашта все больше и больше удивлялась, а Мильджин сначала выглядел возмущенным, а затем смирившимся, услышав, что мы все узнали первыми.

— Я всегда слышал, — пробормотал он, покачав головой, — что работа с Долаброй сводит человека с ума...

— У нас есть какие-нибудь предположения, откуда у Бласа столько денег? — спросила Вашта. — И как это связано с его убийством и убийством всех остальных инженеров?

— Мы пока не знаем, мэм.

— Уверены ли вы, что это пагубное влияние не распространилось на других расследователей?

— На данный момент все их участие кажется опрометчивым, но случайным, мэм.

— И что, черт возьми, открывает этот новый реагент-ключ?

— Этого мы тоже пока не знаем, мэм, — сказала Ана. — Он кажется гораздо более простым, чем ключ Хаза, поэтому я сомневаюсь, что он откроет что-то столь же противоречивое, но… мы передали его Нусис для анализа. Я еще не слышала, было ли у нее время поработать над ним.

Вашта снова сердито посмотрела на нас.

— Узнайте у нее последние новости, когда будете допрашивать ее в следующий раз. Мы должны выяснить как можно больше обо всем этом как можно быстрее.

— Понятно, мэм, — сказала Ана. — Но... сначала, конечно...

— Хаза, — вздохнула коммандер-префекто. — Я полагаю, вы хотели бы побывать у них дома.

— Да, мэм.

— И осмотреть резиденцию.

— Да, мэм.

— И составить списки всех присутствующих гостей и родственников.

— Да, мэм.

— И, конечно, поговорить со всеми их слугами и советниками. Как будто они простые сельские жители.

— Это было бы наиболее предпочтительно, мэм.

Я чуть не усмехнулся. Ана могла быть довольно елейной, когда пыталась проявить смирение.

— Я сражалась с левиафанами в течение пяти сезонов дождей, — тихо сказала Вашта. — Но, по крайней мере, титаны прямолинейны. А джентри… Это совсем другое дело. — Она снова устремила на Ану холодный, стальной взгляд. — Я сделаю все, что в моих силах. Но я хочу, чтобы вы знали вот что.

— Да, мэм?

— Я сенешаль, но только этого кантона. Хаза владеют одними из самых зеленых и плодородных земель во всей Империи, во многих кантонах. Без реагентов, выращиваемых на их землях, защита Империи была бы невозможна. У нас не было бы прививок для каменного дерева, для леников, для креклеров. Лечебных прививок, целебных паст, ничего из этого. Черт возьми, целых двадцать процентов всех наших прививок для фретвайна поступают из земель Хаза! Так что я соглашусь на это, но вы должны — и я имею в виду обязаны — действовать осторожно.

— Конечно, мэм.

— Особенно если вы случайно окажетесь в присутствии кого-то из членов семьи! Я думаю, это маловероятно — Хаза держатся очень замкнуто, конкретно здесь, во Внешнем кольце, где так много инфекции, — но, если вы случайно встретите кого-нибудь из них, я должна настоять, чтобы вы были вежливы, внимательны, послушны и...

Затем раздался сильный стук в дверь.

Вашта пришла в ярость.

— Черт вас всех побери! — проревела она. — Я же просила, чтобы нас не беспокоили! Кто это?

Дверь открылась, и в комнату просунул голову Строви. Его мальчишеское лицо выглядело встревоженным, но я понял, что не из-за гнева Вашты.

— Строви? — крикнула Вашта. — Что за хрень?

— З-здесь кое-кто хочет вас видеть, мэм, — сказал он.

— Я же говорила вам, капитан, что нас нужно оставить в покое!

— Я знаю, мэм. Но я знаю, что вы захотите увидеть этого человека, мэм.

— Тогда кто же это? Проклятый император?

— О, нет. Это Файязи Хаза, мэм.

Ярость исчезла с лица Вашты. Она уставилась на Строви, затем на Ану, затем встала.

Пока она обдумывала, что делать, царило ужасное молчание.

— Понятно, — сказала Вашта. — Хорошо. Впустите ее.

Он поклонился и открыл дверь.

Затем Файязи Хаза вошла.

Из высокого окна било копье белого света, и она сидела в кресле в центре этого холодного света. Ее серебристые волосы были элегантно уложены на плечах, пальцы цвета слоновой кости покоились на коленях. Колени и ступни были плотно сжаты — само воплощение скромности и печали. Все это напоминало сцену с какой-то великой картины: бледная прекрасная девушка, скорбящая у могилы своего отца.

— Я бы, конечно, пришла раньше, — сказала Файязи. И снова ее огромные ресницы затрепетали. — Но я понятия не имела, что смерть моего отца была преднамеренной. И только сегодня, когда коммандер апотов рассказал мне, что несколько инженеров погибли от похожего недуга — и что это действительно был злой умысел, акт убийства, — я решила обратиться за помощью.

Я огляделся. Стены зала были погружены в тень, но доспехи охранников вдоль стен поблескивали, как кошачьи глаза, наблюдающие из темноты за костром. Двое сублимов Файязи сидели по обе стороны от нее. Первый, запечатлитель, был невысоким, бледным мужчиной с довольно мягкими чертами лица, кораллового цвета, и высоким воротником. Глаза настороженные и обиженные, как у отличника, опасающегося, что другие могут превзойти его по успеваемости. Другая, аксиом, была женщиной, высокой и худой, как жердь, с маленькими темными глазками, похожими на иголки, и большим гладким лбом, придававшим ее лицу сходство со скелетом. Пока Файязи говорила, она не двигалась, но ее немигающий взгляд блуждал по комнате и часто останавливался на нас с Аной.

— Пожалуйста, опишите обстоятельства его смерти, — резко сказала Ана.

Аметистовый взгляд Файязи остановился на ней. Уголок ее крошечного рта дернулся — ухмылка. Возможно, насмешка.

— Я знакома с коммандером-префекто, — сказала Файязи. — Но, боюсь, я не знаю вас.

— Это иммунис Ана Долабра из Юдекса, — сказала Вашта. — Она руководит расследованием нескольких недавних убийств здесь, в Талагрее.

— Мм, — тихо сказал Файязи. — Это имя мне знакомо… Но я пока не могу определить, где я его слышала. Неважно.

Холодная, безрадостная улыбка промелькнула на лице Аны, затем исчезла.

— Мой отец... — Губы Файязи трагически скривились. — Мой отец погиб от нароста, похожего на растение. Это было очень странно. Он вырос из его тела, пробив ему грудь. Мы отнеслись к этому как к инфекции и немедленно заперли все наши залы, чтобы попытаться изучить ее. Видите ли, здесь, во Внешнем Кольце, мы часто закрываемся — боязнь заражения особенно велика вблизи земель, где обитают левиафаны. Однако мы ничего не смогли найти, и никто в наших залах больше не пострадал от этого недуга. Это очень загадочно.

— И вы не сообщили об этом апотам? — спросила Ана.

— Если бы мы это сделали, — сказала Файязи, — то это наверняка нарушило бы нашу изоляцию, верно? Дыхание слов, несущих послание, может также нести смерть.

— Тогда как вы узнали, что смерть вашего отца могла быть преднамеренной? — спросила Ана.

— Мы сняли изоляцию через семь дней, поскольку больше никаких инцидентов не было, — сказала Файязи, — хотя, конечно, мы продолжали пытаться выяснить причину смерти моего отца. Сегодня рано утром мы получили известие от... — Она повернулась к своему запечатлителю. Глаза мужчины дрогнули, и он наклонился, чтобы прошептать ей на ухо. — От коммандера Хованеса, — продолжила она, — что были и другие вспышки, подобные этой, которые держались в секрете от граждан Империи. Но мы понятия не имели. — Хотя ее голос все еще звучал с придыханием и по-детски, в последних словах прозвучали резкие нотки.

Вашта сузила глаза.

— Мы делаем то, что должны, чтобы предотвратить панику, — сказала она. — Потому что, если начнется паника, мадам, мы не переживем сезон дождей.

Файязи кивнула, и ее копна серебристых волос качнулась из стороны в сторону.

— Многое можно простить, — признала она, — когда мы все живем под такими угрозами.

И все же я отметил, что это было не совсем согласие со словами Вашты.

— Вы сняли изоляцию через неделю после смерти вашего отца, — сказала Ана, — но это было почти неделю назад. Итак... вы не сообщили апотам о заражении за все это время?

— Да, — сказала Файязи. — Потому что сразу после того, как мы сняли изоляцию, произошел прорыв. Мы приготовились к немедленной эвакуации, а не к опасному выходу в город, чтобы уведомить иялеты. Это был момент огромной неразберихи и чрезвычайной ситуации. Мы просто наблюдали за вспышками в небе на востоке. Я опасалась за свою жизнь и жизнь моих сотрудников.

Вашта выглядела несколько довольной этим, но Ана, опустив голову, прикусила губу.

— Однако смерть вашего отца, — сказала Ана, — произошла через семь дней после смерти коммандера Бласа в Даретане.

Взгляд костлявой аксиом был теперь прикован к Ане. Я начал сомневаться, способна ли эта женщина вообще моргать.

Файязи выглядела озадаченной:

— Коммандера Бласа? Почему это так важно?

— Разве вы не знаете, — спросила Ана, — что коммандер Блас умер точно так же, как и ваш отец?

— Мне сказали, что коммандер Блас заразился, — сказала потрясенная Файязи. — Так мне сообщили. Способ заражения не упоминался.

— Разве ваша собственная экономка, мадам Геннадиос, не сообщила вам, — спросила Ана, — что садовник в поместье сотрудничал с ассасином, чтобы убить коммандера?

На лице Файязи отразилось полное изумление.

— Может быть, эта информация была передана моему отцу, — сказала она, — но не мне. Я даже не знаю, кто такая эта Геннадиос.

— И никто в вашей семье, ни один из руководителей вашего клана не сообщил вам, что ваш отец и Блас умерли точно таким же образом?

— Мы были в изоляции, — сказала она. — И я была глубоко опечалена. У меня не было ни знаний, ни ресурсов, чтобы отреагировать так, как следовало бы.

Я опустил взгляд. Костяшки пальцев Аны побелели, ногти впились в ладони.

Она коротко кивнула:

— Угу. И каково текущее состояние тела вашего отца?

— Его кремировали, согласно нашему обычаю, — сказала Файязи. — Его прах ожидает в нашем зале, чтобы его вернули в дом наших предков в первом кольце. Я намерена сопровождать его для проведения погребальных обрядов в течение недели.

— Вы сожгли его. Немедленно.

— Конечно, — сказала она, печально моргнув. — Это моя прерогатива, поскольку я его наследница.

У Аны задрожали кулаки.

— Я так понимаю, вы теперь знаете, что несколько инженеров погибли от этой же инфекции?

— Я полагаю, — печально сказала Файязи, — что коммандер Хованес предположил такое...

— Известно ли вам, что у нас есть доказательства того, что эти инженеры были отравлены в вашей усадьбе? Вероятно, в ту же ночь, что и ваш отец? Предположительно, в то же время?

— Мы... в тот вечер у нас было общественное мероприятие, — сказала потрясенная Файязи. — На нем присутствовало много людей. Но я не слышала, чтобы у наших гостей были какие-либо признаки заражения. И я понятия не имела, что были еще какие-то отравления. — Она указала на Вашту. — Это, очевидно, держалось в секрете, чтобы сохранить порядок.

— Среди этих гостей была сигнум Мисик Джилки? — спросила Ана. — Или сигнум Джинк Ловех?

И снова запечатлитель прошептал что-то на ухо Файязи.

— Мы не знакомы с этими именами, — сказала Файязи.

Ана перечислила остальных погибших инженеров. Запечатлитель Файязи качал головой, слыша имя каждого из них, в том числе и Джолгалган.

— Тогда, может быть, вы скажете мне, мадам, — спросила Ана, — почему у некоторых из этих инженеров были реагент-ключи от ваших ворот?

Файязи была потрясена.

— Я понятия не имею! Я... я бы предположила, что они были украдены. Вы проверяли этих инженеров? Возможно, именно они прокрались ночью и убили моего отца?

Воцарилось долгое молчание, на лице Аны с завязанными глазами застыло выражение мрачного разочарования, в то время как Файязи вяло смотрела в ответ.

— Итак, — сказала Ана. — Подведем итог: ваша позиция заключается в том, что вы совершенно не знали о смерти коммандера Бласа в одном из ваших владений; поэтому, когда ваш отец также умер от этой ужасной инфекции, вы понятия не имели, что это было второе убийство подобного рода. Затем вы сожгли его тело и поместили все свое имение в изоляцию, и из-за этого, а также из-за хаоса, вызванного прорывом, вы воздержались от уведомления каких-либо имперских чиновников о подозрительной смерти вашего отца — до сегодня. Вы также ничего не знаете об инженерах, которые, вероятно, были отравлены в вашем поместье в ту же ночь, или о том, как у них оказались реагент-ключи, позволяющие им получить доступ к вашей собственности. И это все?

Двое сублимов холодно уставились на Ану. Лицо Файязи исказилось, когда она попыталась переварить все это.

— Я... я полагаю, что все это правильно.

— Я понимаю! — сказала Ана, кивая. — У меня остался только один вопрос.

— Конечно.

— Какого цвета была глина?

Файязи растерянно моргнула:

— Глина? Какая глина?

— Ты, должно быть, залепила глаза и уши глиной, — ухмыльнулась Ана, — раз остаешься такой чертовски невежественной во всем, что касается тебя.

Глаза Файязи слегка расширились, но она никак не отреагировала.

Вашта вскочила на ноги. «Иммунис!» — проревела она.

— Да, мэм? — вежливо ответила Ана.

— Туда! — рявкнула Вашта. Она указала на дверь в кабинет судьи. — Сейчас!

— Конечно, мэм.

Она схватила меня за руку, и мы встали.

ЭТО ЭКИПАЖ ЛЕГИОНА дребезжать и неуклюже вилять по дороге, карета Хаза двигалась изящно и мягко. Я не почувствовал ни единого удара и не получил ни единого ушиба, пока мы мчались, моя спина была вжата в бирюзовые подушки.

Но это не означало, что поездка была комфортной. По обе стороны от меня сидели два охранника семьи Хаза, огромные мужчины с запястьями толщиной с мою шею и почти вдвое шире меня. Их глаза не отрывались от моей фигуры. Холодные взгляды, ледяные и отстраненные. В опущенных руках мечи, конечно.

Напротив меня сидели два сублима Файязи. Запечатлитель смотрел на меня, как хирург на пораженную инфекцией конечность. Аксиом оставалась совершенно непроницаемой, но ее темные, похожие на иглы глаза не отрывались от меня. Я почувствовал, как по коже у меня побежали мурашки от ее взгляда.

Между ними сидела сама женщина: Файязи Хаза, свисавшая с подушек, словно пальто, брошенное на спинку стула. Она внимательно, но загадочно смотрела на меня, ее большие аметистовые глаза были манящими, но непроницаемыми. Мне казалось, что за мной наблюдает огромная кукла.

И все же меня по-прежнему тянуло к ней. К сияющей бледности ее кожи, к изящной шее. Я никогда раньше не испытывал такого влечения к женщине, и я знал достаточно, чтобы понимать, что это неестественно. И все же я чувствовал себя чертовски глупо, сидя перед ней в своем грязном Юдекс-пальто и соломенной конусообразной шляпе, съехавшей набекрень.

— Вы, — наконец сказала Файязи, — очень высокий. — Она произнесла это с легкой обидой, как будто я выбрал неподходящий предмет гардероба для такого случая.

Я подождал продолжения. Когда ничего не последовало, я поклонился и сказал:

— Спасибо, мэм.

— Это естественный? — спросила она.

— Мой рост? Да.

— А ваше лицо? Черты лица? Они тоже естественные?

— А. Да, мэм.

— Хм. Как дерзко.

— Боюсь, я не имел права голоса в этом вопросе, мэм.

Она изучала меня своим загадочным кукольным взглядом.

— У вас есть вопросы ко мне, сигнум, — сказала она, — которые вы хотите задать.

Я посмотрел на нее. Затем я посмотрел направо и налево, на охранников по обе стороны от меня, а затем на сублимов по обе стороны от нее. Все они молча наблюдали за мной. Я ожидал, что опрос пройдет совсем не так.

— Да, мэм, — сказал я. — Но я думал, что расспрошу вас у вас дома.

Она со скучающим видом махнула рукой.

— Спрашивайте меня сейчас.

Я рискнул еще раз взглянуть на нашу аудиторию. Затем я открыл свою сумку запечатлителя, достал флакон, понюхал его — на этот раз с ароматом мяты — и попросил:

— Расскажите мне, пожалуйста, о дне, предшествовавшем смерти вашего отца.

— Мм, — она слегка прищурилась. — У нас был прием. Большой. Мы планировали его уже давно. Многие приходят на наши торжества. Кто-то хочет, кто-то считает, что должен. Некоторые из них были вашими коллегами, о чем вы, без сомнения, знаете.

— Сколько человек пришло?

Она махнула рукой в сторону запечатлителя. Его глаза затуманились, и он быстро сказал:

— Из списка в сто сорок шесть приглашенных у нас было сто двенадцать человек.

— Вы можете предоставить мне список всех участников? — спросил я.

— Конечно, — сказала Файязи. — Но не сейчас. Я не собираюсь тратить свой день на то, чтобы слушать, как два запечатлителя рассказывают о своих воспоминаниях. Но я позабочусь о том, чтобы вы получили необходимую информацию в полном объеме. — Я заметил, что теперь она казалась гораздо менее напыщенной и невинной. — Знаете, это было редкое событие. Раньше мы открывали наши залы много раз в год — раз в месяц или чаще. Но заражение положило этому конец. Так много всего привозится с равнин Пути, что я почти не решаюсь дышать воздухом самого Талагрея.

— В чем цель этих мероприятий, мэм?

— В чем цель любого праздника?

— Обычно, чтобы отпраздновать что-нибудь, мэм. Помолвку. Рождение. Священный день.

— О, нет. Такие события — рождение знаменитых людей или даты их смерти, — это просто повод для празднования. Люди празднуют, потому что отчаянно хотят подтвердить свое братство и вспомнить, что значит быть живым. Именно в моих залах любой офицер в Талагрее может прийти и послушать, как певцы рассказывают истории о первых ханум, пришедших в Долину титанов. Или о сублимах-префекто, первых, чей разум был изменен. Или о Третьем императоре Эджелги Даавире и его походе по Пути титанов. — Ее глаза ярко светились странной энергией, что мне не слишком нравилось. — Мой пра-пра-прадед был там, знаете ли. Он был в легионах, которые истребляли зверей, первыми расчистили путь к морю, и получил нашу первую усадьбу. Это было еще до образования кантонов. До возведения стен третьего кольца.

Карету неприятно качнуло.

— Очень впечатляюще, мэм, — сказал я. — Не могли бы вы рассказать мне о передвижениях вашего отца? Во время приема?

В ее глазах промелькнуло недовольство. Затем она снова со скучающим видом махнула рукой:

— Он передвигался так, как обычно передвигаются в подобных ситуациях.

— Вы можете это описать?

— Он въехал в паланкине, который несли шесть человек, — сказала она, — и помахал присутствующим из окна, прежде чем его отнесли в приемную. — Она описала эту помпезную демонстрацию, как будто я спросил, какой размер сандалий у него был.

— Я... понимаю. Он общался со многими из ваших гостей?

— Не со многими. Его время дорого — или... или было дорого, я бы сказала. Он был очень стар и слаб. Он тратил свое время осторожно и общался только с самыми важными людьми. Коммандерами и тому подобным. Один или два апота... но ни одного инженера. Только не в тот день.

— А Легион? Или Юдекс?

Холодная улыбка.

— Мы редко видим таких, как они. А когда они навещают нас, то делают это быстро и небрежно. Они считают себя выше подобных просьб. Они правят миром, но создают его апоты и инженеры.

Мои глаза затрепетали. В памяти всплыл голос: принцепс Топирак, вся в синяках, рыдающая в лечебной ванне и шепчущая Инженеры создают мир. Все остальные просто живут в нем.

— Вы только что кое-что вспомнили, — сказала аксиом Файязи.

Она заговорила в первый раз, ее голос был мягким и хрипловатым. Меня это поразило. «Прошу прощения?» — спросил я.

Аксиом внимательно наблюдала за мной.

— У вас только что было воспоминание, да? Что это было?

Я предпочел проигнорировать ее вопрос и вместо этого повернулся к Файязи.

— Расскажите мне, пожалуйста, мэм, что делал ваш отец после приезда, — попросил я. — Сталкивался ли он с паром или горячей водой во время приема?

Если моя грубость и оскорбила аксиом, по ее лицу этого не было видно.

— Не во время, — сказала Файязи. — Но после. Он принял паровую ванну сразу после окончания приема, в середине дня. Это важно для его суставов.

— Кто-нибудь трогал его ванну?

— Носильщики и обслуживающий персонал, конечно. Но они бы упомянули, если бы увидели что-то подозрительное.

— И что потом?

— Он лег спать. Как я уже сказала, он был очень старым и немощным.

Затем я задал ей еще несколько вопросов: о приеме, территории и защите у ворот («Мы использовали тарсу и лозы ткань-семени у входа, — сказал ее запечатлитель, — которые должны были предупредить нас о любой инфекции, будь то фумиковая или зеленая»); о приходах и уходах посетителей («В начале у нас было триста кувшинов пряного алковина, — иронично заметила Файязи, — и только шестнадцать в конце, так что все немного запуталось, да»), и так далее, и тому подобное. Когда я был удовлетворен, я спросил ее, не происходило ли вообще во время мероприятия чего-нибудь подозрительного.

— Ничего подозрительного, — сказала она, пожимая плечами. — Ничего, насколько я помню.

Ее запечатлитель дернулся. «Там был пожар, мэм», — сказал он, слегка откашлявшись.

— Пожар? — спросил я.

— А, это, — сказала Файязи. Она снова взмахнула бледной рукой — видимо, это был ее любимый жест. — Мне это показалось пустяком.

— У нас в каминах горело черное дерево, — объяснил запечатлитель. — Посыпанное серебряной пылью, так что огонь был серебристо-зеленым. Одно из поленьев треснуло, и уголек упал на ковер.

— А потом? — спросил я.

— Это вызвало вспышку, — сказал запечатлитель. — Очень небольшой пожар. Дым и волнение в толпе. Это не редкость. Мы с мадам сами занялись этим, и быстро его потушили.

— Вероятно, бо́льший ущерб был нанесен, — сказала Файязи, — тем, что я появилась с носильщиками и охраной, и заставила заработать все языки.

— Когда это было? — спросил я.

В глазах запечатлителя промелькнул огонек:

— В два часа дня.

— И после этого вы объясняли происшествие всем вашим гостям?

— Потребовалось время, — сказала Файязи. — Но да.

— Сколько времени?

— Час, возможно. — Ее лицо изменилось, когда ее осенила какая-то мысль, внезапная грусть промелькнула в ее глазах: настоящее горе, неподдельная скорбь. — Вы... вы думаете, что именно тогда они это сделали, так? Именно тогда они... они подложили яд.

Я с удивлением заметил блеск горя в ее глазах.

— Насколько близки были вы с вашим отцом, мэм?

— Зачем? — спросила она. — Вы же не думаете, что я стою за всем этим?

— Моя роль обязывает меня расспрашивать обо всех отношениях.

Она оглядела меня с ног до головы:

— Вы молоды. И недавно изменены. Вероятно, ради денег, да? Отправляете свое распределение домой, семье, как это делают многие офицеры иялетов?

Я не ответил.

— И все же, — сказала она, — у вас твердая рука, когда дело доходит до сражения. Мне сказали, что всего несколько часов назад вы убили двух человек и тяжело ранили других. Возможно, медиккеры уже не смогут помочь. Да?

Я снова не ответил. Но мне не понравилось, что она так быстро узнала такие вещи. Я спросил себя, кто проболтался.

— Хорошо. Тогда вам, вероятно, все это покажется знакомым. — Она посмотрела в окно на возвышающиеся вокруг нас усадьбы джентри. — Мы родились в неподконтрольных нам системах, в отношениях и организациях, которые обязывают нас меняться, и все это ради процветания наших семей… Вот что такое Империя, не так ли? Вы носите свое синее пальто, я — следы своего положения, но мы оба вынуждены делать то, что едва ли можем понять.

— Не говорите таких вещей, мэм, — прошептала ее аксиом. — Все не так уж плохо, как кажется.

Файязи вздрогнула, как будто слова женщины ее встревожили. Но затем эмоции исчезли с ее лица, и она снова стала холодной и прекрасной, как полированное серебро.

— Мой отец знал, что такое Империя, — тихо сказала Файязи. — Он знал это очень хорошо. — Затем она подалась вперед. — Мы приехали.

МЫ ВЫШЛИ ИЗ кареты на яркое полуденное солнце. Высокие бледные деревья окаймляли дорогу и холмы, их белые ветви дрожали, словно прислушиваясь к какой-то тайне. Трава под ними была темной, как соболь, и только когда редкие лучи теплого солнечного света пробивались сквозь кроны деревьев и падали на кочки, я видел, что трава была глубокого темно-зеленого цвета. Земли Хаза простирались вокруг меня на восток и запад, хотя этот гобелен буколической красоты заканчивался на границе темной ленты: ограда из высоких фретвайновых стен окружала нас со всех сторон.

Я остановился и огляделся, пораженный открывшимся зрелищем. Это было самое красивое место, которое я видел во всей Империи. Даже ветерок здесь был приятнее. Только когда охранники помогли Файязи выйти из кареты и я мельком увидел ее белоснежную лодыжку, я подумал, что каждая травинка в этом замкнутом мире может быть измененной так же, как и ее хозяйка.

— Вам это нравится, сигнум? — спросила Файязи.

— Это чудесно, мэм, — сказал я искренне. — Могу я спросить, насколько велика территория?

Я обратился к ее аксиому, ожидая от нее быстрых вычислений, но мне ответил запечатлитель. «Двадцать три квадратных лиги», — быстро сказал он, и его глаза задрожали в глазницах.

— И все же, — сказала Файязи, — эта земля стоит лишь малой части наших сельскохозяйственных угодий во внутреннем кольце. Странно, верно?

Мы поднялись по главной каменной лестнице, дом возвышался перед нами на холме, как грозовая туча. Он был высоким и широко раскинувшимся, сложное сооружение с ребрами белых колонн и огромными участками мерцающих витражей. Балконы на каждом уровне. Медные водосточные трубы обвивались вокруг колонн, как древесные змеи. Но стены повыше были сделаны из папоротниковой бумаги.

Мой взгляд задержался на них. Я спросил себя, не проходили ли какие-нибудь из них через мельницу Суберека?

Я последовал за группой Файязи до самого верха лестницы, но там остановился. Над парадной площадкой перед нами висела скульптура, огромная, длинная и узкая, подвешенная на тросах к рядам высоких столбов. Однако, когда я присмотрелся к ней поближе и обратил внимание на ее серую окраску, я понял, что это не скульптура, а кость.

Коготь. Огромный коготь.

— Ему двести лет, — заметила Файязи. — Вырезан из одного из последних левиафанов, которые свободно бродили по Пути. В те дни они были меньше.

Я уставился на коготь. Он был по меньшей мере в три раза выше меня. Я не мог представить себе размеров существа, которое когда-то носило его.

— Невероятно, — сказал я. — Вы знаете, насколько высок он был?

Последовала неловкая пауза.

— Нет, — скучающе ответил Файязи. — Не знаем. Итак. Что бы вы хотели увидеть в первую очередь?

Я изучал ее. Глаза холодные, настороженные. Уверенные.

Я вспомнил единственный наказ Аны: Все, что тебе нужно сделать, парень, это добраться до их птичника и поискать там что-нибудь полезное. И все же я чувствовал, что требование показать логово ястребов сейчас вызовет подозрения.

Я сказал себе — подожди. Ослабь ее уверенность в себе. Такая возможность может представиться достаточно скоро.

Я прочистил горло:

— Покажите мне, где он умер, пожалуйста.

ПОКА МЫ ШЛИ, я засыпал Файязи и ее близких вопросами о переписке ее отца. Было ли что-нибудь необычное? Какие-нибудь посылки, которые были отложены в сторону? Были ли какие-нибудь письма или корреспонденция из необычных мест? Отчасти это было сделано для того, чтобы поддержать мою историю о том, почему я хотел увидеть птичник, но я также хотел узнать как можно больше о переписке Кайги Хазы, даже если она уже сгорела.

Но их ответы были короткими, отрывистыми и неоспоримыми: «Нет», или «Определенно нет», или «Насколько я помню, нет». Ничего полезного, и в конце концов аксиом вообще перестала отвечать.

Наконец мы подошли к птичнику — высокой круглой башне, построенной в северо-западной части поместья. Я обнюхал это место еще до того, как сублим Файязи открыл передо мной дверь: мускус от испачканной соломы, тревожный аромат влаги — и, конечно же, терпкий запах птичьего помета.

Запечатлитель открыл дверь и поманил меня внутрь. Я поднял глаза и увидел, как надо мной разверзлась темная башня, солнечный свет проникал сквозь щели по бокам крыши высоко вверху. Темнота сотрясалась от щелк и трок птиц, которые уютно устроились в деревянных кабинках, расположенных вдоль стен по спирали.

— Здесь есть письменный стол, — сказал запечатлитель Файязи, указывая в угол, где под небольшим навесом из зеленой ткани стоял богато украшенный письменный стол из белого дерева — как я догадался, чтобы на него не гадили. — Именно здесь хозяин читал письма и немедленно отвечал на критические. Но сейчас здесь пусто. Мы хотели сжечь и письменный стол, но...

— Это семейная реликвия, — сказала Файязи. — Со времен ханум. Определенно старше, чем этот самый кантон.

Я уставился на стол, размышляя. Если здесь не было писем, которые можно было бы просмотреть, то на что же тогда было смотреть?

Я посмотрел на птиц, гнездившихся наверху. Самих птиц я не видел, но время от времени замечал блеск ярких янтарных глаз, выглядывавших из-за деревянных прутьев дверей. Кабинки, по-видимому, были установлены парами, небольшие группы по два, расположенные вдоль стен, с маленькими бронзовыми табличками под ними. Интересно.

— Как они работают? — спросил я запечатлителя.

— Работают? — спросил запечатлитель. — Они изменены. Вот как они работают.

— Да, но... как вы ими управляете? Расскажите, пожалуйста, о процессе.

Он вздохнул.

— Они тренируются парами, по одному для каждого места. Одна прилетает, другая улетает, так сказать. Каждая птица получила суффозии и обладает не только большой выносливость и скоростью, но и отличной памятью на карту земли. И у каждой пары есть ровно один пункт назначения, в который они обучены летать туда и обратно.

— Как их этому обучают?

— У каждой птицы в организме наблюдается дефицит определенного соединения, необходимого для ее жизнедеятельности, и каждая пара проходит обучение, чтобы усвоить, что они могут получать эти соединения только в этих двух определенных местах. Обычно в кусочках сукка-дыни. Птица завершает путешествие, и в награду ей дают сукка-дыню. Все это становится очень механическим.

Я посмотрел на кабинки наверху, прислушиваясь к тихим трок.

— Таблички под каждой парой кабинок указывают на этот определенный пункт назначения? — спросил я.

— Да, — ответил запечатлитель.

— И птица, посвященная этому месту...

— Она всегда размещается в кабинке слева.

— Таким образом, птицы из других мест, если они прилетят с входящим сообщением, будут размещены справа, прежде чем их отправят обратно.

— Правильно.

Я задумался.

— Если обе птицы здесь, значит, вы недавно получили сообщение, — сказал я. — И, если обе птицы исчезли, значит, вы недавно отправили сообщение.

Гравер выглядел слегка обеспокоенным.

— Ну... да. Я полагаю, это правда.

— И если вы закрыли имение после смерти Кайги Хаза, то никаких новых сообщений с письмо-ястребами не должно было уходить или приходить.

— Да...

Я наблюдал за ним. Лицо мужчины слегка дрогнуло. Ложь, возможно.

— Тогда я проверю их на наличие каких-либо признаков взлома, — сказал я, направляясь к винтовой лестнице, ведущей наверх. — И сразу же вернусь вниз. Это займет всего минуту.

Я поднялся по забрызганной дерьмом лестнице, хрустя ботинками при каждом шаге, и подошел к первой паре кабинок, вмонтированных в стену.

До меня донесся голос Файязи:

— Идите быстрее, сигнум. Я сказала пять минут, и я имела в виду именно это. Если вы хотите увидеть наши земли, они огромны, и я не собираюсь оставлять вас на ночь...

— Понял, мэм, — ответил я.

ПОЛДЕНЬ ПЕРЕШЕЛ В ранний вечер, но я все еще ходил по территории имения Хаза, нюхая из своего флакона. Все это время за мной по пятам следовали охранники Файязи, как за каким-нибудь заключенным джентри, бродящим вдоль своей ограды, но я не обращал на них внимания, изучая высокие фретвайновые стены.

Стены были огромными, почти с дом высотой. Мысль о том, что кто-то попытается взобраться на них или перебросить что-нибудь через них, была нелепой. Единственное, что меня заинтересовало, — небольшой ручей, который протекал по территории, впадая в западную стену и выходя из восточной. Сначала я добрался до того места, где он проходил через западную стену, и обнаружил, что он защищен шлюзовыми воротами: сложной конструкцией из стали и камня, которая скользила вверх и вниз по стенам на огромных металлических направляющих. Нижняя половина ворот была из стальных прутьев, что позволяло речной воде проходить сквозь них. Я присел на корточки и всмотрелся в это, изучая, как нижняя часть ворот уходит в илистое русло реки.

Я оглянулся через плечо на ближайшего ко мне охранника. Он стоял на вершине небольшого холма и хмуро смотрел в мою сторону.

Я свистнул ему и помахал рукой. «Эй!» — сказал я.

Он нахмурился еще больше.

— У меня к тебе вопрос.

Он не двинулся с места.

— Ты можешь еще немного постоять здесь и посмотреть, как я свищу, — сказал я. — Или можешь просто подойти.

Мгновение он свирепо смотрел на меня, затем подошел поближе, стараясь не замочить свои прекрасные ботинки в воде.

— Что?

— Когда нужны эти ворота? — спросил я.

— Когда река выходит из берегов после шторма, конечно, — сказал он.

— Они всегда в таком положении?

— Нет. Слуги поднимают и устанавливают ворота, чтобы пропустить воду, а затем опускают их, когда наводнение заканчивается.

Я посмотрел на массивные ворота шлюза.

— Но как их поднимают?

— Наверху есть блок. Через него пропускают веревку, прикрепляют ее к ленику, и он поднимает ворота.

— И когда в последний раз приходилось их поднимать?

— Откуда мне знать? — рявкнул он на меня. — Недели, может быть, месяцы. Ты закончил?

— Нет, — сказал я. Я повернулся и пошел на восток, а он тихо ругался, следуя за мной.

АНА И МИЛЬДЖИН мрачно слушали в ее комнатах, как я рассказывал о том, что видел в залах Хаза. Я понюхал свой флакон с ароматом мяты и подробно, не пропуская ничего, рассказал обо всем, что видел с того момента, как вошел в их карету — за исключением моей неумелой попытки просмотреть переписку Хаза в их птичнике. Это я оставил напоследок.

Когда я закончил, мы остались сидеть в тишине в арбитражных залах башни Юдекса. Единственным звуком были скрип и вздохи, когда здание прогибалось под порывами ночного ветра.

— Ты молодец, мальчик, — тихо сказала Ана. — Хорошо смотрел и понимал, что делал… И хорошо устоял перед искушениями Файязи. — Она с отвращением покачала головой. — Каким инструментом является цинизм для коррумпированных людей, утверждающих, что все творение испорчено и злобно, и, таким образом, нам всем позволено предаваться любым грехам, какие мы пожелаем — ибо что может быть еще более несправедливым в этом несправедливом мире? Ты поступил мудро, Дин, что закрыл на это уши. — Она на мгновение замолчала, затем сказала: — Теперь. Повтори, пожалуйста, первый набор вопросов Файязи Хаза.

Я набрал воздух и повторил ее слова:

— Вы что-то нашли? Долабра что-то нашла? Хоть что-нибудь?

— Понятно… Второй набор вопросов?

И снова я повторил:

— Что ваша иммунис знает о моем отце? Что он сделал? Что она знает о нем и Тактаса Бласе?

— Да... и перед тем, как ты пошел осматривать стены, она предложила тебе поесть, но ты отказался, — сказала Ана. — Правильно? А потом она...

Я кивнул.

— Она выглядела испуганной. Напуганной чем-то, как будто сделала что-то не так. Но я не знаю, что именно, мэм. И она тоже выглядела испуганной, когда я видел ее в последний раз, когда она подошла и остановилась на верхней площадке лестницы.

Ана снова замолчала и молчала очень долго. Затем она спросила:

— А что ты услышал, Дин? Что она сказала своему таинственному посетителю перед тем, как попыталась соблазнить тебя?

Я собрал остатки энергии и повторил ее слова, подражая язвительной интонации Файязи:

—...сделай что-нибудь из этого, если ничего мне не скажешь. Третий? Третий что? Что они должны найти? Что они ищут?.. О, ты продолжаешь это повторять! Я не просила ни о чем из этого, ты знаешь. Ты не представляешь, каково мне было находиться здесь. Если бы он хотел, чтобы я руководила, он бы дал мне какую-нибудь подсказку. Но я остаюсь здесь, связанная, как бешеная собака...

Мильджин мрачно усмехнулся.

— Твое впечатление об этой ужасной женщине, парень, просто потрясающее...

— Хм, — сказала Ана. Ее пальцы снова затрепетали в складках платья. — Третий... третий что? Третий убитый? Третий отравленный? Мы пока знаем недостаточно, чтобы представить. Но одно стало очевидным… Я не думаю, что Файязи Хаза знает.

Я сидел неподвижно, слишком измученный, чтобы как-то реагировать. Но Мильджин нахмурил брови так, что они почти скрыли его глаза. «Она не знает... чего?» — спросил он.

— Ничего! — сказала Ана. — Хотя для нее было бы естественно стать пауком в центре этой паутины, я на самом деле не думаю, что Файязи Хаза хоть что-то знает о том, что происходило между ее отцом и Бласом. На самом деле, она может знать не больше, чем мы.

— Правда, мэм? — спросил он. — Это кажется нелепым. Я имею в виду — она же Хаза!

— Она дочь третьего по старшинству сына в линии наследования, — сказала Ана. — И, с точки зрения генеалогии, не является элитной руководящей должностью в клане. И она застряла здесь, во Внешнем кольце, стоя в задних комнатах, пока ее отец управлял шоу — и, похоже, хранил от нее много секретов. Она подозревает, что мы разгадали эти секреты, но это не так. По крайней мере, пока. Это очень странно. Она говорит так неуклюже, так сбивчиво... Как будто ей сказали что-то выяснить, но сказали недостаточно, чтобы она поняла то, что надо искать. — Ана на мгновение прикусила губу. — Я думаю, Файязи — марионетка.

— Для кого? — спросил Мильджин.

— Для остальных членов ее семьи, конечно.

— Для остальных Хаза? — спросил Мильджин. — Разве они не одно и то же?

— О, нет. Хаза проводят гораздо более масштабную операцию, чем та, что мы видим здесь, в Талагрее, и Файязи находится в довольно сложном положении в рамках этой операции. Ее отец умер, и она неожиданно пришла к власти вместо него. Однако, я подозреваю, она быстро поняла, что ее отец проворачивал маленькие тайные планы в интересах семьи, в которые она не была посвящена, и, что еще хуже, затем посыпались письма из самой семьи, расположенной в глубине Империи. Заказы. Директивы. Команды. Команды, которые, вероятно, не говорили ей ничего, кроме того, что нужно делать, не задавать вопросов... и искать что-то здесь, в кантоне. Что-то важное, что, как они опасаются, мы нашли. Возможно, это таинственный третий. Файязи сейчас, наверное, потеет под всеми этими серебристыми одеждами и беспокоится, что, если все действительно пойдет наперекосяк, повесят ее, а не кого-то из ее знатных родственников.

Она разрешила повиснуть молчанию, пока мы с Мильджином переваривали услышанное.

— Это, конечно, всего лишь предположение, — сказала она. — Но я чувствую, что оно близко к истине, учитывая то, что ты нам рассказал, Дин... — Дикая ухмылка. — Хаза что-то ищут — предмет или улику. Возможно, они ищут этот третий. Но я не думаю, что Файязи разрешено знать, что это такое. Увлекательно!

— Возможно, это как-то связано с десятью инженерами, — сказал Мильджин. — Файязи солгала Колу об этом — и ему пришлось столкнуться с гребаными дворцовыми танцовщицами, чтобы разоблачить ее вранье.

Я вытер пот с лица, пытаясь выкинуть из головы это воспоминание.

— Но я все равно не понимаю, зачем там вообще были эти десять инженеров, — сказал я. — Зачем Кайги Хаза пригласил в свое поместье младших офицеров?

Ана весело рассмеялась:

— О, это просто. Ответ — покровительство.

— Покровительство? — не понял я. — Делать подарки?

— Верно, — проворчал Мильджин. — Хотя, похоже, Кайги Хаза дарил им гораздо больше, чем просто подарки...

— Точно подмечено, — сказала Ана. — Этот человек, должно быть, действовал здесь много лет. Все эти талантливые молодые офицеры приезжают в Талагрей за признанием и вниманием... и Кайги давал им это, направляя их на путь к более высоким должностям и лучшим проектам. От них требовалось предоставить ему информацию или оказать небольшую услугу... или, возможно, большую. — Она замолчала, словно пораженная какой-то мыслью.

— Как Блас, мэм? — спросил я.

— Что? — испуганно переспросила она.

— Похоже на то, как обращались с Бласом Хаза. Но он был намного старше, и обращение с ним казалось особенным.

— Хм. Да... — тихо сказала она. — Оно и было, верно?

Мильджин фыркнул.

— Но нам все еще не хватает многих деталей. Покровительство не совсем незаконно, поскольку именно джентри имеют право голоса в принятии законов. У нас также нет никаких реальных указаний на то, чем на самом деле занимался Кайги Хаза или как Джолгалган добралась до него. Если только Ухад, Нусис и Калиста не расскажут нам что-нибудь полезное, когда мы будем опрашивать их завтра, в чем я несколько сомневаюсь.

— Не расскажут... — сказала Ана. — Но, Дин, есть одна вещь, которой не хватает. Скажи, тебе вообще не удалось попасть в птичник Хаза?

Я заколебался, словно ледяная глыба застряла у меня между ребер. Теперь этого не избежать.

— Я попал, мэм, — сказал я. — Но Хаза сожгли всю домашнюю корреспонденцию, сославшись на боязнь заражения.

— Черт возьми... — пробормотал Мильджин.

Но Ана рванулась вперед:

— Но ты же не остановился на этом, Дин? Конечно, нет.

Я перевел дыхание, пытаясь подавить страх, подступивший к горлу.

— Не остановился, — сказал я. — Я просмотрел всех письмо-ястребов Хаза, пытаясь выяснить, с какими местами они поддерживали связь, а также в какие местами недавно отправляли сообщения и из каких мест их получали.

Мильджин изумленно уставился на меня, затем хихикнул.

— Клянусь адом! Выяснить, за какими местами наблюдали Хаза и какие слушали? Вот это чертова удача, черт меня побери!

Однако Ана склонила голову набок, почувствовав неуверенность в моих словах.

— В чем проблема?

— Проблема в том, — медленно произнесла я, — что все эти места написаны на сази.

— Сази? — удивленно спросила Ана. Затем она откинулась на спинку стула, стиснув зубы. — Ох...

— Ох? — озадаченно спросил Мильджин. — Почему ох?

Ана на мгновение замолчала.

— Сази, капитан, — наконец объяснила она, — один из самых сложных языков для изучения, особенно письмо. Я сама сази и знаю этот язык и буквы. Но, не считая лингва-сублимов, я никогда не встречала человека, который бы совершил такой подвиг.

— Но... но если вы сази, мэм, — сказал Мильджин, — и, если Кол — запечатлитель, он может просто написать буквы, чтобы вы прочитали и перевели, да?

В воздухе повисло тяжелое молчание.

Я с тревогой наблюдал за Аной. Ее лицо с завязанными глазами оставалось непроницаемым, но поза была напряженной, как у кошки, готовой к прыжку.

— Я имею в виду... верно? — снова спросил Мильджин.

— Капитан, — внезапно сказала она. — Пожалуйста, оставьте меня на минутку с Дином наедине.

Мильджин снова нахмурил брови и взглянул на меня. Но он кивнул, встал и ушел.

— РАССКАЗАТЬ ХАЗА? — СПРОСИЛА Калиста. Ее ухоженные брови полезли на лоб. — О расследовании? Конечно, я этого не делала.

Ана откинулась на спинку стула в зале арбитража, ее голова с завязанными глазами была наклонена под углом, когда утреннее солнце проникло в комнату. Я стоял у нее за спиной, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица.

— Почему нет? — вежливо спросила Ана. — Почему бы и нет?

Калиста глухо рассмеялась, прижимая ко рту свою новую глиняную трубку. И снова она напомнила мне маленькую пухлую голубку-куртизанку, которая, возможно, пыталась пригладить перышки после испуга.

— Ну, не то чтобы я была близкой подругой Файязи или что-то в этом роде, — сказала Калиста. — Не то чтобы мы пили чай и сплетничали о том, у кого из легионеров самые красивые бедра. — Ее улыбка померкла. — Конечно, я не ожидала, что они заговорят со мной во время... Ну, в общем. Всего, что произошло.

Я взглянул на Ану, но она никак не отреагировала. Слух об убийстве Кайги Хаза быстро распространился по городу. Неудивительно, что Калиста узнала об этом.

— Но вы же упомянули об этом кому-то, — сказала Ана с огромным сочувствием в голосе. — Возможно, на приеме был кто-то еще, с кем вы хотели связаться... просто чтобы убедиться, что с ними все в порядке.

Веки Калисты дрогнули.

— Что ж, — неохотно произнесла она. — Я беспокоилась о коммандере Хованесе. Из апотов.

Ана терпеливо ждала. Я стоял позади нее, заложив руки за спину, слушал и наблюдал.

— Он был моим... компаньоном в тот вечер, — призналась Калиста. — И он мой друг. Я хотела сообщить ему, что... что мы обнаружили потенциальную угрозу его здоровью.

— И он, — спросила Ана, — знаком с Хаза?

— Я была его гостьей, — сказала Калиста. — Он был единственным приглашенным на этот прием. Так что, да. Я бы так сказала. По крайней мере, больше, чем я.

Ана кивнула, явно довольная тем, что определила источник, который сообщил Хаза обо всех наших открытиях.

— Понимаю. Итак! Почему бы вам не описать прием, Калиста? — спросила Ана. — Ваши передвижения, кого вы видели и когда вы их увидели.

Калиста начала говорить. Я слушала, вдыхая аромат мяты из флакона, запечатлевая каждое слово.

По ее словам, она прибыла в полдень, охранники обыскали ее у ворот, и она увидела в поместье множество контрольных растений. Поскольку оказалось, что она безоружна и ничем не заражена, ей и коммандеру Хованесу было разрешено войти на территорию, пройти по извилистой дорожке между белыми деревьями и воротами с птичьими насестами и приблизиться к группе.

— И все же называть это приемом, — с улыбкой сказала Калиста, — все равно что называть войну ссорой! — По ее словам, это не было веселой встречей за вином и мидиями: это было похоже на высокую императорскую церемонию, почти небесное сочетание искусства, еды, музыки и компании, как в древние времена.

У парадных ступенек расположились волынщики, их музыка была негромкой и знойной. На дверных проемах развевались знамена и ленты. В каждом очаге мерцал зеленый и серебряный огонь.

— А еще была еда, — вздохнула она. — И вино. И воздух… В некоторых комнатах стояли горшки с настроение-цветами. Даже если на мгновение задержаться в парах этих растений, само ощущение времени меняется… Если бы ханум все еще ходили по этим землям, они ожидали бы, что их встретят подобным образом.

— Очень мило, — сухо сказала Ана. — Но люди, Калиста. Вы видели там много людей?

— О, конечно!

Она назвала нам имена людей, с которыми встречалась. Большая часть ее показаний состояла из сплетен, которые она слышала; череда полузабытых, полупьяных разговоров, которые были наполовину заглушены волынщиками. Она видела Нусис и Ухада лишь мельком.

— Ухад, будучи невыносимо высокомерным, — сказала Калиста, — пробыл там всего мгновение. Достаточно долго, чтобы быть вежливым, но не дольше. Нусис присутствовала вместе с некоторыми из апотов. Насколько я помню, несколько молодых, изрядно подвыпивших мужчин пытались с ней поболтать — к тому времени было уже довольно поздно, — но она их всех отогнала, заявив, что у нее роман с другим. — Довольно жестокая ухмылка. — Впервые слышу об этом.

— Вы не видели кого-нибудь, кто не принадлежал бы этому кругу? Может быть, высокую строгую женщину со светло-желтыми волосами? — спросила Ана.

— Вы имеете в виду Джолгалган? Нет, я не видела никого, похожего на нее.

— И никого, кто выглядел бы, скажем, слегка грязным? — спросила Ана. — Никого, у кого на рукаве было бы немного земли?

— Грязным? — эхом отозвалась Калиста. — Я... Нет насколько я помню, нет.

— Произошло что-нибудь примечательное? — спросила Ана, теряя терпение.

— Перед уходом я действительно слышала какой-то шум. В холле на втором этаже был пожар. Маленький. Какая-то искра вылетела из камина и упала на ковер. Я этого не видела, но я проходила мимо и не заметила ничего неправильного. Однако в воздухе чувствовался какой-то запах.

— Опишите его, пожалуйста.

— О, ну… я не уверена. — Она сморщила нос. — Пахло козьей мочой, если хотите знать мое мнение. Сильно пахло. Мне это показалось странным. Хотя... — Нервная улыбка. — Хотя, конечно, я не из тех, кто часто имеет дело с козами.

— Я бы никогда не осмелилась предположить это, — усмехнулась Ана. — Вы видели кого-нибудь около этого камина раньше?

— Нет. Как я уже сказала, я этого не видела.

— И вы не заметили, чтобы кто-нибудь необычный входил на прием из сада?

Калиста спокойно посмотрела на Ану и моргнула.

— Боюсь, — сказала она, — к тому моменту я перебрала с парами и вином, чтобы быть, э-э, надежной.

— Вы хотите сказать, что были настолько пьяны, что наложили бы в штаны, — сказала Ана, — и даже не заметили бы этого?

— Ну, — сказала шокированная Калиста, — я… я бы никогда не сказала, что...

— Теперь вы знаете о смерти Кайги, да? — требовательно сказала Ана.

Калиста остановилась и нервно кивнула.

— И вы, вероятно, знаете о причине смерти.

— Яблонетрава. Снова. Да.

— Вам известно о какой-либо связи между Кайги Хаза и коммандером Бласом?

— Я знаю, что они были дружны, — сказала Калиста. — Но Бласа знали многие люди.

— Многие люди, да, да, да, — сказала Ана. — Но вы не знаете о каких-либо особых отношениях между ними?

— Нет. Я, конечно, не посвящена в такие подробности.

Ана медленно кивнула.

— А вам известно о какой-либо связи между коммандером Бласом, Кайги Хаза и кантоном Ойпат?

Последовало долгое молчание.

— Помимо... — медленно произнесла Калиста. — Помимо того, что все трое, очевидно, погибли от одной и той же инфекции?

— Да. Есть ли еще что-нибудь, что могло бы связать этих троих?

— Нет. Но почему это связь должна быть? Насколько мне известно, Блас никогда не служил в Ойпате.

Ана кивнула, и ее улыбка слегка погасла.

— Понятно… Спасибо, иммунис Калиста. Я полагаю, это все, что нам от вас нужно.

КОГДА ПОЛДЕНЬ ПЕРЕШЕЛ в вечер, Ана, капитан Мильджин и я бездельничали во внутреннем дворе башни Юдекса, потягивая чай и слушая, как войска входят в город и выходят из него. Мильджин принес Ане список легионеров, измененных для усиления, и, пока она читала, я пересказывал ему опросы, один за другим.

Когда я закончил, он покачал головой.

— Бедный старина Ухад… Его следовало перевести отсюда много лет назад. Запечатлители не переносят слишком много дождливых сезонов. Они плохо стареют. Но я не могу найти в том, что ты мне рассказал, ничего такого, что помогло бы мне разобраться в происходящем.

— Да, все это очень запутанно, — тихо сказала Ана. Она откинулась на спинку стула и подняла лицо к затянутому облаками небу. — Я думаю, сейчас мы расследуем три разных преступления. — Она подняла палец. — Есть отравление — Блас, Кайги Хаза и десять инженеров. Для этого преступления у нас есть вероятный кандидат — Джолгалган, — и, хотя она, возможно, привлекла к своим работам больше сообщников, мы сейчас ближе всего к ее поимке.

— Мы? — удивленно спросил я.

Ее палец повернулся ко мне.

— Подожди! Подожди. Я еще не закончила. — Она подняла второй палец. — Есть еще Кайги Хаза. Он совершил какое-то гнусное деяние, что-то связанное с Бласом и Ойпатом. Но я пока не вижу ни формы, ни причины этого. У меня есть только подозрения и очень мало доказательств. Нам не помогает то, что эти события произошли более десяти лет назад.

— Мы же не думаем, что Хаза... ну... занесли инфекцию в Ойпат? — спросил я. — Что они отравили кантон, как могли бы отравить человека?

Мильджин покачал головой.

— Дерьмо с Ойпатом хорошо задокументировано. Идиот, который сварил яблонетраву для изготовления бумаги, был выгнан из иялета апотов и чуть не угодил в тюрьму. Хаза тут ни при чем.

— Да, — сказала Ана. — Но есть что-то. Что-то, что они хотят скрыть, и оно касается всех этих убийств. — Затем она вытянула третий бледный палец. — А еще есть мельник папоротниковой бумаги Суберек и секретарша Бласа Рона Аристан. У обоих дырки в голове, и все больше доказательств, которые связывают их с кланом Хаза. — Она опустила пальцы. — По иронии судьбы, в этих убийствах я больше всего уверена в мотиве и характере убийцы. Но, к сожалению, я думаю, что у нас меньше всего шансов поймать этого преступника.

Я переводил взгляд с Мильджина на Ану и обратно. Мильджин совсем не выглядел удивленным, и, хотя они оба выглядели обеспокоенными, они больше ничего не сказали.

— Вы что? — сказал я. — Вы знаете, кто убил Суберека и Аристан, мэм?

— В некоторой степени. Как и капитан Мильджин, я полагаю.

Я взглянул на Мильджина, у которого было мрачное выражение лица.

— И… кто это? — спросил я.

— Это сложный ответ, — вздохнула она. — И прежде, чем мы перейдем к нему, я хотела бы проверить одну теорию, которая у меня есть...

— О чем, мэм?

— О тебе, Дин. — Она повернулась к Мильджину. — Вы готовы, капитан?

Мильджин выглядел удивленным. Затем он вздохнул:

— Вы уверены в этом, мэм?

— На сто процентов, — сказала Ана. — Мне очень любопытно. Вы готовы, капитан?

— Ад меня побери. Конечно. Встань, мальчик, — сказал он и начал отстегивать ножны на боку. — И возьми мой меч. Он протянул мне клинок в ножнах.

Ана склонила голову набок:

— Я думала, вы собираетесь посмотреть, на что он способен в бою?

— Решил, что так будет безопаснее, мэм, — сказал Мильджин. — Меньше шансов, что мы случайно отрежем себе головы. Возьми это, парень.

Я посмотрел на ножны.

— Для... для чего, сэр?

— Для пробы. Посмотрим, насколько легко тебе будет запомнить, как доставать этот меч.

Я нерешительно взял у него ножны. Я был потрясен тем, насколько легкими они казались. Клинок внутри, должно быть, весил не больше перышка.

Он увидел выражение моего лица и ухмыльнулся.

— Сделан из кости титана, — сказал он. — Изготовить такой материал чертовски сложно. Он прочный, но легкий — это как-то связано с давлением воды или еще с какой-то хренью. И все же он держит лезвие острым дольше, чем самая лучшая сталь. — Он постучал по запирающему механизму. — Меч настолько ценен, что мне пришлось изготовить для него эти необычные ножны. Чтобы извлечь его из ножен, нужно несколько очень точных движений. Я запомнил дорогу, хотя это заняло у меня чертовски много времени, но… Давайте посмотрим. Ты возьмешься за ручку, закроешь глаза, и я покажу тебе движения. И мы увидим, что ты запомнил.

Он взял меня за руки и направлял их, медленно отпирая свой меч, делая пол-оборота, четверть оборота, восьмую часть оборота в ту и другую сторону. Я чувствовал, как при каждом повороте щелкают механизмы рукояти меча, как маленькие штифты входят и выходят. Это было чудовищно сложно. Я не мог понять, как Мильджину удалось это запомнить.

— Сейчас, — сказал он, вернул клинок на место и отступил назад. — Открой глаза, и посмотрим, сможешь ли ты вытащить его. Сейчас, Кол. Как можно быстрее.

— Но вы показали мне это только один раз, — сказал я.

— Ну и что? Попробуй.

Я нахмурился. Затем я взял рукоятку в правую руку, ножны — в левую; и тут мои глаза затрепетали, и словно кто-то выдохнул воздух через мышцы моей руки. Я повернул меч в одну сторону, затем в другую, а затем…

В мгновение ока передо мной оказался обнаженный клинок, бледно-зеленый, как бутоны молодой листвы на дереве. Я уставился на него, потрясенный собственным успехом.

— Хорошая работа, — сказал Мильджин, но вид у него был совсем не довольный. Он посмотрел на Ану. — Значит, у него есть.

— Похоже, у него есть, — сказала Ана.

— Я... у меня есть что? — спросил я. — О чем вы все говорите, пожалуйста?

— Мышечная память, — объяснил Мильджин. — Ты учишься двигаться и запоминаешь это, Кол, чтобы потом повторить. Безупречно, каждый раз.

Он произнес это с некоторым благоговением, но это прозвучало более или менее в соответствии со всеми остальными моими изменениями.

— Но... это потому, что я запечатлитель, сэр, — сказал я. — Да?

— Нет, черт возьми, — сказала Ана. — Большинство запечатлителей запечатлевают впечатления — образы, звуки и особенно запахи, — но не движения. Они могут воспроизвести речь и слова, но не могут заставить свое тело воспроизвести что-то сложное. Это гораздо тяжелее. Но если тебя однажды научить двигаться определенным образом, Дин, то, похоже, ты сможешь двигаться точно так же снова, снова и снова.

На мгновение Я был ошеломлен. «Этого... этого не может быть», — наконец сказал я.

— Да ну? — сказала Ана. — И как же ты научился вскрывать замки? Или дублировать текст на сази? И как ты уложил троих мужчин, почти не имея боевого опыта? Твои мышцы помнили. Они помнили движения, помнили твои тренировки с давних пор. Они увидели опасность и двигали тобой.

Мильджин забрал у меня свой меч и вложил его в ножны:

— И, хотя я не знаю, кто обучал тебя, мальчик, они, должно быть, поработали хорошо.

Я слушал это в тихом шоке. Воспоминания о бое у мельницы нахлынули на меня: как меня тащили, как мои глаза следили за движениями солдат, как мои руки и ноги действовали так, словно ими управлял кто-то другой. И в каком-то смысле я понял, что так оно и было: они подчинялись другому жесту Диниоса Кола, тому, который он использовал много месяцев назад, когда отрабатывал те же самые движения на тренировках.

— Никто никогда не проверял меня на это, — сказал я.

— Потому что это чертовски редкое явление, — сказала Ана. — Настолько редкое, что даже я никогда не встречала человека с таким даром.

— Но я встречал, — сказал Мильджин. Его взгляд стал отстраненным. — Когда-то я знал человека, который был одним из величайших дуэлянтов, которых я когда-либо видел. Он умел парировать удары, танцевать и драться, как никто другой. И, хотя руки у него были жилистые и сильные, он не был креклером, и все же почти никто не мог победить его. Я всегда поражался, как он научился своему ремеслу… Хотя время от времени я замечал, что, когда он сражался, его глаза, казалось, мерцали. Вибрация отдавалась в самом его черепе. Запечатлитель, с даром. Прямо как ты.

— Итак... почему мы хотели подтвердить мой дар? — спросил я. Я снова сел за стол. — Вы хотите, чтобы я стал таким же мастером клинка, как тот, мэм?

Ана повернулась к Мильджину.

— Возможно, не мастером, но тем, кто способен победить угрозы, с которыми мы сейчас сталкиваемся?

Мильджин уставился на нее:

— Что? Нет, во имя дьявола, нет. Даже с его способностями мы не справимся с этим за один день, мэм.

Ана нахмурилась:

— Нет? Почему нет?

— Ну что ж… Не хочу показаться дерзким, мэм, но вы не можете просто запоминать боевые действия, как будто это деревенская джига, — сказал Мильджин. — Этого парня чуть не убили у мельницы из-за того, что он наступил ногой не в ту грязь! Есть много вещей, которые вы должны усвоить, просто делая это. Изучая ландшафт, выражение глаз собеседника, тип его клинка. Это не просто движения, поэтому я сомневаюсь, что он сможет это запомнить. Если он будет тренироваться, то сможет быстро всему научиться — но на это все равно потребуется время.

— Черт возьми, Мильджин, — огрызнулась она. — Тогда что ты можешь дать мальчику за то время, что у нас есть, чтобы сохранить ему жизнь?

— Прошу прощения, — сказал я, — но... сохранить мне жизнь?

Они оба посмотрели на меня, потом отвели глаза. Воцарилось неловкое молчание.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО мы с Мильджином встретились с бригадой по борьбе с инфекциями в конюшнях Талагрея. Их было шестеро — четыре женщины и двое мужчин, — все они были одеты в странные доспехи из кожи и клейкой травы, которые, казалось, полностью закрывали их от воздуха, за исключением голов. Лидер группы, высокая женщина со стальным взглядом, пожала Мильджину руку и представилась.

— Сигнум Китлан. Нам сказали, что мы здесь, чтобы бороться с инфекцией, возможно, на Равнинах пути, правильно, сэр?

— Правильно, сигнум, — сказал Мильджин.

— Не могли бы вы рассказать мне побольше об этой инфекции?

— Это растение, которое раньше использовали апоты и креклеры. Как мне сказали, это споры. Вдыхаемые. Похожие на яблонетраву.

Никто из них, казалось, не удивился и даже не испугался этого. Они просто кивнули, сурово глядя друг на друга. Они были настолько изменены, что их лица казались скорее фиолетовыми, чем серыми, а у некоторых на лицах и шеях виднелись странные шрамы, белые морщинистые пятна от тех или иных ранений. Это были самые суровые офицеры, которых я когда-либо видел.

— С чего мы начнем, сэр? — спросила Китлан у Мильджина.

Мильджин махнул мне рукой. Мои глаза затрепетали, когда я вспомнил инструктаж Аны, проведенный ранним утром, ее зубы сверкнули в улыбке, когда она произнесла: Один! Есть только один креклер родом из Ойпата в Легионе, расквартированном здесь, в Талагрее. Милитис Дролис Дителус, стоящий на передовом аванпосту недалеко от стен. И в последнее время у него было довольно много выговоров. Можешь ли ты догадаться, за что?

Полагаю, не за то, что он отравлял различные имперские народы яблонетравой, мэм, сказал я.

На что она ответила: Не будь таким самодовольным. Нет. Он, по-видимому, бродил хрен знает где по Равнинам пути вместо того, чтобы стоять у стены. Парень по уши в дерьме, правда! Он должен быть нашим человеком.

Я передал эту информацию апотам, когда мы готовились к отъезду, а также рассказал о том, как функционирует яблонетрава: она плодоносит и становится заразной при попадании в горячую воду, но после своего ужасного цветения остается безопасным. И снова они никак не отреагировали.

— Мы найдем этого креклера, этого Дролиса Дителуса, — сказала Китлан. — Он отведет нас к предателю-апотекалю, мы найдем там инфекцию и уничтожим ее — это все, сэр?

— Если это окажется так просто, — сказал Мильджин, — я буду очень рад. Но да.

Она так смачно сплюнула на землю, что даже Мильджин, похоже, был впечатлен.

— Мы сделаем это простым.

Мы вскочили в седла и двинулись на восток, пересекая Равнины пути, по той же дороге, по которой всего несколько дней назад ехали к бухте медиккеров. Однако вскоре мы остановились, потому что дорога на восток внезапно оказалась забита упряжками животных — лошадей, волов и гигантских леников, — и все они тащили что-то к стенам. Или, скорее, куски чего-то, чего-то огромного. Сначала я подумал, что это, возможно, какой-то трубопровод, огромный и изогнутый, который перевозят на массивных тележках, но потом понял, что ошибся.

Это была бомбарда. Сегменты бомбарды, медленно приближающиеся к далеким морским стенам. Бомбарда, такая огромная и сложная, что мой разум с трудом мог ее охватить.

— Угу, — сказал я вслух. — Убийца титанов. Как и говорил капитан Строви.

— Будет чертовски трудно добраться до этого креклера, учитывая, сколько всего впереди, — проворчал Мильджин. — Нам придется срезать путь через всю равнину. Пошли.

Нашим лошадям не слишком понравилось изменение рельефа, из-за чего мы ехали намного медленнее. Но когда утро сменилось полуднем, мы, наконец, приблизились к передовому аванпосту Легиона, на котором, как и на дороге, было оживленное движение.

По мере того, как мы подъезжали, я изучал местность. В воздухе висела паника. Легионеры сновали туда-сюда, торопливо и неуверенно, словно люди, готовящиеся к отчаянному бегству. Мы остановили наших лошадей у главных ворот и вошли внутрь, и и после нескольких криков Мильджина нас доставили к принцепсу аванпоста.

— Дителус, сэр? — спросила она. — Вы его ищете? Черт возьми, встаньте в очередь. Я бы тоже хотела его найти.

— Он пропал? — спросил Мильджин.

— Да. В очередной раз! Толчки такие сильные, что грязь пляшет у нас под ногами, убийца титанов взболтал дорогу. Я обезглавлю этого ублюдка, когда найду его снова. — Принцепс остановилась, чтобы оглядеть нас. — Если Юдекс его ищет, значит, он совершил что-то серьезное... — Она оглянулась на Китлан и ее людей, нетерпеливо ожидавших позади нас. — И с вами команда по борьбе с инфекцией?

— Нам нужно немедленно узнать, где он, — сказал ей Мильджин. — Есть ли кто-нибудь, кто работал с ним, кто мог бы знать?

Она покачала головой.

— Все ушли помогать с бомбардой. Инженеры говорят, что титан будет здесь через несколько дней, а может, и часов. Вся когорта Дителуса давно ушла.

Я задумчиво посмотрел на принцепс. Прошло несколько недель с тех пор, как я в последний раз опрашивал принцепса — ухмыляющегося Отириоса, еще в Даретане, — но сейчас, когда смерть и безумие грохотали за горизонтом, мне вдруг стало легче.

— Вы командир Дителуса? — спросил я.

— Да, сэр, я ответственна за управление этим аванпостом, — сказала она.

— Значит, вы были тем, кто составил список его выговоров?

— А... да. Теперь Юдекс занимается выговорами?

— Он был отмечен за прогулы, верно? — сказал я. — Вы когда-нибудь ловили его, когда он возвращался на аванпост после своего отсутствия?

— Да, ловила, пару раз.

— С какой стороны он мог прийти? — спросил я. — И там, снаружи, есть что-нибудь?

Она достала карту и указала на это место.

— Он шел с запада, из Талагрея. Несколько десятилетий назад в той стороне стояла старая крепость Легиона, но она была разрушена во время прорыва. Убитый титан упал прямо на нее. В мое время некоторые легионеры забирались в руины, чтобы напиться. Вы думаете, он там?

— Большое спасибо, принцепс, — коротко сказал Мильджин.

Мы вышли, сели на лошадей и уехали, задержавшись только для того, чтобы Мильджин легонько кивнул мне — Молодец.

Я ЗАКОНЧИЛ ГОВОРИТЬ, мой голос был хриплым, веки болели от трепета. Мои последние слова эхом отдавались в судебной палате, пока, наконец, не затихли.

Коммандер-префекто Вашта посмотрела на нас с высокой скамьи.

— Итак, — медленно произнесла она. — Все... закончено?

Ана поерзала на стуле, как будто села на что-то мокрое.

— Частично, — согласилась она. — Возможно.

Вашта нахмурилась. Хотя ее кираса была блестящей и отполированной, а плащ — темным и чистым, лицо коммандера-префекто выглядело более измученным, чем когда-либо, настолько, что я начал беспокоиться о состоянии морских стен.

— Иммунис, — сказала Вашта, — не могли бы вы, пожалуйста, пояснить, что, черт возьми, вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что, возможно, дело раскрыто, — сказала Ана. — Или что оно раскрыто частично. Или, возможно, дело раскрыто лишь частично, мэм.

Последовало долгое молчание. Я уставился на свои новые ботинки, которые уже не были узнаваемо новыми, так как они были покрыты коркой грязи и пятнами от походов по равнинам. Мильджин, сидевший рядом со мной, подавил зевок. Я посочувствовал: хотя этот момент был напряженным, мы оба были измотаны обратной дорогой и многочисленными разговорами с Аной и Ваштой.

— Подведем итоги, Долабра, — сказала Вашта, — Джолгалган была той, кого вы всегда считали главным отравителем.

— Да, мэм, — сказала Ана.

— И теперь она мертва.

— Верно, мэм.

— И лаборатория, где она варила эту ужасную инфекцию, теперь разрушена.

— Ее сожгли с пальмовым маслом, мэм, такой жар убивает даже споры яблонетравы.

— И ее соучастник тоже мертв — погиб в результате того же несчастного случая?

— Да, — сказала Ана. — Но на самом деле мы все еще мало знаем о ней. Действительно ли Джолгалган хотела убить те десять инженеров? Если так, то мы не знаем ни как она этого добилась, ни почему. У нас есть веские основания полагать, что она убила Кайги Хазу, но мы также не имеем ни малейшего представления, почему. Если это действительно часть ее желания отомстить за Ойпат, зачем преследовать этого древнего джентри?

— Хаза — один из величайших кланов Империи, — сказала Вашта. — Они поставляют неисчислимые количества реагентов, которые поддерживают саму нашу цивилизацию. Несомненно, убийство одного из первых сыновей клана имело бы много негативных последствий.

— Возможно, это так просто. Но если это так, мэм, зачем Хаза скрывать его убийство? Зачем отрицать присутствие десяти инженеров в их залах? Зачем отрицать все, что известно о коммандере Бласе? Мы не знаем. А еще есть Рона Аристан и Суберек, секретарша и мельник. Они оба мертвы — и не от руки Джолгалган.

— Что вы имеете в виду?

— Их убил кто-то другой. И, судя по характеру их смерти — у обоих были крошечные проколы в черепе, — это сделал кто-то очень измененный, мэм.

Вашта на мгновение растерялась:

— У вас есть подозреваемый?

— Ничего определенного, мэм.

— У вас есть мотив для их убийств?

— Не совсем ясный, мэм, пока нет. Но все, что мы узнали, по-прежнему указывает на Хаза.

— И все же, вы наверняка слышали все, что я уже сказала о Хаза. Хоть я и сенешаль, но, если вы хотите, чтобы я заперла в башне владельцев самой ценной земли в Империи, как стаю шакалов, я не могу этого сделать в сезон дождей, когда левиафан так близко — и особенно после прорыва.

Воцарилось напряженное молчание. Ана сжала кулаки, костяшки ее пальцев побелели и дрожали — совсем как в тот день, когда она опрашивала Файязи Хаза в этом самом зале.

— Я здесь для того, чтобы защищать Империю, иммунис, — тихо сказала Вашта. — Не для того, чтобы вершить правосудие. Это не сфера моего иялета, и правосудие — не то, чего легко добиться в такие времена.

— Я понимаю, мэм, — сказала Ана. — И все же есть последний вопрос, который беспокоит меня больше всего.

— И что же это может быть?

— Черно-желтые грибы, — сказала Ана.

Вашта моргнула:

— Ч-что?

— Ну, предположительно, Джолгалган использовала черно-желтые грибы в качестве отвлекающего маневра в залах Хаза — устроила сильный пожар, привлекший внимание, когда она проскользнула в дверь для прислуги.

— И? — спросила Вашта.

— Нусис засвидетельствовала, что черно-желтые грибы немедленно вспыхивают при контакте с пламенем. Это означает, что Джолгалган должна была присутствовать при возникновении вспышки.

— И?

— И такая вещь не годится для отвлечения внимания. Она привлекла бы внимание к ней, а не отвела бы его в сторону.

— Не могли бы вы, иммунис, перейти к делу, пожалуйста?

— Наиболее вероятное объяснение, мэм, — сказала Ана, — заключается в том, что был кто-то третий. Третье лицо, третий сообщник. Кто-то внутри подбросил для нее грибы в огонь, чтобы отвлечь внимание, в то время как Джолгалган проскользнула в проходы для слуг.

Вашта нахмурилась, обеспокоенная:

— У вас есть какие-нибудь доказательства или свидетельские показания на этот счет?

— И снова ничего определенного, мэм. Но поскольку я также спрашиваю себя, откуда Джолгалган так много знала о передвижениях коммандера Бласа — информация, в которую ни она, ни Дителус не должны были быть посвящены, — я обнаруживаю, что мои неудовлетворенные мысли склоняются в этом направлении. Я думаю, что существует и третий отравитель.

— И что, — спросила Вашта, — могло бы развеять ваши неудовлетворенные мысли, иммунис?

— Я хотела бы попросить неделю на изучение всех улик и проведение дополнительных опросов, мэм. Джолгалган наверняка встречалась со многими людьми перед своим очевидным исчезновением. То же самое делали Дителус и Блас. Я хочу поговорить с ними со всеми, и тогда мы найдем нашего третьего, если он существует.

Вашта молча обдумывала все это:

— Вы ожидаете еще каких-нибудь смертей среди инженеров?

— Из-за яблонетравы? Сомневаюсь в этом.

— И больше не обрушится ни одна часть морской стены?

— Да, не обрушится, я в это верю.

— И ваше расследование никак не повлияет на нашу подготовку к приближающемуся титану?

— Да, мэм.

— Тогда я могу дать вам неделю, — сказала она. — Но я не могу обещать, что вы действительно ее получите.

— Из-за левиафана? — спросила Ана.

Вашта улыбнулась — холодная, измученная.

— Это Талагрей, иммунис. Здесь никогда ни в чем нельзя быть уверенным. И все же я должна сказать… вы выполнили свой долг. Даже если мы не до конца понимаем суть этого преступления, вы установили личности убийц и нашли их в течение нескольких дней, когда мы больше всего в этом нуждались. Вы хорошо поработали.

Ана поклонилась:

— Спасибо, мэм.

— И, хотя я согласна, что это не самый удовлетворительный исход, я хочу поздравить вас. Сегодня ночью многие офицеры будут спать гораздо крепче...

Земля содрогнулась под нами. Этот толчок был намного сильнее, чем некоторые другие, которые я ощущал в последние дни. Я выглянул в окно, опасаясь, что могу заметить зеленые вспышки, поднимающиеся на горизонте, предупреждающие нас о приближении левиафана.

— Ну что ж, — сказала Вашта. — Я полагаю, настолько крепко, насколько они могут. — Она потерла усталые глаза и хмыкнула. — Вы и ваш сигнум будете сегодня вечером на банкете?

— Э... возможно, мэм, — сказала Ана.

— Я бы рекомендовала пойти. Завершение вашего расследования, без сомнения, будет воспринято как доброе предзнаменование, а ваше присутствие поднимет боевой дух. В чем мы, конечно, сейчас нуждаемся. Очень нуждаемся.

— Понятно.

Вашта снова вздохнула.

— Капитан Строви вызвался добровольцем в огневую команду массивной бомбарды. Я пыталась отговорить его от этого, но он, конечно, и слушать не стал… Я нахожу, что он необычайно храбр. Возможно, вы все сможете лично благословить его на банкете.

— Я, конечно, пойду, — сказал Мильджин. Он снова зевнул. — Хотя сначала я бы хотел найти постель.

— И Дин будет там, — сказала Ана. Она низко склонила голову с завязанными глазами. Я благодарю вас за одобрение, мэм. Мы оставляем вас, чтобы не мешать более важным делам.

СОЛНЦЕ ВИСЕЛО НИЗКО в небе, когда я приблизился к башне Легиона. Улицы вокруг нее уже заполнялись офицерами иялетов, большинство в черной форме Легиона, но многие в пурпурной Инженеров и красной Апотов, а иногда и в синей форме Юдекса. Когда мы выстроились, чтобы войти во двор Легиона, изнутри донеслось пение — высокая, завывающая, торжественная песня на незнакомом мне языке.

Я понял, что церемония началась. Очередь двинулась быстрее, и вскоре я прошел под арками с черными знаменами, занял свое место среди толпы, собравшейся вдоль круглых стен внутреннего двора, и стал смотреть.

В центре двора выстроились две шеренги людей, освещенных голубоватым светом фонарей: одна примерно из двух десятков легионеров, все на коленях, головы склонены; а над ними шеренга из людей, которых я никогда раньше не видел. Все они были представителями самых разных рас — тала, сази, курмини, ратрас, пифиан — и все были одеты в поразительно разные одеяния: развевающиеся темные мантии и изящные золотые цепи, или серебряные вуали и высокие остроконечные шляпы.

Я понял, что это были святые люди: священники, клирики, ректоры и кураторы всех имперских культов. Какое-то время я боролся с этим, пытаясь представить себе Империю настолько обширную, что она может вместить в себя такие дико разные культуры. И все же, казалось, все они намеревались явить здесь свои благословения, призывая свои пантеоны остановить титанов глубин.

Я оглядел внутренний двор. Передняя часть, по-видимому, была отведена для старших офицеров: я заметил Вашту, сидевшую среди них, и грудь ее была покрыта таким количеством геральдов и наград, что она вся спереди мерцала, как ночное небо. Когда она не наблюдала за ритуалом, она изучала толпу, отмечая, кто пришел, а кто нет. Когда ее проницательный взгляд упал на меня, она натянуто улыбнулась и кивнула. Я поклонился в ответ.

Святые люди громко пели отрывки из своих текстов и размахивали кадилами перед коленопреклоненными легионерами, окуривая их благовониями и священным дымом. Затем они завернули солдат в священные одежды и намазали их лбы красками и кровью фазанов и телят, медленно наслаивая на них молитвы, надежды и призывы к божественному.

Среди этого моря странностей я увидел кое-что знакомое: круглое золотое изваяние, установленное высоко за спинами святых людей, на котором было изображено длинное изможденное лицо, одновременно сочувственное и суровое, а ниже были написаны слова на древнем, полузабытом языке — Sen sez imperiya.

Я снова уставился в лицо императору. Я пытался придать его словам какой-то смысл, зная, что твич и Хаза убили по меньшей мере двух человек, а также, возможно, десять инженеров и бесчисленное множество других людей; они могли остаться безнаказанными за это, и мы с Аной, возможно, никогда не поймем, что здесь произошло на самом деле. Блас, скандал, прием — все это может быть смыто, как следы во время ливня.

Чем больше я думал об этом, тем больше мне хотелось уйти с этого священного обряда. Казалось, император даровал Легиону много благословений, но очень мало Юдексу. Какими простыми казались титаны и какой невозможной казалась справедливость.

Церемония, казалось, подходила к концу: три святых человека коснулись лба коленопреклоненного легионера, стоявшего в самом начале. Затем они произнесли что-то на древнем ханумском, поцеловали его в голову, поклонились и отошли. Все легионеры встали и поклонились в ответ; и на этом, казалось, все закончилось, потому что внутренний двор наполнился бормотанием и тихими разговорами.

Аромат благовоний был вытеснен запахами жиров, специй и вина. Принесли еду, и столы внезапно наполнились ломтиками мяса, маринованными овощами и множеством бочонков алковина. Я понятия не имел, что еще я должен был делать на такой церемонии, поэтому неторопливо подошел, чтобы наполнить свою чашу.

Голос позади меня:

— Приятно видеть ваше торжество, сигнум.

Я обернулся. Иммунис Ухад вышел из толпы своей скованной, как у аиста, походкой, его синий плащ развевался за спиной, а лицо оставалось таким же изможденным и мрачным, как и всегда.

— Добрый вечер, сэр, — сказал я, кланяясь.

— Я слышал новости, — сказал он мне, — и все подробности ваших побед. Вы с Аной прекрасно справились со всем этим. Нет, нет, не кланяйтесь больше. Будьте веселы. В конце концов, сейчас самое подходящее время для таких вещей.

Я наполнил свою чашу и поднял ее в его честь. «Я никогда раньше не был на такой церемонии, сэр. Я желаю им удачи». И все же я заметил, что Ухад не принес ни вина, ни чаши.

— В последнее время я не могу себе этого позволить, сигнум, — признался он. — Слишком много вина приводит к слишком многим, э-э, болям. А светские рауты вызывают бесконечную головную боль. — Усталая улыбка. — Наслаждайся этим сейчас, пока вы молоды.

— Вы не возражаете, если я спрошу, сэр… Когда у вас начались боли? — спросил я.

— О, когда я был лет на пятнадцать-двадцать старше вас. Значит, у вас еще есть время. Хотя именно в такие моменты, как этот, все того стоит. Запечатлейте эту победу в памяти, мальчик. Она станет для вас сокровищем.

Я ничего не сказал.

— Но… я подозреваю, что вам, вероятно, больно от того, как все закончилось. — Его усталый взгляд задержался на мне. — В конце концов, не все, кто творил несправедливость, встретились с правосудием.

— Да, сэр, — сказал я. — Не все.

— Да. — Ухад вздохнул. — Но правосудие редко находит таких могущественных. Они играют важную роль в Империи и используют свою значимость, чтобы получить больше власти и стать еще более неприступным. Это раздражает меня. Так было всегда. Но я больше не позволю этому раздражать меня. — Он устало улыбнулся. — Мое время в качестве сублима наконец подошло к концу.

— Вы уходите от службы, сэр? — спросил я.

— О, да. Это было мое последнее расследование. Я удалюсь на небольшой участок земли в первом кольце Империи и проведу свои последние несколько дней, наслаждаясь тем покоем, который смогу там обрести.

Я был удивлен, что он мог позволить себе такое жилье. Первое кольцо Империи было самым защищенным анклавом во всем Хануме. Услышать, что Ухад может купить себе доступ в такой рай, было совершенно поразительно.

— Хотя, честно говоря, я бы хотел продолжать служить, — признался он. — В любом случае… Ана сказала мне, что вы замечательно умеете заваривать чай. Это так?

— О. Отчасти, сэр.

— У вас хоть была возможность выпить чашечку во время всего этого безумия?

— Давненько не было. Хотя мы, конечно, принесли чайник.

— Какая жалость. И вам, и Ане полагается небольшая передышка. Хотя, прежде чем я уйду, вы должны были бы налить мне чашечку, — он поклонился. — Я больше не буду докучать вам и оставлю вас наедине с более приятными воспоминаниями, чем сегодня вечером, сигнум. Я подозреваю, что многие захотят поздравить вас. — Он заглянул мне через плечо. — И некоторые придут совсем скоро.

Затем коммандер-префекто Вашта пробралась сквозь толпу в сопровождении полудюжины офицеров, настолько элитных, что я почувствовал, как все мое тело напряглось.

— Вот и он, — сказала она, улыбаясь улыбкой, которая не совсем соответствовала ее взгляду. — Вот наш победоносный сигнум Юдекса, который помог нам покончить с чередой ужасных отравлений… Сигнум Кол, многие из нас хотели бы узнать, как вам удалось сотворить такое чудо!

Многие офицеры выжидательно смотрели на меня. Я оглянулся на Ухада и обнаружил, что он уже ушел.

КОГДА Я ВЗБЕЖАЛ по ступенькам, башня апотов гудела от офицеров. Легионеры расчистили мне дорогу, приказав посторонним расступиться, и вскоре я снова оказался в кабинете Нусис, стены которого были заставлены емкостями, банками и горшочками, толпы червей извивались за множеством стеклянных перегородок, хотя теперь все было погружено в полумрак и тишину, а в воздухе пахло медным запахом крови.

— Входи, Дин, — раздался голос Аны из далекой темноты. — Мне нужно, чтобы ты посмотрел вместо меня.

Я взял фонарь у легионера и подошел ближе. Я увидел, что Ана сидела перед столом Нусис с завязанными глазами и опущенной головой. Напротив нее сидела Нусис.

Нусис наклонилась вперед, положив голову на стол и раскинув руки по бокам, как будто работала и решила немного вздремнуть. У основания шеи растекалась лужица крови, гладкая, темная и похожая на зеркало. Капля за каплей стекала с края стола — медленное кап-кап.

Я не мог видеть ее лица. Я был рад этому.

— Нет, — пробормотал я. — Нет, это...это не может быть она, так?

— Дин, — сказала Ана. — Сосредоточься. Основание черепа. Пожалуйста, посмотри.

Дрожа, я зашел за угол стола. У Нусис были густые волосы, и пришлось потрудиться, чтобы их поднять их; но там, за ухом, была маленькая темно-лиловая дырочка, из которой медленно сочилась кровь.

— Твич Хаза? — спросил я. — Он… он это сделал?

— Рана выглядит так же, как и остальные? — резко спросила Ана. — Это не имитация? Потому что, если это так… Тогда да. Я полагаю, что это работа твича. У нее есть еще какие-нибудь повреждения?

— Нет, мэм. Насколько я могу судить, ничего такого нет. Но… чем Нусис мешала твичу?

Ана склонила голову набок:

— Ты можешь подтвердить, что ее сейф все еще заперт?

Я подтвердил, что он заперт, дверь плотно закрыта.

— Да, мэм.

— На сейфе есть кровь?

Я изучил его при свете лампы:

— Нет, мэм.

— Хм. Есть какой-нибудь запах?

Я наклонился поближе и принюхался:

— Есть, мэм. Алкоголь, я думаю. Только намек на него.

— Хорошо. Мы уточним подробности, когда прибудут следопыты...

— Следопыты?

Затем в дверь кабинета вошли трое апотов, двигаясь точно и уверенно. Я сразу узнал их: принцепс Китлан и двое следопытов из команды по борьбе с инфекцией, с которыми мы выезжали.

Трое апотов посмотрели на труп пустыми, суровыми глазами, затем поклонились Ане. «Вы звали нас, мэм?» — спросила Китлан.

— Да, — сказала Ана. — Это, очевидно, сцена смерти, принцепс, и нам нужны ваши таланты. Я хотела спросить, не могли бы вы уловить какие-нибудь дополнительные запахи в этом месте и, возможно, открыть дверцу сейфа Нусис. Я полагаю, у вас в распоряжении есть довольно продвинутые средства коррозии металла...

— Да, мэм, — ответила Китлан. — В основном для уничтожения инфекции. Но мы будем рады исполнить вашу просьбу. — Она помахала своему следопыту, который подошел к дверце сейфа и снял со спины рюкзак.

Присев перед сейфом, он понюхал его дверцу.

— Пахнет алкоголем, мэм. Из зерна, я думаю. Вероятно, из собственных запасов иммунис. Но... еще пахнет кровью.

— Кровью? — спросила Ана.

— Да, мэм. — Он кивнул на Нусис. — Ее кровью.

— Вы уверены?

— Да. Осталось достаточно, чтобы я мог определить соответствие. Тот же запах. Я предполагаю, что сейф был залит кровью, а затем протерт спиртом.

Ана сложила пальцы домиком.

— Понятно… Можно ли с уверенностью сказать, что убийца что-то сделал с сейфом или прикасался к нему после убийства Нусис? Окровавленными руками? Скорее всего, он не убил ее заранее, поскольку, ну, Нусис не могла бы открыть свой сейф, если бы она была мертва...

Следопыт пожал плечами:

— Похоже на то, мэм.

— Понимаю. Тогда, пожалуйста, уберите дверь.

Китлан и следопыт осторожно нанесли капли какого-то дымящегося черного реагента на петли сейфа. Они проделали это в несколько приемов, дергая дверцу после каждого применения, пока, наконец, не раздался стон, и дверца не упала.

— Итак, Дин, — сказала Ана. — Смотри. Вспоминай. Что-нибудь из сейфа было украдено? Что-нибудь пропало?

Я присел на корточки, чтобы посмотреть, мои глаза затрепетали, когда я вспомнил, как в последний раз заглядывал внутрь этого сейфа. Я увидел коробки с прививками, стопку бумаг, которые видел раньше; а там, в углу, реагент-ключ, который я принес ей — флакон, вставленный в маленький бронзовый диск. Все было на месте — или, по крайней мере, так казалось.

— Ключ, Дин, — сказала Ана. — Ключ здесь?

Я посмотрел на реагент-ключ, затем жестом велел следопыту поднести мей-фонарь поближе.

— Ну? — спросила Ана.

— Там есть... какой-то ключ, мэм, — медленно произнес я.

— Но?

Я присмотрелся к нему повнимательнее:

— Но... это не тот ключ, который я взял в тайном доме Аристан.

Воцарилось ошеломленное молчание.

— Что? — спросила Ана.

Я повернулся к следопыту:

— Как вы думаете, могу я его забрать?

Следопыт наклонился вперед и обнюхал сейф.

— Я не улавливаю запах каких-либо прививок... Хотя запах крови и алкоголя здесь гораздо сильнее.

— Вы имеете в виду, что убийца очистил сейф изнутри? — спросила Ана.

— Похоже на то, мэм. Но это должно быть безопасно для просмотра.

Я поднял реагент-ключ, поднес его к фонарю, изучил и покачал головой:

— Я уверен, мэм. Это не тот ключ. Бронзовый диск обесцвечен в неправильных местах. И на нем не хватает нескольких вмятин. Всего их было четыре, одна большая и три маленьких. И вес неправильный.

— Вы все это помните? — удивленно спросил следопыт.

Китлан фыркнула:

— Парень — запечатлитель. Вот для чего он здесь.

— Ты уверен во всем этом, Дин? — спросила Ана.

У меня защекотало в глазах, когда я вспомнил об этом.

— Я уверен, мэм. Этот ключ похож, но он определенно отличается.

— Тогда мы можем выяснить, что это за новый ключ? — спросила она.

Следопыт взял у меня ключ и понюхал его:

— Ну, это... реагент-ключ, мэм. Я чувствую это по запаху. Я уже чувствовал их запах раньше. Не знаю, что это за ключ и какой портал он открывает, но… я заметил, что от него очень, очень сильно пахнет кровью, хотя его и почистили.

— Но вы уверены, что это реагент-ключ? — спросила Ана. — Обычный ключ? В нем нет ничего особенного?

— Ничего такого, что я бы мог бы сказать. Реагент-ключ, довольно обычный.

Ана долго молчала.

— Что происходит, мэм? — спросил я. — Зачем убивать Нусис?

Она тихо сказала:

— Отведи меня обратно в башню Юдекса, Дин. Сейчас. Быстро.

УЖЕ СВЕТАЛО, КОГДА я услышал первые шаги у входа в башню. Я поднял взгляд с того места, где стоял перед залом судебных заседаний, держа руку на рукояти меча, и расслабился, когда увидел, как ко мне приближается капитан Мильджин, его длинные ножны болтались у него на боку.

Он кивнул мне. Затем его взгляд скользнул вниз, к моим пальцам, которые все еще сжимали рукоять моего оружия.

— Ты нервничаешь, Кол… Что все это значит? Получил сообщение от Вашты, что должен быть здесь. Я думал, что это будет о бедной Нусис, но... что-то о покушении на жизнь Файязи Хаза?

— Или о том, которое произойдет, сэр, — уточнил я. — Ана, казалось, была в этом уверена. Сама Файязи Хаза скоро будет здесь, чтобы ответить на вопросы Аны.

Он посмотрел на лестницу башни:

— Но Аны еще нет.

— Все еще в своих комнатах. Прежде чем вы спросите, нет, боюсь, она не рассказала мне о своих планах, сэр. Я понятия не имею, во что она играет.

Он фыркнул.

— Возможно, сегодня она, наконец, расскажет нам, что кипит у нее в голове. — Он обернулся, когда в атриум вошли шесть легионеров, и покачал головой. — Это просто должно было случиться именно тогда, когда левиафан оказался в опасной близости. Будем надеяться, что мы все это переживем.

Мы вошли в зал судебных заседаний, легионеры заняли позиции у дверей и окон. Мы ждали в тишине, а затем послышался грохот колес кареты. В комнату вошла коммандер-префекто Вашта, за ней Файязи Хаза, снова облаченная в свои серебристые одежды и изящную вуаль, в сопровождении своих запечатлителя и аксиома. Файязи выглядела почти такой же потрясенной, как и тогда, когда я увидел, как она смотрит на меня сверху вниз, пока карета увозила меня прочь. Выражение лиц ее сублимов, как всегда, было совершенно непроницаемым.

— Где Долабра? — спросила меня Вашта. — Она еще не пришла? Я думала, она будет ждать!

Я открыл рот, чтобы заговорить, но тут услышал, как в башне хлопнула дверь, а затем послышались тихие, осторожные шаги. Я поклонился, извинился и вышел, чтобы увидеть, как Ана медленно, осторожно спускается по лестнице, как всегда, с завязанными глазами, держась одной рукой за стену.

— Они все здесь, Дин? — тихо спросила она, подходя ко мне. — Вашта, Файязи и двое ее сублимов?

— Они здесь, мэм.

— И как они выглядят?

— Немного взволнованны, мэм.

Ухмылка.

— Хорошо. Давай заставим их волноваться еще больше.

Она взяла меня за руку. Я взглянул на винтовую лестницу, гадая, что она оставила в своей комнате и почему мне нельзя туда заходить. Затем я повел ее в зал судебных заседаний.

Легионеры закрыли за нами дверь и заперли ее на замок. Я огляделся, оценивая их позиции: два солдата по обе стороны от Файязи, по одному у каждого из двух окон в этой комнате и двое по обе стороны от двери. Сама Файязи села за стол прокурора, слева от нее была ее аксиом, справа — запечатлитель. Вашта заняла свое обычное место за высоким столом, а Мильджин, положив руку на меч, развалился на скамье позади Файязи. Я подвел Ану к первому ряду скамей напротив Файязи, которая, прищурившись, наблюдала, как она садится.

— Итак, — сказал Файязи. — Мы здесь, как вы и просили, Долабра… Вы утверждаете, что моей жизни снова угрожает опасность?

— Да, я пришла к такому выводу, мэм, — сказала Ана. — И я благодарю вас за то, что вы пришли это обсудить.

— Я думала, что Джолгалган мертва, — сказала Файязи. — И ее креклер. Эта новость передавалась из уст в уста.

— Так и есть. Но, боюсь, заговор против вас выходит за рамки этого. Иммунис апотекалей была убита в своем кабинете прошлой ночью. Угрозы продолжаются.

— Иммунис Долабра, — объяснила Вашта Файязи, — желает только лично побеседовать с вами и вашими сотрудниками, чтобы попытаться выявить угрозу. Это чисто предупредительная мера.

— Однако прежде, чем я задам какие-либо вопросы, — сказала Ана, — я хотела бы еще раз изложить все, что нам известно об обстоятельствах на данный момент — о ходах Джолгалган, вашего отца, Кайги Хаза, и даже коммандера Бласа, поскольку за последние несколько дней я узнала много нового. Только после того, как будет установлен характер этих преступлений, вам станет ясна угроза, мадам. Это приемлемо?

Файязи посмотрела на своих сотрудников. Оба кивнули.

— Это приемлемо, — сказала Файязи.

Ана усмехнулась:

— Отлично. Давайте начнем.

Я ТОЛКОМ НЕ разглядел, что произошло. Движение было таким быстрым, что его едва можно было уловить, словно взмах крыла мотылька в тени. Но затем раздался крик, а когда я обернулся, чтобы посмотреть, там была кровь.

Легионер, стоявшая слева от твича, падала на пол, из ее горла лилась кровь. Тот, что стоял справа от твича, внезапно задохнулся и закашлялся, на его груди расплылось темное пятно, и он рухнул на колени. Сквозь брызги крови я увидел ее, эту темную фигуру с холодными глазами, с ее запястья свисали путы запечатлителя, в руках она сжимала длинный стилет, лезвие которого было таким тонким, что казалось куском черного волоса. Откуда у нее взялось оружие, я не мог сказать; она двигалась слишком быстро, чтобы я мог что-либо разглядеть.

Мильджин обрушил свой зеленый клинок на твича, и меч пронзил фретвайновый пол, словно тот был сделан из соломы. Но твич уже исчезла, отскочив в сторону, ее одежда развевалась, когда она двигалась, как акробатка. Затем ее руки дрогнули, и третий легионер рухнула на землю, из множественных ран в туловище хлынула кровь, как вода из декоративного фонтана. Запечатлитель Файязи дико закричал, ныряя в укрытие и зажимая уши руками.

Оставшиеся легионеры бросились к твичу, пытаясь окружить. Я увидел, как она остановилась, ее темные глаза забегали по сторонам, считая мечи перед собой.

— Поймайте ее! — проревел Мильджин. — Прижмите ее! Не дайте ей пошевелиться!

Твич посмотрела в окно.

Вдалеке вспыхнул еще один залп зеленых вспышек. Колокола зазвонили снова.

— Убейте ее! — крикнул Мильджин. — Сейчас, сейчас!

Но твич пригнулась, бросилась к окну, проскользнула между двумя легионерами — и выпрыгнула наружу.

Мы все в замешательстве уставились на пустое окно.

— Куда она делась? — закричала Вашта. — Куда, черт возьми...

Мы с Мильджином подбежали к окну и выглянули во двор. Хотя двор был заполнен фигурами, одетыми в синюю одежду Юдекса, твича нигде не было видно.

— Какого черта? — спросил Мильджин. — Она исчезла?

— Нет, — сказала Ана, медленно вставая. — Я думаю, она не убежала. Скорее, она поднялась на башню.

— Наверх? — спросила Вашта. — Какого черта она полезла на башню?

— Чтобы попасть в мои комнаты, — сказала Ана. — В конце концов, твич здесь из-за реагент-ключа. Я только что сказала, что он у меня в сундуке, в моих комнатах, но это была ложь. То, что твич обнаружит там, должно стать для нее большим сюрпризом.

— Мы должны подняться! — сказала Вашта. — Мы должны подняться и поймать ее!

— Нет, — сказала Ана. — Она спустится, и скоро. И потом она погибнет. Давайте выйдем в атриум, чтобы встретиться с ней. И хотя мы можем не пережить этот день, давайте, по крайней мере, утешимся тем, что злые люди среди нас тоже не выживут.

Ошеломленные, мы вышли из зала судебных заседаний, покачиваясь, в ушах у нас звенели колокола, Мильджин шел впереди с обнаженным мечом. Файязи Хаза начала кричать, что хочет вернуться домой, ехать домой, но Вашта велела легионеру схватить ее за руку и не отпускать.

Затем мы услышали крик высоко над нами и хлопок распахивающейся двери.

Мы посмотрели вверх. По лестнице, шатаясь, спускалась фигура, рыдая от ярости.

— Что... — голос твича сорвался. — Что ты со мной сделала?

Вашта обнажила свой меч и встала рядом с Мильджином и легионерами, ожидая. Я встал перед Аной, высоко подняв меч. Затем раздался еще один залп сигнальных ракет, башня наполнилась зеленым светом, и мы увидели ее.

Твич спускалась, из носа и рта у нее текла кровь. Она закашлялась, и еще больше крови хлынуло из нее спереди.

— Что ты со мной сделала? — выплюнула она. — Что ты сделала… что ты...

И все же я узнал то, что увидел сейчас. Я уже видел подобное превращение раньше, когда мы с Мильджином нашли Дителуса на Равнинах Пути.

— Яблонетрава, — тихо сказал я.

— Да, — спокойно ответила Ана. — Я говорила тебе, что боялась, как бы кто-нибудь не попытался меня отравить, Дин. Я взяла три твоих волоска и прикрепила их к крышке своего чайника, просто на всякий случай. Вчера вечером, когда вы были на банкете, я обнаружила, что они исчезли, а к чайнику изнутри прилеплен смолой крошечный листок. Яблонетрава, конечно.

Твич, спотыкаясь, спускалась по последнему пролету лестницы, из ее глаз текла кровь.

— Вчера вечером я обшила свой сундук кожей, сделав его герметичным, — рассказала Ана. — А сегодня утром я отрезала самый маленький кусочек листа, положила его в заварочный чайник, поставила его кипятиться на медленном огне у себя в сундуке и закрыла крышку. Немного, но, с другой стороны, твичам и не нужно много. Они очень уязвимы для заражения...

Твич, пошатываясь, преодолела последний пролет лестницы, кровь заливала ее лицо, а длинный меч-стилет все еще был поднят.

— Но она еще не умерла, — сказала Ана, — и все еще опасна...

— Я пыталась убить тебя раньше, ты… ты, сука, — свирепо сказала твич. С каждым словом в воздухе плясали капли крови. — Я... я получу твоего маленького помощника вместо тебя.

— Это ты так думаешь, — фыркнула Ана. — Но ведь ты и твои хозяева всегда были дураками.

Ее темные глаза сверкнули.

— Я убью тебя и... и твоего ребенка прямо сейчас... — выплюнула она. — Даже... даже если мне придется умереть, делая это...

Мильджин и легионеры выстроились перед нами в шеренгу, подняв мечи, словно стена из острой стали.

— Попробуй, — прошипел он ей. — Попробуй и позволь мне отомстить за Нуси...

Затем твич прыгнула.

Я думал, что она обессилена из-за яблонетравы, но, похоже, это было не так, потому что ей удалось перепрыгнуть через Мильджина и легионеров, приземлиться позади них и устремиться прямо к нам с Аной.

Я оттолкнул Ану назад, встав между ней и твичем. Твич ускорилась, из ее глаз, носа и рта теперь лилась кровь.

И все же я отметил — теперь мои глаза могли различать ее движения.

Она двигалась медленно. Слишком много движения, как мне показалось, и слишком долго.

Я шагнул вперед, изучая ее позу, разворот плеч, изгиб запястья. Она сделала выпад, намереваясь вонзить стилет мне в живот, но я ожидал этого, потому что выпад — это все, что она могла сделать с таким оружием.

Мои глаза затрепетали. Мои мышцы проснулись и заставили меня двигаться, заставляя танцевать в одном определенном движении…

Этому трюку Мильджин научил меня во дворе Юдекса. Его маленькому грязному секрету.

Я направил свой клинок вдоль ее стилета, затем перехватил его, поймав своей гардой и отведя острие в сторону, в то же время направив свой собственный меч на твича.

Я увидел, как изменилось ее лицо, выражение дикой радости превратилось в тревогу. Она двигалась слишком быстро. Теперь она не могла изменить направление.

Моя рука задрожала, когда ее плечо коснулось острия моего меча. Она закричала, и я рванулся вперед, вонзая лезвие в плоть под ключицей, разрывая связки, делая ее левую руку практически бесполезной.

Ее стилет упал на пол. Она громко закричала:

— Ты маленький сукин сын! Ах ты, маленький сук...

Мое тело снова задвигалось.

Я вытащил свой меч из ее плеча, затем поднял его и рубанул ее.

Мой удар был неуклюжим. Лезвие не перерезало ей горло, как я намеревался, а вместо этого врезалось в боковую часть черепа, рядом с виском и глазом. На ее окровавленном лице отразился тупой шок, меч вошел в глазницу и прокусил глазное яблоко. В безмолвном ужасе я наблюдал, как ее глаз превратился в желе и начал стекать по щеке. Она моргнула единственным оставшимся глазом, затем упала вперед, вырвав при этом меч у меня из рук.

Файязи снова начал кричать, это были дикие, истерические вопли. Набатные колокола звонили и звонили, призывая нас спасаться бегством, паниковать, молиться. Вашта что-то кричала, но я не обращал на это внимания.

Затем голос Аны:

— Это еще не конец! Черт возьми, Дин, цветение еще не закончилось! Уходи, уходи!

Мильджин бросился вперед, подхватил нас с Аной на руки, как будто мы были игрушками, и потащил ко входу в башню Юдекса.

Затем раздался знакомый, ужасный звук, похожий на звук рвущейся толстой ткани. Я оглянулся через плечо и увидел, как из основания шеи твича вырастает зеленая поросль, затем поднимается вверх, разрывая ее на части в потоке темной крови и окутывая завесой кровавых, темно-зеленых листьев.

— О, Святилище, — прошептала Вашта. — О, святое Святилище...

Файязи Хаза снова закричала. Запечатлитель пытался успокоить ее, но она не слушала.

— Клянусь дьявольской порчей титана, — выдохнул Мильджин. — Клянусь дьявольской порчей титана, мать его...

Вашта оторвала взгляд от тела, висевшего на деревьях. «Нам нужно эвакуировать эту башню, если твоя чертова комната отравлена, Долабра!» — выплюнула она в ее сторону.

— Я оставила окно открытым, — сказала Ана. — И споры быстро теряют свою эффективность. Воздух в комнате очистился и теперь она совершенно без...

— Заткнись! — сказала Вашта. — Хоть раз в жизни, просто заткнись, женщина! Мильджин, мне нужно эвакуировать город. Мне понадобится твоя помощь в этом. Пока отведи эту женщину в башню Легиона! И запри ее, будь проклят титан! Остальные легионеры, со мной!

Вашта и легионеры бросились в город, в небе все еще звенели колокола, а по улицам уже бежали люди, пытавшиеся эвакуироваться. Мильджин схватил Файязи и запечатлителя, затем повернулся ко мне и сказал:

— Отведи Долабру к багажному поезду! Сейчас!

Я все еще был в шоке от всего, что натворил, и с трудом мог понять, что он говорит. «К... багажному поезду?» — спросил я.

— Да! Эвакуироваться! Кровь императора, гребаный титан выходит на сушу! Вперед!

ЭВАКУАЦИЯ ГОРОДА БЫЛА, выражаясь словами самой Вашты, ничем иным, как гребаной катастрофой.

Мы с Аной, пошатываясь, выбрались из башни Юдекса и обнаружили, что город погрузился в полный хаос. Каждая улица была забита повозками, грузами, людьми, домашним скотом, и все они боролись за место на дорогах, ведущих на запад. Люди ревели проклятия, перекрывая звон колоколов, или выкрикивали новости о том, что та или иная отдаленная улица свободна. Только багажные поезда иялетов, охранявшиеся легионерами под высокими черными знаменами, сохраняли хоть какой-то порядок. Они вытянулись вдоль улицы перед Трифектой и ожидали, когда нужно будет вывезти из города старших офицеров.

Но было ясно, что даже на поездах покинуть город будет невозможно. На улицах было слишком много людей. Казалось, никто не хотел, чтобы его снова застали врасплох, и все намеревались бежать.

Мне следовало бы испугаться, но я все еще был слишком потрясен, чтобы что-то чувствовать. Я просто молча смотрел на бурлящие толпы людей.

— Я думаю, мэм, — наконец сказала я Ане, — что мы не скоро уедем. И вообще нам ничего делать.

— Да, Дин, — тихо сказала Ана. — Но как хорошо получить напоминание о том, что, несмотря на все дела и горести этого дня, наша работа ничтожна по сравнению с тем, что происходит у стен.

— Тогда… что нам теперь делать?

— Ну... Мы могли бы остаться здесь и тщетно надеяться. — Она склонила голову набок. — Но... это похоже на упущенную возможность. Я никогда не видела живого левиафана, Дин. Думаю, мне бы хотелось это сделать. Или ты посмотришь вместо меня.

Я уставился на нее затуманенным взглядом:

— Вы что?

— Такой шанс выпадает раз в жизни, Дин! Если мы доберемся до нужного места и выхватим подзорную трубу у одного из здешних легионеров, у нас будет шанс не только увидеть титана на краю Империи Ханум, но и увидеть момент, когда мы узнаем, есть ли у Империи вообще будущее. Кто еще мог бы похвастаться таким подвигом? — Она взяла меня за руку. — Пойдем. Давай узнаем, переживем ли мы этот день, вместе. А если нет, то у нас будет достаточно времени, чтобы примириться с творением.

СЛЕДУЮЩИЕ ДВА ДНЯ я очень редко видел Ану, поскольку мне и всем остальным младшим офицерам было поручено навести порядок в городе. Паника и массовое бегство были почти такими же разрушительными, как гнев левиафана, который многих расстраивал и сбивал с толку; в конце концов, Легиону было совершенно ясно, что титан приближается.

— Люди часто бывают чертовски глупы в том, что у них впереди, — прокомментировал один из принцепсов Легиона, когда мы пытались понять, как убрать с улиц мертвую лошадь. — И ненамного умнее в том, что у них за спиной. Удивительно, что нам вообще удается что-то сделать.

В конце второго дня за мной пришел милитис Юдекса, и я, следуя его вызову, пошел в кабинет в башне Легиона.

Войдя, я обнаружил, что Вашта сидит за длинным черным столом, а перед ней Ана и Ухад, которые слушали ее слова.

— ...захватили все их владения здесь, в кантоне Талагрей, — говорила она. — Файязи и ее окружение пока находятся под стражей. Но для достижения бо́льшего прогресса потребуются бо́льшие усилия... — Ее жесткий, мрачный взгляд метнулся ко мне. — А, Кол. Пожалуйста, входите.

Я так и сделал, заняв место позади Аны и надеясь, что от меня не слишком сильно воняет лошадьми.

— Полагаю, нам следует ввести вас в курс дела, сигнум, — сказала Вашта. — Но, учитывая, что события все еще продолжаются, это может оказаться трудным. По всему Хануму были разосланы письмо-ястребы, сообщающие как о нашей победе над левиафаном, так и о заделывании бреши — и о вашем расследовании.

— Имущество семьи Хаза было конфисковано внутри третьего кольца, — объяснил мне Ухад. Он буквально сиял. Я впервые видел, чтобы он так улыбался. — И началась работа по конфискации их имущества внутри второго кольца. Я отложил свой уход на пенсию, чтобы помочь в этих благородных трудах.

— Но это потребует времени и повлечет за собой множество юридических и политических баталий, — вздохнула Вашта. — Но на данный момент очень возможно, что все старшие сыновья клана Хаза могут оказаться обездоленными... и Файязи Хаза может занять их место, в награду за ее сотрудничество.

— Файязи? — удивленно спросил я. — Она получит все владения Хаза?

Вашта мрачно пожала плечами.

— Она передала нам все сообщения, которые прислали ей старейшины, доказывающие их вину. А земли Хаза бесценны. Кто-то должен ими управлять. С таким же успехом это мог бы быть кто-то, кто принадлежит нам. Время покажет, как все сложится. Само собой разумеется, что наша победа у пролома теперь превратилась в гораздо более затяжное дело. Жаль, что мы так и не узнали, кто украл настоящее лекарство от яблонетравы. Имея это в качестве доказательства, мы могли бы быстрее уничтожить наших врагов. Мы будем искать его, но я не настроена оптимистично.

— Тем не менее, из Святилища императора приходят слухи, — сказал Ухад. — Есть признаки того, что он отменит некоторые благословения и привилегии, дарованные Хаза, а также, возможно, и всем джентри.

Я взглянул на Ану. Я заметил, что она еще ничего не сказала, но сидела, согнувшись в кресле, опустив голову, с непроницаемым выражением лица.

— Институт патронажа будет непросто уничтожить, — сказала Вашта, — но, мне кажется, мы это сделаем. Среди нас может быть еще много таких офицеров, как Блас. Как мне сказали, в знак преданности императора в скором времени в кантон прибудет консулат Юдекса. Это первый раз, когда такое существо благословляет кантон почти за полвека. Он пока не отдавал никаких приказов, но есть предположение, что он намерен выяснить, насколько глубоко Хаза внедрились в иялеты.

Я не смог скрыть своего удивления. В Империи консулаты сродни богам: как сказала мне Файязи, они никогда не старели и продолжали расти, пока многие из них не достигали размеров гигантов, хотя из-за своих размеров они не могли передвигаться. Некоторым из них были сотни лет. Мысль о том, что кто-то из них может быть рядом, ошеломила меня.

— Вы совершили великие дела для Империи, Кол, — сказала Вашта. — Поэтому я объявляю, что ваше ученичество окончено. Теперь вы можете официально считать себя помощником расследователя. Вы можете с гордостью носить свой клинок и геральдов, и ваше распределение будет соответствующим образом изменено. Поздравляю.

Грандиозность всего этого была почти невыносимой. Я не знал, как реагировать, и ограничился поклоном.

— Спасибо, мэм.

Вашта вздохнула.

— Да. Хотя я не уверена, когда вы сможете вернуться к себе домой, сигнум, учитывая, что ваша иммунис считает, что где-то поблизости все еще есть какой-то третий отравитель. Если вы не передумали на этот счет, Долабра?

— Нет, мэм, — ответила Ана.

— И я не думаю, что во время всего этого хаоса вы получили какие-либо откровения, которые могли бы помочь нам успокоиться.

— Ну... — Ана усмехнулась. — Не во время. А, скорее, чуть раньше, мэм.

Последовало замешательство.

— Что вы имеете в виду? — спросила Вашта.

— Я узнала истинную личность отравителя яблонетравой после убийства Нусис, — мягко сказала Ана. — Я знаю, кто на самом деле был тем, кто спланировал все ужасы последних недель.

— Вы... вы же не хотите сказать, что это не Джолгалган? — спросила Вашта.

— О, Джолгалган была виновна как грех, нет никаких сомнений, но она действовала не в одиночку, — сказала Ана. — Это было очевидно с самого начала. Начнем с того, что она обладала информацией о передвижениях коммандера Бласа, которая намного превосходила все, что должна была иметь капитан апотов. И, наконец, существует проблема с черно-желтыми грибами. О которой я уже рассказывала вам, мэм.

— Да... — сказала Вашта. — Вы сказали мне, что, по-вашему, на приеме у Хаза был еще один человек — кто-то, кто бросил грибы в огонь, отвлекая внимание.

— Верно, — согласилась Ана. — В течение некоторого времени я подозревала, что здесь замешан кто-то третий. Но по мере продолжения расследования я начала понимать, что этот третий человек обладал поразительным знанием информации, полученной в иялетах. Затем на мою жизнь было совершено покушение в моих собственных комнатах, и я поняла, что третьим человеком должен был быть кто-то из Трифекты. Старший офицер иялета.

— Это правда? — в ужасе спросила Вашта. — Вы действительно думаете, что у нас есть такой заговорщик?

— Да, — сказала Ана. — И я думаю, что он сидит прямо рядом со мной. — Она повернулась к Ухаду. — Потому что это был ты, так, Туви Ухад? Это был ты с самого начала.

КОГДА НАСТУПИЛ ВЕЧЕР, мы собрались на пощади Трифекты, расположенной между башнями Легиона, Инженеров и ныне закрытой башней Юдекса. Там развели костер — сооружение на четырех ножках с витиеватой плетеной крышей. В центре лежали штабеля черного дерева, пропитанного маслом, а на верхушках штабелей покоились четыре деревянные фигурки, выкрашенные в черный, фиолетовый, красный и синий цвета — символический погребальный костер для каждого из иялетов, потерявших офицеров.

Когда солнце село, святые люди имперских культов зажгли свои кадила и окунули погребальный костер в священный дым, воспевая Ханум, поход к морю, возведение стен и Империю, которая ожидала нас по ту сторону этой жизни. Когда они закончили, вперед вышел легионер, помогая себе костылем, зажег факел и положил его у подножия погребального костра, и, когда пламя разгорелось, я стоял среди плачущей толпы и говорил спасибо офицерам, павшим в эти мрачные дни, — как тем, кто был убит во время войны, так и тем, кого убил твич, в этом городе, который мы считали цивилизованным.

Толпа разошлась, но я остался, мои мысли были черны и затуманены всеми страданиями, свидетелем которых я был, воспоминаниями, которые никогда не изгладятся из моей души. Затем я увидел, что стою не один: на краю погребального костра стояла массивная фигура капитана Мильджина, смотревшего на мерцающее пламя.

Я приблизился и встал рядом с ним. Жар здесь был таким сильным, что я почувствовал, как волосы на моем лице скручиваются. На лице капитана было отстраненное, торжественное выражение, и долгое время он не замечал меня. Затем он внимательно посмотрел на меня, словно удивленный, что я здесь, и в его глазах промелькнуло безумие.

— О, — сказал он. — Кол.

— Добрый вечер, сэр, — сказал я и поклонился.

Он не ответил, но продолжал смотреть в огонь. Повисло долгое молчание.

— Как у вас дела, сэр? — спросил я. Абсурдный вопрос, но это было все, что я смог придумать.

— Скажи мне... — сказал он.

— Да, сэр?

— Ты был там, в комнате, когда она разоблачала Ухада?

Я поколебался, затем кивнул. Я не сказал ему, что это я связал иммуниса и сопроводил его в камеру.

Мильджин еще мгновение смотрел в огонь.

— И... ты когда-нибудь его подозревал? — спросил он. Его голос был ужасно хриплым. — Ты когда-нибудь знал, что это он все это время плел нам такую чушь?

— Я не знал, сэр. Я понятия не имел. Я не думаю, что Ана действительно знала об этом, пока Нусис не была убита.

— Убита у меня на глазах, — сказал он. — В моем городе.

Прошло еще несколько долгих мгновений. Пепел кружился вокруг нас, как пыльца на весеннем ветру.

— Никто из нас не знал, — сказал я. — Вы не могли знать, с...

— Не надо, — резко сказал он. — Не беспокойся.

Я отвернулся, все еще окутанный жаром погребального костра, и придержал язык.

— Но… Я был прав в одном, — сказал он. — В наши дни Империя все меньше нуждается в мускулах и благородных воинах и все больше нуждается в заговорщиках и интриганах. Вроде твоей Аны. И тебя, возможно.

Я не знал, что на это сказать и промолчал.

— Ты скоро уезжаешь, Кол? — спросил он.

— Да, сэр. Думаю, через несколько дней.

Он кивнул.

— Тогда не окажешь ли старику услугу?

— Если смогу, сэр.

С ворчанием Мильджин отстегнул ножны и некоторое время разглядывал их. Затем он протянул их мне. «Ты возьмешь это с собой, когда уйдешь?» — спросил он.

Я уставился на ножны, на механическую рукоять, поблескивающую в угасающем свете костра.

— Я не останусь в Юдексе, Кол, — сказал Мильджин. — Это больше не мое место. Я вернусь в Легион, к тому, что знаю лучше всего. Стены, титаны, бомбарды и море.

— Сэр, я...

— Но, как я уже говорил, мечи бесполезны против левиафанов. Их лучше применять против тех, кто затрудняет борьбу с левиафанами. И этот сделает больше для Империи, если пойдет с тобой, куда бы ни привел тебя твой путь, Кол.

Я взял у него ножны, сбитый с толку. И снова я поразился их легкости, их коже, теплой от жара пламени. «Вы имеете в виду возвращение в Даретану, сэр?» — спросил я.

Мильджин, наконец, улыбнулся:

— Ха! Ты думаешь, что вернешься в Даретану, мальчик? Как странно.

Я спросил себя, что он имел в виду, но потом услышал голос:

— Ты в порядке!

Я оглянулся через плечо и увидел приближающегося легионера, опирающегося на костыль, его голова была освещена заходящим солнцем. Мне потребовалось мгновение, чтобы разглядеть на этом скрытом тенью лице скупую, искреннюю улыбку капитана Кефея Строви.

— Ты помнишь, как его открыть, Кол? — спросил Мильджин, стоявший рядом со мной.

Отвлекшись, я повернулся к нему и кивнул:

— Да, сэр. Но...

— Хорошо. — Он кивнул мне. — Удачи в твоих путешествиях, сигнум. Я желаю тебе больших почестей и больших успехов.

Затем он повернулся и зашагал прочь, направляясь из Трифекты на восток.

Я СМОТРЕЛ НАЗАД, на башни Талагрея, пока наш экипаж громыхал по дороге, а равнины и массивные морские стены медленно скрывались в утреннем тумане. Я считал оставшиеся месяцы сезона дождей и боролся со знанием, что всего через несколько месяцев наступит другой сезон.

— Выдержит ли это? — тихо спросил голос Аны.

Я повернулся к ней, она сидела с завязанными глазами на сиденье напротив меня, а ее руки были удобно сложены на коленях.

— Простите, мэм? — сказал я.

— Выдержит ли это — ты ведь об этом думаешь, да? — сказала она.

— Вы теперь читаете мысли, мэм?

— О, нет. Это очевидная мысль, которая может возникнуть у человека, покинувшего Талагрей — или приехавшего в него. Разрушатся ли все эти хитросплетения и сооружения, построенные на крови и тяжелом труде стольких людей и спланированные столькими блестящими умами… смогут ли они устоять перед лицом того, что грядет? — Она склонила голову набок, ухмыляясь. — Жаль, что я не могу читать твои мысли, Дин. Вместо этого я вынуждена задавать тебе глупые вопросы.

— Вы можете мучить меня всю оставшуюся поездку, мэм, — сказал я с кривой усмешкой. — Не стоит начинать раньше времени.

— Мм. Но мне хотелось бы задать тебе один конкретный вопрос.

— И какой?

— Я хотела бы спросить тебя, Дин, что такое Империя?

Я моргнул, когда экипаж подпрыгнул.

— Э-э... простите, мэм?

— В конце концов, я слышала твои отчеты, — сказала она. — Я заметила, что многие люди заявляли тебе, что Империя была тем или тем или функционировала таким-то образом… Странно, не правда ли? Возможно, это вызвано экзистенциальной природой кантона. Но мне любопытно, к каким выводам пришел ты. Что такое Империя, Дин? Можешь ли ты описать ее?

— Вы же не ждете, что я отвечу на этот вопрос, так, мэм?

— Я все еще твой командир. Я могла бы приказать тебе это сделать. Но это было бы довольно скучно.

Я подумал об этом.

— Ну... прежде чем я пришел сюда, мэм...

— Да?

— Я бы сказал вам, что Империя — это мощь, масса, сила и размах.

— А теперь?

— Теперь... теперь все кажется хрупким, несовершенным, импровизированным и... случайным, мэм. Неверный ветер может разнести все в пух и прах, если оставить это без присмотра.

— Верно. И я отчасти согласна. Но я всегда думала, что Империя была создана по образу и подобию того, с кем она должна сражаться.

— Это... титан, мэм?

— О, да. Потому что Империя огромна. Сложна. Часто громоздка и медленна. И во многих местах слаба. Огромный колосс, раскинувшийся по всем кантонам, в тени которого мы все живем... и все же он подвержен ранам, инфекциям, лихорадкам и плохим гуморам. Но самая странная ее особенность в том, что чем больше ее граждане чувствуют, что она разрушена, тем более разрушенной она становится на самом деле. Просто взгляни на Ухада. Как ты сказал, за ней нужно ухаживать. Потому что без этого ухода Империя рухнет. И все же довольно сложно ухаживать за чем-то изнутри, верно?

Я прищурился, глядя на нее:

— И... какова ваша роль в уходе за этим колоссом, мэм?

— О, я же говорила тебе, Дин, — сказала она, мечтательно улыбаясь. — Когда мы в последний раз катили по этой самой дороге. Именно обслуживающий персонал поддерживает Империю в рабочем состоянии. В конце концов, кто-то же должен выполнять недостойную работу, чтобы не дать рухнуть великим сооружениям нашей эпохи. Я просто выполняю техническое обслуживание, по-своему. И ты, конечно, умело помог мне в этом.

Некоторое время мы ехали в молчании.

Я сжал зубы, размышляя.

— Вы как-то сказали, мэм, что настанет время, когда вы расскажете мне много истин.

— Это так.

— Сейчас такое время?

— Сейчас? — Она прижала руку к стенке экипажа, чувствуя, как он содрогается. — Сейчас самое время рассказать несколько истин, если ты захочешь их услышать, Дин. Затем мы сможем решить, захочешь ли ты услышать больше.

— Вы не обычный расследователь Юдекса. Так?

— Это правда. Я действительно не обычный расследователь Юдекса.

— И то, что вы находились в Даретане, чтобы наблюдать за Хаза — часть какого-то гигантского заговора. Верно?

— Это тоже правда.

— И мне интересно, что вы теперь собираетесь делать в Даретане, мэм.

— О, я не собираюсь возвращаться в Даретану, Дин, — сказала она. — Офис Юдекса там будет закрыт. Это было очень подходящее место для ссылки, и оно послужило своей цели. Вместо этого экипаж сначала остановится в маленьком городке на границе кантона Тала. Там я обсужу события последних недель с консулатом, который ждет меня сейчас.

Я уставился на нее:

— Консулатом Юдекса? Он ждет вас?

— Уже целый день. Мне не терпится поговорить с ним. В конце концов, это была его идея — выдумать историю о моем изгнании.

— Подождите. А ваша помощница? Ее убил твич или она действительно жива? Или это была всего лишь история, которую вы придумали, чтобы обмануть Хаза?

— Ты ее не знаешь, — фыркнула Ана. — И это ее личное дело. Я не стану посвящать тебя в ее положение, Дин, каким бы способным и достойным восхищения ты ни был.

Я был ошеломлен, на мгновение. Мысль о том, что консулат — одно из гигантских нестареющих существ, вторых после самого императора в имперской иерархии, — теперь ждет Ану, была для меня непостижима.

— Что произойдет после того, как вы поговорите с консулатом, мэм? — медленно спросил я.

— Ну... он, скорее всего, даст мне новое задание, — сказала она. — Я расследователь, но служу в очень... специальном подразделении. Мне задают вопросы, которые либо деликатны, либо чрезвычайно сложны для понимания, либо и то, и другое вместе. Другими словами, я делаю то, что делают многие в великой и небесной Империи Ханум — поддерживаю ее работоспособность в надежде сохранить стены. Как только я поговорю с консулатом, я, подозреваю, приступлю к следующему заданию. Следующее преступление, следующее убийство, следующее предательство.

Я уставился в окно, наблюдая за проплывающими мимо пейзажами.

— И все же, прежде чем я уйду, — сказала она, — консулат, вероятно, захочет поговорить и с тобой, Дин.

Я промолчал.

— Мне все равно понадобится помощник расследователя, — сказала она. — И ты неплохо поработал в Талагрее. — Она на мгновение задумалась. — Конечно, можно было бы быть повеселее и улыбаться чуть чаще, но все равно, это хорошая работа. Я бы попросила тебя продолжать в том же духе, если хочешь.

Мой взгляд был прикован к пейзажам за окном. Мерцающая завеса джунглей снова окутала нас, и все погрузилось в темноту. Я подумал о маленькой грязной Даретане и о том, какие немногие возможности ждут меня там.

Я посмотрел на свои ботинки, теперь уже поношенные и покрытые пятнами от всех моих путешествий. Я подумал, что они выглядели не так уж плохо. Возможно, они выглядели бы еще лучше, если бы их носили чуть больше.

— Я кое-что купил вам, мэм, — сказал я. — Подарок.

— Действительно? — спросила она. — Почему?

Я протянул ей маленькую деревянную коробочку:

— После всего случившегося я почувствовал, что в долгу перед вами.

Она открыла коробочку и понюхала содержимое, затем села, ее тело трепетало от восторга.

— Настры! — восхищенно сказала она. — Прививки настроения! И они...

— Галлюциногенные, — сказал я. — Те, о которых вы всегда спрашиваете. Мне пришлось посетить очень сомнительный магазин в Талагрее, чтобы купить их. Только, пожалуйста, не употребляйте их сейчас, мэм. Подозреваю, что это сделало бы наше путешествие не таким приятным.

Она радостно захихикала.

— Да, да. Было бы неразумно приходить на беседу со своим боссом, когда настры еще не исчезли из черепа. Спасибо, Дин. Я это очень ценю.

Я устало улыбнулся.

— Возможно, это странный способ приступить к своим обязанностям в качестве вашего официального помощника — нарушить закон еще до начала работы.

Она убрала коробочку подальше.

— Так ли это? — Затем она улыбнулась своей ужасной хищной улыбкой: слишком много зубов, и все слишком белые. — Лично я нахожу, что это предвещает много хорошего.

Я надвинул свою соломенную конусообразную шляпу на глаза, лег на спину с мечом на боку, и начал дремать.