Вблизи города Тернополя берет свое начало большой лесной массив, издавна называемый местным населением Черным лесом. Начинаясь в Подолии, еще у белых известковых отрогов, именуемых товтрами, он заворачивает под Львов, спускается к Ивано-Франковску и, пересекая Карпаты, кончается уже в Чехословакии.

В один из жарких июльских дней 1944 года в глухом сонном урочище Черного леса проходило тайное совещание, еще и поныне неизвестное многим историкам международных отношений.

Окруженный несколькими вооруженными людьми в странной разношерстной форме, стоял, прислонившись к высокому буку, худощавый немецкий офицер в мундире полковника вермахта. (Следует сразу заметить, что значительно позже, лет одиннадцать спустя, этого человека в хорошо сшитом штатском костюме москвичи могли видеть на перроне Белорусского вокзала в свите канцлера Германской Федеративной Республики, когда он переводил Аденауэру с русского на немецкий приветственную речь главы Советского правительства.)

Профессор теологии и один из видных гитлеровских разведчиков, Ганс Кох состоял тогда еще на действительной службе в фашистской армии. За каждым его словом угадывалась воля пославшего его в Черный лес немецкого фюрера. Обстоятельства военного времени помешали застенографировать речь Коха, но говорил он, по свидетельству участников этого тайного совещания, примерно следующее:

— Как видите, международная ситуация меняется с каждым днем! — Ганс Кох, поморщившись, показал рукой на восток, откуда доносились отзвуки далекой орудийной канонады. — Но не пристало нам с вами терять присутствие духа в эти минуты. Сейчас под Бродами, сдерживая наступление красных, вместе с немцами сражаются ваши земляки — украинцы, набранные в дивизию СС «Галиция». А с вами, с их братьями и единомышленниками, мне бы хотелось тоже найти общий язык, тем более что я знаю: здесь собрались наиболее доверенные вожаки «украинской повстанческой армии»[1]. Я имею полное право разговаривать с вами откровенно. Лучшие годы своей жизни я, немец по национальности, связал с Украиной. Я был сотником «украинской Галицкой армии», которая шла из-под Львова к золотоверхому Киеву в девятнадцатом году. Потом, когда в период между двумя войнами мне довелось заниматься научной работой в Кенигсберге, в Бреслау и Данциге, всякая новая встреча с моими давними украинскими друзьями доставляла мне истинное удовольствие, и мы извлекали из них взаимную пользу. Потом, вы это хорошо знаете, я был причастен к формированию украинского батальона «Нахтигаль», который первым ворвался с нашими частями на улицы Львова утром 30 июня, вскоре после того, как началась война с Советами…

…Тут наступает горькая страница в истории наших отношений. Я хочу напомнить о ней и поставить все точки над «г», чтобы впредь между нами не было никаких недомолвок и разногласий…

…Без нашего согласия самые молодые и самые горячие из вас поторопились вечером того же дня провозгласить создание самостоятельного украинского правительства. Не скрою — и меня, вашего гостя на этом собрании, эта преждевременная мера застала врасплох. Я постарался образумить ваших руководителей, удержать их от дальнейших необдуманных действий. Напомню, что я говорил в тот вечер на площади Рынок во Львове. «Украина теперь ваша, — говорил я, — но война не окончена, а только начинается, и со всякими политическими планами надо подождать решений фюрера».

Правильно ли это было сказано? Безусловно! Когда развернулась такая война, когда вооруженные силы германской империи столкнулись с силами мирового коммунизма, надо было подождать с осуществлением частных задач до выполнения главных планов нашей победы. Все остальное, мелкое, второстепенное, только мешало бы нашему движению на восток. Ведь вовсе не случайно, даже в тех странах, которые долгие годы существовали самостоятельно и имели большой опыт государственного правления, мы в лучшем случае могли пойти только на создание протекторатов. И это было верно! Фюрер думал и думает за нас всех.

…Сейчас мы вынуждены временно сократите линию фронта, но это не должно вселять в вас уныние. Секретное оружие, которое будет скоро пущено в действие, обеспечит нашу победу. Пока же этого не произошло, давайте поговорим откровенно.

…Я знаю, что многие из вас, даже те, кто пришел сюда с нами из Кракова и Нойгаммера в немецких мундирах, были разочарованы и говорили: «Немцы нас обманули». Кое-кого, чтобы не мешали нам, мы вынуждены были изолировать. Но зная, что украинский национализм всегда был самым тесным образом связан с германскими интересами, даже в то самое время, когда мы расправлялись круто с нашими противниками, к вам мы применяли мягкие меры. Разве может строптивый ребенок обижаться на свою мать или учителя, когда они его иной раз ставят в угол? Могу сообщить теперь вам радостную весть. По личному распоряжению фюрера ваш руководитель Степан Бандера и ряд других видных руководителей украинского националистического движения съехались сейчас в Берлин. Те из вас, кто уйдет отсюда с нами, встретятся с Бандерой и другими лично. Кто останется, установят контакт иными путями. Большинство оказавшихся на свободе поняло свои ошибки, свою горячность и преждевременность тех действий, которые очень возмутили фюрера, видящего гораздо больше и дальше, чем простой смертный.

Лето 1943 г. Первый парад дивизии СС «Галиция», навербованной из западноукраинского кулачья, поповских сынков и преступных элементов. Их еще не успели обмундировать, но они уже приветствуют своих повелителей как заправские фашисты…

…В одной старинной ганзейской цеховой книге есть пословица: «Легко поднять знамя на флагштоке, но очень трудно стоять под ним и выстоять!»

…Мы и впредь должны стоять с вами под знаменами рейха и выстоять, несмотря на временные затруднения. На заключительном этапе войны у нас могут оказаться новые, неожиданные союзники, которым мы, солдаты и офицеры фюрера, гораздо ближе, чем коммунисты. Поймите это! Нам временно приходится покидать Западную Украину. Но здесь остаетесь вы — наши верные соратники. Забудем прошлые раздоры. Нас объединяет одна цель — борьба против коммунизма. Во имя далеких и окончательных целей этой борьбы вы останетесь здесь, чтобы продолжить военные действия против большевиков из вашего организованного подполья. Мы снабдили вас всем необходимым, оружием, помогли соорудить для вас тайные бункера и другие тайники. Мы будем поддерживать с вами связь по радио и другими способами, о которых узнают особо посвященные люди.

Мы не будем на вас в обиде, если, оставаясь здесь, вы, для того чтобы завоевать авторитет в простом народе, станете ругать нас, говорить: «Немцы нас обманули». Во имя тактических соображений делайте это. Ругайте как хотите, всячески скрывая свои связи с нами в прошлом и настоящем, и призывайте народ саботировать Советы, выступайте против них. В ваши руки будут попадать наши противники — коммунисты и другие советские люди. О каждом из них вы должны знать все, прежде чем примете окончательное решение. Ваша служба безопасности должна быть на высоте. Помните, каждый попадающий в ваши руки человек оттуда, с Востока, особенно человек знающий и много видавший, — это маленькая энциклопедия, и читатель, умеющий ею пользоваться, может вычитать из нее очень много. Изучайте, прощупывайте каждого плененного, и вы узнаете о враге гораздо больше, чем он будет знать о вас.

…Среди бандитских вожаков, слушавших прощальные напутствия Ганса Коха в Черном лесу летом 1944 года, был мрачный и замкнутый на вид человек, бандитский вожак, известный среди украинских националистов по кличке Хмара.

…Спустя несколько часов после того, как Ганс Кох, закончив совещание с вожаками остающихся в Черном лесу банд, уехал на своем «опель-адмирале» по направлению к Станиславу, Хмара прибыл в расположение своего куреня. Его подчиненные уже заканчивали выгрузку с немецких транспортеров ящиков с амуницией и оружием. Водители транспортеров, покуривая, наблюдали, как националисты затаскивали в гущу Черного леса подарки отступающего вермахта.

Хмара поторопил бандеровцев и приказал позвать к нему Мелетия Гуменюка, по кличке Буйный.

Через несколько минут, продираясь сквозь заросли боярышника к месту постоя, как называли бандеровцы временное расположение своих штабов, быстро подошел молодой, стройный стрелец Гуменюк.

— Рапортую послушно, друже проводник, — доложил он склонившемуся над картой Хмаре, — по вашему приказу стрелец Буйный явился.

— Садись! — бросил Хмара, показывая на траву. Гуменюк сел, положив рядом черный автомат.

— Перевожу тебя на легальное. Понятно? — глухим голосом сказал Хмара. — На поверхности ты нам будешь нужнее. Поедешь во Львов по этой вот явке, — он развернул какую-то бумажку, — найдешь аспиранта Львовской политехники Кучерепу. То наш человек, хотя по моему заданию он будет первым активистом в том институте, когда его откроют большевики. Пусть тебя это не смущает. Он поможет тебе поступить в институт. Будешь учиться и ждать…

— А если поймают меня Советы? — с опаской спросил озадаченный Гуменюк.

— Не поймают! — сказал Хмара. — Документы верные. Теперь ты уже не Гуменюк, а Иван Фарнега. Вот тебе паспорт. А бывшего закарпатского комсомольца Ивана Фарнегу, который перебежал от мадьяр на Станиславщину осенью 1939 года, я пришил лично. Он ничего уже не расскажет. Будь спокоен!..

В карпатской глухомани под горой Грегит стремительно течет вниз, срываясь временами со скользких валунов, узенькая горная речушка. Ее каменистые крутые берега поросли пихтами, елями, высокими серостволыми буками.

Едва удерживаясь на крутых склонах, постукивая топориками-молоточками по камням, обследуют породу два нагруженных рюкзаками молодых инженера-геолога — Гнат Березняк и Юрий Почаевец. Не подозревают геологи, что их давно уже бесшумно преследует человек, которого его сообщники знают не по фамилии, а по кличке — Стреляный. Он крадется за ними, сжимая пистолет в кармане, стараясь не шуршать палой листвой. Вот остановились геологи на небольшой площадочке, отдышались. Почаевец, утирая пот со лба, сказал:

— Ну и глухомань! Куда нас только черти не заносят! И подумать: читал я где-то, что еще до нашей эры посылал сюда Александр Македонский своих людей, чтобы ему горный воск добывали!

— На кой леший ему тогда горный воск был нужен? — удивился Березняк, постукивая по крутому камню, с которого они только что спустились.

— Оси колесниц смазывать! Лучше всякого дегтя! — сказал Почаевец, в свою очередь обследуя откос горы.

Они спускаются еще ниже, и отставший от товарища Березняк громко крикнул, чтобы заглушить течение речки:

— Юрка, как ты думаешь, понравится Тоне комната?

— Отчего ж! — закричал Почаевец, и горное эхо звонко повторило его ответ, — Хорошая гуцульская хатка. И хозяйка славная.

— Что за невидаль? — сказал Березняк, останавливаясь и пристально глядя вниз. — Куда же речка пропала?

И впрямь: речушка ушла куда-то под землю. Добрых шагов сто до поворота русло речушки совершенно сухо, лишь голые, обкатанные когда-то водой круглые булыжники синеют под весенним карпатским солнцем. Посмотрел вниз озадаченный не менее Березняка Юра Почаевец и сказал:

— А ведь там, Генка, вверху, мы форель видели. Как же прорвались туда ее мальки? Посуху или еще во времена Александра Македонского?

Оба сбегают вниз на зазвеневшие под их подошвами сухие, но скользкие голыши и начинают медленно простукивать молоточками камни на дне речушки.

Пробираются они до поворота и снова открывается им течение речушки, но дальше вода ее уже мутная, и видно, как, вырываясь откуда-то из-под земли, на поверхность всплывает свежая картофельная шелуха…

— Что за чертовщина! — воскликнул Березняк, — Никак, черти под землей картошку варят?..

В это время неподалеку от геологов, на склоне, словно подкошенная какой-то таинственной силой, падает молодая ель. Под ее корнями обнажается влажная крышка потайного люка. Оттуда высовывается голова бандеровца в шапке с черным козырьком. Он пристально следит за тем, что делают геологи, потом дает знать в бункер своим, и оттуда, из-под земли, быстро выбираются на поверхность «боевики»[2] Смок, Джура, Мономах. Соблюдая все правила предосторожности, подползают они к геологам. Шумящая речушка, что вырывается из-под земли, заглушает их приближение.

Почаевец выломал жердь орешника и пытается засунуть ее туда, откуда вырывается речушка. В это время из своего укрытия выбегают бандиты. Они валят застигнутых врасплох геологов на землю, вяжут их и затыкают кляпами рты.

— Очи завяжи, Джура! — крикнул Смок невысокому рыжеволосому бандеровцу. — И смотри, чтобы не переговаривались…

Кто бы мог подумать, что под землей в этой карпатской глухомани давно уже вырыт у самой горной речки обшитый досками двухкомнатный подземный бункер? Течение речки перехвачено цементной трубой с колодезным выходом в бункер и используется одновременно как источник снабжения чистой, проточной водой и как естественная канализация.

…Хозяин бункера по кличке Хмара сидит за чисто накрытым столом. Лазутчики подтаскивают к столу пойманных геологов и развязывают им глаза. Те жмурятся от яркого света карбидной лампы, ударившего в глаза. Березняк вытирает кровь, капающую изо рта.

По-видимому, старший среди «боевиков», Стреляный почтительно козыряет Хмаре двумя пальцами и, протягивая ему документы, докладывает:

— Говорят, геологи…

Хмара посмотрел колючим, ничего хорошего не обещающим взглядом на Березняка, все еще вытирающего кровь, и спросил:

— Шпионили?

— Мы… — хотел было объяснить Почаевец, но Хмара оборвал его:

— Молчи, не тебя спрашивают! А ну, уберите одного!

Бандеровцы поволокли Почаевца в соседний отсек.

— Говори! — требует Хмара.

— Мы озокерит ищем, — сказал Березняк. — Горный воск.

— Озокерит? — удивился Хмара. — А где он тут есть, озокерит?

— Как где? — не менее удивился Березняк. — Озокерит залегает по всему Прикарпатью…

— От холера, из молодых да ранний! — протянул Хмара, посматривая на «боевиков». — Вынюхал уже тайну земли нашей!

— Какая же это тайна? — стараясь быть спокойным, сказал Березняк. — Об этом даже у Ивана Франко написано.

— У Ивана Франко? — покосился на Березняка бандитский вожак. — А ты что, наших писателей читаешь?

— Что же здесь удивительного?

— Осмотри-ка их ранцы, Джура! — приказал Хмара рыжему бандиту, а сам принялся разглядывать документы геологов.

Джура с грохотом вываливает на дощатый пол бункера содержимое вещевых мешков. Вместе с образцами породы на пол падают манерка для воды и разные инструменты. Джура тщательно осматривает каждый предмет, а осколки раздробленной породы раскладывает на краю стола.

— С этим вместе учились? Где? — внезапно спросил Хмара.

— В Московском геологоразведочном, — ответил Березняк.

— Где помещается институт?

— В самом центре Москвы. Около Кремля.

— А ты можешь начертить схемы расположения института?

— Отчего же, — спокойно сказал Березняк. — Если дадите бумаги…

Хмара подсовывает геологу лист бумаги и карандаш, и тот привычным движением начинает чертить, попутно объясняя:

— Это — стена Кремля, здесь — Манеж, вот угол улицы Герцена и Моховой, а тут, ближе, наш институт, вот я его заштриховываю…

— Будет, — остановил Хмара и, принимая бумагу, спросил:

— Тот, второй, твой дружок… коммунист?

Трудно сейчас Березняку! Разве ведомо ему, как поведет себя на отдельном, индивидуальном допросе Юрка Почаевец, смелый, решительный, всегда идущий напролом парень, отвергающий всякую ложь? Березняк медленно сказал:

— Мы были с ним на разных факультетах… По-моему…

— Что — по-твоему? Коммунист или нет?

— Был коммунист, а теперь нет. Исключили.

— Как исключили? За что?

— Он контуженный. Ну, и пил много. Напился и побил милиционера. Вымели из партии. Только он это скрывает. Неприятно ему…

Хмара показывает Джуре на запасной выход из бункера, противоположный тому, в который увели Почаевца.

— Уведи и смотри в оба!..

Когда Березняка уводят, Хмара решительно направляется к двери, распахивает ее и кричит в глубину подземного убежища:

— А ну, давайте сюда другого!

Приводят Почаевца. Сначала Хмара спокоен:

— Ты откуда родом?

— Из Лубен.

— А почему ты Почаевец? Откуда такая фамилия на Полтавщине?

— Мои родные из Тернопольщины. Из местечка Почаев. Когда на Почаев в первую мировую наступали австрийцы, то родных эвакуировали на Полтавщину. Там я и родился.

— Допустим, — согласился Хмара. — Какой же райотдел МГБ послал вас в Карпаты наши бункера искать?

— Причем: здесь МГБ? — удивился Почаевец, — Мы геологи и ищем озокерит.

— Геологи, говоришь? А учились где?

— В Москве.

Тогда Хмара достает план, начерченный Березняком, и показывает.

— Тут — Кремль, а тут — Манеж. Сколько километров отсюда до вашего института?

Понимая хитрость бандита, Почаевец, улыбаясь, говорит:

— Причем здесь «километры»? Вот он, наш институт! — И карандаш уткнулся в заштрихованный квадрат.

— А может, здесь? — И Хмара воткнул карандаш в угловой дом.

— Нет, здесь университет.

— Называй дома налево.

— Тут — американское посольство…

— Американское? — живо заинтересовался бандитский вожак.

— Да, американское посольство. А рядом с ним — гостиница «Националь», вот, на углу, ее кафе…

— С какого года ты в партии?

— С тысяча девятьсот сорок третьего!

— А за что тебя исключили из партии?

— Никто меня не исключал!

— Напарник твой, Березняк, коммунист или комсомолец?

— Это вас не касается. Вы что, судья или прокурор? Кто вам дал право меня допрашивать?

— Гляди, хлопцы, еще огрызается! — сказал Хмара, вновь пристально разглядывая Почаевца. — Ишь, горячий какой!.. Ну ничего, мы смелых любим, даже врагов, а ваша работа, быть может, полезна будет для «самостийной Украины», если вы этот самый озокерит найдете.

С этими словами Хмара поднялся и подошел к шкафчику. Он распахнул его дверцы, достал оттуда краюху хлеба домашнего изготовления, пласт ржавого сала, посыпанного солью, сулею самогона, два стакана. Разместив все это на столе, уселся и предложил сесть с другой стороны геологу.

— Только, вижу я, вас, таких идейных, большевики что-то слабенько кормят. Все ваши манатки обыскали — куска хлеба нет. А вы, небось, голодны, да и знаю я, что мастак ты по этой части. — Хмара кивнул на сулею. Уверенным хозяйским жестом он налил в оба стакана самогон.

— Ну, будьмо! — милостиво пододвигая геологу стакан самогона, говорит Хмара. — Выпьем за то, чтобы дети дома не журились, чтобы дождались они нашего господства на этой земле.

И вдруг Почаевец не выдержал. Его прорвало. Белея, он резко отодвигает стакан и говорит:

— На этом сале следы человеческой крови. Я с бандитами водки не пью!

— Ах ты, паскуда! — преображается Хмара и наотмашь, через стол, изо всей силы бьет Почаевца увесистым кулаком по лицу.

Геолог падает навзничь, зацепив сулею, и она со звоном разлетается на острых образцах породы.

— В запасной бункер его! — командует Хмара. — Воды не давать! И чтоб с тем не разговаривал, а то головы вам поотрываю…

Маленький, но красивый прикарпатский городок Яремче со всех сторон окружен покрытыми лесом горами.

Глухая ночь. Шумит водопад на быстром Пруте, тревожно перекликаются собаки.

Но вот в одном из домиков зазвенело оконное стекло.

Стучится, боязливо озираясь, девушка с чемоданчиком. Ей холодно и страшно здесь одной в такую позднюю пору.

Наконец распахивается окно, и старческий голос спрашивает:

— Що вам потрибно?

— Скажите, Катерина Боечко здесь живет?

— Ну, я Катерина, а что вам?

— У вас наши ребята для меня комнату сняли. Я Тоня Маштакова. Из Москвы.

— Погодите, сейчас отворю…

Тоня вошла из темноты на ощупь и остановилась посреди комнаты. Наблюдает, как старушка в домотканой рубахе зажигает керосиновую лампу. Разгорающийся свет ее постепенно озаряет всю бревенчатую избу гуцульской архитектуры.

— А где же ребята? Юра с Генкой? Обещали встретить, — сказала растерянно Тоня.

— Нет их дома. Как ушли еще в субботу в Карпаты, так и не приходили, — говорит старушка.

— Как не приходили?! — воскликнула Тоня. — Я же им телеграмму послала…

— Вот она, телеграмма-то ваша. Только не читали они ее…

Уже проснулся городок, но горы еще затянуты утренним дымом туманов, и шумный водопад под скалами, где закипает вода быстрого Прута, тоже все еще покрыт белой пеленой. Аукаются паровозы на станции, где разгружают лес, спущенный по узкоколейке с гор. Под линией железной дороги проходит только что вернувшийся с боевой операции отряд «ястребков».

В послевоенные годы в западных областях Украины слово «ястребки» было ненавистно бандитам, запрятавшимся в подземные бункера. Лучшая молодежь Западной Украины пошла в те годы в истребительные отряды, чтобы вести борьбу с бандитами, оставленными гитлеровцами в советском тылу.

Должно быть, и этот отряд «ястребков» города Яремче тоже преследовал ночью какую-нибудь банду, а может, след заклятого Хмары пытался нащупать.

Одетые разношерстно хлопцы с винтовками и автоматами идут в грязных сапогах. Небритые, но еще очень молодые лица. Запевала затягивает песню, и весь отряд, ведомый лейтенантом госбезопасности Паначевным, запевает:

Не столичный киевский песенник, не профессиональный поэт сочинил эту песню с наполненными гневом словами: «Что же вы наделали, бандеровские звери? Комсомольца молодого без вины убили. Буйный ветер ваши кости поганые развеет, позабыть же комсомольца никто не посмеет!»

Восемнадцатилетний комсомолец Мыкола Максис сложил эту песню на Волыни и поплатился за нее головой. Однажды вечером из местечка Мизоч на работу в сельские библиотеки шли две комсомолки. В Дермани их задержали бандеровцы, отрубили топорами головы, вырвали у девушек сердца.

Узнав об этом злодеянии, Максис написал песню. Сперва она звучала так:

Потом песня эта, принятая на вооружение народом, из Волыни проникла на Станиславщину, пополнялась новыми куплетами, в ней появился собирательный образ комсомольца, погибшего за правое дело от рук националистических бандитов.

Песня становилась страшной для тех, кто террором пытался помешать укреплению Советской власти, коллективизации.

…Вечером, после молотьбы, Мыкола Максис пришел к себе домой. Мать налила сыну молока. Усталый после работы, он пил это вкусное, пахнущее травами молоко. В это время в хату ввалились бандиты Дрозд, Кальчук и их вожак Турчин.

— Молочко попиваешь?! — закричал Турчин. — Давай сюда комсомольский билет!

— Умру, а не отдам! — ответил Максис, вскакивая. Ему скрутили руки, выволокли на улицу. Избиваемый бандитами, он кричал: — Не боюсь вас! Все ненавидят вас! Народ уничтожит бандеровцев под корень! Советская власть отомстит за меня!

…Максиса застрелили у двух камней, подле его хаты, а вот сейчас песня, созданная отважным комсомольцем, перевалила Карпаты и слышалась на тихих улочках Яремче.

Задержалась на тротуаре Тоня Маштакова в наброшенном на плечи гуцульском полушубке, который дала ей хозяйка Катерина Боечко. Печально прислушивалась она к песне, рожденной событиями тех тревожных лет, пропустила отряд и пошла дальше, огибая лужи, затянутые корочками тонкого льда. Остановилась у здания с надписью: «Районный отдел Министерства государственной безопасности УССР». Помедлив, толкнула входную дверь.

…Начальник районного отдела МГБ майор Загоруйко, смуглый, чернявый, чуть горбоносый человек, был удивлен столь ранним визитом незнакомой девушки. Он посмотрел ее документы, увидел московскую прописку в паспорте, полистал комсомольский билет. Не раз в те трудные послевоенные годы враги пытались засылать в органы государственной безопасности своих лазутчиков, преимущественно красивых девушек, чтобы узнать, как ведут чекисты борьбу с националистами.

В поведении Антонины Дмитриевны Маштаковой ничего настораживающего не было. И ее московский говорок, и ее искренний рассказ о пропавшем женихе, и ее не вызывающие подозрения документы — все это не внушало опасений.

Единственным странным совпадением было то, что исчезнувшие геологи остановились на квартире у Катерины Боечко. По ряду очень важных причин, известных только немногим, эта пожилая женщина интересовала органы нашей государственной безопасности. То, что Боечко пустила к себе «на станцию» двух молодых геологов, было для Загоруйко полной неожиданностью.

«Почему же все-таки они попали именно к Боечко?» — подумал он про себя, но не подал виду, что это совпадение его заинтересовало.

— Никаких записок они вам не оставили?

— Решительно! Сказали только хозяйке, что к моему приезду обязательно вернутся.

Загоруйко нажал кнопочку звонка на столе. В комнату быстро вошла его секретарь — молодая девушка в гимнастерке, но без погон, с волосами, заплетенными коронкой.

— Соедини меня, Лида, с начальником Карпатской геологоразведочной экспедиции Кутаревым. Только побыстрее.

Лида ушла, а Загоруйко задумчиво спросил, постукивая пальцами по столу:

— И говорите, обещали встретить на станции?

— А как же. Вот письмо Гната!

Майор раскрыл письмо, но в эту минуту зазвонил телефон. Загоруйко снял трубку.

— Товарищ Кутарев?.. Майор Загоруйко из МГБ. Вы посылали в Карпаты ваших геологов Березняка и Почаевца?.. В какой район?..

Очень внимательно слушал Загоруйко ответы Кутарева, а тем временем рука его записывала населенные пункты, географические названия…

— И гора Острая?.. Какое задание?.. Озокерит… И карта района? Геологическая карта?.. Так. А масштаб?.. Один к двумстам тысячам?.. На какой срок вы их посылали?.. Во вторник должны были вернуться? Сегодня пятница — их в Яремче нет… Как нет? Очень просто, нет! — Загоруйко снова нажал кнопочку звонка. — Минуточку…

Вбежала Лида.

— Паначевного!

— Он только что с операции, товарищ майор! — сказала Лида.

— Неважно, разбудите! — бросил майор и, снова прижимая ухо к трубке, продолжал: — А вы, товарищ Кутарев, когда посылаете сюда людей, то хотя бы предупреждайте. Надо же понимать положение…

И только положил трубку Загоруйко, вбежал тот самый лейтенант, который вел «ястребков» по улицам городка, когда Тоня Маштакова шла в райотдел. Одна щека у него выбрита, с другой наскоро стерто мыло.

— Простите, товарищ начальник! — показывая на несовершенство своего туалета, извиняется Паначевный.

— Ладно, Паначевный, церемонии потом, — прерывает лейтенанта Загоруйко и, выходя из-за стола, подводит его к карте. — Пропали наши инженеры Почаевец и Березняк. Вот куда они двинулись…

Тоня смотрит на карту и слышит, как Загоруйко объясняет:

— Пошли на северо-запад… Пасечная, Манявский скит… Вот Липовица… Здесь гора Малый Сехлес… Здесь — Острая…

— Острая? — воскликнул Паначевный, — Здесь же в последний раз видели Хмару.

— Об этом потом… Соберите своих хлопцев. Трудно, но ничего не поделаешь. Вторую оперативнорозыскную группу поведет Солоненко. А я тем временем свяжусь со Станиславом и ориентирую Перегинск и Рожнятин… Скорее… Только скорее…

Паначевный вбежал, задыхаясь, в казарму, где отдыхал взвод «ястребков».

Кое-кто уже разделся и засыпал на койке после утомительного блуждания по горам, другие прихлебывали чай из фаянсовых кружек, третьи брились.

— Созывайте всех! — закричал Паначевный. — Тревога!

…Тем временем, беседуя с Тоней, майор Загоруйко забрасывал ее вопросами:

— Ваш жених откуда родом?

— Из Корца. А Почаевец — полтавчанин. Его родители — старые члены партии…

— Вы сказали, что в 1947 году они окончили Геологоразведочный институт. Таким образом, в армии им служить не удалось?

— Как же, служили! — воскликнула Тоня. — С третьего курса, когда немцы под Москвой были, добровольцами ушли. Их только в Вене демобилизовали.

— Березняк говорит по-украински?

— Разумеется…

Устремив на Загоруйко большие, полные отчаяния глаза, Тоня спросила дрожащим голосом:

— Скажите… а Хмара — это очень страшно? — И, не выдержав, зарыдала, залилась слезами.

Прочесывая северо-западный район Черного леса, оперативно-розыскная группа, посланная майором Загоруйко, постепенно приблизилась к тому месту, где были захвачены бандитами геологи. Во главе группы, состоявшей из «ястребков», чекистов, колхозников, лесорубов, работников районного центра, шел лейтенант Паначевный.

Рассредоточившись, народные добровольцы бредут по оврагам, пересекают поточки, взбираются по их крутым и обрывистым берегам, внимательно заглядывают под корневища огромных буков и осматривают расщелины скал.

Недавно очнувшиеся от зимней спячки, уродливые, черные с оранжевыми пятнами саламандры, услышав шум шагов, поспешно уползают в тень на своих раскоряченных лапах.

Один из «ястребков» нашел под кустом орешника тщательно засунутую туда пачку от сигарет и передал ее Паначевному. Лейтенант осторожно разворачивает ее и тихо говорит:

— «Верховина». И сухая. А ведь вчера шел дождь!

Еще пристальней изучается сейчас каждый след, всякий обломанный кустик. Кто-то нашел на траве яичную шелуху. Движения прочесывающих лес стали еще медленнее. На краю оврага мелькнул силуэт часового из бандитской охраны.

— Туда! Быстрее! — крикнул Паначевный.

Бандит дает очередь из автомата и катится на дно оврага, где чернеет пастушья колыба — островерхий шалаш, сложенный из молодых деревьев.

— Облава! — закричал бандит спящему в колыбе на соломе бородатому человеку в стеганой телогрейке, а сам побежал, петляя, по дну оврага.

Защелкали выстрелы.

— По ногам! Только по ногам! — предупреждает лейтенант, подбегая к колыбе.

Оттуда вылетела граната. Падает Паначевный. Граната рвется, и осколки ее ранят одного из «ястребков». Паначевный вскакивает и вместе с двумя «ястребками» забегает в колыбу.

Бородатый бандит пытается стрелять, но у него заело автомат. Он хотел было сорвать с пояса вторую гранату, но Паначевный и два «ястребка» сбили бандита с ног.

Пойманный бандит по кличке Ивасюта сидел уже в следственной камере, а парикмахер, орудуя ножницами, срезал с его подбородка клочья рыжеватых, сбившихся волос. По мере того как очищалось от волос лицо Ивасюты, расхаживающий по камере майор Загоруйко все пристальнее приглядывался к нему. Наконец он радостно воскликнул:

— О, кого я бачу? Какая неожиданная встреча! Оказывается, вы не только Ивасюта, но и руководитель группы связи «Карпаты — Запад» Вильшаный? А я-то думаю, что за новая птица Ивасюта объявилась в наших краях!

…Во время очередного допроса, когда Лида уже отстукивала на машинке протокол, Ивасюта, он же Вильшаный, хмуро сказал:

— О геологах я ничего не знаю. Верьте мне… Возможно, другие хлопцы их поймали?

— Ну, добре, — бросил Загоруйко, — а что вы делали в колыбе?

Понимая, что дальше увиливать уже бесполезно, Ивасюта наконец признался:

— У нас рядом — пункт встречи.

— С кем?

— Курьеров с закордона ждали…

Присутствующий на допросе полковник Прудько, не скрывая удивления, переспросил:

— Из-за границы?

— Да, с закордону…

— Где пункт встречи? — уточняет Загоруйко.

— Южнее села Пасечное, на склоне хребта. Там, где придорожный крест.

— В какое время? — спрашивает Прудько.

— 5, 7 и 10 мая. От двадцати до двадцати четырех часов по московскому времени.

— Ну, а если курьеры в это время не придут? Что-нибудь им помешает? — спросил майор.

— Там, неподалеку, западнее креста, метрах в двенадцати, в дупле старого бука, разбитого молнией, есть «мертвый» пункт[3]. Под листьями лежит жестяная коробочка от зубного порошка. Они положат туда «грипс»^[4], как и где с ними связаться, — довольно вяло рассказывает Ивасюта.

— Это обусловленный с ними «мертвый» пункт? — заинтересовался полковник.

— О нем знает закордонный провод[5].

— Слушайте, Вильшаный, вы ведь однажды уходили с вашей бандой за пределы Советского Союза?

— Когда-то было! — сказал, уныло махнув рукой, бывший бородач.

— А все-таки? — настаивает Прудько.

— В мае 1945 года мы пошли через границу с отрядом Прута в Польшу, а потом побывали в Чехословакии и в Закарпатье.

— Каковы были цели рейда?

— Ну… население тех стран свою новую власть начало строить. По образцу Советов… Закордонный провод приказал мешать им. Кроме того, надо было заставить украинское население в Польше сидеть на месте и не переезжать в СССР. Если бы украинцы из Польши уехали, мы тогда остались бы без базы…

— Как это — заставить? — спросил майор.

— Ну… запугать, — бросил Вильшаный, — говорили: кто только двинется на восток — убьем.

— Получается так: Советская Армия шла на запад освобождать народы тех стран, а вы несли смерть? — спросил полковник.

— Выходит… так.

— Когда оттуда вернулись? Точно! — спросил Загоруйко.

— Отряд Прута двинулся из Польши в октябре 1945 года. За две недели прошли Закарпатье, а в Черный. лес вернулись в ноябре.

— Отчего же так мало в Закарпатье задержались? — поинтересовался полковник. — Украинская же земля?

— Жарко было… Горело под ногами, — криво улыбаясь, признается Ивасюта-Вильшаный. — Против нас поднялся народ, ну потом войска. В закарпатских селах появились группы самообороны. Ни днем, ни ночью не давали нам покоя…

— Выходит, не очень любят вас закарпатцы? — спросил майор.

— Где там! Они больше до коммунистов липнут, а про «самостийну» и слушать не хотят. Такие консерваторы!

— Гляди, и такое словечко знаешь! — засмеялся полковник.

— А чего ж не знать? — обиделся Ивасюта. — Я же на втором курсе духовной семинарии во Львове был.

— Почему не окончили? Вместо креста да за автомат? — спросил Загоруйко.

— Когда запахло войной с Советами, митрополит Шептицкий нас к националистам послал. Благословил и сказал: «Идите, богословы, туда, в тех отрядах тайных, что должны помогать немцам, вы будете нужнее…»

— Значит, из того рейда в Черный лес вы без пополнения вернулись? — спросил полковник.

— Какое там пополнение! — с горечью признался Ивасюта, — Туда пошло триста сорок, а вернулось сто восемьдесят… Правда, командир похвалил нас: «Ну и шуму наделали, хлопцы! Настоящие орлы!»

— А то, что при этом погибло почти полтораста молодых хлопцев, — это вашего командира не волновало? — спросил майор.

— Не-е, — протянул Ивасюта, — он твердый человек… А многим из нас уже тогда ясно стало, что дело наше — хана! С дубиной против солнца…

— Хмара тоже вернулся из того рейда вместе с вами в Черный лес? — спросил Прудько.

— Да. Он командовал тогда сотней.

— И с той поры Хмара здесь? — быстро спросил майор.

— А кто его знает, может, здесь, а может, там бродит, как Марко Проклятый!

— Говорите яснее, — потребовал полковник. — Пока вас спрашивали о другом, отвечали точно, а как зашла речь о Хмаре, начали вилять. С той осени вы не видели Хмару?

— Нет, не видел. Слышал краем уха, что у него особое задание.

— Как же все-таки, Ивасюта, — настаивает полковник, — вы руководитель такого важного узла связи «Карпаты — Запад», вам поручают встретить курьеров из Мюнхена, и вдруг вы не знаете, где ваш старый дружок?.. Где бункер Хмары, ну?

— Лучше не крутите, — добавил майор в тон полковнику.

— Я не кручу… Хмара очень осторожный. Как лис. В мае прошлого года я пришел на пункт связи около хутора Доужинец. Там меня ждали боевики Хмары из его личной охраны — Стреляный, Реброруб и Смок. Они сказали, что Хмара поручил подгон товить мою встречу с ним. Подождали день у Доужинца, потом они отвели меня на запасной пункт связи за селом Манява…

— Манява? — уточнил майор.

— Да, за Манявой… У трех пихт… Но Хмара не пришел. Или заподозрил что неладное, или не смог прийти — не знаю. Возвращаемся мы снова с его боевиками. Ждем его в шалаше пастуха день, сидим второй, третий, тут приходят связные от вожака Гомина и ведут к нему на совещание. А Хмара так и не появился…

— Где проходило совещание? — спросил майор.

— В районе урочища Плоска, за Надворной, — сказал Ивасюта, и Прудько с майором многозначительно переглянулись при этих словах.

— Сейчас эта линия связи с Гоминым действует? — спросил Загоруйко.

— Так Гомина же убили «ястребки» под Богородчанами, когда он шел на связь с эмиссаром Комаром, прибывшим от американцев! Вы что, не знаете?! — с удивлением воскликнул Ивасюта.

— Ну, а все-таки, где же бункер Хмары? — настаивает майор.

— Бог его знает, — махнул рукой бандит.

— Мы не бога сейчас спрашиваем, а вас! — бросил Прудько. — Ваше хваленое подполье теперь составляют лишь небольшие остатки уголовных банд. Это гитлеровские последыши. Большой опасности для нашей страны они не представляют. Все равно, как верно вы сказали, что дубиной замахиваться на солнце. На что же вы надеялись?

— Как на что? — удивился Ивасюта-Вильшаный. — На войну…

Спустя несколько дней в запасном бункере Хмары его боевики Смок, Джура, Мономах и Стреляный, которым Хмара поручил охранять захваченных геологов, резались в подкидного дурака. Бункер был попроще командирского. Из него только один выход — через главное помещение, где обычно производились допросы. На полу в углу лежал связанный Березняк. Свет керосиновой лампы падал на его избитое, окровавленное и как будто сонное лицо.

«Что же делать мне сейчас? — лихорадочно думал Березняк. — Надежды на спасение очень мало. Что бы мы ни говорили, бандиты не поверят в то, что мы случайно попали в их расположение. А не поверив, уже не отпустят отсюда на волю, как бы мы ни клялись в том, что после не приведем сюда «ястребков»».

В том, как будет себя вести Почаевец — горячий и прямой парень, не умеющий кривить душой, — Березняк не сомневался. Скорее всего он скажет все, что думает про бандитов, и тем только ускорит свою смерть. Но правильно ли это будет?

«А что, если попытаться войти в доверие к бандитам? Прикинуться их единомышленником? Попытаться перехитрить их? Вести себя здесь так, как вел себя среди немцев надевший гитлеровский мундир храбрый разведчик Николай Кузнецов?»

…Бледные после долгой зимы, проведенной под землей, бандиты бросали на стол карты ленивыми, расслабленными движениями.

— Эх, и дал я маху тогда, когда Хмара проводил работу по Олегам, — сказал рыжеволосый охранник Джура. — Надо было согласиться…

— По каким Олегам? — спросил сидящий поодаль от играющих молодой конопатый бандит Орест.

Джура презрительно, искоса глянул на него и процедил:

— Не знаешь, что такое Олеги? Да, положим, ты только через год к нам пришел. Олеги, друже, — это те, кого провод из-под земли переводит на легальное положение. Дал тогда Хмара тем хлопцам, что согласились легализоваться, деньги, документы крепкие, и поразъехались они кто куда. Был у нас такой боевик — Буйный, начитанный тип, бывший студент. Так тот, пока мы отсиживались по бункерам, ухитрился уже институт окончить. Я слышал, где-то инженером на Дону или в Донбассе работает.

— Много хлопцев тогда ушло! — подбрасывая шестерки, проронил Стреляный. — Я бы тоже ушел, если бы не то, что из Армии Красной смылся.

— Побоялся Берлин брать? — пошутил Мономах.

— И ничего не побоялся. А зачем? Настанет время — Киев возьмем. Это — дело!

— Для чего же Хмара отпустил сразу столько хлопцев? — наивно спросил Орест. — А кто за наше дело будет драться?

— Кто тебе сказал, что они насовсем отпущены? — косясь на новичка, заметил Стреляный. — Они, брат, к нашему делу крепкой ниткой пришиты. Живут себе по разным городам и селам под чужими фамилиями, вынюхивают все, что надо, а когда нужно будет, Хмара ту ниточку и дернет. У него, брат, в бутылке, что в тайнике хранится, все их фамилии и адреса переписаны, все их «псевдо», даже фотокарточки некоторых есть…

— Вот этого я малость не понимаю, — сказал, выбрасывая с облегчением последнюю карту, Мономах. — Как можно такую важную тайну в земле хранить? Найдет какой-нибудь пацан эту бутылочку, снесет ее чекистам и — хана: всех наших Олегов переловят, как куропаток…

— Не переловят! — сказал Стреляный. — Попробуй, подойди к этому тайнику — заминирован он! Один Хмара знает как.

Чуть приоткрыв один глаз, лежал и внимательно слушал разговор бандитов Березняк.

— Тише ты, конспиратор! — цыкнул на Стреляного Смок и кивнул в сторону, где лежал геолог.

— А что? — возразил Стреляный, — Все равно. — И он сделал руками крест, — Отсюда ему выхода нет — слышит или не слышит. Кто наше расположение увидел — быстро травой порастет!

— …Эх, скоро зазеленеет все вокруг, — стараясь замять разговор, протянул Мономах, — пошлют нас отсюда за продуктами, а я заскочу к своей Маричке в Богородчаны…

— Пока ты до своей Марички доберешься, морду солнцем подкрась, — буркнул Стреляный, — а то белый, как известь. Любой «ястребок» догадается, где зимовал.

— А прикажет Хмара этого караулить, — кивнул в сторону геолога Джура, подтрунивая над Мономахом, — останешься тут, и кто-нибудь другой вместо тебя к Маричке залетит.

Видимо задетый за живое этим намеком, Мономах встал, заглянул в угол, дал знак — он, мол, спит — и протянул:

— И чего возятся с ними? Давно бы пора туда, откуда начинается хвост редиски! Самим жрать нечего.

— Хмара хочет выведать от них все, что они знают, — сказал Джура. — Они, геологи, немало по свету поболтались. Рядом с американским посольством в Москве учились, а ты знаешь, как это важно для нас, когда мы второй год без связи…

— Да, Хмара что-то комбинирует, — согласился Стреляный. — Меня вчера вызвал, спрашивает: «Сумел бы ты, друже, до Корца добраться?..»

Вверху раздался стук, и открылось отверстие люка. По лесенке в бункер стал спускаться один из личных охранников Хмары, боевик по кличке Реброруб, длиннорукий, курносый детина с автоматом на груди, в немецких ботинках на толстой подошве, до колен зашнурованных телефонным проводом.

Смок незаметно смахнул со стола карты. Все вскочили, думая, что за Реброрубом проследует Хмара, но пришелец махнул рукой, чтобы садились, а сам, проходя в угол, где лежали геологи, толкнул носком ботинка в бок Березняка и закричал:

— А ну, вставай!..

Березняк, пошатываясь, встал. Реброруб кивнул Стреляному, чтобы тот шел с ним. Стреляный снял с пирамиды автомат, зарядил его, подвесил к поясу гранаты и первым поднялся по лесенке. За ним подталкиваемый снизу кулаками Реброруба, кое-как цепляясь связанными руками за перекладины, полез Березняк.

— Ну, от одного квартиранта избавились! — с облегчением сказал Мономах.

— Как же они высмотрели бункер наш? — протянул Джура, когда крышка люка захлопнулась. — Казалось, никакая собака не обнаружит!

— А ты помнишь, когда летом сорок четвертого мы собирались яму рыть для него, Хмара хотел оттянуть бункер подальше от поточка, чтобы сыро не было. А тот инженер немецкий, что в чертежи все заглядывал, настоял, чтобы часть течения пустить под полом. «Канализация, — говорил, — удобство». Вот тебе и получилось «удобство». Уж лучше бы мы в бочках воду держали, как повсюду!

— Но соседей и с бочками понакрывали, — заметил Джура. — Пожалуй, одни мы теперь на целый Черный лес остались?

— То не твой интерес — одни или не одни! — оборвал его грубо Мономах. — И больше не болтай про такое, а то Хмара голову оторвет. Ему одному виднее, какие наши силы.

Темны бывают ночи в Карпатах. Внизу туманы застилают долины с узкими реками, и сдвинутые, будто по чьему-то приказу, горы ревниво берегут покой затянутых белесоватой поволокой длинных, непомерно длинных сел и маленьких городков. В то же самое время, находясь на верховинах, вы можете увидеть над собой ясный свод неба, усеянный звездами, услышать неподалеку блеяние овец в пастушьих отарах, резкие звуки трембиты и мерное журчание поточков,

В одну из таких ночей услышали Карпаты нарастающий гул чужого самолета. Прорвавшись с погашенными бортовыми огнями на небольшой высоте, междугорьем, сквозь линию радарных станций, сбросил он таинственный груз и немедленно убрался восвояси…

…Одна за другой с темного, усеянного звездами неба в том квадрате Черного леса, где был задержан во время прочески массива Ивасюта, медленно опускаются две фигуры на парашютах.

Ночные гости, столкнувшись с землей, быстро стягивают лямки парашютов, свертывают обмякшие купола и, отойдя в сторону, зарывают их в землю вместе с еще каким-то грузом под заметными отовсюду двумя дубами.

Потом они сворачивают от опушки леса на дорогу, прощаются с таким, казалось бы, уютным и безопасным Черным лесом, и старший годами, высокий, худощавый и нескладный, с асимметричным лицом, роняет:

— Ось, видишь, Дмитро… Там, дальше, дорога на Ворохту. Я ее узнаю. Спускались однажды здесь. А там, налево, тот крест. Пошли тихонечко…

Они шли по пыльной, еще не тронутой росой битой дороге. Прикарпатское село встретилось на их пути.

Крадучись, воровато, проходят они задворками села и слышат веселый девичий смех. Окраинная хата ярко освещена. Из ее маленьких окон вырывается свет нескольких керосиновых ламп. То ли свадьба там, то ли крестины, а быть может, попросту вечеринка. Во всяком случае, по какому-то сигналу, данному изнутри хаты, утихли все голоса и кто-то здтянул:

Остановились в тени, под стеной, два ночных гостя. Не могут они приобщиться к веселью, царящему в гуцульской хате. Нельзя, никак нельзя им войти туда, потому что воры они на украинской земле, а не желанные ее гости.

— Смотри, по-нашему поют! — прошептал младший парашютист, по кличке Выдра. — И смеются как!

— Ладно, ладно, слюни не распускай, — сурово оборвал его высокий, сухопарый парашютист. — Еще не такие песни услышим, как вернемся до Мюнхену.

Они двигаются дальше, выходят в поле, приближаются к оврагу, где взяли Ивасюту, и, наконец, на фоне звездного неба возникает вдали перед ними покосившийся черный крест — частое место всех бандеровских явок и «мертвых», контактных, пунктов в те послевоенные годы.

Долговязый, по кличке Дыр, сказал молодому напарнику:

— Я уже бывал на таких встречах и все знаю. Пойду первым. В случае чего — даю голос и падаю, а ты стреляй, не бойся…

Он исчез в темноте, держа направление на крест и голосом подражая коростелю. Все ближе и ближе крест. От него отделяются и идут навстречу Дыру, похлопывая себя по голенищам прутьями, три человека. Разве могли предположить тогда закордонные курьеры, что вместо бандеровских связных на встречу выходил лейтенант Паначевный и его оперативники? Дыр остановился и приветствует их паролем:

— До Болехова далеко?

Вместо ответа встречные набрасываются на Дыра, и он успевает только хрипло крикнуть:

— Измена! Стреляй!..

Но тихой остается ночь в Карпатах, и от опушки леса отделяется Дмитро-Выдра с поднятыми кверху руками.

Первый допрос задержанного закордонного курьера по кличке Выдра вели вдвоем прибывший из центра подполковник Кравчук и коренастый сероглазый полковник Прудько. На небольшом столе лежали стопка бумаги и остро отточенные карандаши. Бандит сидел несколько поодаль.

Сверх всякого ожидания Выдра, не в пример многим другим пойманным бандитам, охотно сознавался во всем и был настолько откровенен, что его признания поначалу казались особой хитростью. А ведь бывало и такое: «гости» оттуда на случай провала заранее придумывали себе для допросов согласованную с иностранными разведками легенду с полным, чистосердечным раскаянием.

…Полковник встал и, подойдя к соседнему длинному столу, поднял новенький, вороненый американский автомат. Опытными движениями человека, умеющего владеть оружием любой иностранной системы, Прудько вынул диск и, наводя ствол автомата в потолок, проверил его работу.

Он положил, не глядя, автомат обратно на стол и, возвратившись к месту допроса, спросил:

— Так чего же вы не стреляли, а, Дмитро? Машина в полном порядке. И дружка подвели!

— Какой же он мне дружок? — с горечью сказал Дмитро, держа руки на коленях. — Разные пути у нас…

— Какие же разные? — вмешался Кравчук. — На чужом самолете прилетели, как воры, спустились, с американскими автоматами шли на нас.

— Но я же не стрелял. А мог, — глухо выдавил Выдра.

— Почему? — осторожно спросил полковник.

— Осточертело мне уже все. Мюнхен, чужие дома, жизнь на подачках. Затянули меня за границу как бы воевать за «самостийну Украину», а стал я у немецкого бауэра свинское дерьмо вывозить…

— Как же это так от свинского дерьма вы за американский автомат взялись? — спросил Кравчук, кивая на оружие, лежащее на столе.

— Ну, я не сразу на обучение пошел. Сперва меня хотели англичане в Малайю, завербовать. Завоевывать Украину из английских колоний. А наши хлопцы, что там побывали, сказали: «Не будь дурнем, Дмитро! Если тебя там, в джунглях, партизанская пуля не настигнет, то желтая лихорадка доконает». Ну, я отказался, а тогда руководители наши стали нажимать: «Присягу давал? Давал! Не хочешь дальше за «самостийну» бороться? Гляди, как бы не убрали тебя совсем!» Вы себе не представляете, как беспощадно эсбэ бандеровское с отступниками расправляется, с теми, кто домой хотел бы вернуться! Ходил хлопец по Мюнхену, а на рассвете его труп находят с удавкой на шее. У Степана Бандеры, шепотом между собой говорят националисты, в самом Мюнхене есть подземный тайный бункер. В этом бункере палачи националистов и их шеф Кашуба пытают всех, кто кажется им подозрительным…

— В Мюнхене и бункер для пыток? — удивился полковник. — Но ведь там пока не самостийна Украина, а Западная Германия. Как же немецкие власти разрешают такой произвол?

— Он не один такой! — охотно сказал Кучма, оглядываясь и, видимо, чувствуя себя здесь куда спокойнее, чем там, где ему угрожала бандеровская удавка. — У нас там есть специальный отдел по связи с американской разведкой. Он называется «Огайо». Им руководит Михайло Андриют, а следователи в том отделе — Петро Ковальский и Иван Глуховецкий-Ильяшевский…

— «Огайо»? — удивился Прудько. — Не могли для кодировки украинского названия придумать?

— Так вот, эти из «Огайо», — не обратив внимания на замечание полковника, продолжал Кучма, — организовали отделения в лагерях Корнзберга, Мюнхена, Миттенвальда. Покажется им подозрительным такой «перемещенный» украинец — они волокут его туда и пытают, не хочет ли он перемахнуть на родину каким-либо образом. Там работа идет по гитлеровскому методу — «шварц, штиль, шнель»![6] А навещает этих «огайчиков» часто такой американский капитан, Билль…

Должно быть услышав знакомую кличку, Прудько и Кравчук незаметно переглянулись.

Помолчав, Выдра продолжал:

— Ну вот я и должен был, чтобы шкуру спасти, пойти в разведывательную школу в Баден-Бадене.

— Допустим, что все это верно, — сказал полковник. — Но за границей как вы очутились?

— Вы же сами знаете, как, — печально протянул

Дмитро. — Вы еще были далеко, за Днепром, а тут, в Галиции, много таких хлопцев, как я, хотели с немцами биться. Наши поповичи, что сроду беды не знали, затащили нас обманом в ту самую «украинскую повстанческую армию». Вместо того чтобы гитлеровцев бить, мы стояли с винтовками у ноги месяцами, а по ночам крестьян грабили. Немцы с них один налог тянут, а мы — другой, будто бы на «самостийну». А по сути, мы его съедали в бункерах.

— Это все понятно, — сказал Кравчук, — но вот в Мюнхен какая сила вас затянула?

— Затянула! — с горечью признался Дмитро. — Форсировали вы Днепр и под Бродами хваленой нашей дивизии СС «Галиция» такой разгром учинили, что сразу по всему Прикарпатью эхо прокатилось. Ну «проводники» стали агитацию вести, чтобы мы на Запад убегали. «А если останетесь, — говорили, — большевики придут и не будут разбирать, кто где был — всех на телеграфные столбы». Я так перепугался, что только в Баварии передохнул…

— Выходит, жалеете, что на Запад подались? — сказал, улыбаясь, полковник.

— Спрашиваете! Сколько моих ровесников, что здесь в крае остались, уже получили высшее образование, инженерами работают, агрономами. Я ведь слушал, живя в Мюнхене, львовское радио. Станислав слушал. Часто в тех передачах знакомые фамилии попадались, голоса односельчан узнавал. Слушаю, а у самого слезы на глаза накатываются… И завидую им… — с горечью продолжал Дмитро. — Вот вчера ночью, как услышал в селе песню украинскую, чуть слезами не залился. А ведь те, в Мюнхене, говорили, что большевики почти все украинское население в Сибирь вывезли… Сколько молодых лет загублено!

— Родня у вас есть? — спросил Кравчук.

— Сестры… Братья… Старенькая мать осталась возле Яремче. Но все равно я для них пропащий…

— Не любят вас? — спросил Кравчук.

— Не в том дело, — проронил Дмитро. — Когда мы были уже в Баварии и кончилась война, я послушал вожака и подговорил хлопцев, чтобы те написали домой, что собственными глазами видели, как в Польше меня бомба убила. Так с той поры я для своей родни в покойниках числюсь.

— Зачем же вы это сделали? — удивился Кравчук. — Сам себя человек в могилу отправил.

— Во-первых, для того, чтобы Советы до родных не чиплялись, что сын их по Западу бродит. Ну, а потом — это «проводник» мне сказал, — чтобы чекисты за мной по свету не гоняли. И фамилию поэтому мне сменили.

— Как же вас раньше звали? — спросил Кравчук.

— Выдра — это псевдо. А по-настоящему я пишусь — Дмитро Михайлович Кучма. Так и крестили меня в Ямном.

— Значит, нам представилась возможность беседовать с живым покойником? — пошутил полковник Прудько.

— Да разве я один такой «живой покойник»? — с горечью сознался Кучма. — Много таких «покойников» бродит на Западе. Одни боятся, другие отчаялись и катятся вниз, а третьи ищут брода, как бы на родину вернуться, но все равно широкая река отделяет их теперь от родной земли. Сколько слез матери выплакали по ночам, сколько ночей недоспали, все ожидая — а не застучит ли каким чудом сын ночью в знакомое окошечко?

— По скольку же долларов платят вам за эти материнские слезы? — спросил Прудько.

— А разве есть на свете такие деньги, которыми можно было бы погасить в сердце честного человека тоску по родной земле, по той хатке, где родился, где впервые узнал материнскую ласку? — дрогнувшим голосом сказал Дмитро и отвернулся, чтобы скрыть слезу.

— Ну добро, Дмитро, — сказал полковник, нажимая кнопку звонка. — Пока закончим. Мы с вами еще поговорим подробнее. И не раз.

В дверях появился конвоир. Неловкими шагами, кланяясь и оглядываясь, Дмитро Кучма уходит.

Да, любопытный случай, — промолвил полковник. — Если все то, что он сказал, правда… Хотя, вы знаете, Николай Романович, мне почему-то кажется, что особой психологической загадки в его судьбе нет. Скажите, вы читали Достоевского?..

— Ну, как сказать… не все, — замялся Кравчук.

— А «Братьев Карамазовых»?

— Не успел, — откровенно сознался Кравчук. — До всех книг не доберешься.

— Читать нужно всегда. При любых условиях, выкраивая хоть полчаса в день, — горячо сказал полковник. — Иной раз в самых неожиданных книгах, казалось бы далеких от современности, вы можете обнаружить мысли, близкие нашим раздумьям. Вот, к примеру…

Быстрыми шагами Прудько подошел к книжному шкафу и снял с полки потрепанный томик с закладками. Он раскрыл страницу на месте одной закладки и пояснил:

— В романе «Братья Карамазовы» есть такой герой, кстати, тезка нашего подследственного, Дмитрий Карамазов. В общем, симпатичный парень. Ему по ложному обвинению в убийстве отца закатили двадцать лет каторги. Близкие предлагают ему бежать в Америку, а он им отвечает — слушайте внимательно, Николай Романович: «Если я и убегу, даже с деньгами и паспортом и даже в Америку, то меня еще ободряет та мысль, что не на радость убегу, не на счастье, а воистину на другую каторгу, не хуже, может быть, этой! Не хуже, Алексей (это он брату говорит, младшему, Алеше), воистину говорю, что не хуже! Я эту Америку, черт ее дери, уже теперь ненавижу. Пусть Груша (это девушка, любимая его) будет со мной, но посмотри на нее: ну, американка ль она? Она русская, вся до косточки русская, она по матери родной земле затоскует, и я буду видеть каждый час, что это она для меня тоскует, для меня такой крест взяла, а чем она виновата?.. Россию люблю, Алексей…»

Захлопнув книжку, полковник положил ее в шкаф, а Кравчук сказал:

— Не в бровь, а в глаз. Как будто бы сегодня написано!

— И чуть-чуть похоже на этого нашего с вами «Карамазова», — согласился полковник.

— Насколько я понимаю, для начала комбинации надо брать «газик» и ехать в Ямное, где живут родители нашего «покойника»? — спросил Кравчук, поглядывая с улыбкой на Прудько.

— Вы, Николай Романович, угадываете мои мысли, — сказал полковник. — Только переоденьтесь. И все — очень конспиративно. На месте сориентируетесь, что и как. Относительно Дыра запросили?

— Сегодня. Шифровкой.

— Он по-прежнему крутит?

— Не мычит, не телится. То шельма меченая! — сказал Кравчук, прощаясь с полковником.

Тем временем охранники Хмары Реброруб и Стреляный каких-нибудь тридцать километров западнее от Яремче вели Почаевца весенним лесом к маленькой полянке над скалистым обрывом. Высокие, серостволые буки еще не успели выбросить молодую листву. Но отовсюду из-под палого, прошлогоднего снега пробивались стрелки подснежников и других первых цветов весны. Где-то внизу, петляя под обрывом, шумела в каменном русле горная речушка. Тоскливо посмотрев на утреннее солнце, услышал ее шум Почаевец и еще раз подумал:

«Дернула же нас нелегкая интересоваться ее исчезнувшим течением! Прошли бы мимо, и сейчас бы гуляли на свадьбе в Яремче. А так…»

…На маленькой полянке были люди. Почаевца подвели к буковому пню, заменяющему стул, на котором сидел у походного столика Хмара. Поодаль расположились его охранники.

Хмара посмотрел на геолога так, будто увидел его впервые, и резко спросил:

— Слушай, ты! Со мной шутки плохи. Последний раз тебя спрашиваю: что вы нашли в прошлом году на Алтае?

Почаевец посмотрел в упор на бандитского вожака и спокойно ответил:

— Гонобобель.

— Гонобобель? — заинтересовался Хмара. — А что это такое?

— Ягода такая. Иногда ее называют голубикой. Растет преимущественно в северных лесах…

Лишь сейчас дошел до Хмары издевательский смысл ответа геолога.

— Ах ты, сатана! — закричал Хмара и сделал условный знак своим «боевикам».

Те подскакивают к Почаевцу и привычным движением набрасывают ему на шею удавку — специальное изобретение бандеровцев, чтобы бесшумно лишить человека жизни.

Почаевца прислоняют к высокому буку, а Смок, отложив протокол, поплевав на свои сухие ладони, подходит к геологу и начинает постепенно закручивать удавку.

Полное предсмертной муки, багровеющее лицо Почаевца запрокинуто к весеннему небу. Он тщетно пытается поймать воздух посиневшими губами.

Хмара подошел к Смоку и стал рядом.

— Что? Приятно? — глядя геологу в глаза, издевался Хмара. — Так вот, тихонечко, постепенно весь советский дух из тебя и выйдет…

Таким страшным, полным невыносимого страдания было лицо Почаевца, что даже один из видавших виды бандитов, молодой, долговязый хлопец по кличке Потап, отвернулся и заслонил рукой белесые глаза.

Теряя сознание, Почаевец упал. Один из бандитов приподнял и оплеснул лицо геолога водой из манерки…

— Скажешь теперь? — закричал Хмара.

Очнувшийся Почаевец кивнул в знак согласия головой.

«Боевики» освободили удавку, подняли геолога. Почаевец несколько раз жадно глотнул воздух, а потом из последних сил плюнул Хмаре в лицо.

Разъяренный Хмара отскочил, утерся рукавом куртки и дал знак «боевикам», чтобы те прикончили геолога…

Сопровождаемый «боевиками», выполнившими его приказ, еще не остывший от ярости, Хмара спустился по скрипучей лестнице в свой запасной бункер. Бандеровцы, бывшие здесь, почтительно вскочили.

— А ну, давайте сюда того, другого! — крикнул Хмара, усаживаясь на табуретку.

Смок — неизменный его секретарь — раскрыл папку с протоколами допроса.

Бандиты подтащили Березняка к столу.

— Так где вы были после Алтая?

— Я же вам сказал: в Армении! — спокойно ответил Хмаре геолог.

Заметно удивленный его спокойным ответом и видимым желанием вести откровенный разговор, Хмара спросил:

— Что же вы искали в Армении?

— Золото!

— Золото? — недоверчиво переспросил «проводник». — Разве на Кавказе золото есть? Его же Советы в Сибири добывают…

— О том, что Армения богата золотом, известно со времен далекой древности, — сказал Березняк. — Еще у Плутарха написано об этом…

— У Плутарха? — буркнул для солидности Хмара, хотя очень сомнительно, слышал ли когда-нибудь бандитский вожак о греческом философе. — А в каких местах вы его искали?

— Возле турецкой границы, на северо-запад от Еревана…

— И нашли? — спросил Хмара.

— Мы-то нет, другие ищут, мы нашли иные вещи.

— А если мы тебе дадим карту, ты сможешь начертить, где там залегает золото?

— Как же я это сделаю, если у меня руки связаны?

— Для такого дела развяжем! — сказал «проводник» и дал знак бандитам.

И никогда не мог бы предположить Березняк, расправляя затекшие руки со следами веревок на коже, что в эту самую минуту его старушка мать, живущая в небольшом городке Корец, принимает как желанного гостя того самого Стреляного, который первым выследил геологов в глухом урочище Черного леса, еще задолго до того, как они приблизились к тайным бандитским бункерам.

Он пробрался в Корец по заданию Хмары, чтобы проверить, верны ли показания Березняка. Нашел маленький домик, где жила его мать, и, представившись фронтовым приятелем сына, без особого труда вошел в доверие Анны Матвеевны. Одетый в полувоенную форму, типичный демобилизованный, каких много тогда разъезжало по стране, этот нежданный гость не вызвал у старушки никаких опасений. Она пригласила его к столу, нарезала свежий хлеб, подвинула масло, налила крепкого чая. Прихлебывая чай с вареньем, Стреляный, озираясь по сторонам, сказал:

— Ай-ай-ай! Такая неприятность приключилась с вашим сыном. А я-то думал, застану его дома, раздавим пол-литра, друзей фронтовых вспомним… те трудные годы…

— Если вы хотите выпить, у меня есть настоечка на листьях черной смородины, — предложила старушка. Ведь он очень желанный гость для нее, фронтовой друг сына, и не чуяло еще материнское сердце, кто заполз к ней в дом.

— Не, это к слову пришлось, — отказывается Стреляный. — Но я убежден, что тут какое-то недоразумение. Объявится ваш Гнат… А может его в командировку послали какую дальнюю?

— И матери не написать об этом? — с грустью сказала старушка.

— Он же геолог, — заметил Стреляный. — У геологов иной раз бывают тайные командировки, о которых никто не должен знать. Он до этого бывал, небось, в таких?

— Даже из самой тайной можно весточку прислать, — сказала Анна Матвеевна. — Вот когда они руду искали эту, как ее… уродановую… ну, когда Гену орденом наградили, и то открыточку прислал — так, мол, и так, жив, здоров, не волнуйся, задерживаюсь…

— И нашли, эту… самую руду? — сдерживая волнение, спросил осторожно Стреляный.

— А если бы не нашли, то и орден бы Гена не получил! — сказала старушка.

— И адрес обратный на той открыточке был?

— Почтовый ящик какой-то. Забыла уже.

— А орден какой получил?

— Знак почета! — не без гордости сказала старушка. — В мирное время не так просто орден заработать…

— Был бы здесь сынок ваш, обмыли бы его мирный орден, как в войну обмывали боевые! — протянул Стреляный.

В комнату, запыхавшись, вбежала Тоня Маштакова и, еще не замечая постороннего, показывая квитанцию, сказала:

— Ну, Анна Матвеевна, отправила. С обратным уведомлением.

— Познакомься, Тонечка, это приятель Гната по фронту. В Вене они вместе служили.

— Очень приятно, — сказала Тоня, пожимая руку бандита. — А я — невеста Гната.

Стреляный, видимо, опешил и протянул:

— Невеста? А он мне не говорил, что у него есть невеста. Вот скрытный!..

— Как же мог он вам сказать? — думая о другом, что мучает ее каждую минуту, сказала Тоня. — Вы когда с ним в Вене служили?

— В сорок шестом… Осенью. Тогда…

— В сорок шестом? — скрывая недоумение и меняясь в лице, переспросила Тоня. — Простите, а вы тоже… танкист?

— Ну да, но только я был радистом при ихних танках. «Ведь Гнат демобилизовался в сорок пятом!» — подумала Тоня. С большим трудом пересиливая подступающее волнение, стараясь не выдать своих подозрений, Тоня на ходу придумывает ответ:

— Да-да, как же, я помню… Гнат рассказывал мне, что у него был большой приятель радист. Может, это вы были?

— То, наверное, был Нечипорук, — теряясь, роняет Стреляный и прихлебывает чай.

— Вы посидите, мамо, с гостем, а я до аптеки сбегаю, за лекарством, — сказала Тоня.

— А я тоже пойду, — поспешно вставая, сказал Стреляный.

— Да вы сидите, — бросает Тоня, порываясь уйти одна.

— Но у меня еще дела…

— Я на минутку… Подождите. Еще поговорим.

— Не, я з вами, — говорит бандит. — Простите. Думал, Гнат дома. — И гость быстро схватил свой чемоданчик.

…Идут они улицами Корца, и у каждого своя дума, хотя никто ее не выдает. Заподозрив неладное, Тоня мучительно ждет, чтобы попался им навстречу кто-либо из знакомых, а еще лучше — милиционер. Но пустынны улицы Корца.

Мчится им навстречу грузовичок. Место рядом с шофером в кабине пустое. Стреляный поднимает руку. Стопорит грузовичок.

— Опаздываю, подбрось, друже! — крикнул Стреляный и, махнув Тоне рукой, с силой захлопнул дверцу кабины. Бросается к машине Тоня, но шофер уже дал газ, и облако пыли, будто маленький смерч, закружилось позади машины…

— Кури, друг! — предлагает Стреляный шоферу и привычным движением подносит ему ко рту сигарету. Не выпуская баранки из рук, шофер ловит пересохшими губами сигарету, а Стреляный чиркает спичкой, подносит ее водителю.

Ошеломленная и растерянная, Тоня долго смотрела вслед уходящей машине, не обращая внимания на ее номер. Как она потом ругала себя за это!

Майор Загоруйко быстрыми шагами вошел в кабинет полковника Прудько с расшифрованной телеграммой в руках.

— Быстро ответили, — сказал он.

— Что именно? — спросил Прудько.

— На наш запрос относительно Дыра. Вот, послушайте: «Националист Дыр», запасные организационные клички «Покрака» и «Кудыяр», тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, сын владельца колбасной в Саноке Григорий Ломага, служил в немецкой полиции в Балигроде, после изгнания немцев ушел в банду и, являясь старым членом Организации украинских националистов, принимал участие в курьерской службе, связывающей зарубежных бандитов с районами Советской Украины. Служил в сотне бандитского вожака «Гриня» как раз в то самое время, когда ее боевики по дороге на Балигрод, возле речки Яблонки, убили из засады участника штурма Зимнего, легендарного героя гражданской войны в Испании и генерала польской армии Кароля Сверчевского-Вальтера. После этого с остатками сотни «Гриня» и вместе со «свентокшижской бригадой» польских фашистов прорывался через Еленю Гуру на запад к американцам…»

— Веселенькая биография! — сказал полковник Прудько и, обращаясь к сидящему на диванчике Кравчуку, спросил шутливо:

— Ну как, Николай Романович, не передумали?

— Товарищ полковник, кем я уже не был на своем веку! — сказал Кравчук.

Полковник нажал кнопку звонка и вызвал дежурного.

— Немедленно свяжитесь с областной библиотекой. Все, что у них есть по городу Саноку, — сюда. И план его. И путеводители.

Обращаясь к Кравчуку, полковник сказал:

— Вы должны, дорогой Николай Романович, назубок знать город вашего детства. И это очень хорошо, что Дыр из Санока! Было бы беспокойнее, если бы он родился в наших краях.

Спустя два дня уже в следственной камере Кравчук и полковник Прудько продолжали допрос Выдры. Окно камеры было взято в решетки, и оттого солнечные лучи разделяли сосновый стол на клетки.

— Что же на словах велел передать «профессор» Хмаре? — спросил полковник.

— Пусть не зарывается, — сказал Дмитро. — Вот Резун даже на районные центры нападал, ну и что с того? Советская власть как стояла, так и стоит, а того Резуна в одной из операций убили.

Полковник Прудько и Кравчук переглянулись. Кому, как не им, принимавшим участие в ликвидации одной из самых опасных шаек, бродивших по Черному лесу, банды Резуна, знать об этом.

— Хорошо, — согласился полковник. — Значит, нападения прекратить, а чем же заниматься?

— Создать затишье. Пусть люди думают, что украинские националисты вдребезги разбиты.

— Сидеть тихо и ничего не делать? — уточняет Кравчук.

— Нет, зачем? — возразил Дмитро. — Любыми способами вести разведку.

— Для чего? — спросил полковник.

— А вы думаете, нашим «проводникам» там, в эмиграции, американцы даром деньги платят? — рассуждает Дмитро. — Они с них за эти доллары разные сведения о Советском Союзе вымогают.

— Где же они их достанут, «проводники», сидя там, в Мюнхене? — спросил Кравчук.

— Так здесь их надо собирать, — говорит Дмитро, — на Украине.

— Какие именно сведения? — уточняет полковник.

— Ну… Факты разные… о заводах военных, об аэродромах, о том, где батареи стоят, где мосты строят. Линии высоковольтных передач. Радарные станции. Это я к примеру…

— Значит, «провод» передает эту информацию американцам? — спросил Кравчук.

— Всем, кто деньги платит. Но это уже большая тайна. Если там об этом кто заговорит, плохо тому будет. На словах все они «рыцари идеи» и бескорыстно борются за «самостийну Украину»…

— А на деле собираются строить «самостийну» на американские доллары? — спросил полковник.

— Не только, — признался Дмитро. — Пан Аденауэр подсыпает немного марок на это дело, ну, а потом здесь, в крае, у нас есть фонды.

— Здесь? — И полковник показал на землю.

— Так! — согласился Дмитро. — Слышал разговор между хлопцами, что кроме важных документов Хмара в своих руках большую «казну» держит. Ему одному известно, где та «казна» закопана. За ней кто-то из закордонного «провода» сюда выбирается.

Полковник Прудько спросил:

— Что же это за «казна»?

— Деньги бумажные есть… доллары, также монетами, бриллианты… золото…

— Разве на Украине добывают золото? — удивился Кравчук.

— Так то еврейское золото. Еще со времен оккупации. Наши ж хлопцы принимали участие в разных «акциях», когда гитлеровцы евреев тут повсюду уничтожали. Ну им и перепало того золота тоже.

— Награбленного, кровью облитого? — сказал полковник.

— Ну, так, — неохотно признался Дмитро. — Я при том не был…

Расхаживая по комнате, полковник сказал:

— Выходит, если подытожить все, что вы сказали, то получается: обновленная идея создания «самостийной» основана на американских долларах, атомной бомбе и на золоте, что ваши хлопцы отобрали перед смертью у мирных, ни в чем не повинных людей?

— Ну, если взвесить все… то можно прийти к такому выводу, — согласился Дмитро. — Правда, они об этом не говорят. «Мы, мол, рассчитываем только на собственные силы».

— Старая песня! — сказал Кравчук. — Это мы слышали от них и во время войны. Рассчитывали «на собственные силы», а Гитлеру пятки лизали, как только могли. Выгодно, хотя и неприятно…

— Словом, чудная идея, — сказал полковник. — Чистая и непорочная, как слеза девы Марии!

— Так то обман, все эти их «идеи», — сказал Кучма, махнув рукой. — Как только там, за границей, перестанут верить, что здесь, на Украине, еще существует подполье, так наши «проводники» окажутся без штанов на голом льду. Кто же их поддерживать станет? Ну, а хлопцы помоложе, я думаю, рано или поздно, смогут брод сюда, на родину, найти…

Полковник Прудько посмотрел на Кучму испытующим взглядом и, осторожно доставая из папки папиросную бумагу, спросил:

— Нашли в кармане вашей куртки. Что это такое?

Дмитро Кучма взял записку.

— Это время и место встречи с тем самым Ивасютой около села Пасечное, где вы нас взяли. Вот смотрите: «И-а, 5–5, 7–5, 10 – 5». «И-a» значит Ивасюта, «5–5» — пятого мая, и так далее.

— А приписка «почта поздно»? — поинтересовался Кравчук.

— Это значит, что за почтой они придут на пункт встречи после полуночи.

— Если бы встреча в мае под тем крестом не состоялась, куда бы вы тогда пошли? — спросил полковник.

— Недалеко, в дупле старого бука, есть «мертвый» пункт. Я могу показать.

— Тот «мертвый» пункт мы знаем, — улыбнулся Кравчук. — Ну, а если бы он не сработал? Если бы молния еще раз тот бук разбила?

— Тогда — Паранька, — сказал Дмитро.

— О Параньке мы еще поговорим, — остановил Кучму полковник. — А сейчас скажите, почему такая же записка была найдена в поясе Дыра?

— Случись, меня убили или мы растерялись бы при спуске на парашютах, он должен был пойти на встречу один. Он или я.

— Понятно, — сказал полковник и, доставая из папки еще одну бумагу, спросил: — Это образец шифра? Да? Ваша рука? Что означает первая строка?

— Это писал я, — разглядывая записку, поясняет Кучма. — В первой строке сказано: «Ключ: 55554-дата без года (02.05)» — это означает ключ шифра, который представляет обусловленную между мной и закордонным «проводом» любую цифру, в данном случае «5555». К ней я добавляю…

— Шифруете советской украинской азбукой? — перебил Прудько.

— Да, там в конце записки сказано…

— Хорошо, — сказал полковник. — Николай Романович, он расскажет все подробно на допросе.

А сейчас, Дмитро, на досуге расшифруйте вот эту записку. Вот вам азбука.

Полковник протянул ему книжку и вынутую из кармана записку, остальные бумаги сложил в папку. Тем временем Кравчук выглянул за дверь камеры. Конвоир, стоявший за дверью, появился в камере.

— Отведите! — приказал полковник.

Когда за подследственным захлопнулась дверь, полковник сказал:

— Любопытные новости!

Он подошел к географической карте и, обводя пальцем западные склоны Карпат, где проходил Черный лес, сказал Кравчуку:

— Становится понятно, почему Хмара все эти годы базируется только в этом районе. Ему очень доверяет закордонный «провод»! Смотрите: ни одного рейда в стороны. Вот только здесь гуляют его бандиты. Как собака на привязи, оставленная хозяином, Хмара все эти годы вертится вокруг этого места!

В одном из домов Мюнхена, того самого города, где в начале двадцатых годов нынешнего века объединял нацистов Адольф Гитлер, на Дахауэрштрассе, девять, вскоре после войны собралось заседание так называемого руководства ОУН — Организации украинских националистов. Несколько недоучившихся поповичей и кулацких сынков то и дело поглядывали в сторону сидящего поодаль за отдельным столиком мужчины в сером костюме. Это и есть «большой шеф», которого так долго ожидали в зарубежном центре ОУН на Дахауэрштрассе кандидаты в украинские наполеоны.

— Первое слово мы предоставим нашему гостю, — председательствующий вопросительно посмотрел на «большого шефа», — мистеру…

— Скажем, мистеру Голину, — откладывая в сторону сигару и с шумом наливая себе содовой воды из сифона, сказал мужчина в сером, поднимаясь.

— Слово имеет представитель комитета по координации мистер Голин.

— Господа! Я человек деловой и потому буду говорить кратко. Даже беглый обзор всех тех пропагандистских материалов, которые вы издаете при нашей помощи, вызывает чувство глубокого разочарования. С одной стороны, вы нам твердите, что народ Украины поддерживает вас и сочувствует вашему движению. С другой стороны, вы постоянно сообщаете о больших жертвах, которые несете там. Ваши издания пестрят некрологами. Сплошное похоронное бюро. За последние годы вы потеряли самые лучшие военные кадры. Их готовили еще австрийцы, потом гитлеровская Германия — и все сошло в могилу. А ведь они очень могли бы нам пригодиться, когда мы начнем войну с Советами. Хотя бы для партизанских отрядов. Одно из двух: либо народ действительно поддерживает вас — и тогда вы ни при каких обстоятельствах не смогли бы понести таких жертв, либо…

— Эти чекисты… — перебил Голина один из членов центрального «провода».

Высокий гость недовольно покосился в сторону помешавшего ему человека, но, сохраняя достоинство, заметил:

— Я уже вышел из того возраста, когда верят сказкам о «всемогущих чекистах». Если бы народ не поддерживал чекистов, они не смогли бы действовать в безвоздушной атмосфере. И тогда ваше движение не было бы обезглавлено. Да, да, обезглавлено! Я предпочитаю говорить горькую правду, чем слушать сладкую ложь. Со мной вместе говорят наши налогоплательщики, у которых мы забираем сотни тысяч долларов, чтобы помогать вам.

— Вы не очень верно информированы о положении в крае, мистер Голин, — заметил коренастый вожак националистов, известный под кличкой «профессор».

— Я лучше информирован, чем вы думаете! — отпарировал это замечание «большой шеф». — Внимательное изучение советской печати приводит нас к мысли о том, что Советское правительство ведет народ западных областей Украины к сплошной коллективизации. А ведь весь-то украинский национализм, как доказал ваш известный деятель Винниченко, и зародился главным образом на Западной Украине.

— Наш галицкий крестьянин в колхоз не пойдет!

— Прошу мне не мешать! — уже более жестко заметил Голин. — Время покажет — пойдет или не пойдет. Во всяком случае, над вами нависает очень серьезная угроза. Если пока ваши, как вы их называете, «повстанцы» могут силой принудить крестьянина-единоличника дать им… ну, скажем, кусок бекона или, как его, эту кашу из маиса…

— Кулеш! — услужливо подсказал кто-то.

— Да, кулеш, то все это немедленно кончится, как только возникнут колхозы. Люди, которые будут работать сообща, станут сообща защищать от вас свое добро. Перспектива очень печальная… И нам не хотелось бы впредь ставить на дохлого коня.

— Господин Голин, — подобострастно заявляет председатель, — мы недавно послали в край двух наших испытанных курьеров. Они уже радировали нам о своем благополучном приземлении в районе Черного леса. Если тот маршрут, по которому они пройдут, окажется проверенным, то туда немедленно отправится наш друг «профессор». — И он с уважением посмотрел на сидящего поодаль «профессора».

— Курьеры, «профессор» — это ваше внутреннее дело, — сказал «большой шеф». — Меня интересует главное. Прежде всего прекратите свары между собой здесь. Вы ссоритесь, как торговки на базаре. Мы имеем сведения, что у вас есть партии, насчитывающие три человека: мужа, жену и сына. Стыдно, господа! Вы задираетесь с другими лидерами, которых мы поддерживаем. Вот, например, мистер Александр Керенский. Ну зачем вы постоянно нападаете на Керенского? Как-никак он последний премьер великой России, известная личность. Мы его поддерживаем…

— Он за «единую и неделимую» и против «самостийной Украины», — мрачно заметил один из присутствовавших.

— Но, господи, какое это имеет значение? Господин Керенский стар, он скоро умрет, но остается главная опасность — Советский Союз, против которого надо сплачивать все наши силы. Надо всеми мерами расшатывать и размывать то, что большевики создали после войны. Советский Союз — страшная сила, пока его народы вместе. Но стоит их разъединить, поссорить — у коммунизма будет вырвано жало. Что же, «самостийная Украина»? Это неплохой лозунг. Оторвать Украину от России — это первая серьезная ампутация. Потому мы вас финансируем. Помните: расшатывать, ссорить, но не ссориться между собой…

Приоткрылась дверь, и охраняющий совещание националист сказал почтительно:

— Господина Голина к телефону…

— Прошу прощения! — сказал «большой шеф» и широкими шагами вышел из комнаты.

…Уже ближе к вечеру возле районной конторы связи в Яремче остановился запыленный Станиславский автобус. Помощник паровозного машиниста Букшованный, гордо неся в руках низку пойманной у водопада форели, увидел среди пассажиров автобуса с чемоданчиком в руках свою соседку — квартирантку старой Катерины Тоню Маштакову. Букшованный уже познакомился с ней и сейчас, замедлив шаги, решил пойти домой вместе с этой симпатичной москвичкой. «А что, если подарить ей половину форели? — подумал было «ястребок». — Такой царской рыбы она у себя в Москве не ела!»

К великому удивлению Букшованного, Тоня сразу круто повернула вправо и быстро пошла по направлению к райотделу МГБ.

«До Паначевного помандрувала!» — решил Букшованный и зашагал домой, размахивая связкой рыб.

Не успела Тоня открыть дверь райотдела, как увидевший ее через окно Загоруйко встретил гостью на пороге.

— Наконец-то, — сказал майор. — А мы думали, не случилось ли чего с вами?

— Задержали на день в Станиславе. Назначение сюда, в больницу, получала, — идя за начальником в его кабинет, сказала Тоня и спросила с волнением: — Ничего… Иван Тихонович?

Тот отрицательно покачал головой.

Стараясь скрыть разочарование, Тоня присела в кресло и, раскрыв на коленях чемоданчик, сказала:

— Я захватила все, что могла найти у себя и у его родных. Вот это — последние письма Гната, а это — его фотографии. Вот ему восемь лет. Здесь он фабзавучник… А вот они на первом курсе института вместе с Почаевцем. Я отметила их птичками. Вот их батарея перед отправлением на фронт. А здесь они в Вене, у могилы Иоганна Штрауса… Да, кстати, там у нас был очень странный визитер в Корце.

— Чем же он странен, ваш визитер? — спросил Загоруйко, нажимая кнопку звонка. Когда появилась Лида, он попросил: — Дайте-ка нам чаю, Лида…

Того, что сообщила Тоня, было вполне достаточно, чтобы позвонить в дом отдыха, где остановился полковник Прудько, и попросить его немедленно прийти в райотдел. Более часа они рассматривали груду фотографий, рассыпанную на столе Загоруйко. Лампа под зеленым абажуром освещала фотографии бандитов.

Загоруйко докладывал:

— Эти мы нашли в бутылке, закопанной на огороде. Тоня внимательно рассмотрела все и из них отобрала две эти. Тогда я дал ей все фотографии из архива банды Резуна. Как вы хорошо знаете, Резун уничтожен нами в феврале 1946 года. Именно тогда Кравчук, приезжавший на эту операцию, лично поймал, но потом по оплошности часового упустил главаря сотни тяжелых пулеметов Стреляного. Тоня перебрала фотоархив Резуна и опять нашла в нем три фотографии Стреляного, категорически утверждая, что человек, посетивший позавчера мать Березняка, и вот этот, изображенный на фотографии, — одно и то же лицо…

Полковник взял в руки маленькую фотографию с изображением Стреляного в военной форме:

— Польская униформа?

— Когда Гитлер в сентябре 1939 года напал на Польшу, Стреляный-Карпинец был призван как капрал запаса в польскую армию, но дезертировал оттуда на второй день войны. В августе 1944 года его как военнообязанного мобилизовали в Куровичах в Советскую Армию. Он дошел с нашими войсками до Сандомирского плацдарма и дезертировал оттуда, сразу же перейдя на нелегальное…

Вошел пожилой капитан с видом образцового, исполнительного служаки.

— Вы требовали дело бандита Стреляного? — вошедший протянул полковнику пухлое дело.

Полковник внимательно перелистал дело неособенно долго задержавшись на последних его страницах, спросил:

— На каком основании, товарищ Задорожный, вы отправили это дело в архив?

— При захвате бандита Шугая…

— Простите, — полковник останавливает капитана и, обращаясь к Загоруйко, спрашивает:

— Вам маршрут Кравчука хорошо известен? Может, удастся предупредить?

— Маршрут известен до Параньки, а дальше — тьма…

— Продолжайте, товарищ Задорожный, — кивнул Прудько капитану, и тот торопливо, почтительно сказал:

— При захвате Шугая мы нашли у него донесение о том, что в боях с нами поблизости хутора Буковца погиб главарь сотни тяжелых пулеметов Стреляный. Я подшил это донесение к делу, сообщил о нем Кравчуку, а дело отправил в архив.

— Когда вы сообщили об этом Кравчуку? — спросил Загоруйко.

— Минуточку. Я сейчас припомню. — И, напрягая память, стоя навытяжку, капитан проговорил: — Ах, да… подполковник Кравчук как раз собирался улетать в Киев. Я останавливаю его в коридоре и говорю: «С вас причитается, товарищ подполковник. Бандит Стреляный, который однажды улизнул от вас в Черном лесу, убит нашими оперативниками возле Буковца».

— И подполковник Кравчук поблагодарил вас?

— Никак нет! — не уловив иронии в вопросе полковника, наивно признался капитан. — Обратно даже: он нахмурился и прошел к «газику», который повез его на аэродром. Видно было — ему неприятно вспоминать оплошность.

— А вы положили дело в архив и ушли спать?

— Никак нет! Я отправился смотреть заграничный фильм «Девушка моей мечты»…

— Вы сами труп Стреляного видели? — сдерживая себя, спросил Прудько.

— Никак нет!

— Эх вы! — бросил полковник в сердцах. — Вы смотрели «Девушку моей мечты», а в это самое время зачисленный вами в покойники бандит Стреляный, быть может, расстреливал мирных лесорубов, защиту жизни которых нам поручили партия и государство… Простофиля вы, вот кто! Разве вам не ясно, что бандеровцы нарочно зачисляют своих бандитов в мертвецы, чтобы они ушли из-под нашего наблюдения? Разве вам не говорили, что не всякому документу, найденному в бункере, можно верить? Их зачастую стряпают нарочно, чтобы повести нас по ложному следу. Разве вы не знаете, что есть могилы с надписями на крестах, что такой-то упокоился тогда-то, а под насыпью никого нет, даже пустого гроба? Враг очень хитер, и это надо помнить…

— Я думал… — промямлил капитан.

— Думать надо самостоятельно. И особенно чекисту, — заметил полковник, — Идите! Мы будем говорить о вас как о коммунисте на партийном бюро. А дело немедленно пустить в работу…

Когда захлопнулась дверь за капитаном Задорожным, полковник в сердцах сказал:

— Чинуша! Мозги закостенели! За его ошибку мы можем заплатить жизнью нашего товарища. А у Николая Романовича — семья, дети…

— Чинуша — не то слово! — воскликнул Загоруйко. — Это несчастье для райотдела. Пустое место. Совершенно не умеет думать самостоятельно. А когда мы начинаем применять разумные меры, как он выступает против них! Когда после первых обращений правительства к обманутым националистами бандитам им была гарантирована амнистия и они группами стали выходить из леса и сдавать оружие, Задорожный такую бузу развел здесь, что держись! «Пострелять их всех — и дело с концом! — кричал на собрании. — Какая может быть амнистия?» Самому Хрущеву писать грозился, как ему ни доказывали, что это Никиты Сергеевича инициатива — сочетание гуманных мер применительно к обманутым с решительными по отношению к закоренелым бандитам.

— Пострелять-то и дурак сможет, — задумчиво протянул Прудько, — надо работать так, чтобы выстрелы прекратились навсегда… Давайте подумаем, Иван Тихонович, как же нам предупредить Кравчука, что Стреляный появился на его пути?

Появление в банде Хмары Березняка значительно усложнило жизнь подземных обитателей Черного леса. Каждый из них знал, что если геолог сбежит, то Хмара и на самом деле с помощью своих эсбистов головы поотрывает проморгавшим побег нежданного пришельца. В разговорах между собой бандиты роптали на то, что Хмара так долго канителится с геологом. Порешить бы его сразу — это было куда проще, с точки зрения рядового бандита, но хитрый, опытный Хмара вел с Березняком какую-то свою, непонятную многим игру.

Вот и сегодня, спустившись в бункер, он толчком сапога разбудил спящего на полу геолога и спросил:

— Как спалось?

— Тако сяко! — пытаясь улыбнуться, выдавил Березняк.

— Садись к столу! — потребовал Хмара. — Вчера ты сказал мне, что только краем уха слышал о нашей борьбе. Как же это так? Украинец, волыняк — и только краем уха?

— Я же еще в сороковом уехал в Москву, потом война, заграница…

— Какая же холера понесла тебя, украинца, до той Москвы?

— А не все ли равно где учиться? — миролюбиво ответил Березняк, — разве не уезжали хлопцы из Львова в польские времена до Праги, до Вены, чтобы высшие студии пройти?

— Но то — Москва, червона Москва! — сказал Хмара.

— Она меня сделала инженером-геологом, а свой труд я могу применить везде и в будущей самостоятельной Украине…

… — Так мы тебе и поверили! — сказал Хмара, пристально изучая освещаемое отблесками карбидной лампы заросшее лицо Березняка.

— Можете верить, можете не верить. Теперь мне все равно, — протянул горестно Березняк. — Даже если вы меня выпустите, после того как я побывал у вас, там, наверху, мне житья не будет.

— Ишь на чем хочет нас поймать, — сказал Хмара, подмигивая своим охранникам, — думаешь, мы не знаем, что там, наверху, села залеплены об ращением к нам: «Выходите, мол, из лесов, сдавайте оружие, возвращайтесь к мирному труду — все простим». И тех, кто возвращается, пока действительно не трогают. Другой разговор, что всех этих предателей мы на прицеле держим и передушим, как кроликов, дайте только время. А тебя, советского инженера, покарают за то, что ты с нами под землей сидел да жив остался?

— Обращения те к местным адресованы, — устало сказал Березняк, — к заблудшим. Ко мне другое отношение будет. Я же советский институт окончил, воевал. Доверия ко мне больше никакого не будет.

— А если бы мы тебя выпустили, наши бункера ты показал бы сотрудникам эмгебэ? — резко спросил Хмара.

— Зачем мне это делать? — протянул Березняк, — случись такое — вы меня на краю света найдете. Не вы, так другие оуновцы! Разве я не знаю, что у вас везде глаза есть и руки длинные?

…Уже в командирском бункере Хмара после этого допроса спросил Смока:

— Как ты думаешь, Смоче, что это за птица?

— Отой геолог? — угадывая мысли вожака, протянул Смок. — Кто бы он ни был, эмгебист или инженер, раз он увидел наши тайны, пусть идет туда, як вы кажете, откуда начинается хвост редиски.

— Туда всегда сумеем отправить! — показывая на землю, протянул Хмара. — Поиграть с ним надо, кем бы он ни был. Вот посмотрим, какие он напишет свои показания. Не таких засылали, и то раскусили. Допустим, даже эмгебист? Если его в Мюнхен переправить, чтобы там его размотали, — понимаешь, какой вексель? Инженер, Москву знает, по стране шатался!

— Давайте я его здесь на своей жердине поверчу, — предложил Смок, — не хуже, чем в Мюнхене расколется.

— Погоди ты, Смок, со своей жердиной! — сказал Хмара, — лучше пока ему волю мнимую дать. Пусть думает, что перехитрил нас, что доверяем мы ему… Так откроется скорее. Но глаз не сводить!

— А до оружия допускать?

Хмара не ответил на этот вопрос и поднял голову. Открылся люк, и чьи-то ноги осторожно нащупали первую ступеньку. По зашнурованным до колен ботинкам, Хмара узнал Реброруба.

Он гулко спрыгнул на доски пола, так, что сверху посыпалась земля, и, протягивая Хмаре сложенную бумажку, сказал:

— Смотрите, что я нашел под махоркой в кисете у Потапа!

Хмара развернул бумажку, стал ее читать, и большая злость появилась на его и без того угрюмом лице.

— Сюда Потапа! — крикнул он.

Когда спустя несколько минут Реброруб привел в бункер долговязого худого бандеровца, который давеча не. мог смотреть, как пытают Почаевца, Хмара долго разглядывал его острыми своими глазами, а потом спросил:

— Газетки почитываешь?

— Какие… газетки? — дрогнувшим голосом переспросил Потап, чувствуя, что пол бункера заколебался под его ногами, но еще не подозревая, к чему клонит Хмара.

— Ну есть, допустим, такая газетка «Прикарпатська Правда». В Станиславе. Орган того большевистского обкому…

— Я не знаю такой газетки, — выдавил Потап.

— А это что? — торжествующе сказал Хмара, разворачивая квадратный кусок газеты. — Может, скажешь, что не в твоем кисете это было?..

— То… то, — угасающим голосом забормотал Потап, — то мы забежали с Орестом до одного дядька в Терновке воды напиться, когда за продуктами шли… Ну он и дал нам ту бибулу на закурку…

— Бибулу на закурку? — иронически протянул Хмара, — но почему же ты из этой газеты вырезал именно это обращение, а не статью о свекле?

Тяжело дышал Потап, не зная, что сказать Хмаре. В его белесых глазах было полное отчаяние.

— Орест читал это? — спросил Хмара.

— Не успел, — протянул Потап тихо, — не хотел читать…

— А ты?

Молчал Потап.

— Может, сейчас почитаешь? — и показывая ногтем строчку, Хмара потребовал, — вот отсюда…

Потап дрожащей рукой взял вырезку и, запинаясь, тихо прочел:

«…Все эти… бандитские вожаки… одним лыком шиты Все они под той или иной маской служат одному хозяину — гитлеровцам… Мы знаем, что абсолютное большинство из всех вас хотело бороться с гитлеровскими захватчиками за свою землю и свободу и потому пошло в эти организации, думая, что они борются с немцами…»

Отдышавшись, Потап продолжал:

«А на деле вас повернули против… интересов своего народа, против Советской власти… Все, кто послушался голоса Советского правительства Украины и_? покинув банды, вышел из лесов, работают теперь на своих полях…»

Хмара поднял руку, прерывая чтение, и спросил:

На трибуне перед оперным театром Львова. Парад украинских националистов — добровольцев в дивизию СС «Галиция» принимают представители германского командования и союзных стран «оси» — Японии, Италии. Тут же и униатский епископ Будка. Трогательный союз фашистского оружия и церкви!

…Вся в лужах от недавнего дождя проселочная дорога вырвалась наконец из прохлады урочищ Черного леса на одну из его опушек. Весело звучали здесь в тихий предзакатный час птичьи голоса.

В той же одежде, в какой был задержан Дыр, шагал сейчас рядом с Кучмой не кто иной, как подполковник государственной безопасности Николай Кравчук. Не только его внешность, прическа, но даже и походка отдаленно напоминала Дыра, а черный американский автомат подчеркивал это сходство.

— Если вы Параньку случайно не закрыли, все будет в порядке! — сказал Дмитро Кучма.

Трудно ему было держать себя на равных с Кравчуком, который еще совсем недавно допрашивал его в тюрьме, а сейчас пустился с ним вдвоем в этот трудный, полный опасностей маршрут, который в любую минуту мог оказаться смертельным.

— Паранька — это настоящее имя или псевдоним?

— Псевдо. Как ее на самом деле зовут, я не знаю. Хмара знает, — сказал Дмитро.

Показалось вдали запущенное сельское кладбище. Дмитро проверил азимут по компасу и сказал:

— Кажется, это. Пошли!

Их встретили покосившиеся кресты с убогими венками, заросшие травой и крапивой могильные бугорки, дешевенькие униатские мадонны из побеленного песчаника. Над кустами поднимались две высокие пихты.

— Это там, — еще увереннее сказал Дмитро и пошел к пихтам.

Он шел все быстрее, продираясь сквозь заросли бузины к высоким деревьям. Под двумя пихтами стоял каменный крест и на могилке под ним были рассыпаны цветы. Дмитро Кучма достал блокнот и, сверяя надпись на кресте с записью в блокноте, облегченно протянул:

— Все сходится. Смотрите, — и показал блокнот Кравчуку.

На кресте виднелась надпись: «Павло Задерега. 1902 год рождения. Преставился И июля 1943 года. Упокой, господи, душу раба твоего».

— Эта самая могила. Видите, цветы положены сегодня, как было условлено… Паранька здесь.

Они пошли дальше, и вскоре в просвете между деревьями за лесной дорогой возникла перед ними опрятная белая хата с деревянным крылечком, стоящая на отшибе села. На плетне висела куртка с вывороченными наизнанку рукавами.

— То второй знак: рукава наружу подкладкой, — шепнул Дмитро.

…Кучма осторожно пошел к занавешенному второму окну, где уже зажгли огонек, попытался заглянуть туда, потом поднялся на крыльцо.

Держа наготове автомат, Кравчук издали следил за его движениями.

Дмитро пошаркал подошвами сапог о постеленную на крыльце дорожку, как бы вытирая грязь.

Открылась дверь, и на пороге появилась сельская учительница Паранька. Темные волосы Па-раньки были заплетены коронкой.

— А что вы здесь делаете, дядько? — спросила учительница.

— Та видите, панночка, утомился с дороги и хотел у вас попросить воды напиться! — ответил условленным паролем Дмитро.

— В лесу столько колодцев было, — улыбнулась Паранька.

— Кто знает, какая нечисть в них плавает? Может, жабы?

— Такой парень, а боится жаб?

— А кому они приятны? — И, заканчивая эту сложную процедуру опознавания, Дмитро протянул Параньке руку.

— Добрый вечер, — тихо ответила Паранька. — Давно приехали?

— Я не один.

— А где те?

— Там, возле ручейка.

— Этой дорогой идите в лес. Я вас нагоню…

Есть такие места в Черном лесу, где даже белым днем очень страшно и неуютно путнику. Переплелись где-то вверху кроны буков и берестов, сплошь закрывая небо. Ни один луч солнца не проникает в такие места даже в самый светлый день, валуны и скалы всегда здесь влажные, папоротники достигают невиданных размеров, и в сырой этой глухомани даже грибы не растут, лишь длинноногие поганки да синеватые ядовитые их родственники, называемые слезами сатаны, выползают кое-где из-под обомшелых пней. В озерках, затянутых тиной, не живет ни одна рыба, разве только длинноногие комары, как на коньках, бегают в разводьях да уродливые тритоны ползают по дну. Еще неуютнее в таких урочищах ночью, когда все окутано непроницаемой темнотой и сыростью и даже ни одной мерцающей звезды не увидеть снизу.

…Уже долго в одном из таких влажных оврагов Черного леса у догорающего костра лежали Кучма и Кравчук. Каждому из них хотелось спать, но, боясь пропустить приход тех, за кем пошла Паранька, оба старались превозмочь дремоту. Кравчук, позевывая, сказал:

— Скоро светать станет. Люди в поле выйдут, а их все нет…

— А может, заплуталась в лесу Паранька? — сказал Дмитро. — Мне уже и кушать захотелось. Берите сало, друже Дыр. То добре сало. Заграничное…

— Заграничное… Из Ворохты! — пошутил Кравчук, принимая от своего спутника кусок сала и горбушку хлеба.

— Тише! — шепнул Дмитро.

Запел неподалеку, защелкал на опушке леса соловей. Оба слушали эти далекие и звонкие соловьиные трели, долетающие даже в этот овраг, и Дмитро мечтательно протянул:

— Как поет! Давно уже не слышал нашего соловейки! Тут, на родине, и соловьи поют, как нигде на свете!..

Кравчук ничего не сказал в ответ, хотя полностью был с ним согласен. До того как его взяли на оперативную работу, Кравчук служил на границе. И не одну ночь с наступлением тепла до той поры, пока ячмень завязывал колос, лежа в дозоре либо проверяя посты, наслаждался он в тишине соловьиным пением. И всякий раз звучало оно по-новому, но всегда успокаивая.

…Оборвалось соловьиное пение, где-то хрустнул валежник, послышались шаги. Оба путника схватили автоматы и отползли в сторону от догорающего костра.

Издали, подражая крику совы, кто-то подал троекратный сигнал.

Дмитро трижды гулко ударил в ладони, и эхо разнеслось по сырому лесу.

В отблесках догорающего костра появились Паранька в сапогах и стеганой телогрейке и с ней «боевики» Хмары Джура, Реброруб и Смок. Автоматы у них были наготове. Двое остановились, а Смок, подойдя к прибывшим, бросил:

— Слава героям!

— Героям слава! — ответил Дмитро.

— Сдавайте оружие, — потребовал Смок. — Такой порядок. Ну, прошу, пойдем с нами…

В тот вечер, когда на пороге ее хаты появился давно ожидаемый курьер из-за кордона, Паранька чувствовала себя очень плохо. Все сильнее побаливало в правом боку, целый день она ничего не ела, ее тошнило. Такие боли, только послабее, бывали раньше, но учительница не придавала им особого

значения. Почти силой приведенная националистами к присяге в хате, переданной ей сельсоветом после отъезда в Польшу ее бывшего хозяина, живя на окраине Черного леса, Паранька вынуждена была выполнять поручения завербовавшего ее в подпольную сетку Хмары, потому что понимала: любое ослушание грозит смертью. Другое дело — если бы рядом был ее жених Богдан Катамай. Но он на действительной военной службе в Советской Армии, и не от кого ждать теперь помощи, потому что участкового милиционера Кокотайло бандиты зверски зарубили, а нового на его место еще из Яремче не прислали.

Вот почему Паранька, несмотря на недомогание, вынуждена была пойти к бандитам, охранявшим тайник Хмары. Она сказала им о прибытии курьеров и сама почти до рассвета не спала, ожидая, пока придут эсбисты Хмары и она покажет, где поджидают их заграничные гости.

И дальняя дорога к бандитскому маяку, и связанные с нею волнения, и сознание того, что она, невеста советского сержанта, запутана в какие-то темные загадочные дела, убыстрило течение болезни, и к утру, постанывая, держась за живот, Паранька поплелась в Яремче.

Когда она зашла в приемный покой, где уже образовалась очередь, ей пришлось то и дело закусывать губы, чтобы удержать себя от крика.

В коридоре сидели пожилые гуцулы, молодицы с детьми, повязанные разноцветными хустками жены лесорубов.

— Ой, лышенько, как мне плохо! — простонала, держась за живот, Паранька.

Ее стон услышал сидящий рядом пожилой гуцул в теплом кептарикё, наброшенном на плечи. Сперва он подумал, что красивая, смуглая девушка с волосами, заплетенными коронкой над высоким лбом, хитрит, чтобы прорваться к врачу без очереди, но, увидев искаженное от боли лицо Параньки, понял — дело худо!

— Слухайте, люди добрые! — обратился он к сидящим в очереди пациентам, — пропустим оцю молодицу. Мучается очень…

Не очень, правда, охотно, но сидящие закивали головами, и Паранька, сгорбившись от боли, прошла в приемный покой.

…Закончив осмотр новой пациентки, удивившей Тоню своей необычайной красотой, Маштакова сказала решительно:

— На операцию! И немедленно. Иначе я ни за что не ручаюсь…

— Що меш? — по-украински спросила Паранька, устремив на доктора глаза.

Прикрывая простыней обнаженные ноги Па-раньки, Тоня сказала строго:

— Гнойный аппендицит!..

— Тогда режьте, — простонала Паранька.

И когда Тоня делала скальпелем первый надрез, и когда она смело отсекала набухший, готовый вот-вот лопнуть багровый отросток, и после, оставляя на всякий случай марлевый тампон в незашитой ране, и подумать не могла она, что именно эта случайная и такая красивая ее пациентка значительно раньше, чем майор Загоруйко и его коллеги, могла бы при желании дать ей самую верную нить к поискам пропавшего Березняка. Но часто случается, что мы проходим мимо самого близкого звена в поисках того, что может принести нам счастье.

Когда операция была закончена, усталая Тоня швырнула в таз окровавленные инструменты и, откинув прядь русых волос, прилипшую к вспотевшему лбу, стала стягивать резиновые перчатки. Санитарки осторожно переложили Параньку с операционного стола на коляску. Одна из санитарок, пожилая вдова лесника, которую все в больнице звали по старинке пани Паулина, взяв ватку, стерла каплю крови с загорелой ноги учительницы.

Потом, взяв другой клочок ваты, она бережно вытерла пот, проступивший крупными каплями на лбу Параньки.

Приходя постепенно в себя Паранька оглянулась, задержала взгляд на Тоне и прошептала воспаленными, искусанными губами:

— Спасибо, доктор! Я, кажется, кричала?

— Лежите тихо. После поговорим. У вас незашитая рана, — сказала Тоня, поправляя прическу.

Смок, Реброруб и Джура только приблизились к горному поточку, а в лагере Хмары уже пронеслась весть о прибытии курьеров из-за кордона. Проникла эта весть и в бункера, и оттуда на маленькую полянку, повыползали бандиты. Сам Хмара поджидал курьеров на своем излюбленном месте, сидя на пне старого бука. Его охранники, стоящие ближе всех к «проводнику», с нескрываемым интересом следили за тем, как ведомые «боевиками», взбирались сюда по тропинке с глазами, завязанными черными платками, Дыр и Выдра. Похожие на слепцов, они осторожно нащупывали землю под ногами.

…Подведя «курьеров» к столику Хмары, «боевики» сняли с их глаз повязки. Кравчук и Кучма жмурились от солнца. Задевая кроны буков, оно скатывалось на запад. Зато Хмаре, сидящему спиной к солнцу, очень удобно было разглядывать лица прибывших. Особое внимание его привлек Кучма. Он долго разглядывал Дмитра, а потом спросил:

— Где я мог видеть вас, друже?

В свою очередь, немного осмотревшись и привыкнув к солнечному свету, Кучма, рассмотрев бандитского вожака, с удивлением воскликнул:

— Боже ж мой, неужели друже Гамалия?

— Был когда-то Гамалия, а теперь Хмарой стал, — сказал «проводник». — А твое псевдо?

— Выдра! Я же из Ямного, а вы из Микуличина. Рядом. Я был в вашей сотне, когда она начала отход на запад. Вы остались в крае, а мы подались в Баварию. И, помните, вы еще на прощание речь держали перед нашей сотней на лугу возле той речечки, что под Замчиском течет?

— Было такое! — протянул Хмара. — Я тебя сейчас хорошо припомнил. Земляки! — И, внимательно посмотрев на Дыра, спросил:

— А вы откуда, тоже со Львовщины?

— Нет, я из Санока, — спокойно ответил Кравчук.

Много стоил ему этот спокойный ответ, не один седой волос прибавила Кравчуку эта первая встреча с неуловимым и грозным бандитским вожаком, который сумел остаться целым и невредимым, обманывая самых опытных чекистов, в то время как многие его коллеги уже давно сложили головы в урочищах Черного леса.

Хмара пристально рассматривал Кравчука и, помедлив, спросил:

— А родные где?

— За границей. Их поляки отселили.

— Куда?

— В Олыптинское…

— Вместе из Мюнхена?

— Одним самолетом.

Охранник Джура, приблизившись к столику, сказал:

— Докладываю послушно: боевик Стреляный прибыл с выполнения задания. Ждет вашего приказа.

Стреляный издали разглядывал прибывших курьеров. Как и все остальные, он был несказанно рад их приходу.

Ведь столько времени пробыли они без связи с теми, кто приказал им сидеть под землей, создавая видимость того, что целые армии повстанцев гуляют в Карпатах. Сидеть под землей и ждать первого же вооруженного конфликта между Советским Союзом и американцами. Вот тогда-то они, обовшивевшие борцы за «самостийну Украину», открыто стали бы под звездные американские знамена, подобно тому как летом 1941-го шагали они под знаменами гитлеровского рейха, повенчав свой герб-трезуб с фашистской свастикой.

— Пусть отдыхает Стреляный, — распорядился Хмара. — После вечерней молитвы я с ним поговорю. Почта с вами?

— Мы не рискнули сразу нести ее сюда, — доложил Выдра. — Она в тайнике.

— Тогда так, — приказывает Хмара, — помойтесь, покушайте, а когда отдохнете — за почтой. Тайник далеко?

— Километров четырнадцать, — сказал Кравчук.

Отсалютовав Хмаре, они направились к охранникам, которые выстраивались на вечернюю молитву на берегу быстрого потока, что, низвергаясь с гранитной скалы, закипал внизу водопадом.

Сидящие группкой бандиты тихо пели принятую ими на вооружение песню легиона украинских сичовых стрельцов австрийской армии:

Поодаль горели костры, на которых повара готовили кулеш.

— Бывают же встречи, — стараясь держаться как можно более непринужденно, сказал Кучма, видя, что с ними поравнялись Смок и Реброруб. — Когда в Мюнхене нам говорили про атамана Черного леса, славного Хмару, разве мог я предположить, что он и мой бывший сотник Гамалия — одно и то же лицо?

— А к тому же вы земляки, — заметил Кравчук, радуясь такому совпадению.

И разве мог предполагать Кравчук в эту минуту, что его очень пристально разглядывает из-за кустов старый эсбист по кличке Стреляный? А тот, потихоньку стаскивая грязную с дороги сорочку, напряженно думал:

«Где я мог видеть этого коренастого курьера, который прибыл из далекого Мюнхена? Может, еще до войны, в польском войске, в казармах города Грудзенца? Или где-либо в Куровичах, откуда подался я в банду, убегая с призывного пункта вместе с другими оуновцами? Или..?

— Ну, а как там в Мюнхене, — догоняя курьеров и кладя тяжелую шершавую руку на плечо Выдре, поинтересовался Реброруб. — С войной дела как?

— Скоро загудят орудия! — сказал Дмитро.

— Поскорей бы загудели, — заметил Смок, — а то осточертело уже по этим бункерам гнить. Либо воши нас заедят, либо Советы выкурят…

«Обращенный» в новую веру, Березняк вместе с другими бандеровцами чистил на поляне оружие. Хмара дал ему черный «вальтер», и Березняк усердно протирал ветошью длинный ствол. Группа бандитов, чтобы скрасить монотонное занятие, тихо пела:

Другие пели более быструю, маршевую, еще времен первой мировой войны:

Слава, слава отамане,

Уловив мелодию, стал подтягивать песню и Березняк.

Заметил это Реброруб и сказал одобрительно:

— А ты, хлопче, оказывается, голосистый.

— Ты, может, пропел бы для нас ту, о Кармелюке? «Из-за Сибири солнце всходит», — попросил Джура.

— Но это же — старина. Ее все знают, — поморщился Березняк.

— А ты спой такую, чтобы не все знали, — предложил Реброруб.

— Охотно, только бы гитару…

— А ну, Орест, сбегай за гитарой! — распорядился Джура, обращаясь к молодому бандиту.

Орест быстро забегает в колыбу, сложенную из берестовой коры, и возвращается с гитарой. Березняк пробует струны, настраивает одну из них и, пройдя по ладам гибкими пальцами, запевает:

— Это из Тернопольщины песня. Я знаю ее, — шепнул Джура соседям.

поет Березняк.

— Холера ясна! — воскликнул Джура. — Ладная песня. Даже слезы выжимает. Слушал бы ее да слушал…

К поющему Березняку неслышно приблизились Хмара и Кравчук — Дыр. Они наблюдают, с каким вниманием слушают эту печальную песню военных времен — песню любви и вынужденных расставаний — люди, разными путями попавшие в банду. Хмара тронул Березняка за плечо и знаком попросил отдать ему «вальтер». Посмотрел, хорошо ли почищен пистолет, и, вынув из кармана обойму, с треском загнал ее в рукоятку.

— После допоешь, — сказал он геологу. — Вот наш гость с тобой поговорить хочет…

Отошли в сторону Березняк и Кравчук. Протоколы допросов Гната, свернутые в трубочку, белели в руке Кравчука. Они уселись на сваленном бурей дереве, и, показывая на протоколы, Кравчук спросил:

— Бродил по свету много?

— Профессия такая… Бродячая, — сказал Гнат.

Пристально посмотрел на геолога Кравчук и спросил:

— Возле объектов военных в поисковых партиях ходили?

— Ого-го-го, и еще сколько!

— Где именно?

— Да много их на пути встречалось…

— Примерно?

Быстро работал мозг Березняка. Насупил он мохнатые брови, будто припоминая, и наконец с облегчением сказал:

— Ну вот, например, возле города Вендичаны мы искали нефть и случайно напоролись на военный аэродром. Самолеты дальнего действия. По четыре мотора. Множество! Триста, а то и больше…

— Далеко от Вендичан?

— Близенько! Каких-нибудь три километра на юго-запад»

Делая у себя в блокноте пометку, Кравчук спросил:

— Точно на юго-запад? Не ошибаешься?

— Ну как же! Нас там еще охрана задержала возле колючей проволоки. Думали, шпионы какие.

— Долго держали?

— Три дня. Допрос за допросом, но потом выпустили.

— А что на Кавказе ты заметил интересного?

— На Кавказе? Ах, да. Не доезжая Батуми, есть такое место — Махинджаури. А возле него — Зеленый мыс. Там в одном месте пляж колючей проволокой отделен. Это тайная база подводных лодок, нацеленных против Турции.

— Турции?

— Ну да. И против американского морского флота. Километра четыре уходит под горы туннель, наполовину наполненный водой. Подводные лодки заходят туда по ночам и по ночам выходят.

— Интересно, — сказал Кравчук, разглядывая Березняка. — У тебя какой псевдоним?

— Щука.

— Так вот, Щука, ты мне опиши все, что ты видел из военных объектов за последние годы, когда бродил в поисковых партиях. Тщательно, подробненько, с координатами.

— Все сделаю. В ажуре! — согласился Березняк, отнюдь не подозревая, кем на самом деле являлся этот залетный гость.

Сильные дожди и грозы прошумели над Карпатами. И лучше бы было не отправляться в дальний путь, подождать, пока просохнут горные тропки и дороги, но Хмаре не терпелось поскорее получить в свои руки почту из-за рубежа. Он отправил за почтой вместе с Кучмой Реброруба и Стреляного. Ведь в почте этой были зашифрованные инструкции руководства мюнхенских групп организации украинских националистов их здешней агентуре, обосновавшейся на украинской земле, о том, как действовать националистам дальше. По словам Кучмы, там содержались личные указания Бандеры, подписанные им кличкой Быйлыхо, как надо менять тактику, как по-новому строить запасную сетку организации и как засылать националистов в советские и партийные органы. Есть там, говорил Выдра, и подробная информация о контактах украинских националистов за рубежом с бывшими латышскими айсаргами, эстонскими и литовскими националистами. Все это, принесенное издалека, могло открыть глаза Хмаре на изменения, которые произошли в мире и в националистическом лагере, пока он со своими бандитами, долгое время лишенный связи, отсиживался в сырых бункерах Черного леса.

Выдра передал Хмаре привет от его старого знакомого, Ганса Коха, того самого худощавого полковника немецкого абвера, который инструктировал националистических вожаков в Черном лесу, когда под Бродами уже гремели орудия наступающей Советской Армии. По словам Выдры и Дыра, Ганс Кох давно уже не носил мундир, находился в близких отношениях с американцами и возглавлял в Мюнхене институт по изучению Восточной Европы. И Хмара, услышав об этом, мог только удивляться очередному превращению хитрого немца, отлично владевшего украинским языком. Столько профессий переменил он у него на глазах! Хмаре лестно было получить привет от такого человека, и он втайне надеялся, что, быть может, в той почте, что принесли курьеры, содержится еще и письменное поручение к нему от Ганса Коха…

…Посыльные Хмары идут гуськом по горной лесной тропе, что тянется над отвесным обрывом. Слева к ней почти вплотную примыкает Черный лес. Буки и березы закрывают вечернее солнце, что повисло над небосклоном. По лужам, по скользкой почве, на которой остаются глубокие следы от сапог, можно определить: был сильный дождь. Потому так глухо гудит внизу под обрывом ставший желтым и широким горный ручей.

— Собачья дорога! — выругался Стреляный. — Все время было сухо, а как за почтой идти — потоп. Рацию далеко от почты спрятали?

— Там не только рация, — сказал Дмитро. — Там большой пакет с американскими медикаментами и генератор.

— Как же мы это все ночью понесем? — проворчал Стреляный. — И так скользко, а тут еще на дождь натягивает. Вон как тучи надвигаются отовсюду…

— Я говорил «проводнику», чтобы он послал с нами четвертым Дыра, — не захотел, — сказал Кучма.

Впереди маячит спина Реброруба. Он осторожно движется, просматривая все вокруг, иногда замедляя шаги и останавливаясь, проверяя, нет ли чего подозрительного на пути, нет ли засады.

Соответственно ритму движения ведущего метрах в ста позади идут над обрывом Стреляный и Дмитро.

Позволяет профиль пути — они идут рядом, там же, где дорога суживается, превращаясь в узкую тропинку, шагают осторожно гуськом, или, как говорят верховинцы, «на гусака».

— Хмара не хотел рисковать вторым курьером, — пояснил Стреляный. — Столько мы вас ожидали — и вдруг что-либо случится! Кстати, ты давно Дыра знаешь?

— Нас в Мюнхене соединили. Перед отлетом.

— Учились вместе?

— Нет, в разных школах. Он во Франкфурте-на-Майне, а я в Бадене обучение проходил.

— А до этого ты с ним встречался?

— Нет, а что?

— Да просто так… — И, желая перевести разговор на другое, Стреляный спросил: — Как там сейчас немцы к нам относятся?

— Пренебрегают. Смотрят как на быдло, — сказал Дмитро.

— От гады! Ничему их война не научила, — буркнул Стреляный.

— Ну ничего, мы теперь хитрее, — продолжает разговор Дмитро. — Мы их используем, как только можем…

— Слушай, Выдра, а вас служба безопасности мюнхенская перед отправкой хорошо проверяла?

— Как на рентгене, — пошутил Дмитро. — Почему тебя это интересует?

— Тебе могу сказать, ты человек верный. Тебя Хмара лично знает. Очень похож твой Дыр на одного красного, к которому я попал в лапы, когда они громили в Черном лесу отряд Резуна. Не будь часовой шляпой, дал бы он мне прикурить! Едва-едва вырвался. Но тот чекист был без усов.

— Эка невидаль! — засмеялся Кучма, силясь перекричать шум потока, загудевшего еще сильнее за поворотом. — Усы можно отрастить. А ты не говорил Хмаре о своих подозрениях?

— Еще не успел.

— Эх ты, тяпа, — пожурил Дмитро, явно подзадоривая Стреляного на дальнейшую откровенность. — Смотри, как бы тобой самим не занялись. Подозревать такое и молчать…

— Я его все это время издали наблюдаю. Как он ведет себя. И все время, понимаешь, стоит у меня перед глазами его лицо. Без усов. Не хотел раньше времени спугнуть. Но сейчас, только вернемся, скажу Хмаре. Пусть проверит, из Санока ли он, а может, из… Киева?

«А что если Стреляный говорит неправду и уже рассказал Хмаре о своих подозрениях, — думал Кучма, — и сейчас Кравчука пытают там, в лагере, на станке? И тогда в глазах людей, поверивших моему раскаянию, отпустивших меня в банду, я невольно окажусь предателем, выдавшим Кравчука. Тогда никогда уж больше не стать мне честным человеком, не выбиться на верную дорогу. Но вряд ли Хмара мог начать допрос Кравчука без очной ставки со Стреляным! Ведь это очень опасный свидетель, способный погубить всю ту хитрую операцию, задуманную там, в Яремче. Есть только один выход, чтобы он не пикнул ни слова».

Дмитро оглянулся. И сказал громко:

— Дело очень серьезное, Стреляный!.. Даже если тебе почудилось, обязательно надо все рассказать Хмаре. Чем черт не шутит?..

— Вот вернемся — все расскажу! — не оборачиваясь, отозвался Стреляный…

Дорога опять стала круче и уже. Стреляный пошел осторожно вперед, переставляя ноги над обрывом.

— Скажи обязательно! — крикнул Дмитро, снимая тем временем автомат.

— А то как же! Скажу!

И тут Кучма со страшной силой обрушил на голову Стреляного приклад автомата и столкнул его в обрыв. Задевая камни и кустарники, полетел Стреляный туда, где, перепрыгивая через валуны, мчится желтый горный поток, а Кучма, надевая на плечо автомат, крикнул:

— Держись, друже, держись!..

Оглянулся на крик Реброруб, повернул назад и увидел, что Дмитро горестным взглядом, полным отчаяния, провожает безмолвное тело Стреляного.

Реброруб, поглядывая в пропасть, подошел к Дмитру.

— Как его угораздило?

— Поскользнулся, бедолага, — сказал Кучма, — Он не был пьян случайно?..

— Где там… — протянул Реброруб. — Скользко ужасно. Я сам чуть было не загремел возле того поворота… Вечная ему память. Но как мы теперь без него рацию понесем ночью?

— Переночевать придется, — решил Кучма. — Иначе как?

Поглядывая на часы и расхаживая по кабинету майора Загоруйко, Прудько заметно нервничал.

— А может, обстреляли машину? — сказал он майору. — По всем расчетам, Паначевный должен прибыть в шесть утра, а сейчас полдень. Позвоните-ка в Делятин!

Загоруйко снимает трубку и просит:

— Соедините с Делятином… Да, с оперативной группой.

— Слушайте, Иван Тихонович, когда станичный будет передавать бандитам продукты? — спросил Прудько.

— Во вторник на следующей неделе. Между часом и двумя ночи.

— А что, если обложить тайник и захватить тех связных, что придут к нему на пункт?

— Мне кажется, это преждевременно. Столько труда нам стоило подобрать ключи к Станичному. А ведь многое еще нам не ясно.

— Пожалуй. К тому же мы не знаем точно, Хмара ли посылает этих связных. А что, если в районе действует еще одна банда? — И полковник задумался.

Раздался резкий телефонный звонок. Взял трубку Загоруйко.

— Делятин?.. Дежурный по опергруппе… Слушайте, товарищ Букатчук, наш «газик» сегодня к вам не заезжал?.. Да, из Яремче… Тогда все… И, положив трубку, грустно сообщил полковнику: — Не было!

— Куда же они запропастились? — сказал полковник.

…И в эту минуту в кабинет влетел измазанный с головы до ног Паначевный. Даже к фуражке его прилипли комки грязи.

— Извините, но я с машины…

— Где вы пропадали? — спросил майор.

— Дожди… По всем Карпатам такие ливни, что в нескольких местах размыло дороги. Мост возле Выгоды снесен. Если бы не солдаты, куковать бы пришлось. На руках машину выносили. Через Перегинск крюк дали…

— Конкретнее, Паначевный, — потребовал майор.

— Порядок! — весело докладывает Паначевный. — Почту они забрали. А рядом, под тем валуном, где было условлено, я нашел вот это! — Паначевный осторожно достает из кармана завернутую в носовой платок коробочку из-под крема и подает ее полковнику.

Прудько достает из коробочки записку и читает:

«Дорогой батько, добрались к месту хорошо, и семья нас встретила радушно, но дядя оставляет меня для беседы, а за вещами на вокзал едет побратим вместе с хлопцами. Почему так — еще неясно. У дяди увидели одного из пропавших. Поет, как соловейко. Следующую весть пришлю, как условлено. Ваш Ромко».

— Почерк Кравчука, — протянул полковник.

— На обороте еще что-то, — сказал майор.

Полковник перевернул записку и, обнаружив наспех дописанные слова, сказал:

— Это Дмитро. «Нависала опасность, но, кажется, я ее устранил». И все.

— Какая опасность? — с тревогой спросил майор.

— Что-то было, — промолвил полковник. — Очередной «мертвый пункт» у нас где?

— У отметки «876», юго-западнее Бабче, — доложил Паначевный.

— Кто же из геологов захвачен Хмарой? — спросил Прудько, — Почаевец или Березняк? Вот вопрос…

— Может, потихоньку обнадежить Тоню? Уж больно мучается, бедняга!

— Погодите, — сказал полковник, — ведь мы сами еще ничего не знаем. Обнадежите, а потом еще сильнее растравите ее рану. Надо сперва уточнить.

— Уточним, — согласился Загоруйко, — но, во всяком случае, пока с Кравчуком порядок. Хотя, что это за опасность, которую устранил Дмитро? И почему именно Кравчука оставили в банде, а не Кучму?

— Двоих курьеров сразу послать за почтой не могли, — заметил Паначевный. — Это нарушило бы правила конспирации.

— В Добрый Кут вы выезжали? — спросил полковник у Паначевного.

— Так точно! Но безуспешно. Могила Задереги чиста. Цветов нет. А учительницы, сказал нам доверенный человек, уже шестой день в селе нет. Свет в хате не горит. Тишина.

— Вот это да! — протянул Загоруйко. — Неужели она ушла насовсем в банду?..

…Склонившись над кроватью учительницы, Тоня осмотрела ее и радостно сказала:

— Ну, видите, все идет хорошо. А вы боялись. Теперь могу вам сказать, что выкарабкались вы из очень неприятной истории. Отросток набух и каждую минуту мог прорваться. А тогда — перитонит…

— Вы не представляете себе, как я благодарна вам, пани доктор! — сказала учительница. — И мне так стыдно, что до сих пор я не могу еще зреванжуватыся!

— Что это значит «зреванжуватыся»? — заинтересовалась Тоня.

— Ну отблагодарить вас как следует… Слова-то — пустое.

— Глупости какие! — вспыхнула Тоня. — Как вы можете думать об этом?

— Да нет, вы знаете, мы воспитаны по-иному. И вы не сердитесь на меня. Раньше, например, за такую операцию, знаете, сколько надо было заплатить? А вы не только лечите меня, но и кормите бесплатно.

— …Слушайте, Мирослава, я давно вас хотела спросить, — припоминая что-то, сказала Тоня. — У вас что, родных нет? Почему к другим приходят, а к вам — никого?

Погрустнела сразу Мирослава-Паранька и печально сказала:

— Переселенка я. Из Нового Санча. Когда моих родителей расстреляло гестапо, а потом ваша армия пришла туда…

— Наша армия, Мирослава, — деликатно поправила Тоня.

— Извините, наша армия, — не очень уверенно повторила это слово больная, — большинство украинцев с польской стороны стало выезжать на восток. Мой жених уговорил и меня тоже выехать с эшелоном. Пока я здесь одна, школьники — на каникулах.

— А жених здесь?

— Его сразу призвали в Советскую Армию. А до этого мы с ним вместе в лицее в Перемышле учились. Теперь он в Вене, а свое отслужит — прямо сюда.

В палату вошла санитарка и тихо сказала:

— Вас просят, Антонина Дмитриевна!

— Простите, я сейчас вернусь, Мирослава, — пообещала Тоня и, засовывая в кармашек фонендоскоп, быстро вышла в коридор.

В ординаторской ее ожидал майор Загоруйко.

Белый халат кое-как наброшен поверх кителя. Видно, майор торопится…

— Извините, ради бога, но дело очень срочное, — говорит он. — Тонечка, вы мне говорили, что ваш жених хорошо пел…

— Он нашелся, да? — воскликнула Тоня.

— Тонечка, милая, не волнуйтесь… Еще пока ничего неизвестно. Ответьте, как он пел: хорошо или как любитель? Какой у него голос?

Стараясь взять себя в руки, Тоня ответила:

— Гнат пел прекрасно. Не было вечера в институте, на котором он бы не выступал. Сильный голос. Лирический тенор… Так что с ним?

— Тонечка… Поймите, пока еще туманно, но поверьте…

— Туманно?! — вскрикнула Тоня. — Так зачем же вы мучаете меня, зачем рану бередите этими вопросами? — И она выбежала из ординаторской.

Не сразу заметила Мирослава встревоженное состояние врача и, видимо, находясь во время ее отсутствия во власти собственных воспоминаний, продолжала:

— …Вы знаете, мне нареченный недавно на день рождения из Вены посылку прислал с подарком. Купон панбархата на платье. Очень хороший панбархат! И пишет: обязательно до моего возвращения сшей себе, Славця, из панбархата платье, а я возвращусь, поедем венчаться…

…«Панбархат», «нареченный», «Вена» — слова эти бессвязно проносятся в растревоженном сознании Тони, но потом, когда они укладываются в единую логическую нить, когда доходит до нее смысл рассказа о скором человеческом счастье, трудно становится Маштаковой удержать в тайне собственное горе.

Просто, по-бабьи заливается она слезами над постелью пациентки.

— Что с вами, Антонина Дмитриевна? — встревожилась учительница и вытянула из-под одеяла длинную смуглую руку. Поглаживая доктора по голове, она пытается успокоить Тоню. — Неужели умер кто-нибудь из близких?

— Хуже, Мирослава. Жених у меня пропал в Карпатах… Геолог. И ничего не слышно о нем. Может, в эту самую минуту пытают его бандиты где-нибудь в Черном лесу? А я ничем ему помочь не могу…

— Давно это было?

— Второй месяц… Как ушли они в апреле вдвоем из Яремче, так и след простыл…

— Я вас… добре, хорошо понимаю, — запинаясь, сказала учительница, и румянец залил ее щеки. — Не люди, а упыри иной раз бродят по тому лесу и нередко честных людей туда за собой волокут…

Вечером, прохаживаясь в тени высокого бука, под которым еще так недавно пытали Потапа, Хмара, оставшись наедине с Кравчуком, сказал:

— Мне кажется, что с этими геологами я поступил правильно. Один из них, Почаевец, был нам ни к чему. То — законченный фанатик, рассказывать ничего не хотел, ну мы его и порешили. А этот, Березняк, — штучка хитрая. Или он действительно подослан эмгебэ, или попросту раскис и колется охотно. Отпускать его отсюда уже нельзя. Одно время, еще до того как вы пришли, я думал с ним покончить, а потом, когда Стреляный рассказал мне, что его орденом за находку урановой руды наградили, повременил. Выжать из него надо решительно все, что он знает. Я для того его и к присяге привел…

— Глядите, друже, как бы не улизнул, — заметил Кравчук, а сам подумал: «Откуда Стреляный мог узнать, что Березняк урановую руду искал и награжден за это орденом? В тех записях, которые передал ему для ознакомления Хмара, об урановой руде Березняк не написал ни слова. Значит, Хмара что-то от него скрывает?»

— Он все время у меня под наблюдением, — сказал Хмара, — днем и ночью. Случись что, сам повешу первого, кто чего недосмотрит… Была у меня, правда, еще одна думка…

— Какая думка? — спокойно спросил Кравчук, стараясь не проявлять видимого интереса к планам вожака.

— А что, если его при оказии в Мюнхен отправить? Пусть его в центре хорошенько прощупают! Такой тип может быть для них очень полезен. И нас это хорошо оправдает в их глазах: значит, мы здесь не сидим зря в бункерах, если таких гусей захватываем.

Понимая, что замысел Хмары сможет сохранить жизнь Березняку, кем бы он ни был — простым трусом или человеком, ведущим какую-то тонко задуманную, самостоятельную игру, Кравчук протянул:

— Это мысль! И может, я сам захвачу его с собой в Баварию на обратном пути? Только если вы дадите мне кого-либо из «боевиков» посмекалистее. Захвачу его в обмен на почту!

— За почту спасибо, — сказал Хмара. — Яснее теперь стало многое, а то сидели, как кроты, без света. Теперь так, друже! Заграничный «провод» требует от меня, чтобы я послал вас лично проверить запасную сетку организации, которую мы создали после войны. Но для этого придется поездить и по Украине, и подальше. Как вы смотрите на это?

Кравчуку внезапно стало понятно, сколько пользы еще он сможет принести народу, играя роль закордонного курьера. И не желая упускать новую возможность узнать, что было скрыто в бандитских тайниках, он сказал весело:

— А чего ж! Можно поездить. Наша доля такая.

Но было что-то в быстром этом согласии Кравчука такое, что заставило Хмару насторожиться, и он, пристально вглядываясь в лицо Кравчука, освещенное предзакатным солнцем, неожиданно спросил:

— Вы давно были у себя на родине?

— А здесь разве не моя родина?

— Я имею в виду Закерзонье… В Саноке?

— Последний раз — в сорок четвертом, когда мы в Баварию уходили, — спокойно ответил Кравчук, а про себя с тревогой подумал: «Неужели Стреляный перед смертью?..»

— Бывал я в вашем Саноке и не раз, — мечтательно и как бы невзначай протянул Хмара, — только вот запамятовал, как та гора называется над Саном, откуда вид такой хороший открывается?

— То Мицкевича гора, — небрежно бросил Кравчук, — на ней еще холм такой насыпан сверху.

— Так, так — холм, как во Львове, на Высоком Замке, — припоминает Хмара, — а на другом берегу Сана какие-то развалины?

— Поляки ими очень гордятся. То королевский колодезь и руины охотничьего замка, — пояснил Кравчук, а сам почувствовал холодный пот на спине, проступивший от этой очевидной проверки, устраиваемой ему невзначай Хмарой.

— Там я слышал, какой-то из королей венчался?

— Сам Ягелло! — с гордостью протянул Кравчук, — С Елизаветой Пелецкой.

— Кажется, у бернардинов?

— У францисканов, — поправил Кравчук. — На рынке. В 1417 году.

— Ну и память у вас, друже! — польстил Кравчуку Хмара. — А где же была колбасная вашего отца? Что-то не припоминаю.

— Знаете, где стоит гостиница «Империаль»? Маленькая такая? Ну так вот, если идти по Ягеллоновской от этой гостиницы к Варшавской кавярне, то по правой стороне.

— А как же ему удалось держать до войны в самом центре Санока колбасную? Украинцу?

— Как? — Кравчук улыбнулся. — Давал «в лапу» старосте и держал. В той довоенной Польше не такие дела мы крутили. Удалось же нам в тридцать четвертом на улице Фоксаль в центре Варшавы самого министра внутренних дел Польши убить — Бронислава Перацкого. Украинцам! Помните, какой шум тогда во всей мировой печати был? И как высоко взлетели тогда в гору от одного этого акта наши шансы!

Хмара еще раз испытующе посмотрел на Кравчука и, доставая из кармана френча какую-то бумагу, сказал:

— Раз у вас такая память, друже, то я вас прошу запомнить и такое. В городе Риге по улице Кришьяна Барона живет человек по фамилии Линис, он же Линте, Янис Карлович. Он 1913 года рождения. Два высших образования у этого человека. Окончил экономический и юридический факультеты Латвийского университета. Еще в 1933 году он состоял в фашистской организации Перконкруст и потому, наверное, в марте 1941 года его завербовала германская разведка…

Стараясь уловить, для чего ему все это рассказывает Хмара, Кравчук тем не менее запоминал каждую дату, касающуюся этого загадочного Линиса.

— Тогда его псевдоним был Янис. Запомните это, — продолжал Хмара. — Абвер с ним был связан через артистку Херту Саковскую, своего резидента Зариныпа, а также через немецких разведчиков барона Фирке и Гельмута Майора. Запомнили?

Кравчук кивнул головой.

— Когда Латвию захватили немцы, Линис работал в их контрразведке «СД Остланд». Имел на связи агентуру. В августе 1944 года его направили преподавателем в полицейскую школу полка «Рига». Теперь он по-прежнему в Латвии. Что вам неясно?

— Он живет легально?

— Без прописки. На нелегальном, — пояснил Хмара, — то по улице Кришьяна Барона, под номером 109, то на хуторе Анды, бывшей Веселаваской волости.

— Так, — сказал Кравчук, — ну и для чего же мне знать подробности биографии этого господина?

— Это я скажу вам позже, когда вы повторите мне все то, что я сообщил вам. Но сделаем это завтра. Итак, вы согласны побродить там на Востоке?

— Документы будут верные?

— Лучших не бывает, — сказал Хмара, — и люди верные, только молчат давно, а сам я, живя здесь столько без связи, не мог их проверить. Это сделаете вы и сведения от них привезете. Возможно, скоро прибудет в край сам «профессор», надо будет отчитаться перед ним. Но к празднику оружия надо будет вам вернуться. Я хочу пошуметь немного в Карпатах, да так, чтобы эхо за Тисой отозвалось…

— Как «пошуметь»? — наивно спросил Кравчук.

— Увидите позже. А теперь давайте сходим в Сонное урочище…

На полянке возле глубокого Сонного урочища, где под обнаженными корнями старых буков то и дело проглядывали глыбы гранита и других горных пород, Хмара оставил Кравчука одного с охранниками, а сам стал спускаться вниз.

Он шел каким-то странным, ему одному понятным зигзагом. Кравчук наблюдал за ним издали очень осторожно, опасаясь, как бы охранники не заметили его любопытства, но все же Кравчуку удалось заметить, что, задержавшись, Хмара разъединил проволочку, натянутую между двумя кустами, и лишь после этого, приблизившись к высокой скале, опустился перед ней на колени. Он легко рыл руками палые листья и потом вытащил из углубления под скалой предмет, напоминающий по внешнему виду термос. Отвинтил крышку…

Спустя полчаса, уже на обратном пути, пропуская вперед охранников, Хмара задержался и предложил Кравчуку сесть вместе с ним поодаль дороги на жесткой траве, протянул «курьеру» фотографию, добытую из тайника.

— Это — Буйный! Запомните его лицо.

Рассматривая фотографию, Кравчук спросил:

— Когда он закончил Львовский политехнический институт?

— Еще перед тем, как наши «боевики» убили во Львове писателя Ярослава Галана. Уроженцы Западной Украины не очень охотно уезжали за пределы Украины, но Буйному мы дали указание, чтобы он не брыкался, — и, протягивая Кравчуку половинку разрезанной зигзагом открытки с изображением Святоюрского собора во Львове, Хмара добавил: — Спрячьте хорошо. Вторая половинка — у Буйного. Сложите их вместе только после устного пароля…

…:На следующий день ближе к вечеру, проверив, как Кравчук запомнил биографию загадочного латыша, и снабдив его нужными документами и паролями, Хмара собирался в командирском бункере провожать курьера. Он набросил на себя кожаную куртку, надел шапку, взял автомат и гранаты. Обращаясь к Реброрубу, который сидел на лавке, Хмара сказал:

— Иду с курьером до Татарской пропасти. Потом проверю запасной бункер. А ты оставайся с ним. — И Хмара показал на спину Березняка, который, склонившись над столом, усердно перечерчивал из атласа СССР карту Армении. — И гляди! — Сделал Реброрубу условный знак. — В случае нагрянет кто в бункер, отбивайся, а когда будет деться некуда — видишь, зажигательная смесь? — открываешь шкафчик, бумаги, планы — все сюда и поджигай.

— Та я же знаю, что делать в случае тревоги, — обиженно протянул Реброруб. — Сколько раз без вас оставался сторожить…

— Потому тебе и поручаю, — заметил Хмара. — А наверху вас охраняют Смок, Мономах, а там дальше на посту — Орест.

С этими словами Хмара полез из бункера. А Реброруб уселся на лавке против Березняка и, следя за тем, как тот орудует инструментами, спросил:

— Хитрая работа! Как это называется?

— «Поднимать» карту, — спокойно ответил геолог. — Видишь, здесь очень мелкий масштаб. Я его увеличиваю, по памяти восстанавливаю все места, где проходила наша поисковая партия…

— Хмара это за кордон передаст?

— Возможно. Это его дело. Не каждый же знает, где у нас залегает золото, а где — алмазы…

— А ты все знаешь? — с нескрываемой завистью спросил Реброруб.

— Ну, брат, все знать — жизни не хватит. А кое-что знаем. Те места, где побывать довелось…

— Чудно, — протянул Реброруб, как бы прощупывая геолога. — Большевики тебя обучили, а ты им свинью подкладываешь?

С деланным возмущением Березняк заявил:

— Я это для Украины делаю. Я присягу дал…

— Не сердись, друже, я пошутил, — сказал Реброруб и потянулся, зевая. Скучно, видно, ему сидеть в полутемном бункере и наблюдать за кропотливой работой геолога, когда на поверхности сообщники по банде наслаждаются природой, загорают. Вдруг его осенило.

— Слушай, друже, а ты меня не выдашь? — вкрадчиво спросил он Гната.

— С какой стати мне тебя выдавать? — И Березняк засмеялся.

— Ты работаешь, а мне нудно. Тут, в шкафу, где документы, Хмара самогон хранит. А мы что, не люди? Не обеднеет он, если я из сулеи причащусь. Особенно сегодня, когда на сердце тоска такая. Не скажешь?..

— Вот чепуха. Пей себе на здоровье, если хочется…

Реброруб проворно взял алюминиевую кружку и, поглядывая искоса наверх, куда ведет лаз из бункера, достал из шкафчика оплетенную ивовыми прутьями большую сулею. Булькая, полился самогон в чашку.

— Тебе налить? — предложил он, поглядывая на геолога.

— Сейчас нельзя. Руки дрожать будут.

— Ну, как знаешь, — буркнул Реброруб и, спрятав сулею на нижнюю полку, захлопнул шкаф. Он подошел с наполненной чашкой к столу.

— Ну, будьмо! Слава Иисусу! — торжественно произнес он и выпил всю чашку.

— Навеки слава, — по-галицийски отозвался Березняк.

Сперло дух у бандита. Наконец, придя в себя, он выдавил:

— Хорошо… будто божия мать босыми ножками по сердцу прошлась. Крепкий, холера. Первак!..

— Да ты закуси, Реброруб, а то развезет.

— Меня не развезет, — похвастался бандит, достал с полки головку чеснока, очистил ее и, посолив хлеб, зачавкал на весь бункер. — А что? — спросил он, как бы очищая свою совесть. — Они там, наверху, чистым воздухом дышат, а я не могу позабавиться? Не могу самогону глотнуть? Могу!!! Пока Хмара вернется…

Березняк продолжал чертить, не обращая внимания на Реброруба. Тот зевнул, прилег на нижних нарах, вытянув ноги. Взял журнальчик «Черный лес» с аляповато размалеванной от руки обложкой, попытался читать. Но слишком мелким шрифтом набран был в каком-то из бункеров, когда еще свирепствовал здесь Резун, этот журнальчик, и Реброрубу очень трудно докопаться до смысла того, что в нем настряпано. Сперва он положил журнальчик себе на грудь, потом зевнул еще раз, смежил глаза, и скоро его могучий храп наполнил бункер…

Чертит Березняк. Немного погодя лениво встал, потянулся, подошел к дубовому бочонку с водой, наполнил ею ковшик и напился. Бандит повернулся во сне и еще сильнее захрапел…

Осторожно, на цыпочках, под аккомпанемент храпа охранника приблизился Березняк к заветному шкафчику. Открыл его, снял со стопки документов бутылку с зажигательной смесью и, отложив ее в сторону, принялся перебирать документы. Наконец нашел нужный ему план, вернулся к столу и быстро, то и дело поглядывая на храпящего бандита, скопировал этот план.

Он положил копию плана под карту Армении, быстро спрятал оригинал обратно в шкафчик, прижимая все документы бутылкой с зажигательной смесью, и едва успел возвратиться на место — наверху послышался шум. Подбегая к нарам, Березняк толкнул Реброруба.

— Проснись, друже!

Сорвался с нар бандит, схватил автомат, пробормотал:

— А? Что? Как это я заснул?

— Идет кто-то…

Три условных стука раздались по крышке люка. Она открылась, и сверху спустились ноги Смока. Спрыгнув на пол, он потянул носом и сказал:

— Чеснок жрали?

— Тебе там хорошо, на солнце, — ответил Реброруб, — а тут зубы от цынги шатаются.

Смок подошел к ковшику с водой, жадно выпил ее и, глянув на карту, которую вычерчивал Березняк, сказал:

— Если хочешь, хлопче, можешь вылезти минут на десять на солнце. Хмара еще не скоро вернется. Оттуда добрый кусок дороги. Споешь нам что-нибудь тихонько, а Реброруб тем временем бункер посторожит.

От нервного напряжения крупные капли пота проступили на высоком лбу Березняка, но, стараясь держать себя в руках, он сказал:

— Не могу, Смоче. Если не закончу карту до прихода Хмары, он с меня шкуру спустит. Если же гляну на солнце, долго в глазах рябить будет.

— Ну, как знаешь, — протянул Смок и поднялся наверх.

Когда захлопнулась за ним крышка люка, Березняк небрежно спросил:

— Смок давно за «службой безопасности» числится?

— Ого! Еще с немецких времен. И добре, что ты меня разбудил, а то обязательно доложил бы Хмаре, что я спал, и врезали бы мне палок двадцать, не меньше…

— Тогда магарыч с тебя, Реброруб.

— Я ж предлагал.

— Давай, но немного…

И пока Реброруб повторяет операцию с сулеей, Березняку удается ловко переложить копию плана из-под карты к себе под стол, на колени. Он быстро сворачивает ее там и, пользуясь тем, что Реброруб повернулся к нему спиной, прячет эту бумажку в тайник у пояса.

— Это тебе, — сказал бандит, протягивая геологу полкружки. — А это мне. Больше нельзя: Хмара заметит, что мы причащались. Ну, будьмо!

— Будьмо! — сказал Березняк с большим внутренним облегчением и с удовольствием выпил самогонку, хотя черт его знает, что еще могло ожидать его впереди?..

В один и тот же день в мире, наполненном различными новостями и голосами многих радиостанций, произошло три события, которые сыграли значительную роль в дальнейшем, хотя вначале были известны только особо доверенным людям.

…За одним из скалистых гребней Карпат Дмитро Кучма передал в условленное время сообщение в Мюнхен.

Он засунул в чехол радиопередатчик и поднялся.

— …И это все? — спросил Смок, охраняющий Кучму вместе с Реброрубом.

— Все, — сказал Кучма. — А чему ты удивляешься?

— Какого же лешего мы в такую даль тащились? Из-за пяти минут передачи? Можно было из бункера отстучать, — сказал Смок.

— Хочешь, чтобы наш бункер запеленговали, да? — бросил Кучма. — Давай теперь быстро… Ноги на плечи…

— Неужели такая хитрая механика, что так быстро могут засечь? — едва поспевая за Кучмой, спросил Реброруб.

— А ты думаешь! Сколько наших от этого погорело! — сказал Кучма. — Лень им было километров тридцать отмахать — из бункеров передавали, и накрыли их…

Спустя какой-нибудь час тот же самый пожилой капитан Задорожный — тот, что однажды зачислил Стреляного в мертвецы, осторожно положил на стол полковнику Прудько новое донесение.

— Как было условлено, сегодня Выдра из района Доужинца передал в Мюнхен эту шифровку.

— Все как было договорено? — спросил полковник.

— Так точно! Я дважды сам проверял. Ни одного лишнего знака…

— А Мюнхен?

— Подтвердил прием!

…В одном из домов на Дахауэрштрассе Мюнхена радист зарубежного центра националистов принял очередное сообщение Выдры. Он наскоро расшифровал его и быстро вышел из аппаратной. Прошел коридорами и, постучав в одну из дверей, вошел к «профессору».

— Выдра подал голос. А вы опасались!

— Наконец! — сказал «профессор». — Что же он сообщает?

— Я расшифровал. Выдра — точный и отважный хлопец. И в огне не горит и в Черемоше не тонет. Не зря вы ему кличку Выдра дали, — балагурил радист. — Кроме известных вам львовских явок Хмара предлагает как пункт встречи руины Манявского скита каждое пятое и двадцатое число от часу до двух ночи, под левой колонной въездных ворот. А место для «грипсов» там же, под кружкой для милостыни, в нише, где икона Иоанна Богослова…

— Я хорошо знаю тот скит, — задумчиво протянул «профессор», принимая шифровку. — Место для встречи хорошее…

В то время как подполковник Кравчук обосновался под видом закордонного курьера в банде Хмары, настоящий Дыр имел полную возможность основательно обдумать свое прошлое и настоящее в одиночной камере Станиславской тюрьмы. На допросах он запирался, многое отрицал, а иногда и дерзил следователю. Майор Загоруйко часто приезжал в Станислав, чтобы выяснить у Дыра то одну, то другую подробность, но всякий раз возвращался с чувством горечи и раздражения: упрямству и запирательству Дыра не было границ.

Вот и сегодня, подъехав на открытом «виллисе» к областному управлению госбезопасности, где его уже должен был ждать привезенный из тюрьмы Дыр, он не рассчитывал на успех.

Начальник управления — подтянутый полковник, работавший в органах ЧК еще при Феликсе Эдмундовиче Дзержинском, встретил Загоруйко в приемной и, здороваясь с майором, шепнул:

— Сегодня на допросе будет присутствовать прокурор Украины!

— А где он?.

— У меня в кабинете. Знакомится с делом. Заходи!

Когда они вошли, из-за стола поднялся невысокий коренастый человек в мундире генерала юстиции, снял очки и, здороваясь с Загоруйко, спросил, кивая на объемистое дело:

— Почему не передаете в трибунал? Материала ведь вполне достаточно!

— Мы хотели, чтобы он проходил по общему процессу с Хмарой. И потом…

Тут Загоруйко вопросительно посмотрел на полковника, как бы спрашивая его, рассказал ли начальник управления прокурору, что в банде Хмары действует под видом Дыра их работник. Даже многие ответственные сотрудники управления до поры до времени ничего не знали об этом. Сохранялось в строжайшей тайне и то, что подлинный Дыр в тюрьме.

— Ну пойдемте, посмотрим на этого ходока! — предложил прокурор. Взяв с собой дело Дыра, он пошел к двери кабинета. Загоруйко двинулся за ними на некотором отдалении.

Он впервые видел прокурора республики так близко и разговаривал с ним. До этого ему удалось только однажды слушать прокурора, когда он выступал государственным обвинителем на открытом процессе над убийцей писателя Ярослава Галана

Зал Дворца железнодорожников во Львове в этот пасмурный октябрьский день заполнили сотни трудящихся города. Приехали сюда и колхозники из районов области. Все собравшиеся с нескрываемым чувством отвращения рассматривали убийцу Михаила Стахура, тщедушного на первый взгляд молодого человека с явными признаками дегенерации на лице. И каждый из сидящих в зале думал: как осмелился этот слизняк обрушить на голову писателя-трибуна, прекрасного сына Украины освященный националистами топор? Все поражались цинизму, с каким убийца рассказывал о преступлениях, совершенных им раньше, но особенно потрясло всех его признание, что «если бы ему приказали националисты, то и свою собственную мать он убил бы также». Потому-то последние слова заключительной речи прокурора: «Бешеных собак надо уничтожать!» — были встречены тогда бурными, продолжительными аплодисментами.

Вместе с тем, несмотря на очевидную, вынужденную жестокость этих слов, Загоруйко хорошо знал от многих коллег, которые сталкивались с прокурором, что он умеет быть мягким, доброжелательным при определении судьбы людей заблудших, обманутых националистами.

И вот сейчас Загоруйко, шагая за прокурором, загадывал, как он поведет себя с этим закоренелым бандитом, который дерзил и запирался даже под градом совершенно явных улик.

…Когда два конвоира ввели Дыра в следственную камеру, где обычно допрашивали особо важных преступников, прокурор кивнул ему, чтобы тот сел, а сам раскрыл следственное дело и принялся отыскивать нужную ему страницу.

Дыр исподлобья смотрел на этого светловолосого человека в странном, никогда не виданном им мундире с серебряными погонами.

— Ну как, Ломага? — поднимая на бандита проницательные зеленоватые глаза, спокойно, каким-то домашним тоном спросил прокурор. — Есть какие-либо жалобы? Как вам сидится?

— А чого ж! — ухмыльнулся Дыр. — Ничего! Кормят, пока не бьют. Плохо только, что ночью на прогулку выводят. Солнца не бачу.

— Таким, как вы, подследственным, прогулка днем не положена! — ввернул полковник, но прокурор поднял палец, подавая знак, чтобы не мешали ему.

— Тюрьма есть тюрьма в любой стране. Она не санаторий. Особенно для людей, которые смолоду стали на путь бандитизма, — сказал прокурор.

— Мы не бандиты! — тряхнув головой, сказал Ломага. — Это враги называют нас бандитами. Мы бандитизм отвергаем. Мы — повстанцы.

— Вы бандитизм отвергаете? Скажите, Ломага, вы Донцова когда-нибудь читали?

— А как же! — Ответил Дыр. — И когда обучение проходил, и позже. То розумна людына, наш главный теоретик.

— Ах, читали! А знаете ли вы, что этот хваленый Донцов, которого вы почитаете, как бога, опубликовал в своем журнале «Литературно-научный вестник» еще в 1924 году? Извольте: «При определенных условиях и бандитизм может стать средством порядка. Надо только суметь этот бандитизм упорядочить, снабдить его руководящей идеей, координировать его хаотические усилия». Что вы скажете по поводу такого назидания вашего духовного батька?

— Когда то было! — протянул Дыр. — За царя Гороха!

— А за царя Гитлера кому вы поклоны отбивали, кресты в его честь ставили? Сожженные дотла села на Волыни, сотни тысяч убитых стариков, женщин, детей, убийство ученых во Львове вашим легионом «Нахтигаль»? Это все тоже «за царя Гороха»?

— Я того не бачив…

— А що вы бачили 27 марта 1947 года? — вставая и глядя в упор на сидящего Дыра, спросил прокурор.

— Когда, когда? — дрогнувшим голосом спросил Дыр.

— На шоссе из Балигрода в Яблонку. Вы были в сотне Гриня?

— Ну… був…

— Так вот — кого вы убили на том шоссе?

— Та то… пусте… — протянул Дыр. — Ехал какой-то польский генерал с солдатами. Ну мы их и обстреляли из засады.

— Вы стреляли? — спросил прокурор.

— Я сам не стрелял… Я патроны подавал.

— Как это было, расскажите?

— Ну, мы лежали в засаде на холмах, что поднимались над шоссе. Бачимо, едет колонна военных, так человек пятьдесят. Наш сотенный Гринь подпустил колонну метров на двести, а потом приказал открыть огонь… Ну, те сразу остановились. Генерал выскочил из «виллиса», стал что-то приказывать. Солдаты его рассыпались в тиральерку, начали стрелять в нас. Но им было невыгодно…

Рукопожатие кровавого палача Гиммлера — вот «достойная награда» изменникам родины — украинским националистам из дивизии СС «Галиция». Он благодарит их за верную службу фашистской Германии (дело происходит близ города Нойгаммер в 1943 году. Рядом с Гиммлером командир дивизии генерал Фрейтаг).

От вокзала Яремче, там, где перекликаются, разрывая сонную тишину ночи, маленькие паровозики узкоколейки, осторожно, стараясь держаться поближе к заборам, двигался человек с чемоданчиком. То и дело озирался, как бы проверяя, нет ли за ним слежки. Совсем неожиданно он перепрыгнул через каменный заборчик, исчезая в саду.

Двигаясь между деревьев, человек обошел маленькую виллу и несколько раз постучал в окно, выходящее в сад.

Жена Загоруйко разбудила сонного мужа.

— Ваня, стучат, слышишь?

Загоруйко проснулся и тоже услышал стук.

— Из сада стучат Ваня… Почему не с крыльца?

Всовывая на ощупь ноги в домашние туфли, майор обронил:

— Пойду гляну —

— Не ходи, Ваня умоляю. Это могут быть бандиты. Позвони в райотдел.

— Потом позвоню, — решил Загоруйко и вынул из-под подушки пистолет. Осторожно, как на фронте, передвигался майор по собственной квартире к окну. Став за стеной, он открыл форточку и окликнул неизвестного:

— Кто там?

— Иван Тихонович, открой… Свои…

— Какие «свои»?

— Да я, Кравчук… Открой.

Боже мой! — сразу освобождаясь от последних остатков сна, сообразил Загоруйко. — Иди на крыльцо.

— Открой окно!

…Повинуясь его голосу, майор тихо распахивает окно в освещенный луной сад, и Кравчук проворно забирается через окно в комнату.

— Здорово, друже «провиднык»! — шутит он, хватая майора в объятия.

В дверях появилась жена Загоруйко и с тревогой прошептала:

— Ваня, кто это?

— Порядок, Зоя Васильевна. Но только тихо. Это я, Кравчук. Соберите, ради бога, мне поесть. Но только света не зажигайте. Где можно зажечь свет, но так, чтобы с улицы и сада не было видно?

— Давай наверх, в кабинет! — предложил Загоруйко.

Очень маленький был этот кабинетик на втором этаже крохотной виллы, в которой жил Загоруйко. Шумел неподалеку быстрый Прут. Единственное окно, как в войну в ожидании налета вражеских бомбардировщиков, было тщательно занавешено полосатой дорожкой.

Похудевший, небритый Кравчук с аппетитом, не глядя в тарелку, ел варенец.

— Их допрашивали вместе или отдельно? — спросил Загоруйко.

— В том-то и дело, что порознь. Захватили внезапно и сразу по отдельным бункерам. Никакой возможности выработать единую линию поведения в

бандитском плену у них не было. Каждый действовал в одиночку. А Почаевец сразу пошел с ними на ножи.

— Березняк знает, какова судьба Почаевца?

— По-моему, догадывается.

— Место, где они зарыли Почаевца, известно?

— Реброруб мне показал его.

— И кто его вешал, известно?

— Да, у меня записано.

— До чего жаль Почаевца! — грустно сказал Загоруйко. — Я дал знать в Дубны нашим товарищам, чтобы осторожно подготовили его родных. Бедные старики! Единственный ведь сын у них. Как они перенесут это? Отец с войны инвалидом вернулся. Ногу потерял в боях за Сандомир. И мать больна. Юрий был их большой надеждой.

— Да, жаль парня, — сказал Кравчук.

— Чего же так долго шел? — спросил Загоруйко.

— Эта стерва маршрут мне дала каторжный! Мимо Татарской пропасти, потом на гору Кукуль…

— На Кукуль?

— А ты думаешь! Я же мог сразу сюда идти, а тут такой сумасшедший крюк. Два дня! Одни пастухи на тех верховинах да овцы. А свернуть не моги! Вдруг какой-нибудь из пастухов — его пособник? И сообщит, что я нарушил бандитскую дисциплину и изменил маршрут?

— Хитрая бестия!

— Клейма негде ставить! — вычерпывая ложкой остатки варенца, согласился Кравчук.

— Ты не думаешь, что Хмара тебя перепроверяет?

— Чего же я сюда через окно закатился? Конечно, возможно и такое. И потому ни одна лишняя душа не должна знать, что я был в Яремче.

— Как мы переживали, Коля, когда узнали, что объявился Стреляный! — сказал Загоруйко.

— Дмитро, если верить его словам, убрал его лихо! Хотя, ты знаешь, у меня нет твердой уверенности, что Стреляный перед смертью не поделился еще с кем-нибудь в банде своими подозрениями относительно меня.

— В чем это проявляется?

— Уж больно иной раз загадочен и скрытен Хмара. Какую он мне проверку устроил по Саноку! Недаром три года его школили в монастыре монахи-василиане. Такую подготовку у них прошел иезуитскую — только держись…

— Но, с другой стороны, посылая тебя в Ростов…

— А что он может сделать, если ему закордон приказал послать меня туда для связи?

— А не мог ли он послать туда тайком от тебя своего человека, чтобы тебя проверить? — задумчиво спросил майор Загоруйко.

— Возможно. И потому прошу, обязательно дай шифровку по маршруту, чтобы наши меня, не дай бог, не задержали. А то «засветят» неосторожно, и пользы от меня будет потом как от козла молока.

— Скажи, трудно тебе… там… Коля? — душевно спросил майор Загоруйко.

— Трудно… и радостно… Понимаешь, радостно оттого, что, находясь там, в самой пасти зверя, я могу такую пользу народу принести…

— Еще бы!

— Сколько я ночей провел бессонных, Иван Тихонович! Лежишь на нарах в этом бункере вонючем, рядом бандиты храпят, а ты все обдумываешь каждый свой шаг, каждое слово. Думаешь за себя и за них, как бы не обмишуриться. Одно обидно, Ваня, что очень многое из нашей трудной, чертовски трудной и рискованной работы не будет известно народу. Люди будут вспоминать большие и маленькие сражения последней войны, ее полководцев, командиров, бойцов. Конечно, они заслужили вечную благодарность народа. А вот нас могут и не вспомнить вовсе, как и тех, с кем воевали мы в темноте в послевоенные годы. Ну что такое, посуди сам, эта бандеровщина, порождение чужих сил, враждебных нашему делу? Маленький, крохотный эпизод в борьбе миллионов, жалкие попытки одиночек-фанатиков задержать движение вперед такой огромной республики, как Украина. Пройдут годы, и никто всерьез не станет говорить об этих «правнуках поганых», как назвал подобных им отступников поэт. На греблях грязных послевоенных волн вынырнули они на поверхность и также бесславно канут в пучину…

— Но ускорить гибель этих «правнуков поганых» мы должны как можно скорее, пусть даже спустя десяток лет наша с тобой работа забудется, — сказал Загоруйко.

— Конечно! — согласился Кравчук, — я это прекрасно понимаю. Ведь не для славы мы работаем, а потому, что, чувствуя себя солдатами партии, расчищаем нашу землю, воздух делаем чище над ней. Только безнадежный идиот может забыть о том, какой страшной трагедией было вторжение фашизма, какое душевное смятение внесли гитлеровцы в психологию нестойких людей, которые только формально находились в орбите советского воспитания, а на самом деле вели тусклую жизнь обывателей. Великую очистительную и очень тонкую работу нам надо проводить теперь. Оккупанты оставили кое-где свои корни. Не повырывай их вовремя — могут ожить…

— А что! Вот те сволочи, кого ты проверять едешь, это же фашистские «консервы» на случай войны.

— Мины замедленного действия…

— Да, Коля, чтобы не забыть! — сказал Загоруйко и, подойдя к стене кабинета, открыл замурованный в нее маленький, незаметный сейфик, еще, должно быть, польских времен, вынул из него стопку бумаги. — Хорошо, что мы оформили это до твоего появления. Почитай и запомни. Здесь рассказано, как Дыр убивал генерала Кароля Сверчевского…

…С чайным подносом и кипятком поднялась снизу Зоя Васильевна в цветастом халате. Она уже успела причесаться.

Кравчук, возвращая Загоруйко прочитанный им протокол допроса Дыра, сказал:

— Ну и варенец у вас замечательный, хозяюшка! Холодный-прехолодный. Сроду, кажется, такого не ел…

— Я вам здесь постелю, Николай Романович, — показала Зоя Васильевна на кушетку.

— Какое там — постелю! — воскликнул Кравчук. — Еще до первых петухов мой след должен простыть. И просьба, Зоечка: меня вы здесь не видели. Могила, понимаете? А то мои хлопчики сиротами останутся…

— Ну как вам не стыдно, Николай Романович, разве я не понимаю?

— Всякое бывает. А сейчас ложитесь спать, а мы тут с Иваном Тихоновичем погутарим…

— …Значит, Дмитро не промах? — спросил Загоруйко.

— Старательный парень. И самое удачное — земляк Хмары. Ему эта лиса доверяет. Села-то их рядом. А вот Березняк пока для меня — чистая загадка. Или трус отъявленный, или в одиночку пробует вести какую-то свою, очень тонкую игру.

— Из чего ты это заключаешь?

— Ну посуди: в его глазах я — гость из Мюнхена. Но если бы ты знал, какие он мне показания дал! Липа на липе! Ведь он не подозревает, что я своими ногами все побережье от Сухуми до Батуми исходил, когда на границе служил, и помню, что там находится. Для чего ему врать? Вот вопрос. Либо психом стал от страха, либо в доверие бандитов войти хочет. А для чего ему это нужно? Я не знаю, насколько серьезен замысел Хмары отправить Березняка со мной в Мюнхен, но, во всяком случае, я его поддержал. Это может сохранить Березняку жизнь, лишь бы он сам только чего не напортил. И, пожалуй, надо рискнуть, как мы с тобой договорились.

— Фотографию у Тони я обязательно возьму, — сказал Загоруйко.

— А теперь давай, Ваня, карту, бумагу и чернила, а то скоро светать станет…

В одном из особняков Мюнхена собрались представители различных слоев эмиграции, которая и поныне обитает в Западной Германии. В тот июньский вечер 1951 года здесь можно было увидеть бывших вожаков латвийских «айсаргов», эстонских, литовских и украинских националистов, тех беглецов из Венгрии, кто еще недавно подвизался в окружении регента Хорти и Салаши. Были приглашены сюда польские деятели из клики Андерса и Сосновского, из «Зеленого интернационала», возглавляемого бежавшим из Польши вице-премьером Миколайчиком. Среди них были и те, кто незадолго до освобождения Польши Советской Армией и Войском польским бродили там по лесам в шайках, грабя и уничтожая мирное польское население, жаждущее изгнания гитлеровцев. Были приглашены сюда и молодчики из «железной гвардии» румынского фашиста Хориа Сима.

Все они выглядели весьма благообразно, выступая в новой роли — «защитников западной демократии», которую уготовали им те, кто стоял за их спиной. Пришли сюда и вожаки украинских националистов, а среди них и тот загадочный коренастый человек, которого его коллеги привыкли называть «профессор».

Когда все расселись на мягких старомодных креслах, открылась дверь из соседнего с залой кабинета и к собравшимся вошел в сопровождении невысокого худощавого человека лет шестидесяти сам мистер Голин. Невысокий худощавый человек сел рядом с ним и незаметным, но очень пристальным взглядом принялся рассматривать собравшихся, как бы отыскивая среди них старых знакомых.

Несколько иные цели привели теперь того самого полковника абвера Ганса Коха, который при отступлении гитлеровцев напутствовал оставляемых в Черном лесу бандитов Хмары на это новое, далеко не первое в его жизни, таинственное заседание. Об этих-то целях и сказал вскользь Голин, открывая заседание.

— Пусть не удивляет вас, господа, что здесь нет представителей печати. Пока в них нет необходимости. Все, о чем мы будем говорить сегодня, до поры до времени должно остаться в тайне. Прошу каждого сделать из этого необходимые выводы. Я хочу представить вам нашего друга, виднейшего теолога и ученого-историка Ганса Коха. Уже одно то обстоятельство, что господин Кох является руководителем Мюнхенского института по изучению Восточной Европы, достаточно хорошо аттестует его. Наш уважаемый канцлер господин Аденауэр всегда прибегает к консультации господина Коха, когда речь идет о Советском Союзе. Прошу, господин Ганс Кох!

— Я весьма благодарен мистеру Голину за столь лестную рекомендацию, — сказал Кох, поднимаясь и оглядывая присутствующих холодными голубоватыми глазами. — Еще до войны, когда я был профессором Кенигсбергского университета, мне приходилось встречаться со многими из господ, которые приглашены на это ответственное заседание. По долгу службы я бывал в Риге, в Таллине, заезжал в Вильно, ну и, разумеется, в близкий моему сердцу Львов. Я вспоминаю об этом, чтобы подтвердить: интересы земель, которые вы здесь, господа, представляете, мне близки и знакомы. Вас объединил «антибольшевистский блок народов» под одним, общим знаменем борьбы с коммунизмом. Тут мы можем говорить открыто. Какова бы ни была наша пропаганда, предрекающая скорое падение Советского Союза, коммунизм укрепляется и влияние его ширится с каждым днем. Пора нам, господа, приступать к более решительным действиям. Изучать врага. Знать его. Парализовать его действия.

Ганс Кох сделал паузу и отпил глоток содовой из стакана, который придвинул ему Голин.

— Последнее время все чаще и чаще советские деятели выступают с идеями борьбы против так называемого колониализма. Не будем скрывать — идеи эти, как утверждает печать, находят широкий отклик среди колониальных народов. Они настаивают на самостоятельности, проклинают «западных колонизаторов» и все чаще обращают свои взгляды в сторону Советского Союза. А в этом большая опасность для западного, свободного мира. Кое-кто из вас, господа, занимаясь своими национальными делами и мелкими дрязгами, не замечает этой растущей опасности. Что же нам с вами надо делать? Прежде всего, пустить в обращение широко аргументированное обоснование опасности СОВЕТСКОГО КОЛОНИАЛИЗМА. Я подчеркиваю эти слова, потому что они отныне должны пропитать всю нашу пропаганду, все наши действия. В контакте с нашим институтом по изучению Восточной Европы деятели заокеанской эмиграции уже подготовили научно обоснованные доказательства того, какую опасность представляет для западной демократии советский колониализм. Вполне возможно, что когда-нибудь на одном из международных форумов с этим тезисом выступит крупный государственный деятель, которого нельзя будет прямо заподозрить в причастности к нашим европейским делам. Выступление его будет ответственным. А вам, господа, надо будет быть подготовленными к тому, чтобы здесь, на Европейском континенте, поддержать его выступление, присоединить свои слова и доводы к его словам. Пусть эта перекличка через океан сведет на нет пропаганду Москвы, докажет миру, что главной опасностью для свободных народов является советский колониализм. Надо отрицать и затушевывать все достижения Советского Союза. Ну, а если ко всему этому (тут Ганс Кох перевел свой взгляд в сторону «профессора») там, на советской территории, особенно на Украине и в Прибалтике, последуют активные выступления сил подполья — наша задача будет выполнена. Вам понятна моя мысль, господа?..

Вскоре после этого таинственного заседания Голин вместе со своим ближайшим сотрудником Влеком привезли «профессора» в немецкий порт Киль.

Там они посадили его на специальный катер американской разведки с западногерманскими опознавательными знаками. Ночью катер вышел в море. Несколько дней сидевший в удобной каюте катера «профессор» и экипаж судна ждали ветреной погоды возле острова Борнхольм. Когда поднялся ветер нужного румба, катер снялся с якоря и взял курс в сторону Калининграда.

Неподалеку от запретной зоны советского побережья капитан катера сказал поднявшемуся на палубу «профессору».

— К сожалению, дальше нельзя. Я не люблю разговаривать с советскими пограничниками. Бойз, плиз! — дал он знак матросам из команды.

…Мотор замолк, катер швыряло на волнах, и в наступившей тишине под завывание ветра моряки помогли «профессору» надеть лямки небольшого воздушного шара, которые, до поры до времени, лежали под грудой шелковой прорезиненной материи на палубе.

К шару подвели шланг от баллона. Пока воздушный шар наполнялся газом, моряки закрепили на спине «профессора» парашют и рюкзак с резиновой лодкой.

Капитан катера еще раз повторил «профессору» то, что говорил ему в каюте:

— Ветерок отличный! Недаром мы его столько ждали. Через несколько часов вы уже будете далеко за пределами пограничного района. Нож я вам дал? Ну, а если ветер переменится, что по прогнозу мало вероятно, — на крайний случай у вас лодка. Вы можете открыть вентиль баллончика, и она, надутая мгновенно, спасет вам жизнь.

— Я все понимаю! — сказал «профессор». — Спасибо, мистер Рочестер!

— Только, ради бога, не опускайтесь на Красной площади, — пошутил капитан, прощаясь со своим очередным таинственным пассажиром, покидающим борт таким необычным путем. Гуд лак!..

Матросы перерезали стропы, и воздушный шар унес «профессора» в темное небо.

Спустя несколько дней этого воздушного пассажира уже можно было увидеть в купе мягкого вагона скорого поезда «Москва — Чоп». Только значительно позже выяснилось, какими путями добирался он до Брянска, чтобы сесть на этот поезд, кто ему помогал, после того как спустился он с неба в глухом сосновом лесу.

Один из катеров, которые использовались иностранной разведкой для высадки шпионов из числа «оуновцев» на советскую территорию с помощью воздушных шаров.

Хозяин маленькой квартирки в новом доме на окраине Ростова-на-Дону, видимо, уже готовился ко сну. Когда ему позвонили, он открыл дверь, голый до пояса, с полотенцем в руках.

— Простите, здесь живет инженер Иван Фарнега? — разглядывая его, спросил Кравчук.

Явно застигнутый врасплох непредвиденным визитом, человек с полотенцем сказал:

— Фарнега — это я…

— У вас есть родственники в Станиславе?

— Кого именно вы имеете в виду? — чуть слышно выдавил обусловленный отзыв хозяин.

— Добрый вечер, друже Буйный, — протягивая ему руку и показывая половину открытки с видом Святоюрского собора, тихо сказал Кравчук. — Где мы можем поговорить?

— Может… может… где-нибудь на улице? Дети спят, — прошептал Фарнега.

— Охотно. Я подожду вас на лестнице, — сказал Кравчук.

Тот, кого назвали Фарнегой, кое-как натягивал рубашку. Руки его дрожали. Видно, большую тревогу принес в дом своим появлением неожиданный гость.

С тоской в глазах подошел Фарнега к широкой детской кроватке, где, разметавшись в блаженном полусне, лежали рядом два розовощеких мальчика. Посмотрел он на них, прикрыл простыней. На тахте спала жена инженера.

— Кто-то был, Ванечка? — спросила она спросонья.

— Пустяки, Зинуша, — как-то невпопад ответил ей, повязывая дрожащими руками галстук, Фарнега. — Один инженер из Львова. Просит устроить его в гостиницу. Я скоро приду, а ты спи.

Он поцеловал сонную жену, нежно погладил ее по волосам, а она, потягиваясь, спросила:

— Почему ты не оставил его у нас?

— Я предлагал — не хочет стеснять. Спи…

В парке Ростова-на-Дону слышалась музыка духового оркестра, гуляли по темным аллеям влюбленные пары, шумело народное гулянье в центре парка, а в одной из самых затемненных его аллей сидели Фарнега и Кравчук. Немало переговорили они друг с другом, и Фарнега, поверив в то, что Кравчук действительно послан националистами, оглядываясь на кусты, тихо сказал:

— Я же вам правду говорю: кто знал, что вы придете именно сегодня? Сколько лет не было никакой связи! Я думал, что про меня забыли совсем. Ну, а тот блокнот с шифрованными записями дома мне оставлять было опасно. Неровен час — обыск. Или жена еще найдёт? А она у меня русская, ничего не подозревает: ей я не открылся.

— Правильно сделали, друже Буйный, — похвалил его Кравчук. — Даже самому близкому человеку нельзя доверять тайны нашей организации… А где вы храните тот блокнот?

— У себя, на заводе. Есть у меня в цеховой конторке тайничок такой особый. Никакая холера туда не проникнет. Если хотите — я завтра…

— А сегодня? — заглядывая в глаза Фарнеге, спросил Кравчук.

— Сегодня никак нельзя. Конторка закрыта. Приду я брать ключи — сразу подозрение.

— Завтра я никак не смогу, — медленно сказал Кравчук. — Давайте тогда встретимся послезавтра, в шесть вечера на той вон скамеечке…

И он показал на скамеечку, где сидела какая-то пара…

…Всякие посетители бывали в приемной управления государственной безопасности в Ростове, но такой, как Фарнега, появился здесь впервые.

Совсем увядший, со следами большого внутреннего волнения на лице, сидел он перед полковником Туровцевым.

— Я признался вам во всем. Кусок жизни прожил под чужим именем. Но не сделал за это время ничего плохого. Берите. Этот мне не нужен. — И он положил на стол потрепанный паспорт.

Полковник небрежно полистал паспорт и отложил его в Сторону, как давно прочитанную, хорошо знакомую книгу.

— А сейчас что мне… делать? — осторожно спросил Фарнега. — Подождать там, пока меня заберут, — он показал на дверь, — или вы сюда вызовете?

— Зачем ждать? Когда у вас смена?

— Через два часа.

— Идите… работайте… товарищ… Гуменюк.

Тихо было в обеденный перерыв в Питейном цехе Ростовского машиностроительного завода. Посапывали вдали компрессоры, нагнетая воздух в вагранки, внутри которых плавился чугун, стекая маленькими яркими каплями по раскаленным глыбам кокса к желобам.

Расставив вместо стульев маленькие металлические опоки, литейщики расселись в проходе между машинами. Они завтракали, разостлав на коленях кулечки с едой, и слушали инженера Мелетия Гуменюка.

Усталый, взволнованный, он вытер платком мокрый лоб, прислушался к посапыванию компрессоров и продолжил:

— …Что еще могу сказать вам? В чужой шкуре пробрался я сюда, думал поначалу вредить, разнюхивать все. Ведь ненавидеть вас меня учили! Говорили — москали, то есть русские, зла желают Украине, закабалить ее хотят, ограбить. Присмотрелся я тут у вас — иное увидел. Часто на склад заходил и смотрел, куда машины отправляют — жатки да комбайны. Много их на Украину мою ушло, немцами ограбленную, в тот год, когда целые области от засухи да недорода страдали…

…А в прошлом году побывал я весной у себя на родине, в селе возле Бурштына. Местечко есть такое на Станиславщине. Побывал, людей повидал, поговорил с ними. И диву дался. Где это было видано раньше, чтобы весенней порой, в «переднивок», в Галицком селе хлеб оставался. А там в ту весну в закромах колхозных еще полно было зерна прошлогоднего урожая и новая забота одолевала председателя колхоза: как бы поскорее селяне свои трудодни забрали. А они не выбирают. Верят колхозному амбару больше, чем родной хате, загромождать зерном углы ее не хотят. Стал председатель насильно развозить по хатам трудодни — протестуют: «Нехай лучше у тебя, Василю, зерно находится». Уже немало людей с моего села даже в Москве побывало. В той самой Москве, которой пугали сперва австрийцы, потом польские паны да их наймиты. Правда, некоторые земляки обманным путем туда поехали. Задумал дядько новую хату ставить, а покрыть-то ее нечем. Фондов на кровельное железо нема. Так вы знаете, что они придумали? Отпрашиваются у колхоза в Москву, будто бы на выставку, а сами по магазинам шныряют. Скупают ванны цинковые, то есть корыта для стирки белья. Наберут каждый таких корыт себе по тридцать, в зависимости от того, какая у кого хата, запакуют их да малой скоростью на Станиславщину. Ну, а домой приедут, корыта расклепают и на крышу…

— Хитрые у вас земляки! — заметил, улыбаясь, сидящий поблизости усатый и пожилой литейщик Кидалов.

— И не говорите! — заметно радуясь этой дружеской реплике, в которой ему послышалось сочувствие, сказал Гуменюк. — Украинского селянина с берегов Днепра всегда считали хитрым, но он ребенок по сравнению с галичанином. В наймах у соседей без хитрости не проживешь…

— Послушайте, инженер! — сказал, вставая, смуглый техник из шишельного цеха Кучугурный. — Что вы нам сказки рассказываете про корыта да каких-то соседей? Расскажите-ка просто и ясно, как, почему и для чего вы обманули нас и жили среди рабочего класса под чужой фамилией и по фальшивому паспорту?

Вздрогнул, словно от удара, Гуменюк, побледнел, и тихо стало вокруг, только по-прежнему монотонно гудели компрессоры.

— Хорошо, скажу! — сказал он, вытирая холодный пот со лба. — Как случилось это — спрашиваете? Сперва со злой целью делал это, обманом пролез в ваши ряды, потом пожалел, что поступил так, но боялся признаться. Кому охота с тюрьмой познакомиться? А тут еще женился, дети появились, два мальчика. Кто бы поднимать их стал, коли бы меня прикрыли? И жену любил и люблю сильно, а ведь русская она у меня. И все отгонял от себя мысль, что надо признаться. Думал, что Хмара тот давно сгнил со своими списками, что никогда уже мое прошлое не выйдет на явь. Отгонял его, как назойливую муху. Посмотрел на родине у себя новую жизнь и подумал: какого ж черта на Советскую власть клевещут те, кто под чужой кличкой меня сюда прислали? Разве сделал кто больше для народа украинского, чем власть Советская? Думаю так, но заговорить в открытую побаиваюсь. Повернулись до села после амнистии все те, что с немцами хоровод водили, что в бункерах отсиживались. Узнают, что я душевно к Советской власти приблизился — еще поймают ночью на дороге да удавку бандеровскую накинут. Полетело прахом тогда все мое высшее образование, семья, счастье. Но от разговоров с бывшими бандеровцами я не отказывался. Это верно. Даже самые заклятые из них признавали, что Советская власть немало пользы для украинского мужика по линии экономической принесла. Нападать на нее, говорили, по этой линии — гусей смешить. Другое надо делать, советовали они, засильем русских пугать, тем, что язык украинский преследуется. Слышал я такие советы и даже не признавался, что жена у меня русская. Молчу, слушаю, а про себя размышляю: разве враг мне русский человек? Разве враг мне любой из вас, с кем столько лет под этой крышей проработал я? Друзья вы мне, а не враги, и чувствовал я это на каждом шагу. И когда квартиру мне завком выхлопотал, узнав, что жена беременна, и когда ссуду давали, но самое главное — в отношении человеческом. Как равные с равным вели вы со мной себя всегда. Думал так, но признаться боялся, что в банде был, что под чужой фамилией столько лет прожил, что виды на меня имели те, зарубежные, господа. Но как заявился ко мне гость оттуда, глянул я на своих сонных хлопчиков и подумал: будь со мной, что будет, но душу свою очистить нужно. Очищаю я ее перед вами, чистую правду говорю, а вы или простите меня или покарайте…

— Все равно туманно! — с места крикнул Кучугурный.

— Послушай, товарищ Кучугурный, — спросил его председатель, — сколько лет ты советским человеком пробыл, когда гитлеровцы на нас напали?

— Я одиннадцатого года рождения, — сказал Кучугурный.

— Таким образом, Советская власть тебя воспитывала до июня 1941 года примерно двадцать пять лет, — сказал председатель, — а его — всего двадцать два месяца. Оттого у тебя хребет крепче, и под Курском ты дрался хорошо.

— А что с тем гостем ночным, что по вашу душу приходил? — спросил Кидалов.

— Поймали его, наверное, после моего заявления, — проронил бывший Фарнега.

— Вы кончили, Мелетий Иванович? — спросил инженера председатель.

— Что же еще говорить? — и Гуменюк устало махнул рукой. — Может, вопросы еще будут?

Не подозревал он, что все это время внимательно слушал его исповедь одетый в штатское полковник Туровцев. Неведомо бывшему Фарнеге, что еще вчера долго обсуждали его судьбу в партийном комитете завода вместе с Туровцевым ведущий сегодня собрание его председатель Комаров — худощавый литейщик в синей безрукавке с парой рукавиц, засунутых за пояс.

— Дай-ка мне, Коля! — попросил слова, поднимаясь с опоки, Кидалов.

— Ну давай, пока ребята вопросы обдумают!

— Больше всего, мне кажется, обдумал эту историю сам инженер, — сказал Кидалов. — Обдумал и перестрадал. А то, что он помог нам задержать вражеского агента и на ножи с ним пошел, как бы искуплением его грехов является. И бередить ему сердце лишними вопросами, я думаю, не стоит. Я был, товарищи, в его краях еще до войны, когда в пограничниках служил. По Станиславщине ездил, в Бурштын заезжал, Карпаты хорошо знаю. Народ живет в тех краях хороший, работящий, но всякие гады долгое время мозги им мутили — галичанам. Нами пугали, против нас настраивали. И не удивительно, что кое-кто поддался на вражескую удочку. Ведь на добрых двадцать лет отстали в своем развитии от нас те молодые граждане Советского Союза. А потом пришел Гитлер и свою баланду закрутил. Очень невыгодно ему было, чтобы украинцы, русские, поляки против него единый фронт держали. Разъединять их стал, натравливать друг на друга. А националисты украинские ему помощниками верными были. Вот и Фарнега, простите, то есть Гуменюк, попался к ним на кукан. Попался, но вовремя сорвался. Работу свою он любит. Другие дома уже припухают на постелях, а он все еще по цеху бродит. Помните, сколько ночей инженер провел в цехе, когда «козел» в первой вагранке приключился? Он работяга, человек стоящий, а начинка вражеская, что в его душу пробовали заложить, давно уже выветрилась. Ведь он сам, с повинной явился и рассказал все. Это очень важно! Что я предлагаю? Попросим власти, чтобы ему тот грех простили, да и поможем нашему украинскому брату с еще большей отдачей трудиться для общего дела!

— Голоснем, товарищи! — весело предложил Комаров. — Кто за предложение Кидалова?

Один за другим поднимают крепкие, мозолистые руки запорошенные графитом литейщики, медленно поднимает руку и Кучугурный.

— Спасибо вам, товарищи… побратимы! — дрогнувшим голосом сказал Гуменюк и, не в силах сдержать подступившие слезы, отвернулся. Тут он увидел стоящего за машинкой Туровцева. Улыбался полковник. Приветственно махнул бывшему Фарнеге рукой. Хотел было что-то крикнуть ему Гуменюк, но заводской гудок заглушил его взволнованный голос…

…Продолжая свой путь по маршруту, заданному Хмарой, не отклоняясь от него ни на шаг, Кравчук в это время уже шагал по улице Кришьяна Барона в латвийской столице. Он впервые был в Риге и теперь с интересом вглядывался в большие дома этой центральной улицы, где, по-видимому, еще так недавно жили только зажиточные люди.

У дома 109 Кравчук задержался и, еще раз проверив адрес, прошел под аркой во двор. Квартиру восемь он нашел без труда.

Как было обусловлено, Кравчук позвонил четыре раза.

Долго не открывали, наконец раздался за дверью легкий шум, и Кравчук понял, что кто-то изнутри пристально разглядывает его в глазок. Потом звякнула цепочка, дверь тихо открылась, и Кравчук увидел высокую седую женщину, всю в черном.

— Я из Дзербене, — сказал Кравчук, снимая шляпу и кланяясь старухе. — Мне надо повидать Яниса Карловича.

Старуха пропустила Кравчука в переднюю, пропахшую нафталином и залежалой одеждой, захлопнула дверь и, вглядываясь в лицо Кравчука, спросила тихо, с латышским акцентом:

— Простите, а вы кто?

— Я двоюродный брат артистки Херты Саковской. Мы…

— Вы рижанин?

— Да, но я был в ссылке и сегодня вернулся!

— Значит, вы еще ничего не знаете?

— Янис уехал?

— Янис убит в октябре на этой же улице неизвестными лицами. С этими словами старуха отвернулась и поднесла к глазам платок.

— Боже, какое горе!.. Простите, я не знал… Мы были так дружны.

— Я его мать. Может, вам нужно чем помочь?

— Пока, спасибо, не надо… А где похоронен Янис? Я положу цветы на его могилу…

— Пройдите, будьте любезны, в комнату, я напишу вам номер кладбищенской аллеи и начерчу место памятника, — предложила старуха…

И уже через час Кравчук, отыскав среди многочисленных прекрасных памятников удивительного рижского кладбища очень скромную могилу Яниса Карловича Линиса, 1913 года рождения, сфотографировал ее. Теперь оставалось выяснить, что же стало причиной смерти этого опасного человека?

…И была еще одна ночь в особняке Загоруйко. Все окна снова занавесили. Теперь уже не только хозяин, Загоруйко, но и Прудько и Паначевный внимательно слушали прибывшего из далекой поездки Кравчука.

— Итак, порешили, — сказал Прудько, — сигнал — зеленая ракета. А случится что-либо непредвиденное, даете знать через «мертвый» пункт. Лейтенант будет наведываться туда ежедневно с наступлением сумерек. Только очень прошу вас, Николай Романович… Минимум жертв!

— Кому же умирать хочется? — сказал Кравчук и, обращаясь к хозяину квартиры, спросил: — Ваня, а карточка?

— Вот она! — И, достав из бумажника завернутую в конверт фотографию, Загоруйко подал ее Кравчуку.

Подполковник посмотрел на оборотную сторону карточки и сказал:

— Надеюсь, он не забыл еще ее почерк?

Тем временем Паначевный начал собирать со стола папки с оперативными разработками, укладывая все это в портфель.

— Я сейчас говорил по телефону с латышскими товарищами, Николай Романович, — сообщил Прудько. — Вы себе представить не можете, как благодарили они нас за эту весть. Кто такой Янис? Ведь родные его, чтобы замести следы его прошлого, распустили тогда слух, что это уголовное убийство. Теперь же ясно, что его убрали бывшие сообщники либо…

— Близкие тех, кого этот палач убивал в годы оккупации? — сказал Загоруйко.

— Возможно и такое, — согласился Прудько. — А может, зная об убийстве Яниса, те, за кордоном, по чьему приказу его убрали, нарочно дали этот адрес, чтобы проверить Дыра?

— Конечно, — сказал Кравчук.

— Теперь латышские чекисты развяжут и этот узел! — продолжал Прудько не без удовольствия. — У них отличные традиции. Ведь в первые годы революции совсем еще молодой чекист, бывший офицер, Эдуард Берзин сумел провести и обмануть таких китов английского шпионажа, как Локкарт и Рейли!

Доверенное лицо самого Уинстона Черчилля, Сидней Джордж Рейли, самая загадочная личность в тогдашней Европе, он же мистер С, I-Эсти, сэр Рейз, мосье Константин, господин Массино, товарищ Релинский, — этот Рейли, король шпионажа, хвастался тогда своим коллегам, что он купил Берзина, что за золото купит и продаст полмира. А Эдуард Берзин, верный ленинской партии латыш, взял да и положил полученные им от английских разведчиков миллион двести тысяч золотых рублей на особый, только немногим известный счет в Наркомфине РСФСР! Вся мировая печать писала тогда о позорнейшем провале Интеллидженс сервис. А в стокгольмских и берлинских газетах сообщали о клятве Локкарта. Он грозился тогда пустить в ход все связи и средства, чтобы отомстить Берзину и Петерсу, а заодно и всем латышским стрелкам за то, что они так подвели английских дипломатов. Придет время — раскроются тайны и других английских провокаций против наших людей. Пока же мертвый резидент англичан Янис сможет дать выход на живых латышских Олегов.

— Вы думаете — их много, полковник? — спросил Загоруйко.

— Балтика! Она всегда интересовала англичан, — сказал Прудько. — А теперь, когда Литва, Латвия, Эстония стали советскими республиками, балтийский бассейн для них во многом потерян. Недаром они называют Балтику сонной артерией. А как бы им хотелось там иметь свои опорные пункты! Вот подождите: когда-нибудь подведем и туда нефтепровод и станем торговать со Швецией, с Финляндией и другими соседями дешевой татарской нефтью! Как взвоют тогда британские нефтяные короли: ведь не смогут они конкурировать с нами. Потому и пытаются завязать связи со всякой сволочью вроде Яниса и другим отребьем и «наших знакомых» используют для этой цели.

…Паначевный — самый молодой из чекистов — слушал полковника, и снова, в более глубоком значении, открывался перед ним смысл полной романтики и разума чекистской работы. И как хотелось бы ему знать столько, сколько знал этот умудренный опытом седой полковник.

Полковник встал и, положив руку на плечо Кравчуку, похвалил его:

— Ты хорошо придумал это, Николай Романович, чтобы на время там, в Ростове, пока мы здесь не провернем все, изолировать Фарнегу.

— А что? Чем черт не шутит, — отозвался Кравчук, — вдруг у Хмары там есть второй агент с зачепной хатой[8] и ему станет известно, что Фарнега жив и здоров? Все валится тогда.

— Мне сегодня полковник Туровцев звонил оттуда. Говорит: когда Фарнега узнал, что его только просят исчезнуть для всех окружающих, он заплакал. Как-никак это очень легкое наказание: отдохнуть две недели у Черного моря, — сказал Прудько.

— Жена тоже не знает? — спросил Кравчук.

— Ей позвонили с завода и сказали, что муж срочно улетел на Урал. А тем временем Фарнега с сотрудником управления взял курс на Сухуми, — пояснил полковник. — Ну, будем собираться в дорогу дальнюю…

Загоруйко возмутился и преградил ему доступ к двери.

— Зачем собираться? Вы уж извините, но хозяин здесь я. Нам надо поужинать… Зоечка!

Из кухни появилась, видимо предупрежденная заранее, Зоя Васильевна. Она сразу принялась накрывать освобожденный от бумаг стол.

— Да какие ужины в такую пору? — развел руками Прудько.

— Какое имеет значение «такая пора»? — возразил Загоруйко. — Вы же сами не раз повторяли: для чекистов не существует ни дня, ни ночи. Посидим маленько, а потом Николай Романович продолжит свой маршрут…

— Ваня, а «семечки»? — спросил Кравчук.

— Как же. Все здесь!

И Загоруйко, вынув из шкафа металлический ящик с патронами, подал его Кравчуку.

— Все немецкие?

— Наших нет. И три обоймы к «вальтеру» третий номер, — сказал Загоруйко.

— Зоя Васильевна, — обратился Кравчук к хозяйке, — нет ли у вас кипяточку?

— Вам что? Побриться? — спросила хозяйка.

— Да нет, для другого. Этак кастрюлю, да побольше.

— Кастрюля есть. Я нагрела, чтобы посуду помыть.

— Поставьте еще, а эту дайте мне.

— Зачем вам столько кипятку?

— Я кашу хочу сварить.

— Но я же приготовила кашу. Будет гусь с гречневой кашей.

— А я хочу по своему рецепту сварить, — сказал настойчиво Кравчук. — Ну дайте, будьте любезны, вашу кастрюлю.

Зоя Васильевна посмотрела на него, но, видя, что муж делает ей утвердительные знаки, вынесла из кухни кастрюлю, наполненную кипятком. Она поставила ее на столик в стороне и дрогнувшим голосом, как человек, чей престиж в доме подорван, сказала:

— Вот вам, пожалуйста…

Кравчук перенес на столик металлическую коробку и принялся как ни в чем не бывало ссыпать оттуда в горячую, пышущую паром воду патроны от немецкого автомата.

— Да вы что, с ума сошли? — ужаснулась Зоя Васильевна.

— Спокойненько, хозяюшка, без возражений! Поварам не надо мешать!

Почти доверху была засыпана большая кастрюля патронами, и самые верхние из них просвечивали сквозь горячую воду.

Смеялись от всей души над изумленной и перепуганной Зоей Васильевной гости и хозяин. А Кравчук с невозмутимым видом потряс кастрюлей так, что кипяток покрыл все патроны, и, поднимая ее, сказал:

— Сейчас, хозяюшка, разрешите мне отвоевать часть вашей плиты.

— Да вы что, варить это собираетесь?!

— Именно, — согласился Кравчук, — бывают же «гурьевские», «смоленские» и другие каши, а почему не может быть каши по рецепту Кравчука?

— Боже мой! — простонала хозяйка. — Чего только не придумают эти чекисты! Ни днем, ни ночью покоя нет, и не знаешь, что тебя ждет завтра. Уж лучше бы я вышла замуж за бухгалтера.

Гости покатывались со смеху, а Кравчук, пройдя на кухню, поставил там кастрюльку на огонь. Зоя Васильевна хотела забежать туда, но боялась и, прячась за простенок, закричала:

— Да вы дом взорвете!

— Спокойненько, хозяюшка, — урезонивал ее Кравчук, — я знаю, что делаю. Мне ведь тоже жизнь дорога…

Стол был накрыт. Длинногорлые бутылки с закарпатским вином окружили блюдо с жареным гусем. Мужчины непринужденно беседовали, подливая себе в стаканы легкое золотистое вино. Одна лишь бедная Зоя Васильевна то и дело с тревогой поглядывала в сторону кухни, где варилось дьявольское блюдо, непонятно для чего придуманное Кравчуком. Каждую минуту хозяйка ожидала взрыва…

— Многое теперь зависит от Березняка, — сказал задумчиво Кравчук.

— Я тоже проверил те показания, которые он дал бандитам, — сказал Загоруйко, — чистейшая липа.

— Но ведь, «липуя» так, он ставит себя под удар, — заметил Прудько.

Кравчук тем временем поставил дуршлаг с патронами на подоконник и взглядом попросил Загоруйко подойти к нему.

— Ваня! Если со мной что-либо случится, — сказал он тихо, — передай это письмо моим!

Загоруйко, принимая конверт, понимающе кивнул головой. Они возвратились к столу. Кравчук разлил всем вино и сказал:

— Ну, давайте стременного! За следующую встречу в Черном лесу!..

…Занимался рассвет в Карпатах. Маленький паровозик «кукушка» тащил в горы, к перевалу, словно игрушечный, поезд с платформами для леса. Сидели на них, посасывая люльки, молчаливые лесорубы из Яремче, Надворной, Ямного и Ворохты. Среди них затерялся и Кравчук — «Дыр», который возвращался из своего дальнего путешествия.

На одной из платформ разместилась группа молодежи. Красивый молодой лесоруб в зеленой тирольской шляпе, украшенной перышками фазана, наигрывал на флояре мелодию популярной «Гуцулки Ксени»:

…Пели лесорубы. Тревожно гудела временами на подъемах маленькая чумазая «кукушка», должно быть еще со времен императорской Австро-Венгрии совершающая свои трудные маршруты на верховины.

А Кравчук, прислушиваясь к мелодии этой рожденной где-то здесь, в Прикарпатье, песни, думал о том, как много еще предстоит ему сделать, пока снова он сможет надеть военную форму и вернуться к семье и близким.

…Он добрался к бункеру Хмары только к вечеру, усталый, голодный, и, не дожидаясь ужина, оставшись наедине с вожаком, долго рассказывал ему о своем путешествии в Ригу, возмущаясь тем, что его совершенно напрасно, как бы желая подшутить, посылали к мертвому человеку.

— Но кто мог знать? — протянул Хмара. — Быть может, как и с нами, у Мюнхена связь с латышами оборвалась надолго? А за это время и подохнуть не мудрено! Потому вас и послали в Латвию, чтобы кадры проверить…

— Ну, а Буйный-Фарнега больше не пикнет! — сказал Кравчук и положил на стол его потрепанный паспорт, тот, что побывал в руках у полковника Туровцева. Сперва Хмара взял паспорт, потом глянул небрежно на его номер и, пододвигая паспорт к себе, спросил:

— Предал?

— То для нас человек конченый, — сказал Кравчук, подсаживаясь к столу.

Обнаженный до пояса Березняк шел полянкой к ручейку, чтобы помыться. Кравчук догнал его и, трогая геолога за локоть, тихо спросил:

— Ну так как, друже Щука, обстояло дело с теми подводными лодками под Зеленым мысом?

Остановился Березняк как вкопанный, побелел. Первая мысль, которая возникла у него: не его ли, Березняка, показания, данные в свое время бандитам, послал проверять в глубь страны Хмара?

— Когда-то было, — протянул Березняк, — может, эти лодки сейчас куда-нибудь переместились?

— Спокойно! — шепнул Кравчук и передал Березняку фотографию.

Геолог осторожно взял ее в руки, перевернул и прочел:

«Этому товарищу, Генка, можешь доверять, как мне. Целую тебя крепко. Привет от мамы. Твоя Тоня»…

— Так вы?.. Боже! — не в силах скрыть свою радость, проронил Березняк.

— Тишина! — бросил Кравчук. — Там поговорим! — И он показал на шумящий ручеек.

…Наклонились оба над быстрой водой, ополаскивают ею лица, и шум ручейка заглушает быстрый шепот Березняка.

— А когда я это узнал, мне понятно стало, что и присягу надо принять и в доверие войти любыми способами. Стоило это делать! Все, что я узнал здесь, для вас важнее…

— Хмара вам доверяет, как думаете?

— По-моему, да, — шепчет Березняк, — раньше он давал мне чистить оружие без патронов, а сейчас оставляет заряженные и свой «вальтер» и автомат. Только Смока я побаиваюсь. Тот никому не верит. Даже оружие чистит сам…

За всю его жизнь не было более приятного и радостного, освобождающего от сомнений и терзаний разговора, чем тот, который вел Березняк над быстрым поточком полушепотом с Кравчуком. Чтобы не привлекать внимания бандитов, он то и дело ополаскивал грудь и руки холодной горной водой, запоминая каждое слово, которое в устах Кравчука звучало теперь как военный приказ.

Многое теперь зависело от того, удастся ли ему постепенно заменить все патроны в бандитских автоматах и пистолетах теми, вареными, которые принес и закопал неподалеку от бандитского лагеря Кравчук.

На оперативном совещании у полковника Прудько лежал теперь на столе план тайника Хмары, скопированный Березняком. Это была большая удача! Сколько неразгаданных еще тайн хранилось за этим простым листком бумаги! Сколько человеческих жизней можно было спасти и сколько врагов обезвредить, прежде чем они навредят людям, желающим жить мирно..

— Мы получили этот план сегодня вечером через «контактный» пункт возле Пасечной от наших товарищей, которые находятся сейчас в банде Хмары, — объявил Прудько. — В записке Кравчука сообщается, что в любую минуту Хмара может либо перепрятать все то, что хранится у него в тайнике, либо вообще уничтожить эти документы. Ну, а допустим такое: в перестрелке с нами Хмара гибнет. Новый тайник остается нераскрытым либо известным только кому-нибудь из его доверенных лиц. Тогда мы снова долго не будем знать о корнях, которые оставили бандиты на нашей земле, об их резидентуре, их запасной сетке. Каков же вывод, я вас спрашиваю?

— Разрешите, товарищ полковник? — поднялся Загоруйко. — Мне кажется, тайник надо брать немедленно.

— Брать или… узнать все, что скрывается в нем, до захвата Хмары, узнать и оставить как бы нетронутым, чтобы их не всполошить до поры до времени? — поправляет майора Прудько.

— Я думаю, надо… сперва узнать, но очень осторожно…

— Вот так-то вернее, — согласился полковник, — а об этом мы потолкуем уже отдельно. — И, обращаясь к присутствующим на совещании, попросил:

— Не расходитесь, товарищи. Повремените…

Уже продолжительное время, оставшись наедине в зале, где проходило совещание, беседовали Загоруйко и полковник. Прудько по-отечески обнял Загоруйко и сказал:

— Смотрите, дело добровольное, и я вас не принуждаю. Я думал было послать туда Паначевного: он холостяк, а у вас семья…

— У Кравчука тоже семья и дети, — заметил майор, — но он сейчас подвергается большой опасности. А я когда-то сапером был, и в этих штуках лучше Паначевного разбираюсь…

— Это верно, — согласился полковник, — но помните: этот план, добытый Березняком, только ориентир, доверять ему полностью нельзя.

…Глухие раскаты грома сотрясали Черный лес на близких подступах к сонному урочищу, а быстрые молнии то и дело вырывали из темноты мокрые стволы колеблемых ветром высоких буков, потоки сильного, косого дождя и далекую скалу, где был скрыт тайник Хмары.

Долго ползли по мокрой земле Загоруйко и его солдаты из оперативной группы.

Вот они задержались у столба с выжженным номером «152», сделанным лесным обходчиком, и Загоруйко, сверив под плащ-палаткой при свете фонарика это место с указаниями на плане, потушил фонарик и прошептал солдатам:

— Я ползу дальше, а вы сторожите здесь. Если охранники пойдут проверять тайник, хватайте их тихо, без выстрелов.

И вот он ползет дальше. Очень осторожны движения Загоруйко. Пальцы его легко ощупывают каждое препятствие на пути, каждый прутик.

В колыбе неподалеку от сонного урочища был расположен пункт охраны тайника Хмары, в котором обычно денно и нощно дежурили его бандиты. Вот и сейчас, несмотря на грозу, бушующую на Карпатах, и гулкие раскаты грома, там лежали на мокрой соломе, укрывшись с головой плащ-палаткой, Орест и Джура. Ручейки воды, просачиваясь сквозь щели в ветках, стекали внутрь. Джура зажег под палаткой фонарик, глянул на часы и сказал:

— Уже половина первого. Надо проверить!

Тяжкий удар грома заглушил его слова.

— Куда ж ты пойдешь в такую грозу? — пробурчал сонный Орест.

— Надо пойти, — сказал Джура, вытягивая из-под брезента автомат…

Держа в руках автомат и набросив плащ, вышел он из колыбы, и струи дождя сразу ополоснули его небритое лицо. Он шагнул было в темноту дождливой ночи, то и дело перемежаемую вспышками далеких и близких молний, но потом, видимо заскучав по относительному уюту колыбы, вернулся обратно.

— Ну що, порядок? — спросил Орест.

— Какая холера туда полезет в такую пору? — бросил Джура, укладываясь на солому.

Тем временем, обнаружив тайник, Загоруйко осторожно шарил в промокших листьях под скалой. Он разъединил проволочки, ведущие к минам, и наконец вытянул похожий на термос бидон.

Зигзаги молний, пробегая по облачному небу, освещали его обратный путь.

…То, что хранилось в этом заржавленном бидоне, можно было посмотреть только в старой, давно покинутой сторожке лесника. Солдаты оперативной группы занавесили ее окошечко плащ-палаткой. Вокруг сторожки выставили часовых. При свете свечей техники из Станислава, знакомые с искусством быстрой пересъемки документов, раскладывали их по очереди на столе и, нацеливая на них объективы фотоаппаратов, то и дело щелкали «блицами».

По мере того как документы переснимались, Загоруйко в обратном порядке засовывал их в бидон, стараясь положить их так, чтобы Хмара не заметил вторжения посторонних. Иногда он быстро пробегал взглядом по документам. И даже при беглом ознакомлении с ними он понял, что далеко не все свои тайны, особенно по «сетке Олегов», доверил Хмара Кравчуку. Во Львове, в Станиславе, в Дрогобыче понатыкал он своих замаскированных агентов, живущих на легальном положении. Некоторым из них удалось пробраться в советские организации, учреждения, учебные заведения. Они льстили доверчивым руководителям, прикидывались активистами, подкупали и спаивали нестойких простофиль, шептали о русском засилье, вели исподтишка атаку на язык народа, которым писал Ленин. И не подозревали они того, что в эту грозовую ночь станет известна чекистам подлинная суть их грязных, продажных душ.

И как ни тяжело ему было совершать обратный путь к Сонному урочищу по грязи, по мокрой траве, чтобы положить бидон в сохранности на старое место, Загоруйко понимал, что одна такая ночь, как бы ни была она опасна и трудна, стоит многих месяцев, а то и лет напряженной, кропотливой чекистской работы.

Соединяя снова проволочки, ведущие к минам, промокший до костей, усталый Загоруйко представлял себе, сколько теперь операций можно будет провести не вслепую, на ощупь, а наверняка, оберегая жизнь и счастье миллионов от фашистских последышей, которые таились еще на израненной войной советской земле.

Майор засыпал бидон мокрыми листьями. Гроза утихла, и сквозь просветы в тучах кое-где поглядывал нежный серп молодого месяца, называемый на Украине молодыком.

Прикрываемый Мономахом, опять отправился в далекий путь со своей рацией на вершины Карпатских гор Кучма. То появлялись на гребнях гор обе фигуры, то пропадали в лощинах. Хмара, провожая их взглядом, спросил Кравчука:

— Это инструкция «провода», чтобы бродкасты[9] он принимал через день, или Выдра сам так старается?

— Через день не обязательно, нужно только знать расписание центра. Ведь иной раз кварц[10] может не сработать, а бродкаст посылается в эфир как дубляж. Авось кто-либо из корреспондентов ее и поймает.

— Но ее засечь тоже можно?

— Конечно! Потому Дмитро и уходит так далеко, — сказал Кравчук.

Хмара и Кравчук вылезли из бункера на полянку Черного леса. Вечерело. Горел костер на краю полянки, где на посту стоял Мономах. Возле него расположился со своей рацией вернувшийся с очередной передачи Кучма. Он проверял передатчик.

Край леса на юго-западе постепенно окрашивался пламенем — зарево далекого пожара занималось над Карпатами.

Увидев зарево, Хмара с нескрываемым злорадством сказал:

— Еще одного колхоза нет у большевиков. Это Смок действует. Значит, он с хлопцами уже за Монастырчанами.

— А с эшелоном как? После праздника? — спросил Кравчук. — Ведь когда они вернутся — им отдыхать надо…

— А мы для чего? Что — слабосильные? — сказал Хмара, ухмыляясь. — Пустим сами его под откос, а хлопцы тем временем самогон принесут. Вот и сгуляем праздник на славу!

— Далеко туда идти? — спросил, подходя с передатчиком на плече, Кучма.

— Не очень, — бросил Хмара, — на сто сорок восьмом километре, за туннелем. Есть там одно удобное место, где лес подступает под самое полотно.

— А не взять ли нам с собой того новичка, Щуку? — предложил Кучма. — Проверить его на горячем? А то все пишет и пишет. Нам вояки нужны, а не писарчуки.

— Подумаем, — уклончиво ответил Хмара.

Не подозревал Хмара, что в эту минуту под землей в нескольких шагах от него, тот, кого предлагал взять с собой на операцию курьер Кучма, геолог, по кличке Щука, занимался странным, ему одному понятным делом.

Оставив на столе, освещенном карбидной лампой, свои мнимые донесения о виденном в экспедициях, Березняк, поглядывая на отверстие люка, снимал один за другим диски с автоматов, вылущивал из них боевые патроны, заменял вареными и записывал номера автоматов. Не первый уже день он в любую удобную минуту занимался этим рискованным делом и закапывал потом боевые патроны поодаль, у поточка.

Близкое зарево в Карпатах увидели оперативники, посланные под командой Паначевного на перехват бандитов после получения сигнала по радио от Кучмы.

Два пожилых колхозника, которым удалось убежать во время налета Смока на колхоз, тяжело дыша шли рядом с чекистами, чувствуя себя спокойнее под их защитой.

— Я уже встречался с ними, в сорок четвертом, — говорил Паначевному колхозник в замасленном кептаре. — Когда прогнали немцев, мы первые тут колхоз организовали, а меня сторожем назначили. Иду после работы домой — перехватывают меня бандиты. «Давай, — говорят, — машину!» «Яку тебе машину? — говорю. — Я простой сторож. Есть председатель колхоза, есть сельсовет — у них спрашивайте». Тогда они забрали меня с собой в село, посадили в сельсовете, а сами созвали митинг и призывали население выступать против Советской власти. Потом взяли машину, поставили рядом с ней молотилку, облили все бензином и подожгли. «Что вы делаете! — крикнул я им через окно. — То ж людское добро!» Забежали бандеры в сельсовет, повалили меня на лавку и били меня так, что мясо от костей отстало. Три месяца больной лежал!

— Когда все это кончится? Пятеро детей у меня! А что они есть зимой будут? — сказал другой колхозник.

— Стрелять на месте гадов! — взволнованно заметил колхозник в кептаре.

— А ты стрелять умеешь? — спросил Паначевный.

— Отчего ж, — сказал колхозник. — Когда Ковпак к нам в Карпаты зашел, помогали ему немцев бить.

— Дорогу на Манявский скит знаете? — спросил Паначевный.

— Есть тут стежечка через горы, — сказал пожилой колхозник, — самый короткий путь к тому святому месту.

— Пошли тогда с нами, друзья! — предложил Паначевный.

…Бредут горной тропинкой бандиты во главе со Смоком.

Остановились. Смок, желая подбодрить своих сообщников, сказал:

— Веселее, хлопцы! Если станичный не подведет и доставит сюда все, что заказал ему Хмара для праздника оружия, то будут не только сало и сигареты, но и самогон…

— Самогон… — усомнился Джура. — Где он его возьмет?

— Должен быть! — сказал Смок. — Если не будет, я первый ему шею скручу.

— Конечно, будет! — согласился бандит Коцюбей. — Я сам слышал, как, отправляя связного за продуктами, Хмара строго наказывал ему: «А будешь возвращаться, то заскочи по дороге к станичному и предупреди его, чтобы он обязательно к празднику оружия продукты в Маняву доставил и самогона два бочонка».

— Ну, тогда выпьем! — сказал Джура и, перевесив автомат на другое плечо, зашагал быстрее.

В прекрасном уголке Богородчанской верховины, около проселочного шляха, ведущего из Солотвина в Богородчаны, на горе Вознесенка, что возвышается над речушкой Манявкой, и поныне сохранились руины Манявского скита. Основанный в начале XVII века афонским схимником Иовом, скит просуществовал свыше двухсот лет, но потом был разрушен.

В послевоенное время подземные ходы Манявского скита, которыми некогда спускались монахи к поточку Скитець, остатки подземных келий и подвалов были использованы националистами для своих складов, бункеров и попросту для встреч.

…Медленно, озираясь по сторонам, пробирались в одно из таких подземелий бандиты Смока, не подозревая, что за колоннами и простенками уже притаились солдаты Паначевного.

Бандиты задержались около кучи строительного мусора.

— Здесь, — показал Смок и, вытащив лопату, протянул ее Джуре.

Тот взялся за работу. Под мусором обнаружилась заплесневшая крышка люка.

— Открывай-ка, не бойся! — крикнул Смок.

Джура поднял крышку люка и, пустив туда, в темноту, лучик фонарика, сказал:

— Что-то есть, и бочку ясно вижу.

Он приседает, чтобы спрыгнуть вниз, но в это время на бандитов, заглядывающих в подвал, набрасываются солдаты. Они валят бандитов, начинают вязать их, но отпрыгнувший в сторону Смок открывает огонь из автомата. Он убивает наповал одного солдата, ранит в руку Паначевного и потайным ходом прорывается в сторону Скитеця. За ним бросился один из колхозников, но, спрыгнув в ручеек, Смок оттуда, снизу, дал очередь. Пуля сбила шляпу с колхозника. Он отпрыгнул в сторону…

Поодаль от руин Манявского скита под валом, на котором успели уже вырасти одинокие печальные пихты, лежали связанные бандиты — Коцюбей, Джура, Орест. В стороне было свалено их оружие. Закрытый березовыми ветками, лежал на полянке убитый солдат. Его товарищи охраняли бандитов. А еще дальше, под тенью старой липы, морщась от боли, прижимая к груди забинтованную руку, лейтенант Паначевный диктовал радисту:

— Пиши. Операция закончена. Бандиты Хмары, посланные в Манявский скит, за исключением Смока, захвачены живьем. Смок, отстреливаясь, ушел в сторону Богородчан. Наши потери: убит рядовой Кинаш, я легко ранен. Жду ваших распоряжений. Все. — И Паначевный, кусая от боли губы, лег на траву…

Дежурный принес эту шифровку полковнику Прудько. У полковника сидел Загоруйко.

— Весточка от Паначевного! — говорит дежурный. Прудько пробежал глазами шифровку и вздохнул. — Скорее санитарный вертолет туда… Бедный Кинаш! И года не прослужил… Ну теперь этот Смок нам беды может наделать.

В ночь накануне операции, которая должна была решить судьбу банды Хмары, Кравчук долго не мог заснуть. Прислушиваясь к храпу спящих «боевиков», он снова и снова проверял каждый свой шаг, каждое слово, сказанное Хмаре. Не попытается ли он выскользнуть из подготовленной ему западни? Не все, что думал и делал скрытный, очень осторожный бандитский вожак, с детства воспитанный украинскими иезуитами-униатами, было понятно Кравчуку. Почему он не приютил его, «заграничного курьера», в своем командирском бункере? О чем шепчутся они там часами под землей с Реброрубом и Смоком, не приглашая туда Кравчука?

Совсем иначе складывалась его, Кравчука, жизнь — простого рабочего-подростка, воспитанного Советской властью. И в школе фабрично-заводского ученичества, и потом на Первомайском машиностроительном заводе в Бердянске он условиями всей своей жизни и работы приучен был не хитрить, а говорить то, что думал, никогда не притворялся, никого не обманывал, никому не льстил; ему противны были двурушники, люди, живущие двойной жизнью. Потом, когда его направили служить в пограничных войсках, он оставался таким же прямым, честным и откровенным парнем. Его бросали с одной границы на другую, пока, наконец, не провел он три года на западной границе в селении Исаковцы, на стыке тогдашней польской и румынской границ. Ему приходилось присутствовать на первых допросах задержанных нарушителей границы, и вот тогда-то, еще до войны, он стал изучать зарубежные центры украинских националистов, повадки их агентуры, их демагогические, шумные лозунги» бессмысленные по своей сути, ибо что могли противопоставить эти жалкие отщепенцы воле всего народа?

«Политика — это борьба миллионов», — прочел Кравчук где-то. Эта фраза запала ему в душу, и, сталкивая ее с лживой пропагандой украинских националистов, которая нет-нет да и просачивалась из-за рубежа, он прекрасно понимал, что правда всегда была и будет на стороне миллионов, на стороне народа-труженика Советской Украины.

Однажды у задержанного в Исаковцах связного ОУН, которого зарубежные хозяева послали на Украину, пограничники обнаружили отпечатанную на тонкой папиросной бумаге «Азбуку нации». Всю ночь при свете керосиновой лампы читал ее Кравчук, пытаясь найти какую-нибудь логику в этой программе действий врага. Больше всего его поразила фраза: «Украинский национализм не считается ни с какими общечеловеческими принципами солидарности, справедливости, милосердия, гуманности… Каждый путь, который ведет к самой святейшей цели, есть наш путь, невзирая на то, будет ли это другим казаться геройством или подлостью». И почудился за этой страшной по своему цинизму формулировкой давний девиз иезуитов: «Цель оправдывает средства». И стало ясно, что жестокий, не считающийся ни с чем враг будет применять в борьбе с нами любые методы, лишь бы заслужить одобрение тех, кто стоял за его спиной, кто рассчитывал поссорить народы Советского Союза, для того чтобы потом закабалить их поодиночке.

Работа на границе ему нравилась. С гордостью носил он все эти годы свою зеленую фуражку. Он встречал врагов лицом к лицу, видел их оружие, яды, которые несли они, антисоветскую литературу и понимал: тут ошибок при определении опасности того или иного задержанного быть не могло. Раз уж ты решился перейти границу, да еще с оружием в руках, то этим самым подписал себе приговор. Это были враги явные. Но в то же время происходили в стране вещи странные и непонятные, о которых было уже глухо, пусть полунамеком, но сказано на одном из пленумов ЦК партии. Еще тогда кое-кто из чекистов были отстранены от работы за перегибы. Глубокое раздумье одолевало его часто. Откуда у нас в собственных рядах могло оказаться такое огромное количество врагов? То, что враги ползли из-за границы и ему, Кравчуку, приходилось подчас лично сталкиваться с ними, это его нисколько не удивляло: ведь страна была в те годы окружена кольцом капиталистических государств, и каждая капиталистическая разведка пыталась засылать в глубь Советского Союза своих агентов. Но разве могло быть, чтобы тысячи людей, воспитанных в духе благородных идей коммунизма, могли вдруг оказаться врагами советской системы?

Кравчук вспомнил, как, еще находясь в пограничных войсках, он поступил заочником в Харьковский механико-машиностроительный институт и хотел работать инженером, но партия внесла «поправку» в его намерения — он был направлен на работу в органы госбезопасности. Правду сказать, такая «поправка» не очень по душе ему пришлась, но партийная дисциплина — закон жизни коммуниста.

Уже будучи на новой работе, он познал всю ее сложность, все те исключительные трудности, которыми сопровождается неустанная борьба чекистов против невидимых, и тем более опасных, врагов нашего государства. Прошло немного времени, и уже Кравчук все реже и реже вспоминал о своей мечте — быть инженером. Увлекшись, он весь отдался своей новой работе. Он был доволен и тем, что ему поручен столь острый участок борьбы против врагов нашего государства борьба против буржуазных националистов. Это было как бы продолжение его военной службы, но, разумеется, в несравнимо более сложных условиях и других масштабах.

Ему поручили изучать тактику националистов и состояние их зарубежных центров. Жил он в Киеве, на бульваре Шевченко, а мысленно все время находился то в Варшаве, то в Праге, то в Берлине, то во Львове и в других городах, где в то время свили себе гнезда националисты. Он знал их вожаков по именам и фамилиям, знал их повадки и привычки, их псевдонимы, наблюдал за их переездами и постоянно меняющимися контактами с представителями иностранных разведок. Когда незадолго перед нападением Гитлера на Польшу один из приближенных Бандеры, Ярослав Стецько-Карбович, приехал в Рим, чтобы встретиться с одним из теоретиков национализма, Евгеном Онацким, а через него с доверенными лицами секретной фашистской полиции ОВРА, — Кравчук знал все подробности этого вояжа. Глубокой ночью часами он сидел с лупой над планом Рима и, сверяя его с путеводителем по итальянской столице, самостоятельно нашел кино «Барберини», подле которого была одна из явок Карбовича — вожака разноплеменных предателей.

Один из членов центрального «провода» организации украинских националистов одновременно являлся тайным сотрудником польской дефензивы и, состоя на службе у пилсудчиков, постоянно сообщал им о внутренней жизни националистических гнезд не только в Польше, но и в Чехословакии и Германии. Вот почему стоило только главному вожаку украинских националистов полковнику австрийской службы Евгену Коновальцу съездить на Дальний Восток — в Японию и в Харбин, где он встречался с видным японским разведчиком полковником Комацубару, этот двойник в обстоятельном докладе сообщил польским разведчикам все обстоятельства этой поездки. Довольно быстро копия доклада оказалась в распоряжении Кравчука. Он сделал информацию об этой поездке ответственным сотрудникам Наркомата внутренних дел, рассказывая попутно, что собой представляет «Украинский национальный дом» в Харбине — центр японского шпионажа на Советском Дальнем Востоке. Кравчук рассказывал об этом доме с такими подробностями, что после его информации один из старых украинских чекистов, Андрей Старченко, подойдя к нему, спросил:

— А ты бывал в Харбине сам, Николай Романович?

— Разве для того, чтобы сварить борщ, обязательно надо повару побывать в кастрюле? — ответил, улыбаясь, Кравчук.

— Понятно, — похлопывая Кравчука по плечу, сказал Старченко. — А вот я этого самого Коновальца видел лично, когда он во главе полка сичевых стрельцов пытался подавить восстание рабочих Киевского арсенала. Я тогда подмастерьем в механическом работал. Дали мы тогда прикурить этому полковнику. А теперь, вишь, куда он ходки делает. В Японию забрался…

Знал Кравчук еще до войны, в каких именно диверсионных школах Италии, Германии и Австрии обучаются украинские националисты. Знал, как начинал свою кровавую деятельность их вожак Степан Бандера. Чтобы «воспитать волю» на пути к достижению «наивысшей цели», этот золотушный попович из села Нижний Угринов на Станиславщине учил своих соратников тренироваться на кошках. Надо было, держа кошку на весу за шиворот, ухитриться быстро выколоть ей шилом глаза и самому не быть поцарапанным. Позже этот метод «производственного обучения» переняли от бандеровцев гитлеровские эсэсовцы… Многие, очень многие тщательно скрываемые от рядовых националистов подробности жизни Бандеры были известны Кравчуку.

Все это очень помогло Кравчуку, когда сразу же после освобождения Западной Украины он оказался в составе особой группы, брошенной в Черный лес на разгром оставленной там гитлеровцами «пятой колонны». Поздней осенью сорок четвертого года Кравчук был в числе тех офицеров-чекистов, которые командовали войсками, окружившими курень Гамалии. Около двухсот пятидесяти бандитов собрал в лагере этот вожак, называвший себя «хозяином Черного леса». Сорок ручных пулеметов, шесть «максимов», три немецких миномета было у него на вооружении, но и это вражеское оружие не помогло бандитам. Они разбежались в разные стороны по Черному лесу, а сам Гамалия и тридцать четыре его приближенных были сражены советскими пулями. Сообщники бандитов пытались было тайно похоронить их в одной могиле над речкой Лукавицей, против Грабовской церкви, но селяне разрыли эту могилу и сожгли трупы тех, кто мешал им спокойно жить.

Позднее, 24 февраля 1946 года, оперативно-чекистская группа, в составе которой действовал и Кравчук, настигла нового «хозяина» Черного леса, полковника УПА Резуна-Грегита. Этот горбоносый высокий человек в гуцульском кожушке славился своей жестокостью. Еще до прихода Советской Армии он лично душил бандеровской удавкой тех венгерских солдат, которые, покинув свои части, пытались спрятаться в Черном лесу. «На родину захотели! Воевать не хотите? — приговаривал Резун. — Ну я быстро отправлю вас в Будапешт!» — и спокойно затягивал петлю. В сентябре 1943 года по приказу Резуна-Грегита в Черном лесу было расстреляно около ста татар, бывших советских военнопленных, завербованных гитлеровцами в татарский батальон, который находился в местечке Долина. Татары бежали в Черный лес, думали подождать здесь прихода Советской Армии, но были казнены по приказу Резуна. А сколько польских сел сжег этот бандит во время своего рейда в Польшу, за Сан, скольких женщин, детей и стариков вырезали его «боевики» под Кросно, в окрестностях Нового Санча, Балигрода и Перемышля! Но и его настигла карающая пуля.

…Конечно, по сравнению с этими вожаками, орудовавшими в Черном лесу, оставленный здесь «на развод» Хмара был менее опасен. Кравчук вместе с Березняком и Кучмой могли бы его физически ликвидировать, но было ясно: мертвый Хмара, если заранее не удастся выведать его секреты, будет опаснее живого, потому что тайны, унесенные им в могилу, пришлось бы распутывать еще годами.

Раз враг воюет с нами хитростью, то и мы должны любыми способами перехитрить его, думал Кравчук. Какая, например, была великолепно продуманная комбинация, когда вскоре после разгрома банды Га-малии в курень другого вожака, Благого, под видом бывшего петлюровского полковника Шпака был заслан в Черный лес один из живущих и поныне на Украине чекистов. Он сумел войти в доверие Благого, перехитрить не только его, но и сотенного Буйтура и других бандитов. Несколько недель подряд вместе с бандитами он выбегал из колыб, становился в трехрядную колонну на вечернюю молитву и пел ее густым басом.

Ознакомившись с составом куреня, он узнал, что там есть немало окруженцев, выходцев из сел и городов Правобережной Украины, которые были силком затянуты в банду, а сейчас, опасаясь мести бандитов, боялись покинуть ее. И вот тогда, чтобы помочь этим заблудшим и обманутым поскорее вернуться на родину, «Шпак» предложил Благому возглавить рейд на восточноукраинские земли.

— Шуму наделаем на Подолии, в Черниговщине, а это только повысит авторитет УПА. Куда лучше, чем по бункерам отсиживаться, — склонял на свою сторону «Шпак» Благого. И тот согласился.

Когда они прощались, пожимая друг другу руки, «Шпак» сказал:

— Я иду на восток, а ты, друже, оставайся здесь, в Черном лесу, бороться за святое дело. Если бог поможет нам пережить и добыть самостийну соборную державу, то мы встретимся в Киеве, на Крещатике…

Действительно, «Шпак» встретился в Киеве, но не с Благим, а со своими коллегами по министерству. И когда по просьбе присутствовавших он спел вечернюю молитву, когда повторял слова своего прощания с Благим, все, слушая этого добродушного на первый взгляд пожилого украинского дядька, который обманул опаснейших врагов, хохотали так, что стекла звенели в его кабинете. И как должны были быть благодарны ему те обманутые украинцы, силой затянутые в банды, которых спас он от пуль, от допросов эсбистов, от бандеровских удавок!

Прощупав, кто из них чем дышит, в лесу под Браиловом «Шпак», открываясь, сказал:

— Ну, будет комедию играть, хлопцы. Я такой же полковник Шпак, как вы — идейные украинские националисты. Пойдемте-ка до районного центру, воспользуетесь амнистией, сдадите оружие — и по домам, до своих жинок…

— А мы то самое и хотели сделать, «полковник», — несколько позже признался один из бандитов, — с той только разницей, что мы хотели ночью связать вас да и привезти вместе с оружием, как ценную добычу, связанного в райотдел НКВД…

Самое смешное было еще и в том, что националистические пропагандисты в Мюнхене еще долго расписывали в своих изданиях подвиг «полковника Шпака», который отважился дойти со своими «рыцарями» до черниговских лесов и принес большую славу УПА. Им невдомек было, что их обвел вокруг пальца коммунист, работник государственной безопасности, старый друг Кравчука.

…Теперь и самому Кравчуку предстояло завершить нечто подобное, и завершить так, чтобы потом не пролилась напрасно кровь.

Хмару надо было брать живым и только живым!..

С этой мыслью, не выспавшись как следует, Кравчук поднялся рано утром на полянку. В лесу еще было прохладно. «Боевики» Хмары, стоя на широко раздвинутых ногах, занимались физзарядкой. Другие, сбросив рубахи, мылись у поточка.

Кучма подошел к Кравчуку и тихо шепнул:

— Ночью ходил на бродкасты. Все передано!

Кравчук кивнул головой…

Много видел полковник Прудько за эти первые послевоенные годы в разных областях Западной Украины, где свирепствовали оставленные гитлеровцами бандеровцы, но больше всего врезалась в его душу сцена встречи седого, постаревшего в одну ночь колхозника Павла Буркацкого с одним из бандитских главарей — Сказинским.

Сказинский, по кличке Кровавый, орудовавший во многих районах Тернопольщины, сидел на скамье подсудимых в зале, заполненном колхозниками, а седой, дряхлый, опирающийся на палку колхозный сторож Буркацкий, кончив давать показания, вдруг встрепенулся, и огромная, испепеляющая ненависть сверкнула в его красноватых, слезящихся глазах.

Он подошел к барьеру, отделявшему подсудимого от зрительного зала, и голосом, полным тоски и гнева, закричал:

— За что ты убил моего сына и мою жену? Семидесятилетнюю старуху убил! Мне уже больше семидесяти, а я теперь остался один! — При этих словах старик вдруг залился слезами. — Да с тебя за это шкуру надо содрать, ты у меня все отнял. Скотина ты, а не человек! — И Буркацкий замахнулся на подсудимого палкой.

И так страшен был гнев этого осиротелого старика, что подсудимый сполз со скамьи и сел на пол там, за барьером. А Прудько почудилось, что это не один колхозный сторож, а вся Западная Украина, терзаемая то там, то здесь в глухие ночи этими выродками, замахнулась в ненависти на клятых врагов своих. И понял еще тогда коммунист Прудько, что обязан сделать он все, решительно все, что в его силах, чтобы помочь своей родине освободиться раз и навсегда от вражеской нечисти.

Вот почему бессонными были его ночи с той минуты, как ушел подполковник Кравчук в банду. Хмары. Только сейчас, когда была получена от него весточка и осталось сделать последний шаг, чтобы «закрыть» навсегда эту банду, Прудько собрал все силы, чтобы закончить и это грязное дело Черного леса.

В шифровке, которую протянул ему дежурный по райотделу государственной безопасности в Яремче, было сказано коротко:

«Сегодня пять утра заболел путевой обходчик будке сто сорок восемь зет».

Ага, значит, сто сорок восьмой километр! — решил Прудько и сразу, подойдя к оперативной карте, нашел это место. Потом он позвонил генерал-лейтенанту, командующему пограничными войсками, и, узнав в трубке голос своего старого знакомого, бывалого пограничника, сказал:

— Кузьма Евгеньевич, дорогой! Прудько говорит! Мне без твоих зеленых фуражек никак не обойтись. Подсоби, друг!..

После этого звонка командующий пограничными войсками Украины набрал другой номер, и по его приказу появилась на следующий день поутру в Карпатах дрезина с пограничниками.

Горы с обеих сторон окаймляли железнодорожное полотно. Загорелые, обстрелянные ребята, посланные сюда по приказу генерала, сжимали автоматы.

Мчалась дрезина. Уже близок был сто сорок восьмой километр.

…Дрезина начала сбавлять ход и затем остановилась. Пограничники быстро спрыгнули с дрезины, прошли в лес и, используя как прикрытие железнодорожную насыпь, стали очень тихо, скрытно, чтобы не обнаружить себя раньше времени, пробираться к месту встречи с Хмарой.

Вот где пригодилась им пограничная сноровка, когда надо быть бесшумными, уметь маскироваться, когда надо, подобно стремительной, карающей молнии, налетать на врага!

…По узким каменистым тропам брели Черным лесом бандиты. Последние хозяева Черного леса. А было время, после ухода гитлеровцев, когда их здесь было полным-полно. Вожак одной из самых крупных банд Черного леса, по кличке Резун, имел тогда в своем подчинении много националистов. Гитлеровцы оставили Резуну при отступлении вооружение, обмундирование, боеприпасы и продовольствие.

В селах Станиславского, Калужского, Лисецкого, Богородчанского, Перегинского и других районов, примыкающих к лесу, жили на легальном положении законспирированные станичные УПА. Они-то и снабжали банды продуктами питания, медикаментами, одеждой. Отказывался крестьянин отдавать последнее на содержание бандитов — станичные немедленно сообщали об этом в банду. Темной ночью к такому «отступнику» приходили эсбисты, душили его удавкой, убивали детей, жену, забирали вещи, жгли хату,

…Мрачный, насупленный Хмара вместе с Кравчуком вел боевиков, пробираясь сквозь орешник, минуя гранитные скалы, природные известковые пещеры.

«Если удастся подорвать эшелон, и поживиться будет чем и слава о нас разнесется далеко за Карпаты, — будут знать колхознички, что живы еще мстители, опять перестанут ночевать в селах милиционеры, легче будет заготовлять продукты», — думал Хмара.

В охране Хмары шли Реброруб в своих высоких ботинках, зашнурованных телефонной проволокой, и Мономах. Поодаль, замыкающим, продирался сквозь заросли получающий сегодня «боевое крещение» Березняк.

Поредел Черный лес, сквозь стволы его уже виднелась высокая железнодорожная насыпь, круто поворачивающая к туннелю.

— Ну, хлопцы, — приказал Хмара, останавливаясь, Реброрубу и Мономаху, — ползите теперь к полотну, разройте камни под рельсами, засуньте туда мину и прикрепите к ней вот это, — он протянул им шнур с запальным механизмом.

— Та мы же знаем, провиднык, — сказал Реброруб, — не в первый раз пути подрываем…

— Добре, — согласился Хмара, — но подрывать только по моему сигналу, когда поезд будет близко. Я махну вам шапкой, и сразу сюда, на отход.

…Один за другим отваливали бандиты голыши из-под шпал. Реброруб поглядывал в сторону туннеля, где прохаживался за поворотом пути не видимый отсюда одинокий часовой. Потом они затолкали под шпалы мину и сползли под насыпь. И только схватил конец запального шнура реброруб, как с другой стороны насыпи взвилась зеленая ракета. По этому сигналу один за другим из туннеля стали выскакивать пограничники с автоматами в руках. Они скатывались с насыпи в лес, продирались сквозь заросли, чтобы отрезать банде пути отхода. Вместе с ними бежал по бурелому вниз майор Загоруйко. Реброруб схватил автомат и, прицелившись в пограничника, который появился на насыпи, хотел дать очередь, но лишь легкий щелчок послышался вместо ожидаемого выстрела.

— Западня! — заорал Хмара и, отпрыгивая в сторону, выхватил «вальтер».

— Тише, проводник, — направляя на него пистолет, сказал Кравчук. — Спокойненько! Руки до горы!

В ужасе, сообразив в чем дело, Хмара хотел выстрелить в упор в того, кого он считал закордонным курьером, но и его пистолет издал легкий щелчок. Ни выстрела, ни отдачи не было.

Не зря, видать, готовил Кравчук поздней ночью в Яремче свою «кашу» из патронов!

Хмара в отчаянии швырнул в сторону пистолет, схватился за гранату. Его руку перехватил и стал заламывать назад Березняк. Желая освободиться от Березняка, Хмара резко метнулся в сторону и ударил его известным приемом «датский поцелуй» — ударом головы в переносицу. Залилось кровью лицо геолога, но в самую последнюю минуту он сумел схватить гранату вожака и отшвырнул ее далеко в овраг. Под гул разорвавшейся где-то внизу гранаты они рухнули на землю.

Хмара, стервенея, впился зубами в плечо Березняка. Вскрикнул от боли Березняк. К ним подбежал Кучма. Видя, что его карта бита, Хмара попытался достать зубами острый угол воротника френча, где была зашита ампула с цианистым калием. Кучма ударил его наотмашь по левой скуле, сорвал с него френч, последнюю возможность Хмары унести в могилу свои тайны. Подоспевшие пограничники связали его и начали захватывать других бандитов.

Продираясь по лесу, Мономах, хорошо знавший эти места, сбросил на ходу куртку, соскочил с гранитной скалы в овраг, зашуршал на дне палыми листьями и скрылся за поворотом. Пули пограничников его уже не настигли.

Реброрубу повезло меньше. На пути у него возник Загоруйко.

— Руки вверх!

Бандит взмахнул руками вверх, и только тут майор увидел, что Реброруб сжимал, замахиваясь, зеленую ручную гранату. Загоруйко бросился на него, но Реброруб уже успел сорвать кольцо и граната упала позади Загоруйко, наполняя лес грохотом взрыва. Падая навзничь и увлекая за собой раненного осколками своей же гранаты бандита, Загоруйко рухнул вниз. Он почувствовал страшную боль в спине, в левой ноге и, теряя сознание, покатился на дно оврага.

— Майора убили! — крикнул один из пограничников.

Туда, на дно оврага, помчался Паначевный. Припав на колени, он поднял окровавленную голову Загоруйко и, заглядывая в его закрытые глаза, спросил:

— Что с вами, товарищ майор?

— Задержи эшелон, Паначевный… Берегите Николая Романовича… И принимай командование… — прошептал Загоруйко.

…Поезд остановили метрах в двухстах от туннеля. Из его окон высунулись пассажиры и смотрели на окруженную пограничниками группу бандитов. Связанные, они лежали, уткнувшись потными лицами в колючую придорожную траву. Поодаль валялся труп Реброруба. Бинтами из аптечки пограничников Кучма и Березняк перевязывали тяжело раненного Загоруйко. Еще трудно было определить, останется ли он жив, было только ясно, что осколки гранаты вошли в тело поблизости от позвоночника, пробили левую ключицу, повредили ногу. Майор был без сознания. Возле него стоял, нагнувшись, потрясенный ранением друга Кравчук. Он держал холодеющую руку Загоруйко, массировал его пальцы, словно передать хотел ослабевающему с каждой минутой майору частицу своей жизненной силы, крови, надежды. А тот, приоткрыв на мгновение глаза, про. шептал:

— Ты жив… Коля… А меня изувечило… Видишь, как бывает…

Кончив перевязку, пограничники, Кучма и Березняк осторожно внесли майора в свободное купе и положили его.

…Посмотрев еще раз на лежащих на траве бандитов, Паначевный вернулся к эшелону и сказал стоявшему на ступеньках тамбура с флажком в руке пожилому начальнику поезда:

— За майора спасибо! А вот этих пассажиров не примешь? — И он кивнул в сторону бандитов.

— Раз такое дело, придется потесниться, — ответил начальник.

— Нам недалеко, только до Яремче, — сказал Паначевный.

— А ну, давайте их сюда! — крикнул высунувшийся из окна загорелый сержант с несколькими медалями на выцветшей гимнастерке.

Пограничники и оперативники поместили связанных бандитов в одно купе.

— Дух от них идет такой, как из помойки! — сказал своему соседу солдат Климко, пропуская связанного Джуру, который шагал, наклонив голову, ни на кого не глядя.

— Чему удивляешься? — сказал сосед. — Просидели годы в берлогах, так теперь от них могильным духом несет. Дезинфекцию в вагоне придется делать…

…Слух о том, что бандиты Хмары собирались пустить под откос поезд, идущий из Австрии, быстро распространился по всему эшелону.

Едущие домой воины Советской Армии на все лады обсуждали операцию по захвату бандитов.

— Молодцы хлопцы! Спасибо! — сказал солдат Климко, кладя большую руку на плечо пограничнику Косюре, — С нас всех причитается…

…И сержанту Богдану Катамаю, который едет из Вены и увидел уже совсем рядом такие дорогие его сердцу Карпатские горы, трудно было примириться с мыслью, что его жизнь могла оборваться так нелепо в каких-нибудь тридцати километрах от дома. Взволнованный разговорами о покушении на эшелон, он встал с вагонной полки и, покачиваясь, пошел в хвост поезда. Пройдя несколько тамбуров, он очутился в восьмом вагоне.

— Вам куда, товарищ сержант? — спросил его стоящий в тамбуре Паначевный.

— Чемодан у меня здесь. У дружка, — схитрил Катамай.

— Ну, проходите! — разрешил лейтенант.

Сидели в купе, прижавшись друг к другу, связанные бандиты. Сам Хмара уставился в пол мрачным, злым взглядом.

— А кто же вожак ихний? — полюбопытствовал Катамай, глядя на бандитов через головы сгрудившихся солдат и пограничников.

— Видишь, тот, что во френче. С синяком под левым глазом! — пояснил пограничник Косюра. — Хмарой его кличут!

Катамай протиснулся вперед и с ненавистью сказал:

— Так это и есть Хмара? Значит, это именно ты, душегуб, нас жизни лишить хотел? Кого? Честных воинов, которые с фашистами дрались. Мы Гитлера добивали, мосты через Дунай наводили, а ты притаился здесь, в берлоге вонючей, как волк, чтобы нам в спину ударить на самом пороге родного дома? Водовоз фашистский! Эх, дать бы тебе по сопатке, да так, чтобы весь твой дух поганый из тебя вышел! — И Катамай протянул под нос Хмаре тяжелый кулак.

И столько было злой решимости в его словах и жесте, что Косюра, выскочив вперед и прикрывая Хмару, сказал:

— Остынь, сержант! Бить арестованных не полагается!

— Не полагается?! — в гневе закричал Катамай. — А что его банда с мирными людьми делала? Младенцев живьем палили, а сами кричали, что с Гитлером бьются. А когда сюда Ковпак со своими побратимами с востока стал прорываться, чтобы фашистов бить и наши гуцулы его через Карпаты к Делятину выводили, что ты думаешь делал этот Хмара и другие? Ограбят магазины, заберут у крестьянина последнее, а сами на стене углем распишутся: «Здесь был Ковпак». Мало того, что убийцы лютые, но и провокаторы такие, каких отродясь не было на украинской земле.

…Паначевный отвез Загоруйко в Станислав и оттуда на самолете майора отправили в Киев. Бандитов Хмары приняла Станиславская тюрьма.

Райотдел в Яремче стал временно возглавлять Кравчук. Однажды он позвал к себе Кучму.

Дмитро с автоматом за плечами, на минуту задержавшись у стенного зеркала, подле вешалки, потер синяк под глазом и с прискорбием сказал Лиде:

— Ну и врезал мне на прощание проклятый Хмара! Чуть глаз не выбил! Родная мать не узнает.

Лида ответила многозначительно:

— Думаете — не узнает? — Она пропустила первым в кабинет Кучму, а сама, улыбаясь, задержалась на пороге.

В раскрытую дверь было видно, что Прудько и Кравчук беседуют с пожилой худощавой женщиной, по-деревенски повязанной черным платком. Женщина повернулась на скрип двери, покачнулась от волнения и бросилась навстречу Дмитру.

— Мамо… Ридна мамо! — закричал Кучма, обнимая старушку.

— Сынку мий… сынку ридный, — сквозь слезы бормотала мать Дмитра. — Мой Дмитро… Сынку мой коханый… Из мертвых воскрес, как Иисус Христос!

Прижимая к груди седую голову матери и лаская ее огрубевшей от лесной жизни рукой, Кучма сказал:

— Нет, мамо. Воскрес, как человек!..

Спустя несколько дней развалины Манявского скита встречали нового гостя. К нише, в которой сохранились еще следы фресок иконы Иоанна Богослова, осторожно приближался «профессор». Одет он был иначе, чем в тот день, когда пришел в ресторан скорого поезда Москва — Чоп. Из-под простой брезентовой куртки виднелась вышитая рубашка, на ногах были сапоги, а голова покрыта обычной кепкой. По внешнему виду никто никогда не подумал бы, что это гость из Мюнхена, прибывший окольными путями, чтобы усилить сбор шпионских сведений для американцев. Скорее всего он похож на районного заготовителя или служащего кооперации. Оглядываясь, «профессор» подошел к нише и, будто осматривая древнюю живопись, стал шарить рукой под кружкой для милостыни.

За его движениями из-за колонны наблюдали Дмитро и Березняк. Они были вооружены автоматами и гранатами..

— Пошли! — тронул за локоть геолога Дмитро и, неслышно выйдя из-за колонны, тихо сказал: — Нема там ничого, друже «провиднык»!

«Профессор» вздрогнул и, быстро засовывая руку в карман, оглянулся на звук голоса, но узнав Кучму, успокоился. Отвечая на его приветствие, он спросил:

— А где же Дыр?

— В командировку Хмара его услал, — спокойно ответил Дмитро. — Хмара вместо него этого хлопца дал: это Щука.

«Профессор» поздоровался со «Щукой».

— Но по условию вы должны прийти от часу до двух ночи? — сказал «профессор»..

— А зачем зря терять время? — беспечно сказал Дмитро. — Пришли мы еще засветло, видим, вы появились, — значит, все в порядке, думаем. Как добрались?

— Пока все было хорошо, — ответил «профессор». — А дальше будет еще лучше, — сказал Березняк. — Дорога надежна?

— Мы вас такими стежками поведем, куда ни одна живая душа не забредет, — сказал Дмитро. — Пойдем, а то Хмара уж, наверное, заждался…

Тот, кого называли «профессор», замедляя шаги, тихо, так, чтобы не слышал «Щука», спросил:

— Вы хорошо изучили состояние куреня? Как Хмара? Не заломался?

— Будьте спокойны! То человек верный! Держит своих хлопцев за морду — спуску не дает.

— Ну, а чего он тот эшелон не подорвал, что мы ему разрешили?

— С тем эшелоном не прошло. Советы усилили охрану полотна во всех Карпатах, и Хмара не хотел рисковать людьми, — сказал Кучма.

— Дыр далеко уехал?

— Все время ездит. А куда его Хмара посылает — неизвестно. Он же, вы знаете, скрытный!

— Я его лично не знаю, только понаслышке! Оттого и вас послали прежде, чтобы проверить эту ходку и состояние куреня.

…Уже совсем стемнело, когда они появились у бункера Хмары. Шумел в крутом овраге поточек. «Профессор» осмотрелся и спросил:

— А на ту сторону как переберемся?

— Зачем перебираться? Мы уже на месте! — бросил Кучма.

Гость из Мюнхена спросил удивленно и недоверчиво:

— Как на месте? А где же Хмара?

— Рядом с вами, — отозвался Березняк и трижды стукнул по старому пню.

Смотрит на пень «профессор» и видит, как Дмитро опрокидывает соседнюю елочку.

— Прошу до родной хаты! — предложил Дмитро.

— Ловко! Ловко замаскировано, — не в состоянии скрыть своего восхищения, сказал «профессор» и, показывая на часовых, вышедших поодаль из-за кустов, спросил: — А это — охрана?

— Наши хлопцы, — сказал Дмитро. — Я полезу первым. Буду показывать дорогу, а то в Мюнхене вы, наверное, забыли, как по бункерам лазить? — И Дмитро, открыв крышку люка, стал спускаться под землю. За ним — «профессор».

Из-за стола поднялся переодетый в костюм Хмары Кравчук.

— Знакомьтесь, — предлагает Дмитро, когда ноги

«профессора» опустились на дощатый пол бункера.

Гость из Мюнхена пожал ему руку:

— Так вот какой вы, герой Черного леса, Хмара! Ну, примерно так мне вас и описывали. Столько лет в заочном контакте — и не видались. Приятно познакомиться лично.

— Еще как приятно, — говорит Кравчук, — не так ведь часто последнее время к нам такие высокие гости из-за границы жалуют! Все больше неприспособленных, неосторожных посылают к нам, вроде Охримовича. Специально американский самолет послали, чтобы его сбросить, а он попался, как кур во щи.

— То была ошибка с Охримовичем! Горяч он больно. И потому меня сейчас направили сюда: как-никак, столько лет в конспирации, — сказал «профессор».

— А нам приятно собственными глазами повидать такого бывалого конспиратора, — сказал Кравчук. — Оружие имеете?

— А что?

— Если есть — сдайте.

— Но я же член центрального провода! — обиженно протянул «профессор».

— А я инструкцию выполняю, — сказал Кравчук. — Когда мы выясним точно, что вы «профессор», и проверим ваши полномочия, все будет иначе, но пока…

Не скрывая обиды, «профессор» вытащил из кармана брюк массивный американский «кольт» последней марки и положил его на стол.

— Берите, но в данном случае это, ей-богу, лишнее!

— У нас тут на родных землях собственные порядки! — сказал Кравчук, убирая «кольт» в ящик стола.

— Полномочия — вот! — сказал «профессор», вытаскивая из кармана куртки объемистый пакет.

— А кварцы новые и блокноты для радиосвязи?

— Кварцы вот! — положил «профессор» коробочку и пачку шифровальных блокнотов.

— Тогда сейчас побеседуем, — сказал Кравчук. — Рассказывайте, что у вас там в Мюнхене? Какие задания вы для нас привезли?..

…Долго длилась беседа Кравчука с «профессором» в подземном бункере, вырытом рядом с быстрой, горной речушкой. Если бы опытный конспиратор, зарубежный эмиссар, по кличке «профессор», знал, что большинство боевиков, охраняющих бункер наверху, — это комсомольцы-«ястребки», а их начальник — переодетый в бандитскую форму Паначевный, лейтенант государственной безопасности, то он, конечно, не был бы столь откровенен с Кравчуком. Но «профессор» и не подозревал того, что подлинный Хмара пребывает в одиночной камере следственной тюрьмы в Киеве, а в его подземных владениях запросто и непринужденно хозяйничает подполковник Кравчук. И на правах подлинного хозяина убежища Кравчук раскрыл заветный шкафчик, достал оттуда свежие паляницы, заготовленные Паначевным для приема знатного закордонного гостя, сало, перистый лук, помидоры и заветную сулею самогона, оставшуюся от Хмары.

— Вы здесь пьете? — настороженно спросил «профессор», поглядывая на сулею.

— Законы на то и пишутся, чтобы их нарушать, — весело ответил Кравчук. — Хлопцам пить не дозволено, только в исключительных случаях. А разве сегодняшний день — не праздник? Столько мы вас ждали! Выпьем, «профессор», да заодно и помянем всех тех наших ватажков, кто сложил свои буйные головы в боях с Советами.

— Да, многих мы зазря потеряли! — горестно протянул «профессор», поднимая стакан, наполненный синеватой, пахнущей дымом жидкостью.

— Клима Саввура, Стяга, Лыцаря, Перебийноса, Резуна, Полтаву, — стал перечислять Кравчук.

— А самая тяжелая потеря — это, конечно, генерал Тарас Чупринка, — сказал «профессор». — Я тоже поднимал руку в Мюнхене за то, чтобы присвоить ему звание генерала. Такой опытный конспиратор был, глупо погиб. Угораздило его заночевать у той своей связной Анны Дидык, в Белогорще. Она-то хоть жива?

— Сидит где-то у большевиков, — обронил Кравчук. — Но что же мы будем делать, «профессор», если такие потери?

«Профессор» оглянулся по сторонам, словно в бункере еще был кто-то третий, и сказал доверительно:

— Но… это большой секрет! Вам я его могу доверить. По поручению руководства ОУН отправлены в Испанию наши хлопцы для обучения в специальной фалангистской школе. Там их обучат, а потом перебросят сюда!

— В Испанию? — удивился Кравчук. — Куда только наших бедных украинцев не разбросало по свету. То в Малайю их англичане вербовали с повстанцами бороться, то в Австралию, то в Корею…

— А что же делать?! — сказал меланхолически «профессор». — Кто платит — тот требует! Такая уж нам доля выпала. Ярослав Стецько вместе со священником Иваном Гриньохом…

— Тот, что у митрополита Шептицкого в курии был?

— Тот самый, — подтвердил «профессор», — так они у самого Чан Кай-ши, на Формозе, гостили.

— А что вы потеряли у того Чан Кай-ши? — притворно удивился Кравчук. — Где Крым, а где Рим? У него и своих забот хватает, а тут ему еще самостийной Украиной голову морочить.

— Это мы делаем в пропагандистских целях, — доверительно сказал «профессор». — Всякий визит наших представителей к любому государственному деятелю, имя которого встречается на страницах мировой печати, бросает свет и на нас, дает возможность напомнить, что мы существуем. Такие визиты на высоком уровне скрывают от общественного мнения наши связи с разведками и могут создать мнение у непосвященного, что мы — сила…

— Ну, а те, что в Испанию поехали, хоть стоящие?

— Смотря как их оценивать, — уклончиво ответил гость. — Во всяком случае, Советам каждый из них насолил. Часть в дивизии СС «Галиция» воевала, другие националисты из своего подполья большевистским партизанам шкодили. Подбирали, между нами говоря, по такому принципу: чем больше вреда Советской власти принес, тем лучше. Если попадутся, чтобы не могли на пощаду или амнистию рассчитывать. Такие всегда дерутся до смерти! Мосты-то ведь сожжены…

— Это — дело, — согласился Кравчук. — А где та их школа помещается?

— В Барселоне.

— У самого моря, значит, — позавидовал Кравчук. — Пока мы здесь по бункерам дохнем, они загорают на барселонских пляжах?

— Что поделаешь? — сказал «профессор». — Здесь, в крае, им оставаться было нельзя.

— Тот Ганс Кох, что нас тогда инструктировал, отошел от нашего дела? — спросил Кравчук…

— Нет, почему, — возразил «профессор». — Хотя он официально возглавляет в Мюнхене институт по изучению Восточной Европы, мы с ним видимся часто и некоторые его поручения выполняем.

— Это не он ли предложил послать Дыра в Ригу, к Янису?

— Нет! — твердо сказал гость. — То было поручение Голина. Дыр нашел Яниса?

— Как можно найти человека, который уже несколько лет зарыт в земле? И для чего было рисковать курьером, посылая его в незнакомую Латвию?

— Его большевики расстреляли?

— Скорее всего, свои, — уклончиво ответил Кравчук.

— Когда Дыр к вам вернется?

— Я жду его на будущей неделе.

— У меня есть для него новое поручение в Латвию.

— Опять к мертвецу?

— Этот наверняка жив. Последнее радиосообщение пришло от него в прошлом месяце. — И, доставая бумагу, «профессор» прочел: — Это — Карлос Янович Озолис. Он был командиром латышского батальона СС со званием майора и принимал участие в карательной команде СД Арайса. Почему очень ценно наладить с ним связь? Он знает наше движение, был здесь на Украине со своим легионом, когда немцы вылавливали партизан на Ровенщине и возле Луцка. С ним дважды встречался тогда Мыкола Лебедь. Это верный человек.

— Вы мне дадите его координаты?

— Попозже, — сказал «профессор». — Пароль и отзыв я скажу Дыру и проинструктирую его, как лучше всего связаться там в Риге с Озолисом.

— Добре, — сказал Кравчук. — Рискнем еще раз! Скажите, а где теперь мой старый дружок — Марко?

— Марко? — спросил «профессор». — Он в Англии. Через него наш провод осуществляет все контакты с английской разведкой.

— Это он направлял сюда, в край, группу Мытаря?

— Он, вместе с Рочестером и Чильтоном.

— А вы знаете, что, как только Мытарь пришел во Львов, он пришел с повинной к Советам и напечатал в газетах свое покаяние?

— Да, мы знаем об этом, — кисло улыбнувшись, сказал гость. — Но разве залезешь в душу человека?

— Проверять надо лучше курьеров, — сказал Кравчук назидательно. — И не посылать таких…

— Трудно найти подходящих, — меланхолически протянул гость. — Вот националисты — Бойдуник и Капустянский вели в Западном Берлине переговоры с генералом Клеем и Анной Розенберг — помощником военного министра Штатов. Наше эсбэ узнало о содержании этих переговоров. Бойдуник и Капустянский обещали Клею поставить две с половиной тысячи волонтеров в диверсионные школы, чтобы американцы их обучили, вооружили и в случае войны забросили сюда, на Украину. Но я думаю, что это блеф. Где им набрать столько кандидатов?

— Это побольше, чем в тех легионах «Нахтигаль» и «Роланд», что шли с немцами сюда в сорок первом.

— Конечно, побольше. Американцы любят крупные цифры…

— Кто вас принимал во Львове?

— Кучерепа, — сказал гость, — его псевдо — «Крига». Он живет на улице Глибова.

— Это тот Кучерепа, что работал в Политехническом институте?

— Теперь он служит на заводе «Автопогрузчик». Правда, особой радости мой визит ему не доставил. Когда после двух недель пребывания у него я сообщил ему об отъезде, он даже не предложил мне погостить еще немного.

— Теперь с каждым днем все опаснее становится принимать таких гостей, — сказал Кравчук. — Да, скажите, «профессор». На прошлой неделе во время очередной встречи по радио, Выдра стал принимать с Запада инструкцию под грифом «короткая чума», но передача сразу прервалась и уже больше не возобновлялась. Что это такое — «короткая чума»?

— Это последняя инструкция подполью, как действовать в случае войны.

— Когда американцы нападут на Советы?

— Американцы, англичане и, может, еще кто-нибудь.

— Значит, «чума» — это условное обозначение слова «война»?

— Да.

— А мы-то голову ломали! Думали, может, какие-нибудь сведения по бактериологии передаете.

— Рация хорошо работает? — спросил «профессор».

— Отлично. Интересно, как будет работать на новых кварцах?

— Думаю — еще лучше. Вы сегодня же сообщите Мюнхену о том, что я уже здесь. Такая у меня договоренность с Бандерой.

— Обязательно сообщим! — сказал Кравчук. — Все будет в ажуре!:

…Те несколько дней, которые провел подполковник Кравчук в командирском бункере вместе с «профессором», позволили Николаю Романовичу узнать многое, что впоследствии помогло нашим органам государственной безопасности вскрыть и пресечь попытки зарубежных империалистов засылать свою агентуру в СССР.

Когда же Кравчук убедился, что он основательно пополнил свои знания, а «профессор» рассказал ему все, что мог рассказать, по условленному знаку подполковника Кучма, принесший им еду, однажды сказал:

— Докладываю послушно! На горе Малый Сехлес — облава.

— Дело плохо! — сказал Кравчук, вставая. — Этак они могут прийти и сюда! Будем менять местожительство, «профессор». Давайте быстро, наверх.

…Когда за поворотом лесной дороги «профессор» увидел рядышком две окрашенные в зеленый цвет «победы» и стоящих возле них вооруженных чекистов, его поразило вначале не столько это зрелище, сколько полное спокойствие шагающего рядом Хмары и охранников.

— Стреляйте же, хлопцы! — крикнул «профессор», а сам рванул в сторону, но Кучма и Березняк, словно ожидавшие этого движения, крепко схватили его сзади за руки.

Уже сидя в машине, «профессор» хрипло, свирепея от злости, бросил сидевшему рядом Кравчуку:

— Это нечестно!.. Не по-джентльменски.

— Нечестно? — сказал, улыбаясь, Кравчук. — А вы хотели, чтобы мы сразу перестрелялись, и делу конец? Чтобы кровь пролилась? И о какой честности можете говорить вы после того, в чем сознались мне в бункере? Когда ваши «сторожевые псы национальной революции», как вы назвали своих эсбистов, убивали невинных жителей Сатанова, военнопленных под Юзвином и Винницей, женщин и детей в Дермани — это было честно? Когда националисты швыряли в колодцы живых украинских крестьян, то это было по-джентльменски, «профессор»?

…Так начался между ними новый диалог, которому предстояло продолжаться немало дней и ночей, пока полностью не прояснится истина, в поисках которой пришлось Кравчуку носить все это время чужую, вражью шкуру.

Уже в тюремной камере, оставшись один, «профессор» заплакал. Точно так же, должно быть, плакал от злости и огорчения много лет назад в одной из камер на Лубянке самый искусный конспиратор русской контрреволюции — Борис Савинков, которого перехитрили чекисты молодой Советской страны.

Конечно, «профессор» был фигурой поменьше Савинкова, но какие надежды возлагали на его опыт, на его осторожность там, на Западе, снабдившие его явками и долларами, новейшим оружием и ядами враги коммунизма! И вся его конспирация, весь его многолетний опыт, все его попытки скрыть от посторонних глаз полное подчинение зарубежных групп националистов иностранным разведкам — все это рухнуло в один миг.

Что бы ни говорил он теперь на следствии, как бы ни запирался, все, решительно все было напрасно. Ведь, признавая в Хмаре опытного бандитского атамана, растроганный тем, что он наконец установил живой контакт с подпольем, «профессор» разоткровенничался как последний хвастун мальчишка.

«Боже, как разыграли они меня, старого, опытного волка, человека, умевшего обманывать самых искусных сыщиков польской дефензивы!»

Он хотел было повеситься и, стянув штаны, разорвал штанину. Только вырвал он из нее длинный лоскут, как дверь камеры раскрылась и молодой сержант сказал:

— Нельзя портить казенное имущество, гражданин. Остатки ваших штанов я отнимаю, а новые вы получите, если следователь разрешит…

Пришлось «профессору» провести сутки, до очередной встречи с Кравчуком, без штанов, и это унизительное состояние еще больше подчеркивало полное крушение его карьеры…

Один из допросов «профессора» затянулся до поздней ночи.

— Скажите, Чепига, — называя «профессора» его подлинной фамилией, спросил Прудько, — можно считать Ленкавского правой рукой Бандеры?

— Можно, — глухо ответил Чепига.

— Его тоже Степаном зовут?

— Так.

— Когда он пришел к руководству?

— То было давно…

— А точнее?

— В феврале 1940 года Ленкавского ввели на съезде ОУН в состав пятнадцати членов центрального провода, — неохотно сказал «профессор».

— Это было в Польше на территории, занятой немецкими войсками? — уточнил Прудько.

— Так…

— Ну, а когда гитлеровцы ворвались во Львов?

— Ему поручили руководство пропагандой.

— Где помещалось это его заведение?

— На Валовой, тридцать.

— Значит, это именно там сочинялись всякие листовки и воззвания, в которых националисты восхваляли Бандеру и Гитлера?

— Ну… так, — еще более неохотно выдавил «профессор».

— Ему была поручена охрана провода в Мюнхене?

— Да, ну а кроме того у него все время какие-то гешефты с американцами…

— Ленкавский въезжал во Львов тридцатого июня 1941 года вместе с Ярославом Стецьком на гитлеровском автомобиле со свастикой?

— Говорили такое… Я сам не видел…

— Разве вас не было тогда во Львове? — удивился Прудько.

— Я сидел тогда в Бродах и не мог пробиться во Львов, ибо навстречу шли отступающие советские войска.

— А когда они прошли?

— Ну, тогда я приехал во Львов.

— И увиделись с Ленкавским?

— С ним и с другими членами центрального провода, — сказал «профессор».

— Кто родители Ленкавского? — спросил Прудько.

— Он сын униатского попа из Галиции…

— Слушайте, «профессор», — сказал Прудько, вставая, — а вы задумывались над этим странным совпадением, что большинство основателей и вожаков украинского национализма — это сыновья священников? Коновалец, Бандера, Андриевский, Охримович, наконец, Ленкавский — это все поповичи, с детства связанные корпоративными интересами, привычные к легкой и сытой жизни, не знающие, что такое настоящий труд. А остальные — это дети кулачья, недоучившиеся студенты. Подумайте сами: кто из украинцев в панской Польше имел возможность дать сыну или дочке высшее образование? Только богатые, состоятельные люди. Какое они имеют право говорить от имени украинского народа?

«Профессор» молчал.

— Назовите мне хотя бы одного рабочего парня из ваших «провидныков» за кордоном, кто своими руками сам себе на хлеб зарабатывал?

«Профессор» ничего ответить не мог.

— Я понимаю — факты упрямая вещь, — сказал полковник и, переводя разговор на другую тему, быстро спросил: — Это Ленкавский приказал Осипу Васьковичу создать там, у вас, нелегальную типографию фальшивых американских долларов?

— Нет, — глухо ответил Чепига. — То был приказ Мыколы Лебедя.

— Бывшего члена центрального руководства ОУН? — уточнил Кравчук.

— Так, — подтвердил «профессор».

— И связных, которых направлял Бандера на Украину, он снабжал фальшивыми долларами? — спросил Прудько.

— Он дал им… две пачки, — уныло сказал Чепига.

— Но они попались на австрийской границе? Не так ли?

— Знаете и это? — криво улыбнулся Чепига. — Было и такое!

— Ну, вот скажите теперь, Чепига, — сказал Прудько, расхаживая по кабинету. — В своей пропаганде вы называете себя «рыцарями идеи», хвастаетесь, что воюете за свободную, самостоятельную Украину. А на деле? Как мелкие жулики, печатаете фальшивые доллары, снабжаете ими своих курьеров, ставя их под смертельную угрозу. В ваших секретных инструкциях на будущее вы черным по белому записываете: «Наша власть должна быть страшной». А чего стоит ваша конспирация с этими кличками, которые вы присваиваете отпетым головорезам: Резун, Смок, Кровавый, Стреляный, Реброруб, Топор? С этой бутафорией устрашения и террора вы хотите идти к народу? Да все ваши идеи так же фальшивы, как те доллары, что печатали вы на Фюрихштрассе!

Молчал Чепига, угрюмо уставившись в паркетный пол…

— Ну, ладно, Николай Романович, — сказал Прудько, застегивая воротник кителя. — Я поеду, а вы здесь еще побеседуете…

Когда захлопнулась за ним дверь, Кравчук спросил:

— Вы Голина лично знаете?

— Так.

— Каково его амплуа?

— Он передо мной не отчитывался, но я слышал от Бандеры, что он главный резидент американской военной разведки в Мюнхене.

— А до этого?

— Разное говорят.

— Он был офицером гитлеровского абвера?

— Говорят — был, — все так же глухо сказал Чепига.

— Почему же «говорят»? Там, в бункере, принимая меня за Хмару, вы мне твердо говорили, что Голин — один из воспитанников шефа немецкого военного шпионажа Канариса. Не так ли?

— Ну… так…

— Кто связывает Голина с Бандерой?

— Марийка Рыбчук… жена доктора Рыбчука.

— «Фрау доктор»?

— Так ее зовут хлопцы.

— Те доллары, которые она приносит Бандере от Голина, настоящие или тоже фальшивые?

— Ну, что вы… те — настоящие! — даже обиделся «профессор».

— И вот за эти-то американские доллары, которые ваши «провидныки» опускают себе в карман, гибнут те украинские хлопцы, которых вы силой или обманом угнали на чужбину! — горячо сказал Кравчук. — Их братья и сестры, те, что остались здесь, не поддавшись на вашу удочку, за это время уже успели высшее образование получить. Они врачами стали, агрономами, инженерами, пользу украинскому наг роду приносят. А те, на Западе, кто? Кандидаты/в шпионы! Ими помыкает каждый, кто деньги дает, ни совести у них нет, ни цели в жизни…

— С теми фальшивыми долларами действительно грязная афера получилась, — согласился «профессор».

— А не с фальшивыми? — глядя на него в упор, спросил Кравчук и вдруг почувствовал смертельную усталость. И не столько печальная необходимость копаться в грязном белье зарубежных «спасителей Украины», сколько те недели страшного нервного напряжения, которое не покидало его ни на минуту, пока он находился в банде Хмары, вызвали эту усталость. Он спрятал дело в несгораемый шкаф и предложил:

— Давайте со мной, Чепига…

Они спускаются в вестибюль большого здания, и дежурный капитан козыряет подполковнику.

— Это со мной! — сказал Кравчук, показывая на «профессора».

За рулем открытого ЗИМа сидел пожилой шофер. Кравчук открыл дверь машины и пригласил «профессора» садиться. Озадаченный выходом на улицу Чепига сел рядом с Кравчуком.

Машина, набирая скорость, проезжает Владимирскую, сворачивает на улицу Ленина и вырывается на Крещатик.

Он прекрасен этой порой раннего лета, в предрассветный час, когда цветы жадно отнимают от уходящей ночи ее тихую свежесть.

— Все эти дома после войны выстроены! — пояснил Кравчук.

«Профессор» внимательно осмотрел дома и, оглянувшись, спросил:

— Прошу прощения… А где же охрана?

— Какая охрана?

— Ну… солдаты ваши… конвоиры.

— Куда же вы пойдете, «профессор», даже если вам удастся выскочить из машины? — сказал, улыбаясь, подполковник. — В Черный лес, до банды Резуна? Давно нет уже вашего хваленого Резуна, и могила его чертополохом заросла. Может, до вашего Романа Шухевича — генерала Чупринки, того, что вместе с Оберлендфром во Львов свой батальон «Нахтигаль» привел? Нет уже вашего Шухевича, скосила его пуля в Белогорще, под Львовом, одной весенней ночью…

Молчал «профессор». Кравчук остановил машину на площади Калинина и, показывая рукой на недавно построенный дом, сказал:

— На четвертом этаже этого дома — видите три крайних окна слева? — недавно получил квартиру моторист теплохода Роман Семенович Одудько. Вы можете пойти сейчас к нему. Я не возражаю. Он вам откроет. А вы представьтесь: «Здравствуйте, Роман Семенович! Давайте познакомимся. Оце я, член центрального провода организации украинских националистов, прибув из-за кордона спасать вас от Советской власти. По моему следу идут чекисты. Спрячьте меня от них…

Улыбается пожилой шофер. Мрачно слушает «профессор».

— …Как вы думаете, что ответит вам моторист Одудько? — Подполковник открывает дверь машины и говорит: — Попробуйте. Ручаюсь — о вашем визите Одудько не предупрежден…

Молчит «профессор» и не думает воспользоваться такой любезностью.

— …Тогда поедем дальше, — говорит Кравчук, захлопывая дверцу.

Они выезжают в конец Владимирской, минуют памятник Богдану Хмельницкому и останавливаются у обрыва над Днепром, откуда открывается прекрасный вид на широкие просторы Заднепровья. Слышится звон гитары, и тихая песня плывет над Днепром. Гуляют по дорожкам влюбленные пары. Они сдали зачеты, получили аттестаты и сейчас не могут спать. Стараясь не спугнуть воркования влюбленных, Кравчук говорит тихо:

— Или, быть может, вы подойдете к этой молодежи и предложите: давайте, хлопцы, со мною, в Черный лес! Я сколочу из вас отряды УПА, загоню вас в бункера, и будем мы опять добывать с вами самостийну Украину. Как вы думаете, «профессор», что ответят вам эти молодые люди?

Молчит «профессор».

…Когда машина проезжает Печерском, подполковник видит возникшее над «Арсеналом» зарево и говорит шоферу:

— Заедем, Петро, на завод…

Он показывает вахтеру служебное удостоверение, машина въезжает во двор и останавливается у литейного цеха. Идет последняя, ночная плавка. Литейщики заливают чугун в заготовленные с вечера формы, и фонтаны искр возникают в полутьме то над одной, то над другой воронкой, жадно поглощающей расплавленный металл. Видно, впервые в жизни наблюдает это зрелище «профессор». Вот один из литейщиков, отставив опустевший ковш, покуривает возле штабеля опок.

— Может, предложите ему? — говорит Кравчук.

Молчит «профессор».

— Вы откуда родом, товарищ? — спрашивает Кравчук.

Удивленный вопросом литейщик поворачивает к ним свое мокрое от пота лицо и говорит:

— Со Станиславщины. А в чому справа?

— Видите, мы сотрудники редакции. Интересуемся жизнью рабочих. Как ваша фамилия?

— Довбущук, Максим…

— Как вы в Киев попали?

— Як? Звичайно як. Скiнчив ФЗО у Станиславi, прислали сюди, отой працюю…

— Не суму^єте за Карпатами?

— A xiбa Киïв погане Micro?

— А як ви ставитеся до самостiйноï Украïни? — спросил Кравчук.

— До якоï? — удивленно протянул литейщик, не понимая, всерьез подполковник спрашивает или шутит. — До самостiйноï?.. А до холеры менï та самостiйна! Ми вже бачили ïï добре за нiмцiв, колимого швагра вимордовали з дiтьми on, з УПА, що були за самостiйну!

…Пока не было закончено следствие по делу «профессора», Кравчук и полковник Прудько не раз так «вывозили его в люди».

И если бы в ту пору кому-либо из зрителей, заполнявших зал Киевского театра оперы и балета, сказали, что из двух людей примерно одного возраста, что внимательно следят за действием оперы «Запорожец за Дунаем» из левой, боковой ложи, один является подсудимым, то никто не поверил бы. Однако так было! Еще до получения обвинительного заключения тот, кого долгие годы звали «профессором», успел познакомиться с музеем Тараса Шевченко, посмотреть основные новинки театрального сезона, побывать на лекциях в университете и в соседних с Киевом колхозах.

По договоренности с Прудько он смотрел все, что ему показывали, но в разговоры не вступал. И тех людей, кто не знал подлинного существа этого загадочного человека, удивляла его замкнутость и молчаливость.

Надо сказать, что среди некоторой части работников государственной безопасности Украины, не знавших всех обстоятельств дела, были и такие, кто относился скептически к сложной психологической игре, которую вели с «профессором» Кравчук и Прудько. Они поговаривали:

— Вражина ведь! Чего с ним возиться? По театрам возить? Дать поскорее срок и пусть катится на Север за то, что народ годами обманывал.

Однажды ближайший коллега Прудько, начинавший с ним службу в органах еще сержантом, шутливо назвал его:

— Полковник Макаренко!

Прудько только хитро усмехнулся в ответ и, взяв следственное дело, пошел допрашивать «профессора» дальше.

Собственно говоря, это были не допросы, а скорее накаленные до предела диспуты двух идейных противников, с той разницей, что один из них был подлинным коммунистом, слугой воспитавшего его народа, а другой — ярым украинским националистом, большую часть своей сознательной жизни вредившим народу во имя службы чужим, иностранным разведкам, а сейчас, хотя и постепенно, начинающий понимать ошибочность своего пути.

Как-то раз «профессор» попытался отстаивать право галицийской интеллигенции на «руководство культурным процессом» и сказал, что Западная Украина и выросший в ней украинский национализм были и будут «Пьемонтом украинской культуры».

Прудько словно знал, что рано или поздно его подследственный вытащит из ножен этот заржавленный меч, которым размахивали его предшественники — националисты еще во времена императорской Австро-Венгрии.

— Вы говорите «Пьемонтом», — спросил Прудько «профессора». — Скажите, Иван Франко является для вас авторитетом?

Не подозревая, что сейчас попадет в ловушку со своей теорией, «профессор» сказал упрямо:

— Безусловно! Это второй, после Тараса Шевченко, наш великий писатель и мыслитель.

— Тогда я позволю себе напомнить вам его слова: «Каста избранных в Галиции — это мизерное деревцо, покрытое погаными наростами и грибами, но зато очень редкими и дрянными плодами». И великий поэт напоминал этой касте всегда, что в Центральной Украине «главная сила, главное ядро нашего народа», что «там возникли, работали и работают наибольшие таланты нашей науки, там, а не в Австрии, помимо всех угнетений выросло самое лучшее из того, чем может гордиться наша духовная сокровищница».

— Я не знаю таких слов Ивана Франко, — глухо сказал «профессор».

— Вы не знаете, а я знаю! — тоном человека, выигравшего сражение, сказал Прудько и, с шумом выдвигая ящик стола, достал оттуда книгу Ивана Франко с закладочкой.

Он раскрыл нужную страницу и, показав отчеркнутое место, протянул книгу «профессору».

— Кстати сказать, обратите внимание на год издания, чтобы не говорили, что это большевики приписали Франку такие слова, — сказал полковник. — Ну, что вы скажете на это?

«Профессор» молчал.

— И вот в атмосфере этой касты, возомнившей себя избранной, и выросли все эти ваши вшивые мессии — донцовы, мельники, бандеры и другие, те, что прислали вас сюда спасать Украину. Когда здесь был Гитлер, они посылали на Украину свои «походные сотни» ОУН. Вы это хорошо знаете. Принял их народ Украины? Пригрел, обласкал, сказал: «Спасибо, спасители, мы вас давно ждали»? Как бы не так! В «походные сотни» загоняли националистов, как в штрафные роты. Никакой поддержки в народе они не имели. Ваш же «теоретик» — Лев Шанковский написал в «Истории походных сотен», которая вышла в Мюнхене: «Мы вели себя на Украине так, как британцы в Индии, Бирме и в других колониях». Милое признание, не правда ли, «профессор»?..

Молчал «профессор», хотя и знал лично этого «теоретика» — Льва Шанковского, недоучившегося львовского семинариста, и теперь только удивлялся, как мог этот болван напирать такое, давая в руки противника украинского национализма такой козырь.

— …Но мы немного отвлеклись от темы нашего разговора, — сказал Прудько, пододвигая к себе лист бумаги. — Повторите-ка еще раз, «профессор», через кого Бандера связан с американской разведкой?

В послевоенные годы по обе стороны шоссе, идущего из Болехова в Станислав, потянулись к небу новые нефтяные вышки Укргеологоразведки. Тысячи людей из окрестных сел штурмовали отделы кадров, нанимались на работу и, привыкая постепенно к сложному труду нефтяников, становились рабочими.

На одной из вышек стал работать Смок. Он купил себе в Калуше через знакомого, бывшего бандита, «левые» бумаги и под фамилией Курята вместе с другими новичками начал осваивать глубокое бурение. И все бы было хорошо, и, может быть, до поры до времени удалось бы Смоку затереть свои следы и скрыть под рабочей спецовкой бандитское прошлое, если бы не увидел он однажды сверху, что на дворе у буровой появилась группа студентов с чемоданчиками в руках. К ужасу своему, Смок узнал среди студентов того самого закордонного курьера Кучму, который под кличкой Выдра пришел в банду, да еще притащил с собой туда опасного чекиста.

Едва сдерживая волнение, Смок спросил у мастера:

— Что это за панычи к нам пожаловали?

— То не панычи, — спокойно ответил мастер, вытирая ветошью замасленные руки, — то студенты Львовской политехники к нам на практику приехали.

— На практику? — протянул Смок, соображая, что не миновать ему теперь встречи с Кучмой.

— Ну да, на практику, — сказал мастер, удивленно разглядывая Смока. — Но что с тобой, Курята? Лица на тебе нет!

— Никак, отравился я, товарищ мастер, — жалобно сказал Смок. — Что-то съел поганое! Еще с вечера тошнит и голова кружится.

— Гуляй тогда в медпункт, — приказал мастер. — Мне покойников под вышкой не нужно.

— Таки пойду, — согласился Смок и, провожая взглядом студентов, идущих к общежитию, стал тихонько спускаться вниз по крутой стальной лестнице.

…Он поравнялся с дверью медпункта, оглянулся еще раз на вышку и круто свернул к реке.

Только его и видели на буровой…

Как затравленный волк, брел Черным лесом один из последних, оставшихся на воле участников банды Хмары. Он оброс, волосы на его голове сбились в колтун, на ногах виднелись опорки, но по-прежнему, сейчас уже на веревочном шнурке, у него за спиной болтался автомат, а за поясом были заткнуты две противотанковые гранаты.

Вот, задевая кусты папоротника, подошел он к лесному колодцу, заглянул в глубь его: не плавают ли там на воде еловые ветви — условный знак, что связная Паранька жива и может принять лесного гостя? Но не было ветвей под заплесневелыми балками, и только черная густая вода отразила на Мгновение страшное обличье бандита и заколебалась, как бы сказала ему: «Иди-ка ты, зверюга, отсюда прочь, я людям служить должна, а не тем, кто давно потерял право называться так, кто годы прожил под устрашающей кличкой Смок — названием пещерного чудовища, питающегося детской кровью».

Пошатываясь от голода и усталости, он пробирался все ближе к хате сельской учительницы Мирославы. Задержался на сельском кладбище у могилы Павла Задереги. Густой травой заросла эта могила под двумя пихтами, и, видно, давно никто не кладет на могильный бугорок обусловленные цветы.

Показалась знакомая хата.

Тихонько, озираясь по сторонам, Смок поднимается на крыльцо. Оно мокро от утренней росы. Пропел голосистый петух в сарае. Смок шаркает ногами, стучит в дверь. Открыла ему учительница и, перепуганная, отшатнулась, сдерживая крик ужаса.

— Доброе утро! Видите, устал с дороги и хотел воды у вас напиться, — сообщает он условленный пароль.

— Идите, идите, я давно уже не имею ничего общего с этим…

— Пусти, Паранька.

— Я вас не знаю и не пущу.

— Это ж я, Смок! Неужели не узнаешь? Сколько раз приходил к тебе на встречу от Хмары.

Страшное прошлое опять заглянуло в дом учительницы. Невольно цепенея под его угрожающей властью, зная, с кем она имеет дело, Мирослава пропускает Смока в светлицу. Возле широкой раскрытой постели на детской кроватке спит, разметавшись и тяжело дыша, чернявый малыш. Около, на столике, — шприцы, пенициллин.

— Твой? — кивает на кроватку бандит.

— Да. Больной. Воспаление легких.

— Но, кажется, у тебя не было детей?

— Столько ж времени прошло!

— Что в окрестности?

— Ты лучше меня знаешь.

— А что я знаю? — криво улыбнувшись, сказал гость, — Вот брожу лесом, иной раз месяцами людей не вижу.

— А кто же тебя кормит?

— Сам кормлюсь. Где поросенка с луга украду, где барашка. Шатаюсь, словно Марко Проклятый, по старым бункерам. Птичек ловлю силками, зайцев. Соли, плохо, нет…

— Неужели люди не могут тебе дать соли?

— Боюсь я людей, Паранька. Лучше с ними не встречаться. Работал было в Долине под чужой фамилией, нефть бурил, так не повезло. Принесла туда нелегкая вместе со студентами на практику Кучму — того, что под кличкой Выдра к нам пришел. Увидел я его, испугался, что схватят, ну и дал деру… И паспорт в конторе остался, и вещи в общежитии. Поганые наши дела, Паранька… С той поры, как убили чекисты в Белогорще, под Львовом, в пятьдесят первом генерала нашего Тараса Чупринку-Шухевича, все покатилось. Один за другим погибли лучшие наши атаманы. А какой страх наводили они на эти околицы? Какие налеты были на Богородчаны, на Отынию! Самим Станиславом трясли. Разве не помнишь?

— Хотела бы забыть, — сказала учительница, — сколько крови людской пролили напрасно!

— Как напрасно? Из этой крови вырастет самостийная.

— Брось, Смоче, эти сказки для маленьких детей. Мы уже видели эту «самостийную», когда немцы пришли. Арки строили националисты в их честь, в колокола звонили, а они тысячи наших людей в гестапо да в освенцимах замучили.

— Что ты мелешь, Паранька! — прикрикнул на нее Смок. — Кто тебя так разагитировал?

— Собственный разум и то, что глаза видели! — сказала Мирослава. — А тебе бы я все-таки посоветовала пойти с повинной. Свое отсидишь, да жить останешься.

— С повинной? Вот чудачка! — засмеялся Смок. — Ты что, одурела? Да попадись я в руки людям, они меня ногами затопчут за мои грехи. Дырку дадут сразу. Другое я придумал, а ты мне помоги.

— Чем могу я помочь?

— Ты же в Дрогобыче училась. Имеешь там много знакомых. Не может быть, чтобы среди них не было украинских националистов. Напишешь к ним письма, они помогут мне снова легализоваться. Дождусь войны, а тогда — снова за автомат…

— Не сделаю я этого, Смоче. Совесть мне не позволяет.

— Какая совесть! — закричал Смок, да так, что больной ребенок заметался во сне. — Дурна дивка! Должна сделать.

В это время из другой комнаты со стетоскопом в руках, запахивая белый халат, вышла Тоня Маштакова.

— Чего… вы… здесь кричите? — воскликнула она, стараясь пересилить страх. Не видите, ребенок болен?

— А это что за цаца? — грубо спросил бандит и направился к Тоне.

— Не тронь ее, Смок, — сказала Мирослава.

— Почему ты не предупредила меня, что тут есть посторонние? С кацапкой подружилась? Возьму ее в лес и допрошу.

— Не тронь ее, Смок. Она жизнь мне спасла! — в отчаянии молит Мирослава.

— Тронь не тронь — это мое дело. Пошли! — потребовал Смок и снял с плеча автомат.

— Оставь ее, слышишь?! — крикнула Мирослава, грудью заслоняя Маштакову.

Смок закричал:

— Цыц, а то одной пулей вас прошью! Пошли…

Бросилась на него Мирослава, схватила обеими руками автомат и пронзительно, на всю хату, закричала:

— Богдане!.. Богдане!

Этот крик, донесшийся из хаты на двор, услышал несущий два ведра на коромысле высокий, статный гуцул в военной гимнастерке. Он бросил ведра, опрометью вскочил на крыльцо.

Это был тот самый сержант Богдан Катамай, который хотел сам расквитаться в поезде с Хмарой. Первой мыслью Смока было пустить в него очередь. Но бандита смутила военная форма Катамая. «А что, если там, во дворе, есть другие солдаты?

Выстрел вызовет погоню, Лучше не связываться!» Бандит направил на него автомат, попятился к окну, прикладом выбил перекрестье оконной рамы, выскочил в окно и побежал к близкому лесу, держа на прицеле хату учительницы…

Под скалой, поросшей наверху соснами, ждал Смока в условленном месте Мономах, его спутник в странствиях по Черному лесу, такой же, как и Смок, бандит-одиночка, ускользнувший во время разгрома банды Хмары. И его вид был не лучше Смока: заросшее густой щетиной лицо, рваная одежда, автомат в руках.

Когда из темноты возник Смок, он вскочил и с надеждой спросил:

— Принес сала, Смоче?

— Сала? — процедил Смок. — А может, тебе марципанов еще хочется? Предала наше дело Паранька. Пошли на верховину. Видишь, там чабаны овец пасут? Не может быть, чтобы хоть брынзой у них не разжились. — И он показал на далекий огонек костра где-то на высоте.

…Идут на огонь две темные фигуры.

Все ближе и ближе костер и сидящие вокруг него чабаны. Их лица еще трудно различить. Останавливаются бандиты, и Смок приказывает:

— Теперь иди ты, хлопче. Я ходил до Параньки и чуть не засыпался, а тут верные люди. Я тебя здесь подожду…

Медленно подходит к чабанам Мономах, и, чем ближе к нему костер, тем все слышнее незатейливая мелодия протяжной гуцульской песни, что наигрывает на флояре пожилой чабан. Мономах остановился в нескольких шагах от него и, держа наготове автомат, сказал:

— Слава Иисусу!

— Навеки слава, — вразброд ответили ему чабаны, а тот, что играл на флояре, сердито сказал:

— Что же ты человече, бога славишь, а тую машину на нас направил?

Понимая, что ссориться со стариком нельзя, ибо вряд ли тогда будет получена желанная брынза, Мономах ответил небрежно:

— А я могу машину и за плечо повесить! — И он закинул автомат за плечо, а сам присел на корточки, разглядывая освещенные отблесками огня суровые лица чабанов. Одно из Них особенно привлекло его внимание. Внимательно приглядевшись, узнал Мономах того самого молодого бандита Ореста, что был в охране Хмары.

— Тю, Орко, здоров був, друже! — воскликнул Мономах и протянул ему руку.

— Когда-то был Орко, а теперь по-людскому зовусь, — пробурчал молодой чабан. — А ты кто такой?

— Та я же Мономах! — воскликнул пришелец. — Вместе с тобой в отряде Хмары были! Ах, правда, зарос я весь, не удивительно, что ты не признал меня!

— У Хмары?! — воскликнул бывший Орест, сразу вскакивая на ноги. — Мало мне жизни испортил сам Хмара, так ты еще хочешь ее портить?! — И сразу бросившись к сидящему на корточках Мономаху, валит его на спину, прижимает всем своим телом и хрипит: — Вяжите его, хлопцы!

Быстро и проворно, как овцу, связывают чабаны Мономаха, а тот хрипит:

— Бойся бога, Орко, ты ж свой. Пусти меня.

— Когда-то был свой, а сейчас я государственный человек. Понимаешь, басурмане? — выкрикивает молодой чабан, вытаскивая из-за спины бандита автомат.

Издали эту сцену наблюдал Смок, хотел было стрелять, но потом инстинкт самосохранения взял верх. Закинув за плечо автомат, он ушел в темноту, подальше от отблесков костра, разложенного посреди поросшего густой травой и цветами горного луга…

…Прошло несколько дней. Голодный, отчаявшийся, проклиная все на свете, оставшись снова один, пробрался Смок Черным лесом на опушку, пошел краем ее дальше.

Большая просека привела его снова к людям. Ему был хорошо виден освещенный солнцем большой двор леспромхоза, на котором сидели в ожидании получки лесорубы. Многие из них уже вырядились в нарядные кожушки. Одни дымили цигарками и прокуренными люльками, другие играли в «подкидного дурака» на траве. Пожилой лесоруб, тасуя карты, спросил сидящего перед ним партнера:

— Чего они так задерживают получку?

— Не знаешь? — ответил партнер. — Новый бухгалтер Чепига — большой аккуратист. Закрылись с кассиром в бухгалтерии и проверяют еще раз все деньги…

— Поскорее бы уже проверили да и открыли форточку, — сказал пожилой лесоруб, показывая на закрытое отверстие кассы, вырубленное в бревенчатой стене дома.

А тем временем с другой стороны дома Смок осторожно влез в окно, пошел, стараясь не скрипеть половицами, по длинному и пустому коридору.

За столом друг против друга сидели бывший «профессор» — Тымиш Чепига и седой маленький кассир с пушистыми, запорожскими усами. Перед ними лежали пачки денег.

— Ну, Тымиш Зенонович, а теперь трешки пересчитаем, и можно выдавать! — сказал кассир, принимаясь за пачки с зелененькими бумажками. Он не услышал, как скрипнула за спиной у нового бухгалтера дверь и на пороге возник Смок.

— Кто пикнет — пуля! — прошипел тот.

Метнулся было в сторону Чепига, но Смок, указывая ему на стул, приказал:

— Сидеть! А ты, — кивнул он на кассира, — пакуй бумажки в чемоданчик…

— Не буду! — простонал кассир.

— Давай пакуй! Быстро! — наводя автомат, прошипел Смок.

— Это ж трудовые деньги, тяжело заработанные! — запричитал старик.

Чепига схватил стул и замахнулся на Смока, но тот успел выстрелить и ранил Чепигу в руку. Старик кассир распахивает окно и кричит лесорубам:

— Сюда, хлопцы, на помощь!

На звук его голоса и на выстрел сорвались со своих мест рабочие.

Они мчатся к бревенчатому дому, а Смок, успев захватить грязными пальцами пачку денег, быстро пробегает коридором, выскакивает в окно и, ломая валежник, скрывается в лесу…

Уже открылась на горизонте Одесса с ее Большим Фонтаном, знаменитой лестницей, кораблями, стоящими в порту, и пляжами Лузановки. Идет к воротам Одесского порта белоснежный уютный теплоход «Петродворец», вьются крикливые чайки за его кормой.

И часу не прошло, как «Петродворец» был уже притянут к пирсу. Сразу по двум трапам гуськом с баулами и легкими чемоданами спускались разноплеменные пассажиры: негры и греки, итальянцы и арабы…

Стрела теплохода медленно опускает на причал «волгу». Задрав голову, посасывая сигару, стоит на причале Василь Оксиюк, следя за спуском машины.

…Вот машина мягко опустилась на покрышки и чуть покачнулась. Грузчики освобождают стропы, такелажные приспособления, и стрела взметает вверх.

— Добре! — с удовольствием замечает Оксиюк и, разорвав пачку, великодушно наделяет сигаретами «Честерфильд» грузчиков. Он отдает грузовому помощнику оплаченный документ на машину, заваливает в багажник чемоданы и, сев за руль, дает газ.

Лавируя среди ящиков груза, канатов, возвратившаяся довольно необычным способом на родину из столицы древней Греции синяя «волга» вырывается на просторы Одессы.

Изредка поглядывая на план города, расположенный у него на коленях, Оксиюк задерживается у Главного почтамта и, не заходя внутрь, покупает на лоточке у входа пачку конвертов и почтовые марки. Потом он проводит машину по Дерибасовской, заворачивает налево. В одном месте он задерживается у киоска и пьет воду с клюквенным сиропом. В другом, затормозив машину, выскакивает из нее и спрашивает у молодой загорелой одесситки:

— Скажите, пожалуйста… Как проехать на… — он заглядывает в путевой блокнот, — на «барахолку»?

Трудно, очень трудно далось заморскому гостю это сложное русское слово.

Кокетливая одесситка улыбнулась его произношению и показала направление. Оксиюк игриво послал ей, уже из кабины, воздушный поцелуй, и синяя «волга» помчалась дальше по накаленной солнцем одесской улице…

Вскоре после появления Оксиюка на советской земле в кабинете полковника Прудько, в Киеве, раздался телефонный звонок. Хозяин кабинета снял трубку и, выслушав то, что ему сообщили издалека, сказал:

— Приехал?.. Один приехал… На машине… Маршрут до Львова? Вот это номер! А вы сверили фотографии?.. Да, я позвоню туда… Спасибо…

В контрольно-пропускном пункте, или сокращенно КПП, Одесского порта после ответа Киева было праздничное настроение. Его начальник, седой полковник пограничных войск со значком почетного чекиста на мундире, положил трубку и, взяв в руки фотографию, сказал сидящему перед ним офицеру:

— Приятной новостью мы порадовали полковника Прудько… Благодарил!.. Ну и память же зрительная у вас, товарищ Новосельцев… Так быстро распознать такую птицу, да еще в советской машине!

— Пограничная память, товарищ полковник, — скромно улыбнулся похвале Новосельцев, следя за тем, как сидящий напротив него начальник вертел в руках фотографию, на которой изображен улыбающийся Оксиюк в форме военно-морского флота США. — Не зря я столько лет прослужил в Мурманске… Встречались с ним там не раз в дни войны, но тогда он звался Смитом и по-русски на людях не говорил.

…«Волга» заморского гостя круто свернула с проселочной дороги и запрыгала полем к большому стогу. Громада обмолоченной соломы скрыла ее от битого, пыльного шляха. Оксиюк, выскочив из машины на стерню, снял пиджак и рубашку. Оставшись в одних трусиках, он сбросил с живота эластичный шпионский пояс. Присев на солому, достал из карманов пояса нужные ему бумаги и письма. Потом снова надел пояс, начал застегивать крючки. Он так увлекся надеванием пояса, что не заметил, как старушка вывела из-за стога на цепочке козу и чуть не столкнулась с Оксиюком. Испугалась старушка и выкрикнула:

— Фу, нечистая сила! На машине приехал, а без порток разгуливает. Щоб ты пропал, бесстыдник!

Оксиюк быстро схватил лежащую на соломе одежду и натянул рубашку.

…Мчит дальше по дорогам Украины синяя «волга», которую ведет Оксиюк. Машина въезжает на улицу Белгорода –Днестровского. Оксиюк посмотрел в зеркальце, нет ли за ним погони, и, увидев, что окраинная улица пуста, затормозил машину и опустил в почтовый ящик на стене школы несколько писем. Снова оглянувшись, быстро поехал дальше.

Спустя несколько дней после приезда Оксиюка бывший Иван Фарнега, а теперь инженер Гуменюк зашел в управление государственной безопасности. Его пропустили в кабинет Туровцева. Гуменюк, поздоровавшись, протянул полковнику конверт и сказал:

— Я получил его сегодня утром. Это письмо мне очень не нравится!

Полковник вслух прочел письмо:

— «Дорогой племянник! Поздравляю тебя с днем рождения и желаю счастья. Не мог прибыть на твой праздник в Ростове, но, зная, что ты скоро будешь в наших краях, оставляю тебе подарок у тети Иосафаты возле Вороны. Будешь там — возьми подарок и повидайся со мной обязательно. Любящий тебя Вуйко Зенон».

Полковник внимательно посмотрел на Гуменюка и спросил:

— Почему же вам не нравится это письмо? Любящий вас дядя Зенон делает вам подарок…

— Прежде всего, у меня нет никакого дяди Зенона. Все это липа, условный код, который мне сообщил еще Хмара. Тетя Иосафата, что живет возле Вороны, — это «мертвый пункт», под мостом через реку Ворону по дороге из Отынии на Тысменицу. Там что-то меня ждет. Но под этим текстом должен быть другой. Обратите внимание, что дата письма написана сбоку. Это значит, есть в письме еще что-то, написанное тайными чернилами.

— Значит, они еще до сих пор не знают вашей истории, — сказал полковник. — И хорошо, что вы сразу пришли к нам…

Солнечным июльским утром 1961 года Дмитро Кучма шел по проспекту Ленина во Львове. Пройдя мимо памятника Мицкевичу, он заметил выстроившиеся возле гостиницы «Интурист» синие автобусы с маркой «Львов». Они готовились принять туристов из далекой Канады и Соединенных Штатов Америки, которые приехали навестить в разное время и по разным причинам покинутую ими землю. Несколько туристов стояли уже возле автобусов, покуривая после завтрака, окруженные любопытными мальчишками — охотниками за значками.

Дмитро Кучма не без любопытства вглядывался в лица заморских гостей. Со многими из них ему довелось встречаться и в своем институте и на вечере дружбы.

— О, земляче! Добрый день! — окликнул Кучму широкоплечий турист в груботканом твиде, в золотых очках, со свежим номером газеты в руке, — Куда это вы спешите?

— Отдыхать уезжаю к родным в Карпаты сегодня вечером. Надо кое-каких гостинцев купить.

— А где родня живет?

— В Богородчанах. Знаете, возле Манявского скита?

— Ну как же! Еще с бучачскими гимназистами мы туда на экскурсию ходили, — сказал Василь Оксиюк и пошел рядом с Кучмой по направлению к проспекту Шевченко.

— А вы в Штаты еще из Польши выехали? — спросил Кучма.

— Да. В двадцать шестом.

— И с тех пор здесь не бывали?

— Это первый раз.

— Нравится нынешний Львов?

— О, не говорите! Хожу — и слезы на глазах. Столько нового на каждом шагу! И непонятного. Не успеваем удивляться. Ну взять хотя бы это. — И Оксиюк, развернув газету, показал на статью под заголовком «Мой ответ заокеанским клеветникам». — Читали?

— А… это статья «профессора»? — бегло скользнув по ней взглядом, спокойно проронил Кучма. — Конечно, читал! Это же перепечатка из львовских газет. У нас это появилось еще на прошлой неделе.

— И скажите, между нами, этому можно верить?

— Чему именно?

— Ну вот, смотрите. — И Оксиюк прочел: — «Уж кому-кому, а мне, одному из вожаков украинских националистов за рубежом, кого американская разведка перебросила на Советскую Украину для сбора шпионских сведений и восстановления агентурной сетки гитлеровцев, лучше, чем кому-нибудь другому, знать, есть подполье на Украине или нет. Антисоветская возня украинских националистов за кордоном давно обречена на провал. Нет таких сил за рубежом и тем более внутри Советского Союза, которые могли бы изменить существующий социально-политический порядок на земле, где люди освобождены Октябрьской революцией от гнета. Народ Украины с ненавистью отвергнет всякую попытку возврата старых порядков». Неужели это написал Тымиш Чепига, тот самый, кого долгие годы националисты знали по псевдониму «профессор»?

— Ну, конечно, он, — улыбаясь наивности заокеанского гостя, сказал Кучма.

— Невозможно, — протянул Оксиюк, свертывая газету.

— Не верите?

— Ну как же можно поверить, что такого заядлого врага большевики оставили на воле, да еще дают ему возможность печатать свои заявления в газетах?

— Во-первых, он не сразу на воле оказался, — сказал Кучма. — Сперва, когда его взяли с оружием в руках, он свое отсидел, и не год и не два. Ну, а потом, когда многое передумал и обратился с просьбой к правительству помиловать его, Президиум Верховного Совета принял указ о его освобождении.

— Все равно не верю. Ни я, ни многие люди там, за океаном, не верят, чтобы такой человек мог на свободе ходить. Скорее всего, сидит он где-то за решеткой, а за него такие статьи кто-то другой пишет. Ему же солнца не видать!

— Эх, чоловиче, чоловиче! — укоризненно протянул Кучма. — Старше вы меня, и стыдно мне осуждать вас, но еще раз говорю: это так и есть! И были бы мы с вами в Яремче, я показал бы вам живого Тымиша Чепигу, потому что знаю его, наши судьбы тоже скрестились однажды.

— А при чем здесь Яремче? — удивился Оксиюк.

— Он под Яремче в леспромхозе работает.

— Тымиш? Слушайте! Я же его хорошо знаю: мы вместе с ним в Бучаче в гимназии учились. С «профессором» этим…

— Если бы вам можно было сесть со мною в поезд сегодня вечером, то уже завтра утром я показал бы вам «профессора».

— А почему ж нельзя?

— Ну, вы… турист… из-за кордона… У вас — маршрут… — замялся Кучма.

— А знаете что, земляче? Сделаем добрый бизнес. Зачем вам тратить деньги на билет по железной дороге? Садитесь в мой кар, я — за руль, повезу вас по магазинам, а потом и на Яремче махнем. Надоело мне уже церкви старинные да памятники осматривать, а тут живого человека увижу и хорошую пропаганду сделаю для вас за океаном. Если это все правда, что вы мне сказали, если Тымиш Чепига жив и на воле, то я, вернувшись в Штаты, буду на митингах выступать и в прессе. Скажу: «Знаете, люди, кого я видел? Самого Чепигу! Одного из главных бандеровцев. А раз он раскаялся, то дела националистов очень плохи!» А разве не полезно будет для Советской власти, когда такое скажу я, человек из-за кордона?

— У вас своя машина тут?

— И своя и не своя, — ответил Оксиюк. — Арендованная! В Афинах взял я у одной фирмы машину. Ведь уже тридцать лет за рулем. Удобнее, чем в этих «бусах» со всей компанией трястись. Так как? Поедем?

— Отчего ж! — оживился Кучма. — Раз такая оказия — поедем!..

…У заполненного гуляющими прекрасного Стрийского парка синяя «волга», которую вел Василь Оксиюк, вырвалась на шоссе. Рядом с ним, одетый по-походному, в сером пыльнике, сидел Дмитро Кучма. Позади, на сиденье, были навалены вещи.

— Этого завода тоже не было в ваши времена, — говорит Кучма, показывая на корпуса автобусного завода.

— Многого тогда не было, а самое главное — Советской власти! — шевеля в губах сигаретку, проронил Василь Оксиюк и прибавил газу.

…Они приехали в Яремче после полудня. Как было обусловлено с полковником Прудько, только машина миновала водопад, Кучма показал издали заморскому гостю деревянную хату Катерины Боечко, где жил теперь бывший «профессор», а сам пересел на автобус, идущий в Богородчаны.

Правда, Оксиюк усиленно уговаривал Кучму заехать к Чепиге вместе, но Кучма дипломатически отказался:

— Вы старшие люди, а мне там делать нечего. Чепига — замкнутый человек, и при мне он не скажет того, что будет говорить с вами с глазу на глаз. Поверьте мне, что так будет лучше! — И, пожимая руку туристу, Кучма оставил его одного в машине…

Не сразу Чепига признал в этом раздобревшем американце своего гимназического коллегу, но, признав, постарался принять его в светлице гуцульской хаты как можно лучше.

…Не прошло и часу после их неожиданной встречи, а на дубовом, хорошо вымытом столе в светлице стоял недопитый штоф водки, рядом стояли в глиняной миске квашеная капуста и огурцы. Пласт белого с розовым оттенком сала лежал на рушнике, а добрая половина домашнего каравая хлеба уже была съедена.

Раскрасневшийся Оксиюк снял пиджак и сидел теперь в нейлоновой безрукавке.

Оглядывая снова хату, он спросил:

— А хозяйка кто такая?

— Родственница дальняя, — уклончиво ответил Чепига и поглядел на часы: — Скоро должна приехать!

— Выходит, не будь этого предательства, все могло быть иначе? — торопливо спросил Оксиюк.

— Какого предательства? — насторожился Чепига.

— Ну, если бы чекисты не задержали наших курьеров, которых мы послали на Украину, и если бы один из них, тот, Кучма, не перешел сразу на сторону Советов и не предал нашу справу… Не сделай они этого, и Хмару бы Советы не смогли бы так быстро обнаружить, и ты, друже, вернулся бы в Мюнхен, к своей Дзюнке.

— Пожалуй, да, — протянул Чепига, — но это не предательство.

— А как же иначе такое назвать?

— Наиболее правильный выход из положения! Эти молодые хлопцы, особенно Кучма, оказались куда умнее нас. Предательство — это когда кто-нибудь ради корысти или личной наживы продает товарища, а то, что они сделали, на пользу народу пошло. Тишина теперь в Карпатах. Люди работают, учатся, свадьбы справляют, и никто уж не боится ночного стука в окно. И другой вопрос: помнишь, еще в Польше, мы тащили молодежь в нашу организацию, террору ее учили, бросать гимназии да институты заставляли? Что умеют делать сейчас эти люди? Мосты строить? Людей лечить? Уголь добывать? Только в политику играть, да еще в какую — мелкую, как суетня мышей в подполье. Покалечили мы жизнь многим, кто за нами пошел, пустоцветами и болтунами их сделали! И стоят они теперь с протянутой рукой на перекрестках Европы в ожидании, кто больше даст им: немцы, англичане или американцы. А Дмитро Кучма выиграл. Вместо того чтобы гнить по бункерам или клянчить милостыню у чужих хозяев за границей, поднял руки вверх, был прощен, стал учиться, сделался инженером, аспирантом и сейчас куда больше приносит пользы народу Украины, чем все те зарубежные болтуны-радетели…

— То Кучма, — прервал его гость. — А вот ты, Тымиш, своей судьбой доволен?

— У меня другое дело, — не без грусти сказал Чепига. — Свое я отсидел, потом меня простили. Особый указ правительства был по моему делу, хотя, по правде сказать, не думал я, что так скоро меня освободят. Теперь надо начинать жизнь сначала.

— В должности бухгалтера леспромхоза? — не без иронии спросил Оксиюк. — Сколько они тебе платят?

— Восемьдесят, да еще премии иной раз.

— Восемьдесят? Не богато! — окидывая взглядом непритязательную обстановку комнаты, заметил Оксиюк.

— Зато совесть чиста! А чего же ты хочешь? Столько лет я оттуда пытался руководить здешним подпольем, выпускал на кривые дорожки всю эту злобную стихию национализма! Сколько беды стихия эта принесла, какое смятение заронила в души! Так что же, озолотить меня за это нужно?

— А я помню, чего ты хотел. Хорошо помню, как однажды, когда мы ехали из Рогатина в Бучач, ты мне сказал: «К тридцати годам или меня расстреляют, или я по крайней мере стану министром сельского хозяйства самостийной Украины!» А теперь тебе за сорок, и ты, кого величали «профессором», всего-навсего бухгалтер какого-то паршивого, затерянного в горах леспромхоза!

— Слушай, Василь, — сказал с волнением Чепига, — если бы ты вначале не предупредил меня, что сочувствуешь Советской власти, то я бы решил, что ты меня прощупываешь…

— Глупости! — сказал Оксиюк, но тут же, спохватившись, встал и, кивая на другую половину светлицы, занавешенную пестрым покрывалом, спросил полушепотом: — Там никого нет?

— Да никого, говорю тебе. Чего боишься?

Словно не доверяя тому, что сказал Чепига, Оксиюк подошел к занавеске, отдернул ее и, убедившись, что они одни в хате, меняя тон, сказал:

— Слушай, неужели ты поверил той сказочке, которую я рассказал тебе вначале? В мои годы трудно менять убеждения, тем более что за океаном живется мне неплохо. Так вот, слушай. Хватит играть в кошки-мышки. Я понимаю, что ты меня боялся и не хотел мне всю душу открыть, а порол какую-то ерунду. Ты, друже, старый лис, был и остался им, и мы это все хорошо знаем. Но если тебе удалось перехитрить большевиков, то меня со всей твоей конспирацией перехитрить не удастся.

— Как это «перехитрить»? — спросил Чепига.

— Да со всем этим признанием, со статьями в газетах или хотя бы с тем, что ты мне говорил сейчас. Ты думаешь, мы там, на Западе, не понимаем, что все это липа? Что иного выхода у тебя не было и ты, чтобы уцелеть и быть полезным для нас дальше, вынужден был надеть личину раскаявшегося? Это понимают все, и даже большой шеф, и никто тебя не осуждает.

— Какой большой шеф?

— Тот, кто посылал тебя сюда, — Голин!

— Вы знакомы? — Чепига задумался и, помолчав, спросил: — Скажи, а ты веришь, что Голин так уж искренне любит нашу Украину?

— Ну, Тымишу, хватит уже играть и бояться меня, — нетерпеливо сказал Василь. — Так вот, слушай то, что знают немногие. Я на самом деле такой же сторонник Советов, как ты член Коммунистической партии. Понимаешь? И не вздумай проболтаться об этом. Твоя Дзюнка в Мюнхене, и сынок твой Тарас там же. Это хорошая заручка, и тебе можно доверить любую тайну. Ты не из тех, кто так легко жертвует близкими…

— Что ты хочешь сказать этим? — крикнул Чепига.

— Тише, «профессор», не кричи, — оборвал его Оксиюк, — и слушай, что я тебе скажу. Я понимаю, работать первое время будет трудно, тебя сразу могут засветить, и мы от тебя этого не требуем. Сиди на легальном тихо, соблюдай полную осторожность, на связь к тебе будем посылать только особо доверенных людей, вроде меня, но зато потом, когда начнется война, мы поднимем тебя, твое имя, твои страдания, как знамя.

— А если я больше не хочу, чтобы меня поднимали, как знамя?

— Так это же не даром, Тымишу! — удивился его наивности Оксиюк. — Каждый месяц за то, что ты живешь и работаешь в этой дыре, там, в Мюнхене, на твой текущий счет будет регулярно откладываться из денег, которые дает нам американская разведка, по две тысячи долларов. Я договорился об этом с большим шефом, а его слово твердое. Ты пойми, такие люди, как ты, очень нужны сейчас американцам. Они начали сколачивать на Западе партизанские отряды для борьбы с коммунизмом, а кто лучше тебя знает это дело? И кроме того…

— Что — кроме того?

— И нам выгодно, что ты здесь существуешь. От твоего имени и мы там будем существовать безбедно. Ты же пойми, Тымиш, твое имя — фирма. И под эту фирму, причем очень солидную, зная, что ты здесь существуешь и действуешь, «твердые» американцы, те, что хотят войны, будут и дальше доллары давать заграничному проводу. И нашим там, в эмиграции, будет неплохо, и тебе здесь, в крае, тоже.

— Ты по-прежнему веришь в мою «фирму»? — улыбнулся Чепига.

— Ну зачем ставить точку над «и»? — сказал Оксиюк. — Политика всегда ходит путаными стежками, А ты накопишь себе деньжат, а потом, как война кончится, их еще больше будет! Много! Это добрый бизнес. А на наши лета, Тымишу, деньги ой как нужны! Обзаведемся с тобою виллами где-нибудь у Черного моря, купим фермы цитрусовые, в героях национальной борьбы будем ходить. Ну, если Министром сельского хозяйства ты не станешь, то, во всяком случае, в парламент Украины нас выберут.

— А кто за эти фермы кровь проливать станет?

— Это пустяки… кровь… — суетливо сказал Оксиюк. — Какая сейчас кровь, когда у американцев ракеты, атомные бомбы! Даже если они потолкут большевиков немного, то пустяки.

— А как же атомная бомба различит, где большевик., а где беспартийный, где старуха, а где ребенок?

— Слушай, Тымишу, ты меня не бойся и их пропагандой больше не защищайся. Я свой, говорю тебе, свой. Правду тебе говорю: будут деньги. Много! Такая пора настала. Тот, кто ее прозевает, потом весь век жалеть будет.

— А вот я не пожалею! — решительно сказал Чепига. — Повидал я на своем веку немало, путаными стежками ходил и многое понял. Видел, как посылали нашу галицийскую молодежь биться с их же братьями-украинцами за императора австрийского и за немецкого кайзера в первую мировую войну. Видел, как вербовали их в дивизию СС «Галичина» сражаться за Гитлера во вторую войну. Что из этого получилось? Погибли наши хлопцы за чужие интересы, ни за понюшку табаку жизнь их пропала. Еще и по сей день их черепа в лесах под Бродами белеют. А сейчас ты хочешь их младших братьев позвать за тех американских бизнесменов биться, что миллионами за океаном ворочают! Да кто же попадется теперь на твою удочку?

— Слушай, Тымишу, хоть мы с тобой старые побратимы, но я вижу, ты мне все еще не доверяешь и закрываешь истинные думки пропагандой, что они в тюрьме тебе в мозги вбили. Так вот, не веришь на словах — имеешь в письме! — И, засунув руку себе за пазуху, в какой-то из тайников на внутреннем поясе, Василь Оксиюк достал оттуда сложенную вчетверо бумажку и, разворачивая ее, торжественно сказал: — На, читай!

— Что это такое?

— Письмо тебе от самого Ярослава Стецька. Ты ж его руку хорошо знаешь, и он тебя знает.

В это время в сенях скрипнула дверь. Оксиюк поспешно выхватил у Чепиги письмо и засунул его обратно.

Послышался голос Катерины Боечко — бывшей хозяйки пропавших геологов:

— Иди вперед, доченька, ты же не забыла еще вход до ридной хаты, а я малого сама поведу.

С двумя чемоданами в руках в хате появилась сред них лет женщина в сером плаще-пыльнике. У нее усталые, измученные дальней дорогой и волнениями глубокие зеленоватые глаза, косы заплетены вокруг головы венком, как это делают галичанки, лицо сохраняет следы недавней яркой красоты. Она увидела стоящего посреди хаты Чепигу с рукой на черной перевязи, опустила на пол чемоданы, бросилась к нему, осторожно поцеловала, боясь прижаться, потревожить руку.

— Тымишу! Ридный! Боже, какое счастье! Не думала уже видеть тебя живым…

Видимо, узнав эту женщину, Василь Оксиюк отступает от полосы света, падающей на деревянный некрашеный пол хаты от лампы, старается укрыться в тени.

Всего, решительно всего мог ожидать заморский гость на этой, очень опасной для него теперь украинской земле, но только не этой непредвиденной встречи, которая круто нарушала все его планы.

Лаская мужа, Дзюнка еще не замечала постороннего. В хату, ведомый за руку бабкой, вошел мальчик лет двенадцати, в гольфах, одетый по-европейски.

Он нерешительно озирается по сторонам и, заметив мать в объятиях отца, бросается к Чепиге с криком:

— Тату сю!

— Наконец собрались все до родной хаты, — сказал Чепига, лаская одной рукой сына и прижимаясь другим плечом к жене.

— Кто же поранил тебя, Тымишу? — кивая на руку, спросила Дзюнка. — Там, в тюрьме?

— Из тюрьмы я вышел целым, а уже тут свои поранили. Те, которых выпускал я на кривые дороги.

Тут Дзюнка заметила стоящего в полумраке светлицы Оксиюка. Перехватив ее взгляд, Чепига спохватился и сказал:

— Знакомься, Дзюнка, это мой старый приятель по гимназии…

Дзвонимира, или попросту, сокращенно Дзюнка, приглядываясь к Оксиюку, шагнула к нему, но вдруг сказала настороженно:

— А я… знаю этого пана, Тымишу!.. Как он попал сюда?

— Мамо, это тот, что топал на вас ногами, угрожал, а вы, мамо, плакали, — звонким, настороженным голосом подтвердил сын Чепиги.

— Откуда ты можешь его знать? — недоверчиво спросил Чепига.

— В Мюнхене он приходил к нам, когда ты свою статью напечатал о том, что тебя простили. Говорил, что ты давно расстрелян, а под твоим именем кто-то другой выступает. Пугал меня, приказывал ни в коем случае сюда не возвращаться, а когда я сказала: «Поеду», грозил, что их каратели со мной и с Тарасом рассчитаются… И хорошо, что ты через верных людей в Бонне письмо мне прислал. Узнала я твой почерк — и никакая сила уже не могла меня там больше задержать.

Чепига шагнул к Оксиюку и с нескрываемой ненавистью крикнул:

— Так вот, оказывается, перевертень какой?! Меня здесь к предательству склонял, а там в мертвецы зачислил?

Оксиюк отступил к окну и, засунув руку в карман, сказал резко:

— Не подходи, «профессор», так лучше будет. И вам болтать не надо, — кивнул он в сторону Дзюнки, — а то горе накличете.

— А ты не пугай меня в моей хате! — закричал Чепига.

Переходя на миролюбивый тон и приближаясь к двери, Оксиюк сказал:

— Давай не задирайся… Не забывай: у меня заграничный паспорт и никто мне здесь ничего не сделает. Обнюхались, поняли, что дорожки наши разные, и давай разойдемся по-доброму. Так лучше будет. Пока…

Он выскочил во двор и бросился к машине.

Растерянно оглянулся на жену, тещу и сына Тымиш Чепига, скрипнув зубами, проронил:

— Что же это я выпускаю такую гадину?

Он оглянулся и, заметив лежащий в углу топор, наклонился, чтобы поднять его. Дзюнка схватила мужа за руку:

— Не надо, Тымишу, не надо! То злой человек. Пусть убирается отсюда!

— Пусти, Дзюнка, хоть секирой шины ему порубаю.

Он выскочил на крыльцо и увидел, что «волга» уже плавно выезжала из ворот, оставляя позади шлейф бензинного перегара.

— Эх, гнида! — в бессильной злобе выкрикнул Чепига и пустил вдогонку топор, но промахнулся. Топор плашмя упал на мокрую от вечерней росы траву, а машина покатила по улице над рекой…

…Синяя «волга» стояла у моста через реку Ворону, гость из-за океана, спустившись как бы по нужде, шарил под сводами моста, безуспешно пытаясь найти заложенный там тайник, отнюдь не подозревая, что за каждым его движением следят чекисты, засевшие в кустах, а Тымиш Чепига усталой, но твердой походкой, прижимая к груди раненую руку, покидал кабинет начальника районного отдела КГБ в Яремче.

Теперь здесь командовал капитан государственной безопасности Паначевный. Майор Загоруйко, с трудом став на ноги после тяжелого ранения, давно уже вышел на пенсию и жил теперь с семьей в новых домах, у киевского аэродрома. С этого же аэродрома прилетели сегодня из Киева в Карпаты, как и встарь, для встречи знатного заморского гостя Прудько с Кравчуком.

Когда бывший «профессор» захлопнул за собой дверь, глядя ему вслед, Прудько сказал:

— Выходит, здорово он разворошил заграничное болото своими разоблачительными статьями, если такого крупного ходока по его душу прислали!

— А правы-то мы оказались! — промолвил Кравчук. — Никогда не забуду, как свирепствовал Берия, узнав, что мы тогда Чепиге жизнь сохранили. Гуманистами сопливыми нас называл. А в свете событий истории оказалось, что и такой рискованный гуманизм себя вполне оправдал.

— С лихвой оправдал, — согласился полковник. Помолчав, добавил: — Какие годы мы с тобой, Коля, пережили! Боже ж мой, как нам иной раз было трудно, но мы всегда радовались, когда в борьбе с сильным и хитрым врагом выходили победителями. А воевать-то с ними приходилось в темноте, зачастую полагаясь только на свою закалку, на свое партийное чутье, на опыт, накопленный годами…

— И не говори! — сказал Кравчук. — Помнишь, иные ретивые демагоги в те трудные послевоенные годы требовали: раз объявился в селе бандит, давайте все население в Сибирь, на высылку? А разве мог отвечать простой селянин за то, что мимо его хаты глухой ночью проскочил какой-нибудь залетный бандер, да еще петуха себе прихватил на закуску? У бандита-то немецкий автомат, а у этого что — грабли или лопата.

— Подумаю я снова о тех трудных послевоенных годах, — размышлял Прудько, — и мне радостно становится при мысли, что в той сложнейшей, запутанной обстановке большинство из нас оставались настоящими дзержинцами и не только карали неисправимых, но прежде всего, бесконечно рискуя, помогали выпутаться тем, кто забрел во вражеский стан случайно.

— К примеру, Кучма?

— Да разве один Кучма? А Паранька? Сколько интеллигенции решительно перешло на нашу сторону, почувствовав доверие к людям!

— Знаешь, почему сейчас каждый из нас, вот ты, Прудько, или я, может честно смотреть в глаза людям? В чем главная причина?

— Ну, тут много причин, — протянул Прудько.

— А я скажу самую главную: потому что мы, контрразведчики, были прежде всего солдатами партии…

— И как это помогло нам в те годы, когда где-то рядом, в подполье, бродили такие вот «хмары» и «профессора», — сказал Паначевный.

— Ты их только в один ряд не ставь, — возразил Кравчук. — Что такое Хмара? Бандитский солдафон, хитрый и ловкий мастер длинного ножа. «Профессор» был штучкой посложнее.

— Сколько ему, должно быть, стоил приход сюда! — проронил Прудько, поглядывая на дверь, за которой недавно скрылся Чепига. — Многое снова передумал он, идя к нам. По сути дела, этим приходом он еще раз расписался под своими статьями. Однако я боюсь, как бы теперь, неровен час, Оксиюк…

— …Не повел себя иначе по отношению к старому гимназическому приятелю? — угадывая мысль начальника_; сказал Кравчук.

— Вот именно! Без перчаток! То, что нам советовали в Киеве, очень резонно, но давай и мы сами подумаем еще раз, как лучше уберечь Чепигу от таких новых визитеров, — решил Прудько.

— Итак, начинается новая комбинация, — расхаживая по кабинету, улыбаясь, сказал Кравчук, — раньше он на нас охотился, засады устраивал, народ мутить пытался, а теперь мы будем его от беды оберегать. И чего только не случается в нашей беспокойной жизни!

— А другой жизни я бы, Николай Романович, и не хотел. Угас бы сразу, как фонарь, задутый ветром, или выл бы целыми ночами на луну от скуки…

…Солнечное, погожее осеннее утро пришло в Карпаты.

Шумел, как и встарь, быстрый Прут, гоня свои холодные воды на скользких голышах под набережными Яремче.

…На смену удивительно теплому и дождливому лету медленно приходила в Карпаты прославленная золотая осень. И еще задолго до того, как сбросили глянцевитую, жесткую листву серостволые красавцы буки и ореховые деревья, отовсюду из влажной земли полезли грибы. Не помнили старики такого обилия грибов, как в этот год. И трудно было усидеть дома в свободное время грибнику. Целыми партиями выезжали по воскресным дням за грибами подальше в горы жители Яремче…

Вот и в это воскресенье у поросшего травой и подорожником широкого двора тещи Чепиги Катерины Боечко задержался грузовик, наполненный грибниками. В руках у них виднелись сплетенные из лозняка кошелки, ведра, другая грибная тара.

В кузове сидели старые знакомые: Березняк и Тоня Маштакова, бывшие «ястребки». Они окружили своего давнего командира, одетого в штатское, Паначевного. Возле Тони стояли переехавшие в Яремче Богдан Катамай и его жена — учительница Мирослава, Рядом с ними, держа в руке сплетенную из березового лыка кошелку, прижался их чернявый хлопчик Костик.

Как раз в это самое время овчарка, сбросив со спины оседлавшего было ее Тараса, помчалась с лаем к воротам.

Упал озадаченный Тарас.

— Где тато, козаче? — смеясь, спросил хлопчика Паначевный.

— Поихалы до Станислава! — ответил хлопчик.

На крыльце появилась мать Тараса.

— Добрый день, Дзюнка, — поздоровался Паначевный. — Муж где?

— Добрый день, — вытирая о передник руки, откликнулась Дзюнка. — Поехал в Станислав, руку лечить. Там до физиотерапии, говорят, какой-то новый аппарат привезли знаменитый… «Бернал» называется. Может, избавит его от боли.

— Жаль, — сказал Паначевный. — А я хотел Тымиша с нами забрать по грибы. Едем в одно место, где грибов пропасть, одни белые…

— Возьмите меня, если тато нет, — отозвался Тарас, с нескрываемой завистью поглядывая на Костика Катамая, что, как заправский взрослый грибник, держал в руке большую корзину.

— Ну что ж, возьму, — ответил, оглядываясь по сторонам, Паначевный, — только если мама позволит.

Помедлив, Дзюнка сказала:

— Пускай едет… Только чтобы за взрослых держался, чтобы холера какая в Черном лесу не зацепила…

— А я его возьму… — решает Тарас, показывая на черно-белую карпатскую овчарку. — Можно собаку мою в машину посадить?

— Как же ты теленка такого в кузов втащишь? — заметил Катамай.

— Доски поставлю, и он по доскам сам пойдет. Я его уже и по крыше водил!

— Ну как, отпускаете казака? — спросил Паначевный.

— Нехай едет, — сказала Дзюнка.

— Тогда давайте ему тару для грибов. Говорю вам: грибов — сила, — отозвался Паначевный и открыл задвижку заднего борта.

…Пока Дзюнка выносила из хаты две кошелки, Тарас приспособил у грузовика доски, и, подталкиваемая его руками, собака кое-как вскарабкалась в кузов… Залез туда и Тарас. Подавая ему кошелки, мать сказала:

— Но смотри не отбивайся от старших! Я тебя знаю…

Через час грузовик уже был на полянке близ Сонного урочища. Рассредоточившись редкой цепью, как во время облавы, медленно шли по желтеющей земле грибники. Только уже не автоматы и винтовки, а мирные кошелки и эмалированные ведра были в их руках.

Виляя хвостом, радостный оттого, что вырвался на лесные просторы, шнырял под кустами Рябко. Вот он задержался у огромного красавца мухомора и облаял гриб, поглядывая на хозяина, бредущего позади.

— То поганый гриб, Рябко, — сказал собаке Тарас. — Но если есть мухоморы, то рядом должны быть белые… Ага, вот, гляди…

Крепкие, пузатые боровички с коричневыми бархатными шапками выглянули из-под березового кустика. Один за другим подбирал их Тарас, бросал в лукошко, и все больший грибной азарт охватывал мальчика. Высокие подосиновики-красношапки, черноголовые козари-подберезовики и самые благородные — белые то и дело возникали у него на пути, и, охваченный желанием собрать их побольше, мальчик постепенно отбился от цепи грибников.

Охота за грибами привела его на полянку, где некогда бандиты допрашивали Почаевца.

Густой пожухлой травой обильно заросла теперь эта лужайка, а под буком, где кончали Почаевца бандеровской удавкой бандиты Хмары, был воздвигнут скромный обелиск. На барельефе виднелось мужественное лицо Почаевца.

И алюминиевая ограда, и недавно положенные под обелиском белые хризантемы, и содержащаяся в порядке могила давали понять: не забывают люди погибшего геолога.

Прочел надпись на обелиске Тарас, пошел дальше, то и дело подбирая грибы…

Поиски грибов привели мальчика на берег того самого горного ручейка, где некогда заметили его исчезнувшее течение геологи. Мальчик перепрыгнул по-точек и увидел вверху под корнями высокого бука прекрасный белый гриб. Подсвечиваемый косыми лучами солнца, он гордо стоял над склоном обрыва, вырастая из мшистого клочка. Мальчик пополз вверх, к желанному грибу. Он цеплялся за кустарники, но вдруг сорвался. Проехав на животе несколько метров, он… провалился в бывший бункер Хмары. Лукошко вылетело у него из рук. Грибы высыпались, катятся вниз, часть их подхватывает быстрое течение. Поплыли по горной речушке подберезовики, красно-шапки…

— Мамо-о-о! Спасите! — приходя в себя, закричал Тарас, стараясь задержаться на поверхности, и звенящий его голос тревожным эхом прокатился над обрывом Черного леса. Овчарка бросилась к мальчику.

Она ластится, лижет щеки, волосы Тараса, но ничем ему помочь не может.

…Услышали наверху звенящий детский крик, а затем тревожный лай Рябка Паначевный, Березняк, другие грибники. Переглянулись.

— Будто кричал кто-то? — спросил Паначевный Березняка.

Оглянулся геолог и, бледнея, сказал:

— Тарас отбился!.. Боже… В том месте…

Все пережитое им в то страшное лето принесло сейчас эхо Черного леса. Как бы наново вернуло воспоминания о банде Хмары.

— Неужели Смок?! — воскликнул Паначевный и, выхватив из кармана маленький браунинг, крикнул: — Пулей туда, хлопцы!

…Как и встарь, во время облав на бандитов помчались за ним бывшие «ястребки», бросая кошелки, ведра с грибами… Сыплются камни у них из под ног, трещит валежник, ломаются кусты…

…Паначевный первым подбежал к Тарасу и, стараясь не обрушить вниз соседние, надо полагать, тоже прогнившие балки старого бункера, за руки вытащил мальчика из нежданной западни.

Плакал Тарас. Сдерживая слезы, сказал:

— То берлога якась… Наверное, зверь какой-то ней зимует…

— Зимовал когда-то, — засмеялся Паначевный. — А теперь отвадили…

— Это хитрая берлога, Тарас. Гроб для живых! — сказал Березняк и, дернув засохшую елочку, открыл потайной люк, ведущий вниз.

— Если хочешь, спускайся вниз и осмотри! — предложил Паначевный.

Подмигивая Березняку, он протянул Тарасу коробок спичек.

— Я не хочу, — отскочил мальчик от загадочного, все еще непонятного ему подземелья. — Тут, на солнце, куда лучше…

Так пышно именовались бандитские шайки украинских националистов.

Боевиками националисты называли участников своих банд.

«Мертвый», или контактный, пункт — одно из средств бандитской связи.

«Грипс» — организационное зашифрованное письмо.

Провод — руководство бандитской организации, проводник — руководитель, вожак.

Черно, тихо, скоро.

Мезетеребеш — венгерское название закарпатского села Страбычева.

Конспиративное место встречи националистов.

Бродкаст — односторонняя передача радиокорреспонденту.

Кварц — радиотехническая деталь, применяемая для стабилизации электрических колебаний.