Изматывающая, беспощадная жара стояла в начале лета 1929 года. Подъехав к холму, огибаемому уртонной дорогой, Бат натянул поводья и вытер влажный лоб. Ну и духотища! Степь кругом будто вымерла. Она была исчерчена полосами сухой пыли, осевшей после пробежавшего по ней табуна, и от этого казалось еще жарче. Бат оглянулся и поискал глазами отставшего проводника. Заметив, что его ждут, тот замахнулся на коня кнутом, и животное пошло рысью. Старый проводник был одет весьма живописно — белый головной платок, завязанный тугим узлом, тэрлик из коричневой ткани и желтая куртка. Сидел он боком, свесив ноги в одну сторону, и часто посматривал на шедшего следом другого коня, груженного дорожными кожаными сумками.

«Нет, пора сделать хотя бы небольшой привал», — подумал Бат и спешился. Удивительное место на земле эта пустыня Гоби! А миражи? Вот опять вдали показался причудливой архитектуры дворец на берегу синего озера. Озеро… Только вчера Бат оставил родные края и отчий дом на берегу настоящего синего озера Хохбурдэ. Там было очень красиво, и все знакомое, все родное… Но ничего не поделаешь — служба есть служба.

Бату вспомнилось смуглое, словно лакированное лицо отца. «Служи хорошенько, — говорил он, прощаясь с сыном. — Работа таможенника — дело не простое, но, думаю, оно тебе по плечу. Только нас не забывай!»

Бат вздохнул и опустился на большой валун подле самого обона. Он достал из-за голенища трубку, красивую, с зеленым нефритовым мундштуком, и потянулся к новенькому парчовому кисету, висевшему на поясе. Это был подарок… Перед глазами Бата встало девичье лицо. Черные тугие косы, перевитые зеленым шнуром с кистями на концах, спускаются вдоль стройной спины до самых пят. Это она старательно расшила кисет, и сейчас в каждом стежке орнамента он чувствовал тепло ее рук.

— Когда ты вернешься? — с деланным равнодушием спросила она, а у самой, поди, сердце билось, как у перепуганной птицы.

— Через год. Приеду и заберу тебя с собой.

— Для того, кто очень ждет, будущее лето наступит не скоро…

— Что ты, любимая, время пролетит быстро. Как только приеду на место, письмо тебе напишу. Ответишь?

— Отвечу. Счастливого пути тебе, Бат, — и, неожиданно посмотрев ему прямо в глаза долгим любящим взглядом, протянула кисет. — Это тебе на память. Сама вышивала…

Подъехал проводник, и Бату пришлось оборвать приятные воспоминания.

— Ты, паренек, видать, привык по уртонам скакать, за тобой и не угонишься.

Бату стало неловко — перед кем показывал прыть, перед стариком! Он принялся осматривать кладь.

— Веревки ослабли, — сказал старик.

— Сейчас подтяну, — отозвался Бат. — Знаете, почему я быстро ехал? Когда мчишься галопом, немного ветерком обдает. У вас в Гоби всегда так жарко?

— Ну, сегодня еще не очень жарко. Бывают дни и погорячее этого. Слыхал поговорку: «Рыба ищет, где прохладней, а гобиец — где пожарче»? Мы, гобийцы, и к жаре привычные, и к холоду, поэтому я сейчас особой жары и не чувствую. А ты сам-то из каких краев?

— Из западного хошуна. В Баядэхэме буду служить на таможне. Сколько еще осталось перегонов до Баядэхэма?

Проводник ответил не сразу. Он достал из-за пазухи табакерку с коралловой крышечкой, не спеша открыл ее, втянул носом добрую понюшку табака.

— Тебе, парень, не близкий предстоит путь. Впереди еще горы Гурван-сайхан. После них до Баядэхэма останется… погоди, сейчас прикину… ну да… конечно, не менее двух уртонов…

— В тех краях тоже пески?

— Этого добра в Гоби всюду хватает. Но вот земля у нас богатая, только не каждый может это заметить.

— Чем же она богата?

— В старину Гоби называли кладовой сокровищ.

— Вот как? — заинтересовался Бат.

Старику пришелся по душе интерес Бата. Указав на далекие песчаные бугры, подернутые синей дымкой, он повел рассказ:

— От тех холмов к югу и начинается настоящая Гоби. Там под песками лежат несметные сокровища. Много раз мне случалось водить караваны через гобийские пески, и я знаю, что такое долгий путь. В дороге каких только историй не наслушаешься! И в каждой из них есть своя доля правды.

Старик откашлялся и, усевшись поудобнее, продолжал:

— Это было еще в старые времена. Один юноша оказался в безводной пустыне. Долго он ехал верхом на верблюде, а потом верблюд выбился из сил и улегся в песок. Сколько ни старался юноша поднять его, все было напрасно. Устал, видать, верблюд. Тогда юноша решил заночевать в пустыне. Привалился к верблюжьему боку и заснул. Утром проснулся и ощутил острую жажду. Принялся он изо всех сил песок рыть. Из ямки сыростью потянуло. Выбрал юноша еще немного песку. Видит — шкатулка. Открыл крышку, а в шкатулке полно серебра. Обрадовался юноша, стал копать дальше. Еще сильнее сыростью запахло. Копнул поглубже — опять шкатулка, а в ней золото насыпано. Юноша от радости едва разума не лишился. Копает он, значит, дальше, видит — чудный свет из-под земли струится. Настоящая радуга! И возникла из радуги красивая девушка. Такая красивая, что красотою могла поспорить с солнцем или с месяцем. «Зачем ты роешь песок?» — строго спросила она, подняв брови. «Пить хочется! Хочу воду найти». — «Что же, тебе вода дороже серебра и золота?» — «Дороже!» — ответил юноша. «Ладно, будет тебе тогда вода!» С этими словами взяла девушка горсть песку и развеяла его по воздуху. И тотчас забил фонтан. И превратилась пустыня в цветущую степь. А девушка, говорят, вышла замуж за того юношу, — закончил свой рассказ старик. — Ну ладно. Давай поедем дальше, лошади уже отдохнули.

— Интересное предание вы мне только что рассказали, — нарушил молчание Бат. — Много богатств в недрах вашей земли. Дайте время, выучимся разным наукам и добудем сокровища, мы ведь теперь сами хозяева своей страны.

— Верно, сынок. Ты и твои сверстники родились в счастливое время. Мне бы вернуть молодость…

Заночевав на уртонной станции Босго, путники на другой день после обеда прибыли в Хэвтэгийн Наранбулак. Проводник достал из-за пазухи карманные часы на длинной цепочке, взглянул на циферблат и с удовлетворением произнес:

— Примерно так я и рассчитывал — приехать часа в три.

Бат осмотрелся. Их окружало море золотистого песка Повсюду узорчатые следы ящериц. Стрекочут цикады, трещит саранча. Что же ждет его здесь, на новом месте? — подумал Бат. — Трудное задание дал ему Центральный Комитет ревсомола{1}, но доверие всегда вдохновляет человека…

А эта большая белая юрта, видно, и есть контора таможни. Подъехав к юрте, Бат с проводником вошли внутрь. Пусто. Луч солнца, проникший через тоно, золотой стрелкой пересекал поверхность стола. Стол был низкий, на коротких ножках. Тяжелая мраморная чернильница. Рядом не кисточки, а ручки с железными перьями. Верная примета современного учреждения! Справа за занавеской виднелась кровать с грудой войлочных матрацев, у стен мешки и узлы. Судя по всему, хозяин юрты готовился к отъезду.

Хотелось пить. Бат взял с полки единственный латунный кувшин с узким горлышком, но тотчас поставил на место. Кувшин был пуст. Проводник внес дорожные сумки. Несколько минут он и Бат сидели молча.

— Неужто в юрте нет ни глотка воды? — спросил проводник.

— Ни капли, — подтвердил Бат.

Старик нахмурился.

— Ничего не поделаешь. Поеду-ка я назад. По дороге загляну в какой-нибудь аил, там обязательно напоят человека.

Проводник простился с Батом и уехал. Поджидая хозяина, Бат прилег на кровать и незаметно задремал. И приснился ему сон: девушка, с которой он недавно расстался, стоит на поляне, заросшей ярко-зеленой травой и цветами, и помешивает половником айрак в большом чане. «С приездом тебя, дорогой Бат», — говорит она и подносит ему полную чашу ароматного напитка. Бат, как полагается по обычаю, принимает ее обеими руками.

«Пей, дорогой, — приговаривает девушка участливо, — и где это ты так измучился?»

Очевидно, девушка произнесла эти слова слишком громко. Бат проснулся и поднял голову. Издалека доносился конский топот. Бат прислушался и вскоре отчетливо различил людской говор. Он сел на кровати, застегнул воротник и пригладил волосы. Обитая войлоком дверь отворилась, и в юрту ввалился пожилой мужчина. Он с первого взгляда не понравился Бату: лицо у него было рябоватое, красное, глаза словно кровью налились. От незнакомца попахивало спиртным. Оглядев Бата недобрым взглядом, рябой сердито спросил:

— Ты кто такой? Зачем забрался в казенную юрту?

— Погодите, — остановил его вошедший следом человек в поношенном дэле из коричневого шелка, с худым лицом и черными, свисающими по углам рта усами. — Может быть, это и есть новый начальник таможни.

— Да, я назначен начальником, — подтвердил Бат. — В юрте никого не было, вот я и решил обождать хозяина, прошу извинить.

— Так ты и есть бывший писарь из хошунного управления Хан-хогшин? — спросил рябой.

— Именно так, — ответил Бат.

— Гм… Я-то думал, на мое место пришлют человека постарше, опытного. А имеешь ли ты представление о работе таможенника?

Эти слова покоробили Бата.

— А почему, собственно, вы разговариваете со мной таким тоном? У меня есть направление из соответствующих государственных органов и путевка Центрального Комитета ревсомола. Я приехал сюда работать для народа, для родины.

— Фу, какие речи! — презрительно сказал рябой. — И сам ты, поди, тоже член ревсомола? Из тех, кто заставляет девок косы обрезать?

Бат вспыхнул, но от резкого ответа, так и вертевшегося на кончике языка, удержался. «А вы, уважаемый, — мысленно произнес он, — видимо, из тех, кто, не видя воды, уже подбирает полы дэла».

— Вас распалила водка, и вы не ведаете, что говорите! Позорить высокое звание члена ревсомола никому не позволено.

Худощавый тронул Бата за плечо.

— Дорогой Бат, Дамдин до сегодняшнего дня был здесь начальником таможни. Он сдаст дела и уедет. Сегодня, накануне отъезда, он ходил в гости, выпил молочной водки, и его разобрало. А меня зовут Чой, я представитель местных властей. Может, сразу и займемся делами?

Бат взглянул на Дамдина. Тот как-то сразу сник.

Пока разговаривали о делах, солнце в тоно померкло. Все трое вышли на свежий воздух. Вдали показался старик. Он нес в поле дэла аргал на растопку.

— Базар-гуай, — сказал ему Чой, — где вы запропастились? Приехал ваш новый начальник, и он, наверное, умирает от жажды. Приготовьте ему чаю и чего-нибудь закусить.

— Я ходил верблюдов пригнать и замешкался, — с мягкой улыбкой сказал Базар и поспешил в юрту. Через несколько минут в котелке уже весело булькала закипающая вода. При свете огня Базар выглядел вовсе не стариком. Это был, конечно, не молодой человек, но крепкий, широкоплечий, с удивительно добрым лицом, обрамленным густой бородой.

— Вы здешний истопник? — спросил Бат.

— Только по совместительству, юноша. Прежде всего я — охранник пограничного караула при нашей таможне.

— Ну, как на границе, спокойно?

— Пока тихо, — прищурился Базар. — Отрезок границы, который охраняет наш караул, приходится на горные отроги Овота и Дзулунга.

Он налил горячий чай в большую деревянную чашку и подал ее гостю. Поставил перед ним тарелку с сушеным творогом.

В первую ночь на новом месте Бат долго не спал — разговаривал с Базаром. По словам охранника, бывший начальник таможни Дамдин был человеком хитрым, жадным и вдобавок нечистым на руку. «Придется держать ухо востро, — тревожно подумал Бат. — Неизвестно еще, какое наследство оставил мне этот Дамдин».

Для нового начальника таможни, посланца ревсомола Бата наступили трудовые будни. Вот уже десять дней, как он взимает с проезжих таможенные сборы, выписывает квитанции и пропуска. Люди попадались всякие. С одними он расставался друзьями, с другими прощался холодно. Случалось, его обижали… Но на провокации Бат не поддавался, только стискивал зубы да молча сжимал кулаки.

За это время Бат познакомился со многими местными жителями. Араты относились к нему дружелюбно: особенно симпатизировал Бату Алаг, человек лет тридцати, горбоносый, с красивым овальным лицом, всегда приветливо ему улыбающийся. Одевался Алаг щеголевато: яркий шелковый дэл, подпоясанный атласным поясом, ладно облегал его плотную, крепкую фигуру. Войлочную шляпу он носил слегка набекрень. Алаг неплохо играл на моринхуре. Характер у Алага был общительный и покладистый. Последнее время Алаг зачастил на таможню. Иногда он целыми вечерами просиживал у Бата, играл на моринхуре, рассказывал смешные истории…

— И как ты, молодой парень, можешь жить в этом захолустье один? Завел бы себе какую-нибудь хорошенькую девушку — сразу стало бы веселее. Есть у меня на примете… в монастыре ламы-гэгэна. И собой хороша, и нарядов у нее вдосталь. Хочешь, познакомлю?

Сейчас, вспомнив эти слова Алага, Бат едва не прыснул со смеху. Разговоры о девушках между мужчинами — дело обычное. Но почему разглагольствования Алага не нравятся Базару? Когда гость ушел, Базар сердито буркнул: «Пустомеля этот Алаг».

После завтрака Бат послал Базара за старшиной группы, разбившей стоянку в лощине, а сам принялся приводить в порядок регистрационную книгу. Бат уже просмотрел последние записи, когда в юрту вошел бородач в черном шелковом дэле с длинными разрезами по бокам. Бородач был не один, за его спиной переминался с ноги на ногу маленький толстый человечек, очевидно, слуга. И он, и его хозяин вежливо поклонились Бату. Ответив на приветствие, Бат усадил посетителей на специально разостланный для гостей в северной почетной части юрты войлочный коврик и перешел к телу.

— Приступим к формальностям, — сказал он. — Откуда и куда следуете?

— Естественно, из-за кордона. Направляемся в район Кобдо{2} с остановками в Цонж и Бар, — ответил бородач, старательно выговаривая каждое слово. По лицу его скользнула какая-то неестественная улыбка, словно человек чего-то не договаривал. Это не укрылось от внимательного взгляда Бата, но он продолжал спокойно расспрашивать:

— Сколько человек в группе? Сколько вьючных верблюдов?

Бородач покосился на слугу.

— Сколько? Пять-шесть человек и десятка три верблюдов с грузом. И должен вам сказать, господин начальник, мы очень торопимся. Нельзя ли поскорее закончить формальности и разрешить проезд? Я в долгу не останусь. — С этими словами он взял из рук слуги узелок. Развязав его, бородач поставил на стол перед Батом красивую картонную коробку и бутыль с водкой.

— Это только для затравки, господин начальник…

— Спасибо, господа, — перебил бородача Бат. — Соблюдая старинный обычай, я, конечно, попробую ваше угощение. — Он открыл коробку и отломил кусочек от большой лепешки. Потом закрыл ее и вместе с водкой вернул бородачу. Тот в изумлении уставился на Бата.

— Это возьмите назад. А теперь прошу привести сюда всех людей и пригнать всех верблюдов, — уплатите пошлину, и мы досмотрим багаж.

— Господин начальник таможни, не будьте так строги к простым торговцам…

— У таможенников один закон для всех — будь то путник, караванщик, простой торговец, как вы говорите, или крупный коммерсант. И не старайтесь что-то выгадать.

Эти слова были для бородача подобны ударам хлыста. Он весь напрягся, втянул голову в плечи и бросился вон из юрты.

— Не забудьте захватить свое «подношение», — напомнил Бат слуге. Тот сверкнул на него глазами и принялся увязывать в платок коробку и бутылку с водкой. Снаружи донесся рев верблюдов, громкий крик бородатого, а потом все стихло. В юрту вошел Базар, в руках он теребил сдернутую с головы повязку.

— Вы чем-то огорчены, Базар-гуай?

— Мне показалось, — сказал Базар, — что бородач уехал в страшном гневе.

— Я распорядился, чтобы он привел сюда караван.

— Только и всего? Странное, однако, было у него лицо.

— Кстати, Базар-гуай, вы не знаете, сколько у него в караване верблюдов и сколько сопровождающих?

— Конечно, знаю, — улыбнулся Базар. — Я насчитал сто двенадцать верблюдов с большой поклажей и пятнадцать человек погонщиков, не считая хозяина и его слуги.

— Вот негодяй, — вспылил Бат. — Хотел меня одурачить. Прикинулся простачком, — мол, три десятка верблюдов да пять-шесть погонщиков.

— Не удивляйтесь, дарга, через таможню проходит много хитрецов. Иной на все готов, лишь бы выгоду свою не упустить. Я как увидел бородатого с его злобной рожей, так и подумал, что, не ровен час, он убить вас готов.

— С нами, ревсомольцами, не так просто справиться, Базар-гуай, хребты у нас крепкие, — ответил Бат. — Бородач хотел дать мне взятку — приносил водку, — добавил Бат, — да не на того напал…

— Купцы — известные пройдохи. Однако будь сегодня на вашем месте бывший начальник таможни Дамдин, он давно бы уж и водку пил, и печеньем закусывал. Не огорчайся, сынок! — Базар принялся сливать из котелка остатки утреннего чая. — Сейчас я вскипячу свежий чай, и мы с вами перекусим.

— Базар-гуай, надо полагать, местные араты к закордонным купцам не подходят?

— Как бы не так! Не все, конечно, но есть и такие, кто не прочь разжиться заграничным тряпьем. Кстати, Алаг, что повадился к тебе шляться, давно уже съездил в лощину к бородатому. Когда я туда приехал, он шелк у торговцев покупал. И откуда только у Алага столько денег? Видать, спекулирует.

— Что же вы раньше молчали? Я приметил, что вы Алага не особенно привечаете, да значения не придал, — с укором сказал Бат.

Под вечер бородач все же привел в таможню караван. Бат пересчитал верблюдов, вместе с Базаром они осмотрели кладь, упакованную в большие тюки, сундуки и ящики. Бат взыскал пошлину за следование каравана по сорока четырем уртонам от Наранбулака до Кобдо, и каждому человеку поставил печать на ладонь. Печать была ярко-красная, четырехугольная. Интересно было наблюдать за поведением бородатого! Еще утром он явился к Бату, хитро посмеиваясь про себя, будучи уверенным, что сумеет «договориться» с начальником таможни. А теперь купец тряс рукой, чтобы скорее высохла тушь на руке, и лицо у него было каменное.

Когда бородатый со своим караваном снялся с места, Бат вздохнул с облегчением. В тот вечер он лег в постель с намерением хорошо выспаться после тревожного дня, но это ему не удалось. На рассвете его разбудил стук конских копыт. Бат не успел одеться, как в юрту вбежал один из караульных — Гонгор.

— Вчера в сумерках из Хогроской впадины, — сказал он, — двое неизвестных с четырьмя верблюдами появились. Минуя местную таможню, они прямиком направились в Уртынскую падь. Мы за ними уже давно наблюдаем. Еще двое суток назад они перешли границу и остановились у отлогого холма Зайдан. А вчера на закате они тронулись в путь и, по всей вероятности, скоро будут здесь. Заметьте, они не явились сразу на таможню, а, судя по всему, намерены предпринять путешествие в глубь страны. Что и говорить — подозрительные люди! И это не все. Мы видели, они что-то зарыли в песок.

«А не связано ли это все с тем костром, который несколько дней назад кто-то зажег у Хогроской впадины?» — подумал Бат.

Он быстро оделся и кликнул Базара.

— Базар-гуай, седлайте коня, поедете с Гонгором. Надо задержать людей, которые скрываются в окрестностях таможни.

Утреннее солнце уже позолотило головки стропил в юрте, когда караульные привели двух путников и четырех верблюдов. Задержанные пребывали в полной растерянности. Голодные верблюды, завидев сено, сваленное во дворе таможни, принялись реветь.

Приказав накормить животных, Бат пригласил путников в юрту. Однако на все его вопросы они отрицательно качали головами. «Видимо, путники не понимают по-монгольски», — решил Бат и попросил Гонгора задать вопросы по-китайски. Результат был тот же — они не знали и китайского.

«Все это очень подозрительно. С кем бы посоветоваться? Лучше всего — с Чоем, — решил Бат. — Чой ездил в город, но теперь, видимо, уже вернулся домой».

Чой еще не поднимался с постели. Желтое лицо его в дороге потемнело от солнца, щеки ввалились. Видно, нелегкая была у Чоя поездка. Осведомившись, как требовал обычай, о городских новостях, Бат сообщил о задержании двух неизвестных.

— Не могли бы вы, Чой-гуай, пойти сейчас со мной? Может, вдвоем нам будет легче разобраться в этом деле.

Увы, и приход Чоя мало что изменил. Задержанные по-прежнему молчали. Стали осматривать их груз. Это были в основном ламские тибетские одежды, предметы религиозного культа. В сумках было немного еды и больше ничего.

— Видимо, задержанные — слуги тибетских купцов, торгующих предметами храмового обихода, — высказал предположение Чой. Он внимательно наблюдал за двумя мрачными мужчинами, но их лица были непроницаемы.

Чой отправился домой — досыпать, а Бат с Базаром принялись составлять опись вещей. Вдруг под руками у Бата что-то хрустнуло.

— Базар-гуай, в поле этой куртки что-то зашито, — сказал он тихо.

Базар ножом аккуратно распорол шов.

— Бумага, сынок.

— Достаньте и передайте мне, — попросил Бат уже громко и резко повернулся к иностранцам. Один из них, высокий и тощий, утратив самообладание, вскочил с места, но тотчас же спохватился и снова напустил на себя безразличный вид.

Базар осторожно развернул бумагу… «Вот это да — карта Монгольской Народной Республики! А что это за пометки? Ну и ну! Ведь это пограничные караулы и таможни».

— Откуда у вас карта? — обратился Бат к высокому. Тот продолжал молчать, только брови насупил да лицом потемнел.

— Разведчики, точнее, шпионы они, сынок, — не выдержал Базар. Бат кивнул.

— Отправить задержанных в аймачный центр, там разберутся, — сказал он, приступая к личному досмотру. Базар помогал ему. Вскоре из толстенной подметки гутула одного из путников они извлекли маленький револьвер. Подозрение в шпионаже перешло в уверенность. Задержанных отвели в специальную юрту, а утром препроводили в город.

После задержания двух лазутчиков прошло больше месяца. Наступила ранняя гобийская осень. Еще острее запахло сурепкой и перезрелым степным луком. Но небо синело по-прежнему. И так же ярко светило горячее солнце.

Однажды, когда Бат собрался навестить караульных, к нему явился Алаг. Он выглядел настоящим щеголем. На нем была новая шляпа. Из-под распахнутого дэла виднелся ворот белой рубашки. Алаг достал шелковый платок и вытер пот. Потом уселся на кровать Бата и принялся не спеша набивать табаком свою великолепную трубку с длинным белым мундштуком.

— И далеко ты, приятель, собрался? — спросил он, улыбаясь, и передал Бату, как полагалось по обычаю, свою трубку.

— Не особенно. Надо съездить кое-куда поблизости, — ответил Бат, затянувшись из трубки Алага.

— А может, заедем к родственнице ламы-гэгэна? Помнишь, я тебе говорил о ней?

— Нет, не могу, — решительно отказался Бат. — Во-первых, мне нельзя надолго отлучаться. А во-вторых, меня ждет девушка в родном краю.

— Пол-уртона — это совсем близко, Бат, — принялся уговаривать Алаг, — немного развлечемся, только и всего. Твоя любимая об этом никогда и не узнает. Можно подумать, что ты не мужчина, Бат! После обеда вернемся. Бывало, прежний начальник таможни Дамдин целыми сутками по аилам разъезжал да архи пил, а ты на час боишься службу свою оставить! Эх ты! — не унимался Алаг, — познакомлю с такой девушкой… Да и знакомство с гэгэном тебе не лишне. Он еще пригодится. Наш гэгэн — важная птица. Никто лучше его не владеет приемами волшебства. Чего только он не знает! Недаром ведь прочитал он уйму старинных книг. Все может этот человек — и погубить, и возвеличить.

«Вот какие речи ты завел, Алаг, — подумал Бат. Он знал, что араты еще верят ламам. И не только простые араты. Совсем недавно даже Чой признавался Бату, что ламы внушают ему страх. — Меня-то тебе не запугать. Но что кроется за твоей настойчивостью свести меня с гэгэном? — размышлял Бат. — Девица, конечно, тут только приманка, не более».

Между тем гость взял в руки моринхур и стал напевать:

— Зачем? — прервав пение, спросил Алаг и сам ответил: — Чтобы повстречать здесь красавицу. — Он громко засмеялся.

Бат хотел уже дать отповедь нахалу, но в это время в дверях появился Базар.

— Дарга, в песках Борока — путники.

— Что они говорят?

— Идут, мол, из хошуна Гурван-сайхан на юг, на богомолье.

Пока Бат разговаривал с Базаром, Алаг вышел из юрты.

— Вон те путники, дарга, они уже костры жгут, — сказал Базар.

Действительно, вдали, на песчаной площадке Борока синели дымки. «Придется отменить поездку к караульным», — решил Бат.

Тем временем трое в красных и желтых одеждах направились к юрте Чоя.

— Ничего удивительного, — сказал Базар, — этот Чой — бывший тайджи, грамотный, а что с ламами знается, тут тайны никакой нет. Его за это наши старики уважают…

— Что этим ламам от Чоя надо?

— Не знаю, сынок. Но, видать, неспроста они к Чою пошли…

И тут Бат вспомнил, что на карте, отобранной у «торговцев предметами религиозного культа», монастырь ламы-гэгэна был помечен специальным знаком. Базар прав — неспроста прибыло высокое духовенство в расположение таможни. Надо попытаться разгадать, в чем тут дело.

С этими мыслями он вернулся к себе и, вывесив над юртой новенький красный флажок, стал ждать посетителей. Бат примет их по всем правилам, как полагается представителю народной власти. Сидя за столом, он спокойно просматривал бумаги. А вот и гости! Базар встретил их у дверей юрты.

— Уважаемые ламы хотят повидать начальника таможни? — спросил он.

— Да, — важно кивнул лама-зайсан из свиты гэгэна, оглядывая Базара с ног до головы.

— Одну минуту, я ему доложу, — сказал Базар и скрылся в юрте.

Вскоре он вернулся и, распахнув перед посетителями дверь, сообщил:

— Начальник примет вас.

Бат поднялся навстречу и, ответив на приветствие, пригласил садиться. Бат был немало удивлен: он представлял ламу-гэгэна стариком, а перед ним сидел молодой человек лет двадцати, крепкий, с овальным лицом, на котором играл свежий румянец. Из-под тонких бровей глаза смотрели остро и проницательно. Зато приспешник ламы-гэгэна лама-зайсан был стар и лыс, а на изрытом морщинами лице застыла льстивая улыбка.

— Его преосвященство лама-гэгэн следует на богомолье в Тибет. Вот его документ и виза Чоя-дарги. — Зайсан достал из-за пазухи выездной паспорт и вручил Бату. Все верно. На паспорте стояла печать и подпись Чоя. Местные власти разрешали выезд.

— Пусть уважаемые ламы сейчас возвращаются в свой стан, нам нужно исполнить кое-какие формальности. Свое решение мы вам сообщим, как только оно будет принято, — сказал Бат, чтобы выиграть время.

Лама-зайсан попробовал было возражать, но Бат был тверд.

Как только ламы уехали, Бат поспешил к Чою.

— Это твоя подпись? — показал он Чою паспорт гэгэна.

— Да, моя, — подтвердил Чой, — а что случилось?

— И ты считаешь, что этих лам можно просто так выпустить за кордон? Отдаешь ли ты себе отчет в своих действиях, уважаемый Чой?

— Напрасно кипятишься, Бат. Все равно нам придется их пропустить. Гэгэн-лама — известный человек, араты его уважают и боятся. Не нам ему перечить. А потом, — Чой понизил голос, — разве ты не знаешь, что гэгэн наделен сверхъестественной силой? Не приведи бог с ним связываться, беды не оберешься.

— Что-что? Какой такой сверхъестественной силой?! — возмутился Бат. — Здесь, на далекой границе, мы с тобой сила, мы — представители народной власти. Плохой мы будем ей опорой, если станем дрожать перед ламой или бывшим феодалом! И потом, что это у гэгэна за сила сверхъестественная!!! Никакой особой силы у него нет. Это я вам, Чой-гуай, говорю, как член Революционного союза молодежи, — переходя на «вы», заключил Бат. — Лично я гэгэна и его волшебств не боюсь. Меня сейчас интересует другое — с какой целью он едет за границу. И будьте уверены — я это выясню.

— Его преосвященство следует на богомолье, — твердил Чой.

— Как бы его молитвы не нанесли вреда нашей родине.

— Какие у вас основания так считать?

— А помнишь карту? На ней монастырь твоего гэгэна был отмечен особым значком… Так что, друг, я бы запретил выезд гэгэна.

— Видимо, ты прав, Бат, — закивал головой Чой. — Но что же нам предпринять?

— Без указания аймачного центра ты не должен был разрешать выезд. И со мной ты не посоветовался. Выход один — ты скажешь ламам, что допустил ошибку, и аннулируешь визу.

— Что ж, придется так сделать, — согласился Чой.

Когда ламе-зайсану сообщили об этом, он пришел в ярость. Поздно ночью гэгэн снялся со стоянки и двинулся в обратный путь. Проследить за возвращением гэгэна в монастырь Бат поручил караульному Дамбе. На другой день караульный вернулся и сообщил, что все в порядке. Бат успокоился, но не надолго. Через несколько дней в таможню приехал Ойдов, младший брат Базара. Братья давно не виделись, и Бат распорядился приготовить хороший ужин. За едой Ойдов вдруг сказал:

— Сегодня мне повезло, я получил благословение от самого ламы-гэгэна.

— Где вы его встретили? — с тревогой спросил Бат, отодвигая чашку с недопитым чаем.

— Возле колодца Суджэ. Его слуга верблюдов поил.

— Что же, с гэгэном был всего один слуга?

— Да, слуга и три верблюда.

— А куда они направлялись?

— Не знаю. Но думаю, что путь им предстоит не близкий. На верблюдах — большие дорожные сумки, поверх привязан таган и котел.

«Да, такое путешествие вовсе не похоже на поездку в гости. Да и верблюдов перед отъездом за кордон поят именно у колодца Суджэ, — потом долго не будет водопоя», — прикинул Бат.

— Базар-гуай, немедленно седлайте коней, — отдал он приказание.

— Запасных лошадей брать?

— Обязательно!

Вскоре начальник таможни и караульный были в пути. Они скакали уже несколько часов. Только легкая пыль вилась из-под копыт их лошадей.

— Успеем мы их догнать, прежде чем они доберутся до границы, Базар-гуай? — с волнением спрашивал Бат.

— Не беспокойтесь, дарга, конь быстрее любого, даже самого быстроходного, верблюда, — отвечал Базар, всматриваясь в синеющую на горизонте горную гряду. — Погодите-ка, а что это там впереди? — сказал вдруг Базар, показывая на юго-западную окраину гор.

Бат придержал коня и поднес к глазам бинокль.

— Я вижу трех верблюдов!

— Это они, дарга. Вперед!

— Постойте, Базар-гуай. Давайте обогнем горы с запада и встретим их у самой границы.

Кони летели как птицы.

— Осторожней! — уже на полном скаку предостерег своего спутника Бат. — Они могут быть вооружены.

Обогнув длинный язык хребта, Бат с Базаром остановились на узкой горной тропе. Бат загородил проезд. Базар встал рядом с Батом, стремя в стремя. Те, кого они ждали, появились, когда дневная жара стала спадать и из ущелья потянуло свежестью.

— Стой! — громко приказал Бат.

Ехавший первым лама-зайсан начал торопливо отвязывать от седла винтовку.

— Руки вверх! Стреляем!

Ламы нехотя подняли руки.

Базар отобрал у зайсана оружие и заставил верблюдов лечь. Даже слой дорожной пыли был не в силах скрыть смертельную бледность, залившую лицо молодого гэгэна.

— Куда вы ехали? — спросил у него Бат.

— В Шарватайский дуган, который лежит в этих горах, — ответил он, не поднимая глаз на начальника таможни.

— Это ложь! Шарватайский дуган вы давно уже прошли. Лучше говорите правду, — сурово сказал Бат.

После ареста гэгэна часть местных аратов стала проявлять недовольство действиями начальника таможни. Некоторые открыто обвиняли Бата в неуважении к духовным лицам. Впрочем, прямо в лицо Бату это никто не говорил, кроме одного человека, который уже не раз появлялся в таможне, чтобы получить деньги за доставку топлива. Причем Бат уже дважды уплатил ему за одну и ту же работу, но тот приходил снова и снова. Это был невысокого роста пожилой мужчина с блестящим, словно начищенная бронза, лицом, в дэле из чесучи, которая когда-то, видимо, была белой, а теперь от грязи и времени стала черно-коричневой. Он буквально не давал Бату житья, ходил за ним по пятам и громко бранил за оскорбление ламаистской церкви. У этого защитника религии было два прозвища — Хозяин Стреноженного Коня и Желтолицый с Гноящимися Глазами.

Вот и теперь, когда Бат сидел в юрте, к нему явился Желтолицый.

— Эй ты, богохульник! Отдавай деньги за аргал, не то я из тебя дух вышибу!

— Я вас не боюсь, — спокойно отвечал Бат. — Вам не понять, какую силу дал мне союз молодежи. И запомните — покуда я жив, я буду твердо защищать завоевания революции. Ступайте прочь, ваши кулаки мне не страшны.

— Убью! — завопил Желтолицый.

— Ступай себе. Таких, как я, большинство, и уж если мы замахнемся, от нашего кулака пощады не будет.

Желтолицый попятился к двери и бросился вон. Больше на таможне он не появлялся.

По-доброму дружил Бат с Базаром. Базар был из бедняков и не очень силен в грамоте, но зато у него был богатейший житейский опыт, он был честен, предан своему делу. А вскоре у Бата появился и еще один друг: молодой паренек Загд, присланный из Улан-Батора в местные органы власти вместо Чоя. В каждом его слове, в каждом поступке видна была готовность отстаивать интересы народа. С Загдом можно было посоветоваться по любому вопросу и вообще поговорить по душам.

Время летело быстро. Вот уже и осень вильнула золотым хвостом. Зима на носу — пора было перекочевывать на новое стойбище. Вместе с аратами таможня и учреждения местной власти приготовились к перекочевке — в монастырский поселок Байшинту. Однако похоже было на то, что не все араты собирались туда. Они часто сбивались в кучки, подолгу шептались. Оказывается, это ламы пытались затуманить простым аратам головы. «Придет панчен-лама{3}, — нашептывали они, — снова распространится желтая религия, а народная власть будет уничтожена. Пока же, мол, следует откочевать за кордон». Бат и Загд, не жалея времени, разъясняли аратам политику партии и правительства, разоблачали происки лам, призывали жить спокойно у себя на родине. И их усилия увенчались успехом.

Когда выпал первый снег, Бат и Загд с помощью Базара погрузили на верблюдов разобранные юрты, казенное имущество, и по первопутку перекочевали на северо-восточную окраину большого поселка, который расположился вокруг монастыря Байшинту.

Когда они сгружали вещи, помочь им вызвался молодой лама. У Жамца, — так звали нового знакомого, — одежда была драная, сплошные лохмотья, обувь под стать ей. Руки в мозолях, и кожа на лице задубела. Но в живых глазах юноши горел жадный огонек интереса ко всему новому, и это сразу подметил Бат. Он пригласил Жамца заходить, и теперь время от времени Жамц появлялся на таможне и постепенно привязался к Бату.

Обстановка упрочилась. Утихли лживые слухи. Араты спокойно зимовали на своих зимниках. А там и холода пошли на убыль. Появились свежие молочные продукты — наступила весна. И вдруг Бат получил приказ: таможня объединялась с таможней в Базархэйтэне, и ему предстояло переехать туда.

— Жаль, — вздохнул, узнав об этом, Загд, — по мне, было бы лучше, если бы ты оставался здесь.

— Я буду приезжать к тебе, Загд. — С этими словами Бат подал Загду чай в серебряной чашке. — Попей горяченького.

— Послушай, Бат, а Жамц не появлялся? — спросил Загд.

— Нет, не приходил.

— Выходит, мы останемся без обрата и масла?

— Не думаю. Если Жамц что-то обещал, непременно сделает — парень всегда выполнял свои обещания. Ты, Загд, остаешься здесь — значит, тебе и заниматься маслом.

— Много вам этого добра надо — обрата да масла? — подал голос Базар.

— Нет, Базар-гуай, совсем немножко.

— У меня дома найдется немного масла и полведра обрата наберу.

Бат улыбнулся.

— Спасибо вам, дорогой Базар-гуай, если уж очень понадобится, Загд одолжит у вас. А мне в дорогу не надо — лишний груз.

За юртой раздался рев верблюда.

— А вот и Жамц! — воскликнул Базар. — Заходи, заходи, мы только что тебя вспоминали. Легок ты на помине, парень. Где пропадал столько времени? Отчего долго не приезжал? — забросали гостя вопросами Бат и Загд.

— В соседнюю коммуну ездил. Все старался раздобыть масла и обрата. — Жамц с опаской покосился на дверь.

— Там никого нет, — сказал Бат, — говори смело.

Жамц почти вплотную приблизился к Бату и тихо произнес:

— Ваше поручение выполнил. Золото и серебро тойн-лама спрятал в заброшенном колодце, что у джасового хашана. Это видела одна старуха. Она там поблизости аргал собирала.

— Это правда?

— Похоже, правда, мне и прислужник тойн-ламы рассказал по секрету, что его хозяин тщательно уложил золотые и серебряные вещи в непромокаемый мешок и сам зашил его двойным швом.

— Ну вот, Базар-гуай, — весело сказал Бат, — похоже, готовы и масло, и обрат. Вы уж извините, что я вам раньше ничего не говорил, думал, пустое это дело — наша затея. А тебе, Жамц, огромное спасибо! Ты оказал большую услугу народному государству.

Жамц ответил широкой радостной улыбкой.

На другой день Бат пошел к Загду проститься.

— А этот Базархэйтэн далеко отсюда? — спросил Загд невесело.

— Не очень. Всего двое суток пути, — ответил Бат.

Они обнялись.

— Прощай, брат. Помни, ты обещал навещать меня. Держи слово. Эх, сюда бы сейчас фотографа. Ну ладно, когда-нибудь в Улан-Баторе сфотографируемся вместе, да?

— Хорошо, — засмеялся Бат. — Ну, мне пора, а то от каравана отстану.

Друзья расстались.

На своем резвом коне Бат быстро догнал верблюдов, которых сопровождал Базар. С ним было не скучно. По дороге он рассказывал, как называется та или иная гора, холм, колодец, родник.

— Видишь холмы? Это — Аралтыйские бугры. Там, среди холмов, есть замечательный родник…

— А может, там и устроим полуденный привал? — предложил Бат.

Вскоре путники достигли подножия одного из холмов и разыскали родник. Базар принес аргал и развел костер. Наполнив котелок прозрачной водой, он поставил его на огонь.

Часа через два путники, отдохнув, вновь погрузили поклажу на верблюдов и тронулись дальше. Солнце уже начало клониться к западу, когда вдалеке навстречу им выехал всадник. Вот это да! Неужто Алаг? Откуда он здесь взялся? Конечно, это он, кто еще носит яркий дэл и такую шапку, надетую набекрень?

— Какая приятная встреча! — воскликнул Алаг, подскакав к Бату. — Я слышал, что вы уезжаете, но не думал, что так скоро. Давайте свернем немного в сторону. Вон за тем холмом стоит дуган. Там живет мой старший брат. Напьемся чаю, и вы поедете дальше.

Бат не торопился с ответом. Вообще-то неплохо было бы не только попить чаю, но и заночевать… Но почему Алаг скакал им навстречу, а не в ту сторону, где, по его словам, расположен дуган? Бат украдкой взглянул на Базара. Тот ехал, покачиваясь в такт ныряющему шагу верблюда. И лицо его было, как всегда, непроницаемо. Но вдруг он едва заметно покосился в сторону Алага и отрицательно покачал головой.

— Спасибо, Алаг, но мы очень торопимся. — Бат понял Базара. — Нам нельзя задерживаться.

— Не очень-то ценишь ты наши добрые отношения, Бат, — обиделся Алаг, — это же совсем близко. Напьемся чаю, и ступайте своей дорогой.

Бату сделалось неловко.

— В самом деле, Базар-гуай, может, заедем ненадолго к брату Алага?

Дуган оказался невысоким глинобитным строением, окруженным тремя юртами. Путники спешились у крайней. Их встретили пожилой лама и молоденький банди. В юрте было жарко. Под таганом пылал огонь, в котле, распространяя аппетитный запах, варилось мясо. Гости сидели на войлочном тюфяке, пили чай. Они уже стали собираться в путь, когда Алаг, положив тяжелую руку на плечо Бата, сказал:

— Мне с тобой надо поговорить. Только с глазу на глаз. Пойдем за дуган.

Базар дернул Бата за рукав — не ходи, мол, а вслух произнес:

— Уже темно, верблюды наши, сам знаешь, Алаг, вперед ушли, еще не найдем их в темноте-то. Спасибо за угощение, нам надо ехать.

С этими словами Базар вышел из юрты и вскочил на коня. Бат последовал его примеру. Алаг сощурился.

— А мне, Бат, так надо было с тобой поговорить. Ну да ладно, мы еще встретимся! — В его голосе Бату почудилась угроза.

— Наверняка этот спекулянт пронюхал, что мы догадываемся, где ламы прячут золото, — сказал Базар, нахлестывая своего коня. — Не нравится мне Алаг, а потом, вы заметили, хозяева все время с ним переглядывались! Поверьте моему слову, Бат, дурные это люди.

Они нагнали верблюдов уже ночью. Затем отыскали небольшую лощину и, не зажигая огня, устроились на ночлег. И хотя была очередь Бата караулить, Базар тоже не спал. Натянув на плечи меховую доху, он всю ночь не выпускал из рук винтовку.

После приезда Бата в Базархэйтэнскую таможню прошло несколько недель. Весна оказалась, как и предсказывали старики, суровее прежних — мели метели, а когда стаял снег, завертелись песчаные вихри.

Бат решил выполнить обещание и съездить в Байшинту навестить Загда.

— Поедем вместе, — предложил он Базару. Тот охотно согласился.

Доехали они благополучно. На южной окраине поселка было непривычно пустынно. Видно, многие араты уже откочевали.

— Наверное, что-то случилось? — встревожился Бат. Вот и юрта Загда. На дверях висел замок.

— Не лучше ли вернуться назад, — предложил Базар.

— Раз Загда не оказалось дома, надо непременно повидать Жамца.

Они свернули с тракта и кружным путем поскакали к северной части поселка, где жил Жамц. Жамц вышел им навстречу. Но ни тени прежней улыбки, ни радости при виде гостей. Он пригласил их войти. Засуетился, поставил на огонь алюминиевый котелок с водой, а потом вдруг сказал:

— У нас здесь очень неспокойно. Араты за кордон стали подаваться. Ламы их заставили. Наш Загд поехал вслед за аратами, вернуть их хотел, да попал в руки врагов. Они ему все припомнили — и масло, и обрат. — Голос у Жамца дрогнул. — Убили, убили нашего Загда!

— Не может быть! — воскликнул Бат. — Жамц, скажи, что это неправда!

— Что уж там, Бат, не понимаешь разве, что Жамц правду говорит, — горестно сказал Базар. — Когда это случилось?

— На днях. И вам здесь нельзя оставаться, — сказал Жамц. — Я знаю, за Батом тоже охотятся. Сейчас я вас накормлю, и поезжайте.

Он достал мясо и стал нарезать.

— Послушай, Бат, — прервал молчание Базар. — Жамц дело говорит. Давай-ка подаваться отсюда.

Бат вытер ладонью мокрые от слез щеки.

— Наш Загд был настоящим революционером. Много он сделал для народа, а сколько еще мог бы сделать!

— Я еще вот что хотел сказать тебе, Бат, — сказал Жамц. — После ареста ламы-гэгэна Алаг и Желтолицый многим аратам головы заморочили. Алаг сговорился с ламой Ганжирвой, и они стали подбивать местных жителей уходить за кордон, подальше от новой власти. А теперь этот Алаг вместе с Желтолицым и сам бежал за границу. Еще прошел слух: когда ты ехал в новую таможню, тебя хотели по дороге заманить в какой-нибудь монастырь и убить.

— Точно так и было, — отозвался Базар. — Недаром мое сердце тогда чуяло беду. Но я от Бата ни на шаг не отходил. Верно, сынок?

Бат кивнул, ему стало не по себе. А ведь казалось, Алаг был добрым приятелем. Теперь выходит, лгал он на каждом слове.

Вскоре Бат и Базар покинули юрту Жамца.

— Счастливо тебе оставаться, дорогой Жамц. Добрая ты душа. Мы поскачем сейчас к границе и постараемся уговорить аратов, намеревающихся уйти за врагами в чужие земли, остаться на родине.

— Пусть исполнится ваше намерение! Только будьте осторожны и поскорее возвращайтесь домой.

— Вернемся, — ответил Бат, вскакивая в седло. — Нас много, и мы врага одолеем.

…Прошло полмесяца. Однажды, когда Жамц после трудового дня — он стриг верблюдов в коммуне — вернулся домой, сосед принес ему конверт.

— Один должностной человек передал для тебя письмо.

«Верблюдоводу Баянтэхэмской коммуны Жамцу» — значилось на конверте. Да это же от Бата! Он, Бат, учил Жамца монгольской письменности, и его почерк Жамц узнал бы среди тысячи других.

Жамц погладил письмо мозолистыми руками. Бат — настоящий ревсомолец. Таким же обязательно станет и он, Жамц.

— Почему воспоминания о молодости с годами становятся все яснее и отчетливее? Видно, недаром говорят: учишься в молодости, а сознаешь в старости.

Так начал свой рассказ старый охотник Дорж.

— Многое я повидал на своем веку, — продолжал он. — Охотник всегда должен быть начеку: не только он выслеживает зверя, но и зверь его. Не раз выручали меня крепкие ноги да зоркий глаз, хотя ум и смекалка в нашем деле тоже не второстепенные качества! Сколько мне приходилось видеть, как бьется птица, попавшая в силки! Так и я сейчас — словно потерял крылья. А был вынослив и силен, как молодой олень. Теперь же больше похож на сурка, сомлевшего от дымокура. Однако на прожитую жизнь обижаться мне грех. И по горам бродил, и в дальние дали хаживал. И на какого только зверя не охотился! Замечали ли вы когда-нибудь, как весной пробуждается жизнь на южных склонах сопок? Снег тает и ручьями стекает вниз, словно пот с лица усердного работника. Много лет наблюдал я, как возникают и исчезают ручьи, как просыхает земля, как рождается новая трава. Каждый ли замечает это? Едва ли.

Человеку свойственно обращать внимание на необычное, из ряда вон выходящее.

А знаете ли вы, кто раньше оживает на разогретых весенним солнцем сопках? Не знаете? Тогда я скажу: синие паучки. Как только пригреет солнышко, они тотчас же выползают из своих укрытий. Может, и вам приходилось видеть ровные и гладкие, как стволы орудий, отверстия в земле или в муравейниках, проделанные синими пауками. В теплое время года пауки враждуют с муравьями, но едва наступят заморозки, они находят убежище в жилищах муравьев… Словом, животный мир чрезвычайно интересен и разнообразен…

После пауков просыпаются муравьи, затем — бабочки. И наконец в один прекрасный день вы слышите гудение пчел и шмелей.

Чудесно пробуждение природы весной. На какой-нибудь пяди земли начинает копошиться столько знакомых и незнакомых, видимых и невидимых, ядовитых и безвредных насекомых, различных личинок и паучков, что только диву даешься.

А если бы человек мог разобраться в том бесчисленном количестве следов, которые оставляют животные зимой на снегу, сколько интересного и поучительного узнал бы он об их жизни!

В молодости меня звали просто Волком или Рябым Чертом. Рябой — это понятно, таким я сделался после болезни. А вот Чертом зовут немногих, и в этом может быть заключен и хороший, и дурной смысл. Мне дали это прозвище с добрым умыслом — я уверен. Случилось это после того, как я проявил в одном деле чертовскую изобретательность.

Хотите услышать, каким образом это произошло? Пожалуйста!

Когда я был еще маленьким, неподалеку от нас жил богач Адьябазар. Ехал он однажды по лесу, и вдруг по глазу его сильно стегнула ветка. Вскоре на глазу появилось бельмо. Знахари и монахи-лекари тщетно пытались вылечить Адьябазара. Чем только его не пользовали! И все без толку! Осталось последнее средство: голыми руками поймать живого ворона и его слезы закапать в больной глаз.

Адьябазар пообещал большую награду за поимку ворона: любого скакуна из своих табунов, да еще в придачу корову с теленком, кобылу с жеребенком, верблюдицу с верблюжонком, овцу с ягненком.

Изловить птицу оказалось совсем не просто. Поди возьми ее голыми руками! Но уж больно награда хороша! И вот я после долгих раздумий выбрал открытое место, расчистил его и стал приманивать ворона на мясо. Сам прятался поблизости. Караулить надо было по утрам — проголодавшись за ночь, птица скорее бросается на приманку. Устроился в засаде и стал ждать. Сперва на мясо слетелись сороки — они глупее воронов и не так осторожны. Наконец и вороны не устояли. И вот один из них в моих руках. Посадил я птицу в клетку, вскочил на коня и погнал его галопом. Адьябазар неслыханно обрадовался. Ворона раздразнили, и из глаз его потекли слезы.

От судьбы ли, от внушения или от слез ворона, но только бельмо с глаза богача исчезло. Правда, впоследствии глаз этот совсем ослеп, но несколько лет он исправно служил богачу. Я же за свое искусство получил коня — больше мне ничего и не надо было, ведь для охотника скакун — самое первое дело.

С того времени люди и прозвали меня Чертом. Я продолжал успешно охотиться — и на зверя, и на птицу, и был, пожалуй, самым ловким и удачливым среди своих сверстников.

Сказав это, старый Дорж умолк. Я попросил его рассказать еще что-нибудь.

— Я запишу ваши рассказы, и они останутся для ваших детей и внуков, которые будут еще больше вами гордиться, — сказал я.

Старик подумал и согласился. Он оказался правдивым и скромным рассказчиком. Так что к его рассказам мне, собственно, нечего и добавлять. Любые прикрасы только испортили бы их.

…Было это давно, до победы народной революции. Старушка Должин отпустила своего семилетнего приемного сынишку Доржа с соседом, стариком Олзием, к дальним родственникам, они поехали за мясом на зиму. Жили эти родственники довольно далеко, к югу от горы Хасар-Хайрхан. Олзий запряг в телегу двух волов, и они уехали, пообещав вернуться через два дня.

Для Доржа эта поездка обещала быть очень интересной — впервые его отпускали из дому так далеко.

У мальчика не было ни отца, ни матери. Как он их лишился — рассказ особый. Итак, воспитывала мальчика старая Должин. Она и Олзий пасли скот у богатея Бавая. В молодости Должин была замужем, но своих детей у нее не было. И уже на склоне лет она усыновила годовалого мальчика и теперь старалась вырастить его достойным человеком.

Впервые отпустив Доржа из дому, она провела два беспокойных дня. Грустно было ей не видеть перед собой горячие смуглые щечки мальчика, его карие глазки, не слышать его звонкого голоса. Но когда старик сосед и мальчик не вернулись и на третьи сутки, ее охватила тревога.

Небо давно уже хмурилось, того и гляди, снег пойдет. Как бы не замерз ее ненаглядный Дорж. Или, может, Олзий захворал? Он последнее время частенько жаловался на нездоровье. Или с волами что приключилось? Бавай, с которым она поделилась своими опасениями, посоветовал ей потерпеть до вечера, а потом обещал послать людей на поиски.

— Всякое могло случиться, — сказал он грубовато, — ведь поехали-то один — несмышленыш, а второй — выживший из ума старик…

Ну и корила же себя Должин, что отпустила мальчика в дальнюю дорогу! «Старая я дура, — говорила она себе. — Не устояла перед уговорами: дескать, и дэл у него теплый, и шапка новехонькая, и бойтоги на ногах крепкие. Правда, мальчику шел уже восьмой год, а детей принято лелеять и опекать лишь до семи. Ведь дети должны расти и мужать! Да и родители их не вечны, значит, с семилетнего возраста ребенка полагается приучать к самостоятельности. Может, и впрямь не стоит так волноваться!» — успокаивала себя Должин.

Блеклый день тянулся нескончаемо долго. Наступили сумерки. Старая Должин оседлала своего смирного саврасого коня и решила отправиться на поиски пропавших. Только тогда, устыдившись, Бавай поехал сам, взяв с собой еще одного батрака. На небе уже звезды высыпали, когда они двинулись в путь. И тут началось! Все собаки, что были в аиле, вдруг сломя голову ринулись на юго-запад. Вскоре псы сцепились с волками. Бешеный волчий вой служил тому подтверждением. В загонах тревожно заблеяли овцы, заревели быки и коровы, всполошились кони.

Все, кто был дома и кто мог ездить верхом, похватали дубинки и помчались к месту схватки. Волки, увидев людей, попытались улизнуть, но собаки, ободренные подоспевшей помощью, двух хищников разорвали, а за третьим, бросившимся наутек, пустились вдогонку. Еще один невиданно крупный зверь сцепился с лучшей собакой Бавая. Спрыгнув с коня, Бавай с силой вонзил нож под мышку зверю. Однако и теперь пес не хотел разжать челюсти — пришлось съездить за водой и отливать его от мертвого волка. Волку, пустившемуся наутек, удалось оторваться от погони, оставив в собачьих пастях клочья шерсти. Собаки скулили от бессильной злобы, время от времени заливались коротким лаем и хватали зубами снег. Упряжка с волами так и стояла в стороне до конца битвы. Старый Олзий и Дорж едва верили в свое счастливое спасение.

…А дело было так. Они спокойно возвращались домой, но вдруг позади упряжки появился волк. Стояла поздняя осень — начало голодной волчьей поры. Заметив зверя, Олзий смолчал — не хотел зря пугать мальчонку. Волк преследовал их долго, а на пути, как назло, не попадалось ни юрты, ни путника. В сумерках зверь осмелел и приблизился к телеге почти вплотную: как известно, волы — скучный и медленный транспорт. Сколько ни погоняй, шагу не прибавят! Старик не на шутку испугался, особенно после того, как на закате к первому волку присоединилось еще трое собратьев. В таких случаях звери наглеют и ничего уже не боятся. К тому же волк сразу чует, есть у человека ружье или нет. Дорж заметил волков и спросил:

— Что это они от нас не отстают?

— Учуяли мясо, которое мы везем.

— Дед, а дед, волки нас не съедят?

— Обойдется, верно.

— Почему вы сказали «обойдется»?

— Ладно, малыш, они нас не тронут.

— Дедушка, а почему вы ружье не взяли?

— Оплошал, сынок.

— И собаки у нас нет!

— Что делать…

В сгущавшихся сумерках волчья стая продолжала расти. Звери совсем обнаглели и шли теперь за повозкой всего в трех — пяти метрах.

Чувствуя опасность, волы прибавили ходу, роняя с морд белую пену. Дорж прищелкивал бичом. Волки теперь уже как бы конвоировали повозку с двух сторон, а иногда норовили нырнуть под нее. При особенно резком свисте бича шерсть у них на загривках топорщилась. Оскалившись, звери угрожающе рычали.

— Нас двое мужчин, нечего бояться. Если волки увидят, что мы их боимся, вот тогда нам несдобровать. Зверя один наш облик уже устрашать должен, — сказал Олзий мальчику, совсем как взрослому.

Время от времени волки сбивались в кучу, словно о чем-то совещались между собой, а затем снова направлялись к повозке, того и гляди, бросятся на волов.

Дело принимало серьезный оборот. Олзий разорвал свой старый пояс на две длинные полосы, поджег концы и свесил их с воза. Тлеющий огонь заставил волков отступить. Дорж, в страхе жавшийся к старику, спросил:

— Что, дедушка, мы уже скоро приедем домой?

— Да, да. Ты знай себе, пощелкивай бичом да голос волам подавай.

Но вот ветер переменился, и волки бросились волам наперерез. Вне себя от ужаса Дорж прильнул к старику.

— Садись-ка, сынок, ко мне на колени. И не бойся. Вот перевалим через холм, а там и наши юрты.

Но двигаться вперед становилось все труднее: волки уже готовы были вцепиться в первого вола. Олзий из сил выбивался, отгоняя зверей палкой с тлеющей тряпицей на конце. Поначалу еще волки побаивались, но мало-помалу осмелели и стали кидаться уже и на второго вола. Два волка вскочили на задок повозки. И как раз в этот момент подоспели собаки.

Но история на этом не кончилась. Дорж с перепугу сильно захворал. В бреду ему мерещились волки. Он вскакивал с диким криком, доставляя уйму хлопот Должин. С тех пор мальчик не только вздрагивал при одном упоминании о волках, но стал бояться даже мышей и сусликов. Только после того, как ему исполнилось десять лет, он несколько осмелел и отваживался отлучаться из юрты.

Дорж испытывал необоримый страх перед волками. Ствол ружья и тот казался ему волчьей пастью. Увидит собаку, а ему кажется, что это волк. Но вот однажды, находясь в гостях, мальчик стал свидетелем того, как кто-то из гостей, балуясь хозяйским ружьем, нечаянно спустил курок и пуля, пробив стену, наповал сразила подвернувшегося некстати козла. «Ружье — грозное оружие», — подумал тогда Дорж.

Вместе с Должин они по-прежнему жили при аиле богача Бавая. С десяти лет Дорж начал объезжать двухлетних жеребят. Жеребенка в яблоках он обучил иноходи. Бавай несказанно обрадовался и, в надежде получить хорошего табунщика, расщедрился и подарил мальчику жеребую кобылу. Старая Должин и ее приемный сын не знали, как отблагодарить хозяина. Оставалось одно — работать на него как можно больше. Так они и делали.

Следующей весной кобыла принесла жеребенка, да не обычной масти, а в яблоках, точно такого, как был тот конь, которого Дорж обучил иноходи.

Узнав об этом, Бавай даже расстроился, что отдал кобылу.

— Когда моему коню исполнится два года, я и его обучу всему, — сказал Дорж своей названой матери.

— Нам иноходец, сынок, ни к чему, — возразила Должин. — Можно подумать, у нас табун лошадей. Нет, сынок, нам лучше иметь смирного конягу для разъездов.

Дорж возражать не стал.

С появлением жеребенка им с Должин стало жить веселее. И разговор у них пошел другой: не только о бессменном саврасе, паре коров да о двух псах шла теперь речь; новые слова не сходили с уст: гнедая кобылица, жеребенок в яблоках, кобыла с жеребенком.

Наступила осень. Араты, как обычно, старались по приметам лета и особенно по травостою угадать, какой будет зима. По всему выходило, что зима будет снежная и лютая. Богач Бавай решил отправить табуны на далекие отгонные пастбища. Дальний отгон — дело хитрое. Бавай из кожи лез, чтобы подобрать человека, который смотрел бы за табунами, как за собственными. Он отвалил табунщикам хорошую мзду и посулил дать еще больше по завершении работ.

И Должин с Доржем долго думали, как уберечь им двух своих лошадей. Известно, что когда сороки находят иглу, они и ее не знают куда спрятать. Оставить лошадей дома или отправить в отгон с табунами Бавая? После долгих размышлений решились на последнее.

Наступила зима. Первая половина ее отличалась частыми снегопадами, а затем начались настоящие бураны. Однажды поднялся такой сильный буран, что в двух шагах ничего нельзя было различить. Непогода продолжалась долго, и люди уже потеряли счет дням. Начался падеж скота. Особенно трудно пришлось тем нерадивым хозяевам, которые поленились заготовить корм с осени. Сейчас они расплачивались за беспечность. Снежный буран, крепкий мороз и бескормица оказались суровыми судьями, разделившими скотоводов на хороших и плохих.

Едва буран стих, Бавай, обеспокоенный судьбой табунов, снарядил туда людей. Дорж не усидел дома и поехал вместе с ним посмотреть на своего жеребенка. Вести, поступавшие с дальних пастбищ, оказались страшными: кони ушли — табунщики не смогли их удержать. Много скота пало от бескормицы и погибло в схватке с волками. Недаром говорят, в бескормицу сыты волки да собаки. Так оно и было. Погиб и единственный жеребенок Доржа, на которого мальчик возлагал столько надежд. Мало того, в поисках лошадей он лишился и своего саврасого. Домой вернулся на коне из остатков табуна Бавая.

Должин и Дорж очень горевали.

— Волк сожрал наше лучшее достояние, теперь он и до нас доберется, — причитала старая женщина.

— Волки мне не хозяева, — вспылил Дорж. — Я с ними рассчитаюсь.

Когда Доржу исполнилось тринадцать лет, он преобразился в крепкого, выносливого подростка. Старая Должин уже спокойно отпускала его от себя. Но если сын с каждым днем наливался силой, словно тетива лука, то мать, наоборот, слабела. «Что будет с моим мальчиком, когда меня не станет?» — частенько думала она. Умирать не хотелось: жизнь заметно менялась к лучшему. Араты стали объединяться в коллективные хозяйства, беднякам оказывали всяческую помощь.

В эту зиму волки снова зарезали одного хорошего скакуна из табуна Бавая. Волк не станет ведь жить в местах, где скудно с едой. Он всегда там, где есть скот. И чем меньше еды, тем больше наглеют волки. Этой зимой они часто резали скот и едва не вплотную подходили к человеческому жилью.

Дорж отправился к охотникам и расспросил их, как охотятся на волка. Увидев останки растерзанной лошади Бавая, один старый охотник сказал, что волк обязательно вернется к этому месту. По словам охотника получалось, что волк очень умный и чрезвычайно осторожный зверь.

— Он подкрадывается к добыче незаметно. Насытившись, укрывается в безопасном месте, и преследовать его трудно, — говорил он. — Поэтому в такой мороз тебе, Дорж, в твоей плохонькой одежонке да со стареньким ружьем без мушки лучше за это дело не браться. Можешь коня лишиться, а то и головы.

— Коли зверь вернется на старое место, он от меня не уйдет. Верно, ружье у меня без мушки, зато глаз зоркий, — отвечал Дорж.

Охотник, вняв уговорам Доржа, зарядил мальчику ружье и привел его к старому вязу.

— В этих ветвях спрячешься. Учти, паренек, в темноте волк видит лучше человека, а слышит и подавно. Смотри в оба. И не бойся — когда есть еда, волк на человека не бросается. Имей в виду, он появится в сумерках. Сперва осмотрится, не грозит ли что. Затем побродит вокруг да около, обнюхает все тропки, проверит, нет ли капканов, петель, силков. И лишь потом кинется на приманку. Вот до этого момента надо сидеть не шелохнувшись. Вытерпишь — держать тебе за уши убитого волка. Глядишь, и впрямь станешь добрым охотником. Охотиться на волка дано не всякому. Для этого особый талант нужен.

Старый охотник ушел. Дорж остался один со своим старым кремневым ружьем без мушки. В засаде он укрылся задолго до захода солнца. Дорж хорошо знал, что матерый волк, выследив добычу, является засветло и украдкой наблюдает за ней, спрятавшись вблизи.

В дереве было огромное дупло. Дорж забрался в него и притаился. Если зверь еще не стреляный, он кинется на падаль сразу после наступления темноты. Иногда охотник приходит уже слишком поздно, а иногда он не может обнаружить присутствия зверя и потом рассказывает, что волк так и не приходил, а на самом деле он притаился почти рядом.

Сидя в дупле, Дорж внимательно наблюдал. Ветер дул в его сторону, значит, волк не мог учуять человека.

Солнце село. С гор потянуло обжигающим холодом. Все вокруг постепенно окрасилось в серый цвет, снег отливал синевой. Настало время проверить слова старого охотника о том, что волк появится, когда его будет трудно различить на снегу. Глаза Доржа привыкли к сумеркам. Особенно тщательно он наблюдал за маленьким холмиком неподалеку. «Скоро так стемнеет, что в двух шагах ничего не различишь», — подумал Дорж и в этот миг увидел зверя. Он вздрогнул. Что это? Неужто он испугался волка, как тогда, когда ему было семь лет?

Зверь остановился и внимательно посмотрел в сторону охотника. Дорж затаил дыхание. Волк постоял еще и не спеша направился к останкам лошади. Несколько раз он обошел вокруг. Насмехался ли он над хозяином бедной лошади, обратив острую морду в сторону его аила и жадно нюхая воздух? Или просто радовался, что у него вдоволь еды?

Но вот он совершил прыжок над своей замерзшей добычей, как бы завершающий своеобразный ритуал, и бросился терзать ее. Забыв обо всем на свете, Дорж стал целиться. Целился тщательно — из кремневки можно сделать только один выстрел. Попадешь в цель — повезло, нет — пеняй на себя. И вот удача — из-за холма появилась лисица. Волк замер, загородив ей дорогу, и в этот момент охотник спустил курок. Поднялась туча снега. Дорж перезарядил ружье. Но волка уже не было видно. Куда он делся? Небось затаился и ждет появления охотника, чтобы броситься на него. Дорж осторожно вылез из дупла и побежал домой. Добрался он до дома ночью. Лицо и волосы были покрыты инеем. Должин в испуге отшатнулась.

— Что с тобой, сынок?

— Ничего, мама, все в порядке.

— За тобой волки гнались?

— Нет, что ты!

— Чего ж ты так бежал, что отдышаться не можешь? Кто тебя напугал?

— Спешил домой, в темноте боязно. И устал я.

— А ты выпей горячего чаю, он уже готов, да спать ложись.

— Хорошо, мама.

Пока Должин и Дорж ужинали, пришел Бавай.

— Ну как, Дорж, с добычей тебя или как?

— Да нет, какая там добыча, — ответил Дорж.

— А все-таки как было дело?

— В волка я выстрелил. Приклад больно ударил мне в плечо, и от выстрела я едва не оглох.

— Попал в волка-то?

— Не знаю, волк поднял такую кучу снега, что ничего нельзя было увидеть.

— Слушай, если ты его убил, я ничего для тебя не пожалею и вместо кремневки куплю тебе хорошее ружье. Убить волка — это не только отомстить за жеребят и коней, но предотвратить и новую беду, — сказал Бавай.

Вместе с соседом Дорж утром съездил к мосту засады и вернулся домой со шкурой здоровенного волка. Говорили, что выстрел был удивительно меткий. Доржа хвалили, ему сулили громкую охотничью славу.

Когда Доржу исполнилось семнадцать лет, у них в аиле произошли большие изменения. Умер старый Олзий. Мать Доржа — Должин — совсем стара стала, даже доить коров уже не могла. Словом, смотреть за скотом Бавая было некому. Как раз в это время в их краях создавалось аратское товарищество «Хатны-Гол», в котором объединялись бедняки. Что касается Должин и Доржа, то в товарищество они пока не вступали. Однажды к ним заехала девушка. Звали ее Дуламханд. Недавно она была избрана секретарем сомонной ячейки ревсомола. Дорж был едва знаком с ней, зато мать девушки была приятельницей Должин. Девушка приехала, чтобы познакомиться с молодежью. Должин первым делом принялась расспрашивать ее об аратском товариществе. Старушка и сама с удовольствием вступила бы в этот кооператив, да какая от нее польза людям? Вот если бы Дорж вступил, она могла бы спокойно умереть, зная, что он не останется один. Дуламханд принялась уговаривать Должин вступить в товарищество — ведь ее опыт может принести пользу молодым. Должин заметно ободрилась.

Съездив в соседние аилы, Дуламханд вернулась поздно вечером. Устроившись на ночлег рядом с постелью Должин, девушка еще долго разговаривала со старой женщиной. Дорж в их разговор не вмешивался, но к нему прислушивался. Если девушка рассказывала что-то смешное, он тоже смеялся, украдкой поглядывая, как колышется от смеха ее высокая грудь, обтянутая тонкой рубашкой. Она тоже время от времени посматривала на Доржа, но он от смущения тотчас же натягивал на лицо одеяло. Про себя Дорж думал: почему она выбрала для постоя именно их бедную юрту? Ведь есть и побогаче. Вдруг девушка сказала, что Доржу пора вступать в ревсомол.

— Не оставаться же ему всю жизнь охотником-одиночкой, правда, бабушка? — сказала она, и эти слова Доржу не поправились. — И что ты все молчишь, Дорж? Ты спрашивай, я тебе отвечу. А о том, чего не знаю, почитаю или других расспрошу.

И хотя Дорж ей на это опять ничего не ответил, она на него не обиделась. Ему даже показалось, что она взглянула на него ласково.

— Чего же ты молчишь, Дорж? — вмешалась старая Должин. — Все бы тебе спать… Человек с ним разговаривает, а он…

Дорж сделал вид, что спит.

— Ладно, бабушка, давайте спать, все равно, как говорится, пока из Доржа слово вытянешь, быки далеко уйдут. — И она задула свечу.

Бавай сдержал наконец свое слово и подарил Доржу берданку. «Старайся, паренек, и у тебя когда-нибудь будет ружье еще и получше этого», — сказал он.

Однажды Дорж на волчьей тропе поставил капкан, но сперва в него попался не зверь, а лошадь. Случилось это так: оставив стреноженного коня, Дорж стал разыскивать капкан, который куда-то исчез. Вернулся, а коня нет. Вскоре Дорж обнаружил его лежащим на земле.

— Но-но, вставай! — стал он поднимать коня. А тот ни с места. Тут звякнуло железо, и Дорж увидел, что задняя левая нога коня зажата капканом. Он быстро освободил лошадь. «Хорошо, все это произошло без свидетелей, — подумал он. — Ну и охотничек, сказали бы, собственную лошадь в капкан поймал!»

После этой неудачи он снова зарядил капкан и оставил его на тропе. Когда он пришел через два дня, радости его не было предела: попались сразу два волка, большой и поменьше. Два волка в одном капкане — это все равно что двух зайцев убить одним выстрелом. Волки почуяли человека, и Дорж понял, что прятаться теперь нечего. Он вскинул ружье, и тут крупный волк бросился прочь, а маленький протяжно взвыл. Дорж оторопел, не сразу поняв, что большой зверь вовсе и не попал в капкан. Туда угодил только маленький, а большой просто пришел к нему на выручку и стоял всего лишь рядом с капканом. И тут произошло совсем неожиданное. Услышав вой младшего собрата, словно призывавшего спасти его или погибнуть вместе, большой волк стремительно вернулся назад и кинулся к меньшому, а через мгновение уже мчался прочь. Дорж послал ему вдогонку пулю. По тому, как зверь захромал, охотник понял, что перебил ему переднюю лапу.

Дорж подошел к капкану. Вот оно что! Оказывается, матерый волк оказал молодому «последнюю услугу» — перегрыз ему горло! «Волк и есть волк», — вспомнилась Доржу старая пословица. Вот он, волчий закон, — не отдавать человеку живым своего собрата.

Дорж решил преследовать раненого волка. Следы привели его в падь. «Я не дам ему уйти», — думал с ожесточением Дорж.

Погоня длилась долго. Хищник и охотник прошли уже почти всю усеянную огромными валунами лощину. Наконец зверь выбрался из лощины и углубился в молодой лесок. Дорж шел осторожно, поди узнай, где притаился зверь. В любую минуту раненый волк может внезапно кинуться на своего преследователя. И вдруг, подняв голову, Дорж увидел волка на гребне горы. Он вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Волк исчез. Дорж вскарабкался на вершину горы. Зверя нигде не было. Валялась лишь откушенная волчья лапа. «Та, что я перебил выстрелом, — догадался Дорж. — Лапа мешала ему, и он ее отгрыз». Пока Дорж отыскивал пещеру, куда забрался зверь, село солнце. «Что теперь делать?» — подумал с тревогой Дорж. Возвращаться домой слишком далеко. К тому же он здорово устал. Да и голод давал себя знать. Охотник, конечно, привык подолгу обходиться без еды и питья. Но в такой холод можно и ноги протянуть. Поразмыслив, Дорж все-таки решил заночевать в лесу. Выбрал местечко недалеко от входа в пещеру, в густом кустарнике. Окопавшись в снегу, он едва дождался утра. Взошло солнце, и Дорж ощутил прилив свежих сил. Если бы еще хоть немного перекусить! Увы, еды у Доржа не было. Но где же волк? Неужели в темноте улизнул из пещеры? Так оно и есть — он увидел следы на снегу, которые вели в ущелье. Охотнику мерещился хищник за каждым камнем. Наконец за одним из валунов он и впрямь обнаружил зверя. Дорж решил обойти волка и встретиться с ним лицом к лицу. Так он и сделал. Залег за большим камнем. Вот и волк. Дорж вскинул было ружье. Но не тут-то было: ружье развалилось на две части. В руках у Доржа остался только приклад. А волк уже шел на него. Дорж быстро поднял с земли ствол. Несколькими ударами ему удалось сбить волка с ног. Но и сам он рухнул на землю. Люди нашли Доржа по следам уже на закате солнца. Рядом с охотником они увидели поверженного хищника.

В 1942 году Доржу исполнилось двадцать лет. Монгольский народ всем, чем мог, старался помочь советскому народу и его героической Красной Армии разгромить фашистов. «Все, что ты можешь сделать для фронта, сделай! Выполнил норму на сто процентов, выполняй теперь ее на сто пятьдесят! Работал день, работай ночь!» — так говорили монгольские рабочие и араты. Думал о том, как помочь фронту, и Дорж. По радио постоянно сообщали, кто и как помог Красной Армии. Должин своими руками сшила для сына теплый меховой дэл, но теперь передала его бойцам Красной Армии.

Старик Бавай пожертвовал в фонд победы своих лучших лошадей и много голов скота. Когда XXV сессия Малого Хурала МНР объявила сбор средств на танковую колонну «Революционная Монголия», араты встретили эту весть с большим воодушевлением.

Все, что Дорж зарабатывал выпасом скота и осенней охотой на тарбаганов, он отдавал в фонд победы. Но ружья у него по-прежнему не было — он только силки да капканы ставил. Зимой тысяча девятьсот сорок второго года произошел такой случай. Дорж отправился с приятелем проверять капканы. У того тоже не было ружья. Поэтому, когда они увидели, что в один из капканов попался огромный волчище, оба оторопели. Посовещавшись, решили, что Дорж накинет на зверя петлю, а его напарник попытается убить зверя ударом рукоятки кнута. Между тем хищник не проявлял никаких признаков жизни. Могло быть и так: волк попал в ловушку уже давно и теперь совсем обессилел. Они подошли еще ближе. Да, в капкане был дохлый волк! Глаза остекленели, тело вытянулось. И тут вдруг «мертвый» волк взметнулся вверх и в мгновение ока скрылся в ближайшей расщелине скалы.

Удрал вместе с капканом. Поэтому далеко он уйти не мог, и охотники вскоре обнаружили его в глубокой яме. Но как возьмешь зверя без ружья, голыми руками? Они условились, что Дорж попытается как-нибудь отвлечь внимание хищника, а его товарищ ударит его кнутовищем.

Подошел Дорж к яме и стал руками размахивать. Вдруг край ямы обвалился, и охотник, не удержавшись, упал прямо на спину зверю. Еле-еле парни сообща одолели хищника. Вознаграждение за волка они сдали в фонд Красной Армии.

После этого случая старик Бавай подарил Доржу карабин.

Поражение гитлеровской армии под Сталинградом обрадовало и вдохновило монгольский народ. Еще с большим энтузиазмом принялись араты за работу. Каждый хотел одного: поскорее окончательно разбить врага.

В это время товарищество «Хатны-Гол» было преобразовано в объединение. Новое состояло в том, что араты теперь не только вместе трудились, но и объединили свое основное достояние — скот. Араты поняли, что в таком коллективном хозяйстве они добьются гораздо большего, чем прежде. Следовательно, смогут и больше помочь братскому советскому народу в битве с фашизмом.

Вступил в объединение и охотник Дорж. Вскоре в Монголии начался сбор средств, чтобы приобрести и передать советским летчикам эскадрилью «Монгольский арат». Дорж несказанно обрадовался этой новой возможности внести и свою лепту в разгром гитлеровской Германии. Дорж хорошо охотился, шкуры зверей сдавал в кооператив, а деньги от выручки вносил в фонд «Монгольского арата».

Однажды охотник отправился на охоту и убил семь матерых волков. Так сын старой Должин стал гордостью нового объединения.

Шла зима тысяча девятьсот сорок четвертого года. Она была на редкость суровая и снежная. Объединенцы оправились с трудностями зимы — им удалось почти полностью избежать потерь скота. А вот хозяйства аратов-единоличников понесли большой ущерб. В числе аратов, посланных им на помощь, был и Дорж. Вместе с товарищем он отправился на поиски овец и лошадей, ушедших от одного арата. Первые два дня прошли безрезультатно, но к концу второго дня в бинокль они разглядели, как к одной пади направляется стая волков.

— Идут неходко, — заметил Дорж, — видно, звери только что хорошо попировали. Даже после короткой передышки они вряд ли одолеют крутой склон, наверняка выберут пологий. Тут мы их и настигнем.

— И что тогда? — спросил Доржа товарищ.

Дорж улыбнулся.

— Как это что? Я их перестреляю.

— Но волков много, целая стая!

— Их восемь. А не так давно я из карабина дядюшки Бавая уложил семерку. А теперь у меня — видишь? — новенькая дальнобойная винтовка. Подарок Центральной государственной комиссии по сбору средств для фронта. Так неужели же я из нее не убью восемь хищников?

— А почему ты так уверен, что они не одолеют крутой подъем?

— Очень просто. Посмотри, волки плетутся устало, с высунутыми языками, их даже покачивает.

— Вот это да! — восхищенно сказал напарник Доржа. — Наверное, непросто так хорошо изучить повадки зверей?

— Верно, нелегко. Но раз ты охотник, надо все знать. Вот, к примеру, следы. Они могут рассказать, что зверь делал позавчера, вчера и даже сегодня утром. Бежит ли он в страхе и давно ли. Намеревается ли остановиться и отдохнуть или побежит дальше. Следы — это учебник, и я стараюсь все время его изучать.

— А ты можешь различить следы волка-самца и самки?

— Нет ничего проще!

— Какая же между ними разница?

— Большая! Следы самца крупные и чуть овальные, а у самки они меньше и как бы расплюснутые. У самки два пальца на лапе гораздо толще остальных. Гляди, вот это след самки, а это — крупного самца. Собачий след схож с волчьим, только мельче и, пожалуй, более округлый. И манера двигаться у волка и собаки разная. Собака бежит, петляя в стороны, а волк мчится по прямой. Волк старается следы свои не оставлять и предпочитает бежать не по снегу, а по земле. Как кошка прячет когти, так и волк прячет след.

Товарищ Доржа поднес бинокль к глазам.

— Э-э, да волки и впрямь еле-еле плетутся.

— Вот и понаблюдай за ними внимательно, в охотничьем деле мелочей не бывает. И запомни еще одно — охотник должен запастись терпением. В нашем деле спешка к добру не приводит.

— Солнце садится, Дорж. Положение у нас с тобой невеселое — от аилов мы далеко ушли. Придется, видно, опять камень под голову и третью ночь в степи ночевать. Мы-то ладно, но лошадкам нашим трудновато будет…

Между тем волки, взобравшись по пологому склону на плато, шли все ленивее, все медленнее и наконец разлеглись на снегу.

— Что с ними?

— Я же говорил тебе — это не просто сытые волки, они напились горячей крови. И кровь их одурманила. Сейчас они не в силах идти дальше.

— Можно безбоязненно подкрасться к ним и перестрелять?

— Что ты, приятель! Волк есть волк. Видишь, семеро растянулись, а восьмой сидит? Он караулит. — Дорж повернул коня. — Поехали в объезд.

Вблизи плато Дорж передал поводья своего коня товарищу.

— Я вперед поползу.

— И я с тобой. Хочу увидеть, как ты будешь стрелять.

— Ладно, только сперва стреножим лошадей.

Они оставили коней на небольшом лугу, где местами густой щетиной пробивалась сквозь снег старая трава, а сами залегли в кустарнике.

— Тебе не страшно? — шепотом спросил Дорж.

— Не по себе как-то, — признался товарищ.

— Волка — караульного видишь?

— Вижу! Будешь ближе подходить, Дорж?

— Нет, отсюда стрелять буду. Сперва надо снять караульного. Сейчас возьму его на мушку. А ты, друг, смотри не уподобься вороне, которая в случае удачи каркает во все горло. Я хочу сказать: когда волк упадет, не вздумай вскрикнуть или вскочить.

— Ладно, понял.

Грянул выстрел. Волк — караульный высоко подпрыгнул, но упал не на землю, а на спящего рядом собрата. Тот вскочил с явно растерянным видом. Следующая пуля охотника угодила ему в грудь. Выстрел гремел за выстрелом. Предпоследнего зверя Дорж снял, когда тот пустился наутек по плато. Однако восьмой хищник, словно решив отомстить за гибель стаи, бросился в сторону охотников. Дорж хладнокровно выстрелил, и волк, перекувырнувшись в воздухе, свалился чуть ли не у самых ног охотников.

Десяти выстрелов оказалось достаточно, чтобы убить восемь хищников. Редкостная удача! Провозились до позднего вечера — снимали шкуры с восьми волков. Руки стыли на морозе, пришлось развести небольшой костер и обогреться. Вскоре на небе появилась луна и залила окрестности белесым молочным светом. Забрав богатые трофеи, Дорж и его напарник вернулись в объединение. Назавтра они нашли и потерявшееся стадо.

Зимой тысяча девятьсот сорок четвертого года умер старый Бавай. Уснул однажды и не проснулся. Весь свой скот завещал объединению, а юрту — Доржу. Об этом старик позаботился заранее — написал завещание и передал его председателю объединения.

По-прежнему охота оставалась главным занятием и главной страстью Доржа. В основном он один выполнил весь план заготовок звериных шкур, спущенных сомону. Но самой любимой его охотой оставалась охота на волков.

Не раз Дорж подумывал обзавестись охотничьей собакой. Однако жили они с престарелой матерью вдвоем. Теперь еще прибавилась жена Бавая. Старым женщинам и без собак хватало забот по дому. Поэтому Дорж особенно не спешил. А после одного случая и вовсе отказался от этой затеи.

Однажды Дорж отправился на зверя вместе с приятелем из другой бригады, который неизменно охотился только с собаками. Волки в тех краях встречались часто, и, едва выехав, они вскоре обнаружили хищников. Собаки пустились вдогонку. Дорж стал отставать — он не привык скакать во всю мочь за летящими сломя голову псами.

Приятель и говорит:

— Собаки — надежные помощники. Езжай быстрей, и добыча будет твоей.

Дорж ударил коня ташуром и помчался во весь опор. В ближней балке он увидел двух собак, сцепившихся с волком. Изо всех сил Дорж ударил волка, и тот упал замертво. Дорж приторочил добычу к седлу, чтобы на досуге не спеша снять шкуру, и поскакал дальше, и снова он услышал отчаянный собачий лай. «На помощь зовут», — подумал Дорж, пришпоривая коня. Действительно, вскоре он увидел собак, загнавших нового зверя. В этот момент конь Доржа резко шарахнулся. Дорж оглянулся и с удивлением обнаружил, что волк, которого он считал мертвым, ожил и стал дергаться. Было от чего растеряться. Тут подлетел второй охотник.

— Не стой на месте! — закричал он. — Гони коня! И бей волка на ходу, не давай ему опомниться!

Однако найти нож и прикончить волка на полном скаку оказалось делом невыполнимым. Доржу все казалось, что он вонзит острие ножа в лошадь или себе в ногу. Тогда товарищ Доржа крикнул:

— Прыгай на землю и руби тороки!

Дорж соскочил на землю, с огромным трудом удержал коня. Когда охотник распустил тороки и волк скользнул вниз, конь с силой ударил его задними ногами. Однако волк и не думал подыхать. Он вскочил и как ни в чем не бывало бросился наутек. Собаки — за ним. Давно охотился Дорж на серых хищников, но о такой удивительной живучести волка и не подозревал. Еще бы! Хищника затравили собаками, оглушили смертельным ударом, а он все еще был жив! Наконец Дорж подскакал к псам, догнавшим зверя. Пока Дорж примеривался, с какой стороны подойти, подоспел другой охотник. Он немедленно кинулся в свалку и прикончил волка.

В тот день всех пятерых волков, которых встретили охотники, затравили собаки.

Дорж убедился, что охота с собаками — дело стоящее. Однако не для него. Ему она не понравилась — уж больно много суеты да беготни было, много шума! «Хороший охотник и без собаки всегда с доброй добычей будет», — говорил потом Дорж.

В середине пятидесятых годов скончалась мать Доржа, Должин, и он остался вдвоем со старой женой Бавая. Дорж до сих пор не женился и тем самым давал соседям пищу для пересудов. О женитьбе Доржа я обещаю рассказать позднее, а сейчас предлагаю рассказ о том, как повезло одной волчице.

Однажды Дорж со своей маленькой семьей перекочевал в такое место, где давно не появлялись люди. Он поставил юрту на опушке леса. Рядом пролегала глубокая балка, за которой начинались горы, тоже поросшие лесом.

Овцы не сразу привыкают к новому пастбищу. Бывают случаи, что на новом месте скот вообще с трудом приживается и тогда нередко теряет в весе.

В тот день, когда Дорж и еще несколько семей, откочевавших вместе с ним, начали обосновываться на новом месте, овечья отара, пасшаяся в западной балке, вдруг заволновалась.

«Волков чуют, — подумал Дорж, — недаром, видно, араты избегали селиться в этих краях».

Так и есть. Ребятишки, присматривавшие за отарой, видели, как в лес убежал какой-то зверь.

Пустили в ту сторону собак, но они вернулись ни с чем.

Что за странный зверь? Овец не тронул, с собаками в драку не вступил. Ночь прошла спокойно, ни одна овца не всполошилась, ни один пес не гавкнул. И все-таки почти каждый вечер из лесу появлялся волк. Пробовали травить его собаками — не получилось, как и в первый раз. Скотоводы уже шутили, что, мол, волк приходит просто проверять их овец.

Вот и в этот вечер раздались крики: «Волк!» Дорж и другие араты повскакали на коней и вдогонку!

Волк бежал, пригибаясь к земле, — он что-то держал в зубах. Вскоре, однако, хищник бросил свою ношу. Оказалось, это был большой кусок осиновой коры…

Араты помчались на собачий лай и под большим деревом в траве увидели новорожденного волчонка. Он был еще слеп, с плотно прижатыми к голове ушами. Вообще у волчат открываются глаза и встают уши через десять — двенадцать дней. Волчица заботится о своих детенышах и кормит их до тех пор, пока они не станут самостоятельными. Это длится иногда год.

Теперь Доржу стало ясно — волчица ощенилась в балке. Когда появились в этих краях люди, она стала перетаскивать щенков на новое место. Заметив погоню, решила пустить ее по ложному следу — для этого и тащила кору.

— Почему же она не трогает нашу отару? — спросил кто-то из молодежи.

— Не хочет портить отношения. Ведь мы ее соседи! — ответил Дорж. — Нам она вреда не причинит. Сейчас уже поздно, пора возвращаться. Завтра найдем ее логово, — сказал Дорж.

На другой день они действительно обнаружили старое волчье логово в балке. Но оно оказалось пустым. Очевидно, вчера волчица-мать перетаскивала последнего волчонка.

— Надо было пристрелить волчицу. Догнать и убить! — зашумели молодые араты. — Теперь в округе разведутся волки!

— Погодите, друзья, — умерил их пыл Дорж. — Что толку убивать малышей? Вот когда они вырастут, другое дело.

— Неужто Дорж, гроза волков, жалеть их стал? — удивился кто-то.

— Я их не жалею, — возразил Дорж. — Но в животноводстве волки тоже нужны. Два-три зверя даже полезны. И поохотиться скотоводу есть на кого, и падаль волк может подобрать.

Прошло два года, как Дорж жил на новом месте. И вот что однажды произошло с ним. В конце зимы вдруг приехала к ним легковая машина с кинооператорами в сопровождении бригадира охотничьей бригады.

— Мы приехали, Дорж, — сказал он, — по очень важному делу. До сих пор тебе не приходилось в кино сниматься? Так вот, теперь операторы снимут тебя для кинофильма. Ты ведь любишь кино? Помнишь фильм «Цогт-тайджи»{18}? Об Арслан-тайджи и девушке Хулан. Так вот, сейчас снимается еще один фильм об Арслан-тайджи, и в этом фильме есть эпизод охоты на волка. В нем и приглашают тебя сняться. С председателем объединения договорились, чтоб тебе за время съемок насчитали трудодни.

— Ну как, ты согласен? — спросили Доржа.

— Раз надо — значит, надо, — согласился охотник, и подготовка к киносъемкам началась. Дело оказалось не таким простым — волков стало гораздо меньше, чем прежде. А ведь по сценарию надо было снять не только как всадник на коне преследует волка, но еще и как он ловит его живым. На съемки были приглашены две бригады охотников. Они разбились на группы. Ночью волки, словно догадавшись о предстоящей облаве, громко выли. Охотники окружили гору, где были волчьи логовища и откуда доносился их вой. Волк всегда найдет, где укрыться от облавы. Вот охотники и засели неподалеку от логовищ, перекрыв также дороги к большим валунам, где волки любят прятаться, и стали приманивать хищников, подражая блеянью козленка.

Облава прошла успешно. Одного волка пришлось застрелить, а двух других охотникам удалось заарканить. Потом их выпустили на открытое место и начались киносъемки. Дорж был снят в погоне за двумя волками.

Осенью, в октябре, Доржа вдруг вызвали в центральную усадьбу объединения. Его повели в красный уголок. Погас свет, и вот на экране он увидел себя — как он подкрадывается к волкам, как гонится за ними. Все получилось очень достоверно. По окончании кинофильма все поздравляли Доржа.

— Ты не только храбрый охотник, но и артист замечательный, — говорили ему люди.

Когда Дорж принимал поздравления, он краешком глаза вдруг заметил знакомое женское лицо. Присмотрелся — и сердце его забилось часто-часто. Выйдя из красного уголка, он увидел, что девушка стоит возле маленького кирпичного домика…

Про охотников говорят иногда так: растратил, мол, всю храбрость в погоне за зверем, а на то, чтобы жениться да детей завести, ее и не осталось. Но в словах этих только половина правды: охота требует храбрости и решительности. «Непременно зайду к ней, — подумал Дорж. — Но только когда стемнеет». Так он и сделал. Оба очень обрадовались встрече. В юрте они не остались и на концерт, который состоялся вечером в красном уголке, тоже не пошли, а отправились на берег реки.

— Верно, тетушке Должин уже много лет? — спросила девушка.

По взгляду, которым ответил ей на вопрос Дорж, она все поняла: умерла старая Должин, осиротел Дорж.

— А я и не слышала об этой печальной новости, ты уж извини меня, что так получилось… Когда это случилось?

Дорж взял себя в руки.

— Несколько лет прошло с тех пор, как мать оставила меня одного.

— Бедняжка… Она относилась ко мне лучше, чем ты. Но я тогда глупая была…

— В молодости нам кажется, что родители вечны. Ведь и в голову не придет, что они могут умереть. Некоторые дети за всю жизнь так ни разу ничем своих родителей и не порадовали. А когда лишаются самых близких людей, начинают сетовать: «Ах, если бы можно было вернуть прошлое, тогда бы я совсем по-другому себя вел!» Мне до сих пор не верится, что матери уже нет в живых. Возвращаешься домой, все кажется, она ждет меня дома.

Они помолчали. Наконец девушка робко спросила:

— Значит, ты одинок?

— Вовсе нет!

Ответ Доржа обидел ее:

— Вот оно что!..

— Ты не так поняла мои слова, — сказал Дорж. — Я не одинок, но одиночество мое разделяет опять очень старая женщина, ей столько же лет, сколько было бы сейчас моей матушке.

— Кто же это?

— Жена старого Бавая. Ты знала старика по имени Бавай?

— Знала. Говорят, он умер?

— Да.

— Жаль.

— В мире уж так устроено — жизнь, а потом смерть.

— Почему же ты до сих пор не обзавелся семьей?

— Не каждой женщине по душе, что я охотник. Это во-первых. А во-вторых, сейчас моих сверстниц, которые еще не замужем, почти не осталось. Да и гоняться за ними у меня нет времени. Ну, и в-третьих, я уже человек не первой молодости. Кому я нужен?

— Ох, не говори так, Дорж!

— Как же иначе.

— Да ты подумай как следует — и поймешь.

Не эти слова хотел бы он услышать. Да и она ждала другого разговора. Первой все же отважилась молодая женщина:

— А что, если придет молодая женщина, знакомая тебе чуть ли не с детских лет и к тому же любимая твоей матерью, — что ты на это скажешь?

— Я приму ее охотно и ни о чем не стану спрашивать.

Ну, а теперь читатель, верно, догадался, кто была эта женщина.

Правильно, зовут ее Дуламханд. В годы войны она уехала в город с одним шофером, по жизни у них не получилось. Однако, как говорится, нет худа без добра; расставшись с мужем, она поступила в медицинский техникум. Закончила его. Ее направили работать фельдшером в родные края. Тут и произошла их встреча с Доржем.

К середине шестидесятых годов у Доржа было уже четверо детей: три мальчика и девочка. О его внезапной женитьбе в свое время ходило немало разговоров — многие завидовали их любви!

Но наш рассказ не об этом. Дорж продолжал охотиться. И однажды весной с ним приключились два интересных случая.

Мы уже отмечали, что в местности, где жил охотник, волки стали редко встречаться. Говорили, Дорж перебил их, и это было в какой-то степени правдой. Зато в окрестностях соседнего госхоза Цаган-Чулун развелось этих серых хищников слишком много. Их появление тоже связывали с именем Доржа, от которого они якобы бежали.

В этом госхозе состоялось совещание молодых охотников. Доржа пригласили в качестве почетного гостя. Вместе с председателем объединения Дорж ехал в «газике». Перекусив по дороге в бригадном центре, путники двинулись дальше и вскоре встретили директора совхоза, проверявшего ход подготовки к весеннему севу. Директор сказал, что хотел бы взглянуть на удивительную ловкость прославленного охотника, и пригласил Доржа пересесть в его машину. Машина с председателем и молодыми охотниками — делегатами объединения — поехала следом. По пути то и дело встречались табуны лошадей. Стояло раннее утро.

— Скота у нас много, но, к сожалению, и волков тоже достаточно, даже с лихвой, — сказал директор. — Наверняка встретим серого. Или волков видят все, кроме охотников? Э, глядите-ка, вон один нырнул в борозду и скрылся в стерне.

— Опустить стекло? — спросил шофер.

— На всякий случай, вдруг стрелять придется.

Машины шли по краю поля. Почва была плохая — песок вперемежку со снегом.

— Вот он, волк! — воскликнул вдруг Дорж и вскинул ружье.

Все, кто был в машине, стали смотреть, куда указывал Дорж, но хищника никто не заметил.

— Волк не один, их тут несколько, — добавил Дорж.

Наконец они увидели хищников.

— Их пятеро!

— Они с одного поля на другое переходят!

— Легко промахнуться!

— Дорога плохая: песок со снегом.

— Стоп! — крикнул Дорж.

В тот же момент, когда машина остановилась, Дорж спустил курок, и первый волк, уже готовый скрыться в прошлогодней стерне, упал. Еще выстрел — упал следующий. Оставшаяся тройка метнулась в сторону поля, туда, где высилось нагромождение камней. Еще один выстрел, и хищников уже осталось двое. И наконец пятая пуля настигла последнего. Он перевернулся в воздухе и шлепнулся на землю. Но сразу же вскочил и скрылся в стерне. Стрелять ему вслед Дорж не стал.

— Он ранен, никуда не денется. Можно ехать побыстрее?

Притихшие было в машине люди словно ожили и принялись наперебой расхваливать его. А директор притянул охотника к себе и расцеловал.

— Ты настоящий самородок, Дорж!

— Ехать прямо? — спросил водитель.

— Теперь направо! — скомандовал Дорж.

Машина запрыгала по неровному полю.

— Чуть назад давай и влево. Хватит, стой!

Дорж выскочил из машины. Вот он! Огромный волк бежал, припадая на одну ногу. Выстрел! И этот хищник упал замертво.

На совещании охотников выступил и Дорж. Он поделился опытом с молодыми охотниками, рассказал, какие их подстерегают ошибки. Потом вместе с участниками совещания он ходил в лесистые горы, объяснял, по каким признакам можно обнаружить волчье логово.

Домой Дорж уезжал через неделю. До бригадного центра его провожал директор, а дальше, до фермы, он ехал с бригадиром.

Дорога шла через белую и гладкую, как стол, степь. Пока машина набирала скорость, впереди мелькнуло что-то серое. Волк!

— Стрелять будете? — спросил водитель.

— Непременно! Гоните вовсю! Сейчас вы кое-что увидите.

И машина помчалась в объезд. Но тут зверь вдруг исчез, словно сквозь землю провалился. Неподалеку оказался колодец. Не прыгнул ли волк туда? Нет, там его не было. Двинулись дальше. Только теперь бригадир решил ехать в кузове. Он смотрел по сторонам, крепко держась за верх кабины. Вдруг он случайно оглянулся. Позади него в кузове лежал волк. Бригадир испуганно просунул голову в окно кабины.

— Волк в кузове.

— Что? — обомлел водитель.

Дорж не растерялся.

— Пересаживайтесь в кабину на ходу, — сказал он и попросил дать полный газ. Машина мчалась на высокой скорости.

— Далеко ли до аилов? — спросил Дорж.

— Порядочно.

— А дорога?

— Везде такая же, как и здесь.

— Тогда гони вовсю!

— Ладно.

Наконец показались аилы. На рев мотора выскочили собаки. С перепугу зверь выпрыгнул из кузова и дал тягу. Псы — за ним. Шофер развернул грузовик и стал преследовать. Обогнув два маленьких озера, они настигли волка, загнанного псами, и Дорж в один миг пристрелил его. Так в одну неделю у Доржа произошло два удачных и интересных случая.

О Дорже, герое этих рассказов, я многое узнал, когда ехал к нему и особенно в одном аиле, где останавливался на ночлег. На последнем перегоне меня застал вечер. Сколько я ни торопил коня, тот только хвостом крутил, словно говоря: «Чего тебе надо?», а ходу не прибавлял.

Стояло начало зимы — время, когда сытого коня особенно не расшевелишь. Пробежит немного, а потом опять начинает плестись. Да если рассуждать здраво, то и гнать животное не следует. Может, и впрямь лучше предоставить коню самому выбрать скорость? Так я и сделал. Теперь не я конем распоряжался, а он мною. К тому же и места были мне незнакомы — я оказался здесь впервые и, хотя дорогу мне объяснили, больше полагался на интуицию своей лошади. Авось вывезет к какому-нибудь аилу. Ехал я густым лесом, там и сям попадались каменистые осыпи. Луна все не показывалась, да и надежды на нее было мало: горизонт заволокли тучи.

Внезапно издалека донесся волчий вой. Мне сделалось не по себе. В человеке, не привыкшем разъезжать по глухим местам, волчий вой, следы волка, не говоря уже о самом звере, неизменно вызывают тревогу. Конь мой запрядал ушами. Волк выл долго и заунывно. Затем к нему присоединились еще два-три голоса, и вот уже целый хор стал вести эту леденящую душу, жуткую мелодию. Мой конь заметно прибавил шагу. Интересно, где они скрываются, эти звери? Мне казалось, что они где-то позади меня, и очень близко. Приятное соседство! Ничего не скажешь!

Наконец показался аил. Запахло жильем. Я вздохнул с облегчением. Навстречу бросились было собаки, но тут же поджали хвосты. Похоже, они узнали мою лошадь. Вероятно, ей не раз и не два приходилось доставлять сюда путников и оставаться на ночлег.

Я вошел в юрту. Хозяин, рябоватый мужчина, был обут в старые войлочные гутулы. На нем были меховые штаны и белая рубаха. Хозяйка перекладывала вареное мясо из котла в деревянное продолговатое блюдо. По ее виду нельзя было сказать, что она жительница худона, но и горожанку в ней признать было трудно. Женщина была статная, хороша собою и казалась моложе своего мужа лет на десять.

Хозяин оказался человеком словоохотливым. Звали его Дорж, а супругу — Дуламханд. В середине шестидесятых годов у них было четверо детей, теперь к ним прибавилось еще двое — мальчик и девочка. Старшие учились в школе и зимой жили в интернате, но все равно юрта была битком набита детьми. Позже выяснилось, что супруги взяли на воспитание нескольких малышей. Нравилось им, когда в юрте звенят ребячьи голоса.

Я замерз в дороге и изрядно проголодался. Мне тут же подали горячий чай с молоком, свежесваренную говядину. Дуламханд приготовила для меня согревающую смесь — водку с топленым маслом. Сам хозяин хмельного в рот не брал. После ужина меня разморило. Хозяйка, выходившая присмотреть за моей лошадью, сказала:

— Ваш конь — это же гнедой Санжадамбы-гуая. Он хорошо знает дорогу сюда. А уж хитрюга какой, слов нет. Отлично чует нрав седока. Вы его щадили в пути — сразу заметно. Я сняла с него седло и уздечку и задала ему сена.

В юрте было тихо. Это еще надо уметь — так воспитать детей! Дуламханд приготовила мне постель и оставила неподалеку у печки чайничек со свежим чаем.

В тот вечер я долго не мог уснуть — сон развеяли рассказы Доржа. Ему было под пятьдесят. Это был плотный мужчина с уверенными и неторопливыми движениями. В последнее время Дорж уже не так часто, как в молодости, ходил на охоту. Но два раза в год непременно участвовал в облаве на волков. Недавно он обнаружил сразу трех ощенившихся волчиц. Найти место, где рождаются волчата, человеку очень трудно. Волчицы устраивают свои тайные логова так, чтобы вблизи была и пища, и вода. Дорж наблюдал за жизнью трех волчьих семей, пока щенки не прозрели и у них не встали уши.

Самки вели себя чрезвычайно осторожно — уходили на охоту по очереди. Возвращались тоже украдкой и непременно запутывали следы. Волчица, когда у нее щенки, особенно бесстрашна на охоте, встреча ее с человеком последнему ничего хорошего не сулит. Глядя на своих подруг, самцы тоже впадают в ярость. Сперва Дорж уничтожил самцов, сопровождавших самок. После их гибели волчицы окончательно осатанели, и приближаться к ним было опаснее обычного.

У одной волчицы оказалось семь щенят, у второй — девять. Третья принесла лишь одного. Возможно, она устроила себе нору еще где-нибудь в другом месте и украдкой перетаскала туда волчат. Но выяснить, так ли это, Доржу не удалось. Когда волчица, мать семерых щенков, отправилась за добычей, он выследил ее и застрелил. Волчицы с одним волчонком тоже не было поблизости. И охотник решился на отчаянный шаг: он вошел в логово той волчицы, у которой было девять щенков. Это было первый и, как он говорил, последний раз в жизни, когда Дорж рискнул войти в волчье логово. Зато на опыте убедился, что серый хищник не трогает вошедшего к нему человека.

Дорж на ощупь продвигался в темноте. Руки натыкались на холодные носы и мягкие тельца. В логове стоял острый специфический волчий запах. Вот ладонь коснулась свалявшейся шерсти волчицы, она попятилась и остановилась, упершись спиной в стену логова. Двигаться дальше было некуда. Сложить волчат в мешок? Волчица, пожалуй, воспротивится. Дорж накинул ей мешок на голову, завязал веревкой, его товарищи вытянули упирающегося зверя наружу и добили. Затем Дорж извлек из логова девять щенят, из другого логова — еще семерых и потом одного. Домой он принес мешок с семнадцатью маленькими серыми щенками. Держал их позади юрты в каменной котловине. Щенята прожили там всю весну, лето и осень. Сейчас наступил январь, когда шкуры животных густеют и лоснятся, приобретают наибольшую ценность.

Дорж показал мне своих питомцев. Стены котловины были каменные, из нее и ведьме не выскочить. По ночам и на рассвете молодые волчата понемногу завывали. Зимой вой их стал протяжнее и громче — приходилось изредка стрелять в воздух, чтобы утихомирились. Если звери голодны, они могут перегрызть друг другу горло. Дорж старался кормить их досыта. Хорошие выросли волки, крупные. Наверняка в их возрасте крупнее и не сыщешь. Самым большим был единственный сын третьей волчицы. Дорж жалел, что приручить волков чрезвычайно трудно, если не невозможно. Вот и получилось у Доржа что-то вроде волчьей фермы. Семнадцать отменных шкур сдаст он государству.

— А что, если волки вовсе на земле переведутся? — спросил я.

— Без волков тоже нельзя, — серьезно ответил Дорж. — Они — санитары леса, способствуют выживанию наиболее сильных животных. Все на свете имеет свое назначение.

Что же, он прав, подумал я, ученые должны сказать свое слово о пользе и вреде волков.

В этой повести я вовсе не ставил перед собой задачу рассказать все о волках. Не собирался и обобщать опыт охоты на этих хищников. Я поведал лишь несколько случаев, веселых и забавных, опасных и грустных, из жизни известного охотника Доржа. Пусть Дорж сам прочтет повесть и пригласит меня к себе. Пусть укажет на ошибки и неточности, я готов снова взяться за перо, чтобы исправить недостатки моего произведения.

А теперь я желаю уважаемому Доржу долгих лет жизни и счастья.

Ко мне медленно возвращается сознание. Легкий ветерок холодит лицо. Дышать становится легче. Где же это я лежу? Что так сильно давит мне на лоб? Вот чьи-то ледяные когти внезапно срывают эту тяжесть… Фу-у… На мгновение становится легче, и слова что-то мокрое, холодное и тяжелое сдавило голову… Душно!.. Куда пропал воздух?.. Наконец-то могу вздохнуть свободнее, но тело будто налилось свинцом, ни рукой, ни ногой не двинуть. Словно связали меня и бросили в безлюдной степи. Чу, слышу шаги — одни легкие, другие грузные. Да снимите же кто-нибудь с меня эту тяжесть, она продавит мне лоб! Ой, кто это руку царапает? То ли шершавым языком лижет, то ли кусается, то ли жалит… Нет, не очень больно. А вот словно паровоз загудел. Топот шагов… То ближе, то дальше. Похоже, каблучки-шпильки…

…Нет, здесь не степь и я не один. Я лежу в комнате, вокруг толпятся люди. Кто-то, шаркая, подошел, освободил от гнета лоб и тут же придавил снова. Понимаю, это сменили лед. В горле пересохло. Хочу крикнуть и не могу. Шепот. Гулкие, невнятные голоса. Вслушиваюсь, пытаюсь разобраться…

«Сделайте укол». И верно, чувствую — укололи. Пытаюсь открыть глаза — и тут же белая вспышка ударила, ослепила. Снова погружаюсь во тьму и безмолвие и, подождав, опять приоткрываю глаза. Белый туман надо мной медленно превращается в потолок. Плывут очертания людей в белом. Да, я в больнице. Блуждающий взгляд мой находит знакомое лицо — жена. Вот она, моя Дулма, самый дорогой для меня человек, стоит с глазами, полными слез. Подходит, проводит рукой по моим волосам и улыбается, вытирает слезы…

Ее улыбка знакома мне с первой нашей встречи. Это было четверть века назад, в клубе. Именно тогда улыбка бойкой девушки-смуглянки зажгла в моем сердце вечный огонь, она поддерживала меня все эти годы. Дулма всегда улыбалась мне, и это давало душе моей радость и бодрость, а телу — новые силы. Рядом с ласково улыбающейся женой я всегда покоен и счастлив. В семье растут любимые нами дети. Эта улыбка снимает усталость и прогоняет грусть. Вот и сейчас… Но что же это я? Из-за меня льет Дулма горькие слезы.

Давно ли она здесь мается? И долго ли я валяюсь? Какое сегодня число?.. Мне стало совсем худо, кажется, десятого августа. Внезапно на собрании почувствовал себя плохо, зарябило в глазах, во рту появился металлический привкус, потом привкус крови. Стиснул зубы и еле досидел до конца. Качаясь, как пьяный, ввалился в дом. Дети уже спали, Дулма улыбнулась навстречу:

— Что так поздно, отец? Сядь, поешь. Еда на плите, чай в термосе. Да на тебе лица нет! Давай я сама все подам.

Не в силах промолвить ни слова, я помотал головой. Сидел, ожидая, когда хоть немного отпустит. Но стало еще хуже. Я как-то весь обмяк. Дулма растерялась, не знала, за что схватиться. Тут перед глазами у меня все поплыло…

Что было дальше — не представляю. Сколько же прошло времени? Дулма поит меня с ложечки. Глаза опухли от слез — смотреть на нее жалко. Хочу поблагодарить жену улыбкой, но вместо улыбки получается какая-то гримаса.

Мне стало чуть лучше, люди в халатах отошли. Дулма подсела ближе, стала массировать мне руку, сжимать и разжимать пальцы. Я ответил ей слабым пожатием.

Я вообразил было, что лежу в областной больнице. Оказывается, нет. На следующее же утро после приступа санитарным самолетом меня доставили в городскую клинику. Дети остались с бабушкой. Дулма улыбается своей милой улыбкой.

— Врач запретил утомлять тебя долгими разговорами. Отдохни немного, отец. Я побуду рядом.

Я и вправду очень устал. Закрыл глаза…

Опасаясь повторного кровотечения, медики заставили меня пролежать без движения трое суток. Какие только исследования они не проводят! Не хочется ни пить, ни есть. Сна нет, а чуть задремлю — мучают разные кошмары. И засыпать-то страшно.

Пошли четвертые сутки. Ни нянек, ни медсестер не слыхать, но моя Дулма постоянно рядом, ухаживает за мной. Она очень устала, сколько уже ночей без сна. Притулилась около меня. Кладу руку ей на плечо, глажу шелковистые черные волосы, она закрывает глаза и дремлет. Лежу неподвижно, задумавшись.

…После фильма вышел из клуба. Зрители уже разошлись, и лишь в свете фонаря у ворот ограды темнела фигура девушки в бобровой шапке, надетой набекрень и заколотой жемчужной брошью. Только я поравнялся с ней, девушка шагнула навстречу:

— Будьте добры, проводите меня, пожалуйста.

«Наверняка боится идти одна в темноте», — подумал я.

— Вы где живете?

— На пятой улице, — ответила девушка.

Мы двинулись в сторону ее дома. Она взяла меня под руку, и мы зашагали в ногу. «Бедовая, однако, девчонка», — подумал я. Вскоре мы подошли к широким свежевыкрашенным воротам.

— Мы живем здесь, — сказала девушка. — Зайдите на минутку.

«А она, оказывается, и вежлива, и приветлива. Ну, что ж, до дому проводил, по дороге не приставал, вот и обрадовалась», — решил я. Стал отнекиваться, но девушка потянула меня в дом.

Она, видно, не замужем. Мы вошли в первую комнату. В ней было уютно. Девушка придвинула стул, пригласила сесть. Потом, сняв бобровую шапку, вынула жемчужную брошь, бросила шайку на опрятно заправленную кровать и вышла, сказав, что попросит у матери чаю. Она закрыла дверь снаружи. Странно. Может, не хочет, чтобы отец с матерью знали, что к ней пришли? В ожидании хозяйки я курил и рассматривал комнату. На двух сундуках, разрисованных львами, лежали два одинаковых чемодана, на стене висело большое зеркало, а по его бокам — застекленные фотографии. Вокруг все прибрано, чистота… Прошло уже довольно много времени, а хозяйка комнаты все не появлялась. Пепел от моей сигареты упал на коврик перед кроватью. Я нагнулся, чтобы затушить искру, и оцепенел от ужаса. Под кроватью лежали головы…

«Отец, проснись, ну проспись же», — услышал я взволнованный голос Дулмы. Вздрогнув, проснулся. Во сне, непроизвольно, я дернул ее за волосы… Я окончательно пришел в себя, но странное видение по-прежнему не покидало меня, и всю ночь я не сомкнул глаз.

Утром врач вызвал Дулму. Ее долго не было, наконец она вернулась взволнованная.

— На операцию тебя назначили. Без нее нельзя. Необходимо наше согласие. Что ты об этом думаешь? — тревожно спросила Дулма.

— Главное — быстрее поправиться. Раз для этого нужна операция, пусть оперируют, — решил я.

Как мне показалось, операция длилась недолго и, по-видимому, прошла удачно. Палатный врач заверил, что боль должна утихнуть, только нужно лежать поспокойнее. Что может быть авторитетнее указаний лечащего врача? Я подчинился им без возражений. Какая радость избавиться от тяжкого недуга! Рана после операции стала быстро затягиваться. Вернулись сон и аппетит. Я стал садиться, опираясь на подложенную за спину подушку. Так хочется скорее выздороветь! Но едва почувствовал облегчение, одолели думы. Прежде всего, конечно, соскучился по детям, тревожило меня и мое будущее.

Долгая болезнь — это так мучительно! Но вот я начал вставать. Дулма перестала дежурить около меня дни и ночи, но по-прежнему прибегала каждый день. И все это время я видел: что-то ее гнетет. Глаза затуманены слезами, и прячется в них глубокая озабоченность. А в чем причина — не добьешься.

Спрашивал: «Может, у тебя болит что?» Она отговаривалась ерундой: «Просто думаю о разном». Или: «Очень испугалась за тебя, думала, не встанешь».

Ее удивительная улыбка стала какой-то неуловимой, вымученной. Кто ни заговорит с Дулмой — она плачет. Оставлять меня одного боится. Вечерами старается уложить пораньше: ««Уже поздно, приляг, отец, отдохни». Каждое утро она пристально вглядывалась в мое лицо, тяжело вздыхала, а о чем думала — не пойму.

Однажды я не выдержал и спросил ее:

— Скажи наконец, что ты все время таишь от меня?

— Когда я от тебя что таила?

И вот, однажды утром…

— Мы теперь будем жить в городе. Квартиру дали. Дня через два-три переберемся, — сообщила Дулма.

Эта новость меня озадачила.

— Ты сама просила поселить нас в городе, или начальство так решило?

Дулма замялась.

— Врачи наверняка тебя до весны в покое не оставят. Но можно ли лечиться в городе, а жить в худоне? Ну, я и попросила.

— Гм, вот оно что… Да, квартира — это неплохо.

Жена рассказала, что квартира трехкомнатная, в новом доме. Потом она отправилась хлопотать о переезде, а у меня целый день ушел на то, чтобы поразмышлять о случившемся, погадать о его подоплеке. И я пришел к выводу, что болен какой-то тяжелой, возможно неизлечимой болезнью. Вот почему Дулма места себе не находит.

Все, кто приезжает меня навестить, ведут себя одинаково. Стараются успокоить, подбодрить. И вообще все родственники, друзья, начальство спешат меня проведать, пока жив! И никто из них не говорит со мной о болезни. Хотят порадовать, поддержать на пороге смерти, от которой нет спасения. Что ж, они тысячу раз правы. Да и как сказать тяжелобольному: «Дела твои, браток, совсем плохи. При операции обнаружена большая опухоль. Теперь лечить поздно. Смерть долго себя ждать не заставит». Вот и пытаются как могут успокоить, отвлечь хоть ненадолго. Надо бы и мне пожалеть, порадовать людей с добрым сердцем, которые так щадят и берегут меня. И я твердо решил не говорить ни с кем из посетителей о своей болезни. Хорошо зная, чем живет каждый из моих близких друзей и знакомых, я всякий раз заводил разговор о том, что их интересует.

Мне было совсем не по себе, когда приехал мой старый друг Бата. Но виду я не подал, встретил его, будто и не болел вовсе. «Ну-у, привет! Как жена, дети? Что нового? Садись сюда. Я? Отлично! Твоя телега в порядке? Рыбачить поедем. Ты собираешься?» — начал я разговор. У моего друга при слове «рыбачить» загорелись глаза. Завязался обстоятельный разговор о рыбалке и охоте. Бата еще не ушел, когда в дверях показался Хорло. С ним я затеял разговор о борьбе. Только я заявил, что у нашей команды нет никаких шансов на успех в начавшихся ныне международных соревнованиях, как Хорло подскочил на месте, даже в лице изменился.

«Это, говорит, почему? — Открыл записную книжку. — Та-а-к… В первом круге четверо борцов из десяти весовых категорий одержали чистую победу, пятеро победили по очкам, один свел встречу вничью. Во втором круге двое победили чисто, шестеро по очкам и две ничьих. Теперь вот этот борец должен встретиться с представителем такой-то страны… Тот победит, тот сведет схватку вничью, и в конце концов наша команда займет второе место после советской». Так подробно излагал Хорло свои прогнозы. Разгоряченный разговором, он ушел, забыв отдать предназначенные мне фрукты и печенье. Их потом принесла дежурная медсестра… Вот так я решил беседовать с каждым. И всем будет от этого легче.

Но когда я оставался один, в голову лезло всякое.

Хоть смерть и неизбежна, человек все же рождается для жизни. А жить — значит бороться. Люди не могут желать себе страданий и смерти. Знания и разум, силы и опыт человека служат его стремлению к счастью и радости. И хорошо, что наука не изобрела приборов, предсказывающих будущее. Знай мы заранее, как и когда умрем, где и какой удар судьбы на нас обрушится, загипнотизированные неизбежностью, мы бы шагу не могли ступить. Чувствовали бы себя беспомощной мышью перед пастью удава. И я — как эта мышь?! Ну, нет! Я не безмозглая тварь, у меня есть разум, есть силы для борьбы. Говорят, человек знает тринадцать хитростей. Что ж, с их помощью я готов бороться за каждый вздох, за каждый месяц и день, за каждое мгновенье жизни. Это будет моя победа, я заставлю смерть отступить.

Я хочу жить. Мне не прискучила жизнь. Я только-только вошел во вкус и не успел еще выполнить своего предназначения на земле. Разве можно уйти, не положив кирпича, не посадив дерева! Врачи, родственники и друзья, сговорившись, скрывают от меня правду, хлопочут, разыскивают лекарства, которые могли бы отсрочить неизбежное. Неужели же ответить на их заботы черной неблагодарностью!

«Будь же человеком, Дагва!» — до полуночи убеждал я себя…

Но вот я почувствовал себя совсем хорошо. Временно выписался из больницы, получил первую группу. Все, кто попадает в эту группу, проходят сначала стационарное, затем амбулаторное лечение. Со временем их переводят в третью группу, и они приступают к работе.

У меня такой надежды нет.

Это проводы в последний путь.

Время от времени меня осматривают и выслушивают, дают лекарства, делают обезболивающие уколы.

Я сам слежу за своим состоянием. Дулма поступила на работу. Видя, что мне лучше, она заметно оживилась, перестала то и дело плакать. Каждый вечер она приглядывается ко мне. А я хоть и чувствую себя неважно, стараюсь держаться молодцом и встретить ее как можно бодрее.

Посоветовал бы мне кто-нибудь, как поступить. Раздумываю уже много дней, теряю время, а развязка-то все ближе и ближе. «Надо же что-то решить, Дагва, пока еще есть силы», — говорил я себе. У меня два пути. Покорно ждать конца, мучая себя и других, или покончить жизнь самоубийством. Ну, самому мучиться, куда ни шло, ясно, что от этой хвори никуда не денешься. Но родные и друзья — им-то за что такая пытка! Чего они для меня только не делают!.. Так ведь и умереть не дадут и вылечить не вылечат. Лишь еще больше меня и себя истерзают. Что же, будем ждать, кто кого быстрее доведет до ручки? Нет, такой путь не годится. А самоубийство? К нему приходит человек, полностью потерявший надежду и веру в жизнь. Трусоватый малый вроде меня вполне может покончить самоубийством, но не зря же говорится: когда вода до носа дойдет, и кошка поплывет. К сожалению, самоубийцу никак не приравняешь к солдату, оставляющему последнюю пулю себе, чтобы не попасть в руки врагов. Жалкие люди кончают счеты с жизнью из-за пустяковой ссоры, в злости или запальчивости. Но в целом человеку свойственно стремление жить. Ведь самоубийство — это то же убийство. Поступок, не имеющий ничего общего ни с человечностью, ни с законом. «Я, конечно, не герой, что в безвыходном положении тратит на себя последнюю пулю или гранату, но в моей власти избавить семью и друзей от излишних терзаний», — рассуждал я, а сам так и не мог ни на что твердо решиться. Посоветоваться бы по этому нелегкому вопросу с женой, с ней мы всегда приходим к единому решению. Но с Дулмой об этом не поговоришь. Хорошо ли, худо ли, а надо решать самому. Ну что же — я решу. Дошедшему до точки человеку выбирать не приходится. Но тут же чередой встают вопросы: где, когда и как? И о том надо подумать, чтобы с женой хотя бы вечерок вдвоем побыть, если состояние не ухудшится. «А может, и не выпадет такого вечера, ведь дня не проходит без приступа», — как будто шепчет кто-то из-за плеча. Что ж, и так может случиться. Я — человек, которого судьба заживо занесла в списки мертвых, но я не размазня. Сделаю как решил. Но когда? Сейчас или завтра? Надо бы непременно успеть на этой неделе. Сегодня понедельник, Надом уже на носу. «Дурной человек и умирает в пятницу». Не следует приводить смерть в дом перед праздником. Как бы там ни было, а праздник переждем.

Пока еще чувствую себя сносно, начал подготавливать все необходимое для похода. Мое охотничье снаряжение хранится теперь в сарае. Лишь после долгих поисков, под грудой хлама, обнаружил я немецкую винтовку, с которой не расставался многие годы и из которой пострелял немало волков. Оружие потеряло свой первоначальный блеск, сильно заржавело. Видно, Дулме при переезде кто-то присоветовал запрятать его получше.

Патронов было всего ничего. «Ну да не на охоту же собираюсь, много и не к чему», — мелькнула мысль. Перепрятав винтовку и патроны в укромное место, я стал прикидывать, где все это лучше сделать. С самого начала было ясно, что дома никак нельзя. В этой квартире жить моей семье, и не стоит осквернять ее.

Но тогда где? Самое надежное — выбраться в горы. Близкие будут страдать, что не смогли проводить меня в последний путь как подобает, но лучше их все-таки не мучить. Решено! После Надома отправлюсь в горы, заберусь, если хватит сил, в такое место, куда и нога человеческая не ступала, там и выполню что задумал.

…Прошел Надом. Мать, захватив детей, уезжала в худон.

— Береги себя, сынок. Лекарства пить не забывай, — наставляла она меня, целуя. Я прижал к себе детей. Больше уж никогда мне не увидеть их, не расцеловать… Откуда им знать, какое страшное решение принял их отец. «Милая моя мама, бедные мои дети, вы, наверное, будете на меня обижаться», — мелькнуло в голове, пока я провожал их взглядом. Мама и мальчики оглядывались, будто в последний раз хотели меня увидеть, потом завернули за угол, скрылись. «Папочка-а-а, до свиданья», — донесся голос младшего. На глаза мои навернулись слезы, и я едва удержался, чтобы не броситься вслед за ними.

«Может, я хватил через край? Может, поступаю слишком жестоко по отношению к своим близким? Или я совсем о них и не думаю?» — терзал я себя вопросами. «Нет, Дагва! Это говорит в тебе твоя мягкотелость, — убеждал меня внутренний голос — Чуть раньше или чуть позже ты их оставишь, уйдешь из жизни, так что не стоит себя обманывать. И если ты действительно их любишь, то постарайся как можно меньше мучить. Мертвец не должен тянуть за собой живых. Живые о живом думают», — будто кто прошептал рядом.

«Что ж, это верно», — согласился я. Теперь, когда я целыми днями один в доме, можно было готовиться к отъезду открыто. И лишь мысли не давали покоя.

«Разве не говорил ты, что будешь драться со смертью до самого последнего часа? А правильно ли твое решение? Смерть не двинулась еще на приступ, а ты уже сдался. И руки поднял, и сам себя отдаешь ей в лапы. А не загнал ли ты себя в угол, приняв такое решение? Спору нет, желание справиться с бедой одному, не впутывать близких — справедливое желание! Но неужели же самоубийство — единственный выход?» — вопрошал тот же внутренний голос, противореча самому себе. И трудно было разобраться, где говорит за себя здравый смысл, а где… Ясно было одно: следует обдумать свое намерение еще и еще раз.

Стоит ли так поспешно заканчивать счеты с жизнью? Дело-то недостойное! Поспешишь — только оплошаешь. Отложи-ка пока мысли о смерти да подумай о жизни. Чтобы забраться в горную глушь и осуществить свое намеренье, необходимо многое. В частности, патроны. Двадцать зарядов — это ничто. А где их раздобыть, если друзьям и словом обмолвиться нельзя? Но, как говорится, лучше верблюда пасти, чем без дела сидеть. И вот припомнил я, что слыхал от кого-то о неком майоре из Хужир-булана, у которого можно разжиться патронами. Я отправился к нему, несмотря на опасность повстречать кого-нибудь из знакомых.

Майор принял меня дружелюбно, назвался Доржем, и у нас завязалась беседа. Разумеется, я с ним особенно не откровенничал. Разговором управлял, как бывалый жокей конем. Лишь в конце, перед тем как откланяться, спросил про патроны к немецкой винтовке, сославшись на то, что живу в худоне.

— Конечно, конечно, о чем разговор, — любезно согласился Дорж. — Правда, лучше бы иметь на руках разрешение, ну да ладно, что-нибудь придумаем, — добавил он и приказал принести ящик патронов. Металлический ящик был компактный, с ручкой на верхней крышке. В таких обычно водители автомашин держат запасные части, которые постоянно должны быть под рукой.

— Как раз триста штук, — сказал майор, открывая крышку, — забирай!

Вот уж не предполагал, что дело уладится так легко.

…Отбирал, казалось, самое необходимое, а вещей набралось — не то что унести, на телеге не увезти. Выбросил больше половины и только тогда сумел уложить рюкзак. Теперь нужно было назначить день отъезда.

Вечером накануне бегства я рассказал Дулме что-то забавное из времен своего детства, и мы смеялись до коликов в животе. Я-то знал, что разговариваем мы в последний раз, а она и не догадывалась. Бедняжка, надо же подготовить тебя, только поосторожней. Ты же полагаешь, раз веселюсь — значит, все в порядке. Я как бы между прочим вставил:

— Да, мать! Расчетная книжка в спальне, в вазе перед зеркалом. Сегодня двадцать пятое июля, а пятнадцатого августа платить пора.

Дулма подняла на меня глаза, ожидая, что я скажу дальше.

— Лувсан, ну такой лысый, едет в худон и обещал прихватить меня. Побуду несколько дней на свежем воздухе, а то скоро польет, так не выберешься.

— Смотри сам. А ну как худо тебе станет вдали от врачей, — ответила успокоенная Дулма.

В ту ночь я так и не заснул. Где-то я буду в это время завтра. Дом этот больше уже не увижу… Сердце сжалось при мысли, что завтра утром в последний раз встретит меня радостная улыбка Дулмы. За раздумьями не заметил, как рассвело. Дулма сладко спала, и на ее губах блуждал след улыбки. Стараясь не потревожить жену, я осторожно встал, вскипятил чай.

— Ты что же не отдыхаешь, отец? А я спала как убитая. Почему меня не разбудил, как поднялся? — стала ласково выговаривать мне Дулма, едва открыла глаза.

От ее улыбки у меня всегда на душе спокойней становится. Но сегодня сердце тоскливо сжалось, потемнело в глазах, даже слезы выступили. И я отвернулся, будто чем-то занят. К счастью, Дулма ничего не заметила.

Мы с ней попили чаю. Вообще-то мне нравится самому на кухне возиться. За день насидишься над бумагами, так потом домашняя стряпня кажется не только отдыхом, но и развлечением. Да и мозг отдыхает. Думаешь только о том, как бы чай не убежал, да как бы его не пересолить{25}. А готовлю я неплохо. Дулме нравится моя стряпня — вот я и стараюсь.

…Это утро было на удивление приятным. Я изо всех сил старался быть веселым. Дулма тоже выглядела жизнерадостной, хотя глаза у нее нет-нет да и становились влажными. Но я понимал, что ни о чем она не догадывается, а просто, шутя со мной, думает в то же время о том, что останется без родного человека, что дом на несколько дней опустеет. Однако, уходя на работу, она надолго приникла ко мне, словно почувствовала, что мы уже не увидимся.

И мне неудержимо захотелось крикнуть о том, что, когда она вернется домой, меня уже не будет. О том, что я ухожу, ухожу навек и нам уже не встретиться…

Но сдержался. Посидел, успокоился, утер слезы. Подготовил свое барахлишко. На всякий случай положил в рюкзак лекарства и шприцы, приготовленные Дулмой, — тяжелее не будет.

А времени только девять часов. Вышел на улицу искать попутную машину. Во дворе играли ребятишки.

— Вы куда, дядя Дагва? Ваш Туна скоро приедет?

— Да вот прогуляться вышел. А Туна дней через десять вернется, — ответил я и направился к близлежащему скверу. Мимо сновали легковые машины и грузовики, а в сквере возились дети, играли в свои шумные игры. Их громкий смех сменялся горестным плачем. Хорошо, что под этим ясным, голубым небом им нечего бояться. Им ли не петь: «Пусть всегда будет солнце». И я, позабыв обо всем на свете, сел и долго смотрел на этих милых мальчишек.

Наконец, опомнившись, я вскочил и зашагал к дому. Проглотив завтрак, дописал начатое вчера письмо и еще раз перечитал его.

Я сложил письмо и засунул его в ту самую расчетную книжку, о которой сказал Дулме еще вчера вечером. Чтобы не хватились сразу, набросал и оставил на столе записку:

Я еще раз проверил свои пожитки и, будто вор, опасаясь нескромных взглядов прохожих и прихватив из сарая приготовленное оружие, выскочил на дорогу. Как на зло, ни одного такси не было. Еле дождался машины, чтобы исчезнуть и не попасться на глаза знакомым. Такси отпустил лишь у начала западного шоссе. Присел и стал ждать попутки. Это оказалось не так-то просто. Одни шли не в ту сторону, другие, не останавливаясь, проносились со свистом мимо.

Солнце начало клониться к горизонту. И пока я ждал, мысли мои сами собой вернулись к дому, к моему решению, хотя я уже зарекся возвращаться к этой теме.

«Ну куда, куда и за каким чертом ты собрался? — вновь затвердил мне тот самый внутренний голос. — Зачем нужно сбегать от забот и внимания близких и друзей? Что ты найдешь вдали от них? Возвращайся, пока не поздно. Разве это не счастье — закрыть глаза в кругу семьи, окруженным любовью и заботой близких. Это же законное желание человека. Нужно быть полным идиотом, чтобы самому себя загнать в ссылку».

«А так ли это, Дагва? — спрашивал кто-то другой. — Разве мужчина возвращается с полдороги, не достигнув цели? Где тут нарушение человеческих законов? Есть же в конце концов и закон, по которому человек должен бережно относиться к своему ближнему. Мало ты истязал жену и детей, родных и знакомых? Они же с ног сбились, изыскивая средства, чтобы хоть как-то тебе помочь. Так в чем же ты неправ, если решил не мучить их ожиданием своего неминуемого конца?! Так ли уж велика разница, покинешь ты их живым или мертвым?»

Трудно сказать, какой голос во мне одержал бы верх и до чего бы доспорились моя болезнь и мой разум, если бы рядом не остановилась машина.

Здоровяк шофер, с ног до головы выпачканный в солидоле, словно напоказ — с техникой, мол, работаю — стал добавлять масло в мотор.

— Куда едете? — спросил я.

— В Тунхэл. Жрет масло, как проклятая, не знаю, что и делать. Только добавил, так опять нет! — раздался его неожиданно высокий голос. Меня разобрал смех: медведь-медведем, а пищит.

— Мне туда и надо, захватите? — попросил я.

Водитель внимательно оглядел меня с ног до головы, будто заподозрил во мне преступника, и… согласился. Вечером мы передохнули и поужинали в Мандале, а ближе к полуночи добрались до Тунхэла. Я сошел у железнодорожной станции. Подождал проходящего поезда Улан-Батор — Сухэ-Батор, поднялся в тамбур и устроился там на площадке.

В тамбур выглянула проводница.

— Вы прошли бы в вагон. Здесь же неудобно, — мягко предложила она.

— Да мне сейчас выходить, — ответил я.

Приветливо улыбнувшись, проводница скрылась в служебном купе. А у меня перед глазами тут же появилась улыбка Дулмы. Но тут из служебного купе выплыла надменная девица, окинула меня холодным презрительным взглядом и, не успел я рот открыть, наговорила с три короба. И что я нарушаю железнодорожные правила, и что она сейчас позовет контролера и меня оштрафуют, и так далее, в том же духе, не давая мне и слова вымолвить.

На мое счастье, к нам подошла первая проводница, настроенная куда более миролюбиво.

— Что ты привязалась к человеку, ему же сейчас выходить, — напустилась она на сменщицу, защищая меня.

Девица гордо удалилась. Поезд остановился на полустанке Нарет-Зорлог, и я сошел. Моя защитница подала мне вещи, протянула на прощанье руку. В дверях вагона показалась надменная девица, но уже явно поостывшая.

— До свиданья, дяденька, не сердитесь, — улыбнулась вдруг она.

«Когда она не злится, у нее и лицо приятное, — подумал я. — Будь у меня время, непременно убедил бы ее, что злиться ей очень не идет». Но поезд уже отходил, набирал скорость, и мне показалось, что он увозит от меня и милые людские лица, и радостный смех, и мое счастье. Я смотрел вслед уходящему составу до тех пор, пока не исчезли в темноте красные огни последнего вагона. Постоял еще немного один-одинешенек в кромешной тьме и двинулся на шум реки Хары. Оказавшись на берегу, включил карманный фонарик — хотел отыскать брод. Но сильное течение реки подсказало, что если нет у меня желания расстаться с жизнью немедленно, то лучше подождать с переправой до рассвета.

Подложив под голову рюкзак, я улегся под кустом тальника. Надо мной в глубине неба перемигивались звезды, а в ровном шуме реки временами слышалась диковинная мелодия. Воздух был наполнен запахом свежей зелени, дышалось глубоко и легко. Полежав какое-то время и ощутив голод, я поел мяса, запил его холодной водой из Хары.

«Покурить бы теперь, да табак далеко спрятан», — посетовал я.

Итак, путешествие мое началось. Первый день прошел по плану. Действия мои подозрений ни у кого не вызвали. Дулма уже прочитала записку на столе и осталась спокойной. Шум поднимется дней через двадцать, а я уж к тому времени доберусь до дремучих лесов горы Нойон. Куда я подался — никто не знает и догадаться не может, так что подите меня поищите… Как только рассветет, переберусь через реку, войду в лес, поднимусь в горы, а там от одного хребта к другому пройду до вершины Нойон.

С этими мыслями я уснул. На рассвете меня разбудил гром. Почувствовав себя хорошо отдохнувшим, я снял обувь и смело двинулся через Хару. Тяжелый рюкзак мотал меня из стороны в сторону, как пьяного. Если бы кто-нибудь видел, как я переправлялся, спотыкаясь, скользя по камням и стуча зубами от холода, живот бы надорвал со смеху.

Собиралась гроза, и я прибавил шагу. Горы поднимались все круче, а рюкзак все сильнее давил на плечи. Теперь пот лил с меня градом. Если сейчас попасть под ливень, то обострение болезни не миновать.

Забравшись поглубже в лес, я все-таки успел до дождя соорудить из ветвей нечто вроде стенки и поставить маленькую палатку.

Ливень быстро прошел, небо прояснилось, и я продолжил свое путешествие.

Мое решение двигаться все время по горам оказалось серьезной ошибкой. Как я ни экономил, на седьмые сутки вода во фляге кончилась. Рот пересох. Я ослаб и чувствовал себя все хуже. А тут еще, неудачно пропетляв целый день, вышел чуть ли не на то же место, где ночевал вчера. Не в силах поднять рюкзак, тащил его волоком. Захваченные из дома хлеб и мясо давно уже кончились. Осталось пять банок консервов и немного борцоков.

Впрочем, дело даже не в скудных припасах — глаза на еду не смотрели. Хотел было через силу проглотить борцок и почувствовал вдруг — не могу. Жар поднялся, губы пересохли, все тело ломило, а голова раскалывалась от боли. Видно, все планы мои пойдут прахом. Как говорится: человек предполагает, а бог располагает. Не иначе, погибну от жажды и голода на гребне этих уединенных гор. Вот что значит бежать от дома и людей, самого себя гнать в ссылку. Кайся теперь, да уж поздно.

Я понял, что дальше ни пешком, ни ползком двигаться не смогу. Принял лекарство, пытаясь восстановить силы, успокоиться. Вытащил из рюкзака палатку, но поставить ее так и не смог. Лег навзничь, положив под правую руку ружье, а под левую нож и фонарик. Ветер раскачивал вершины деревьев, гнал по небу облака. На разные голоса щебетали птицы, выстукивал морзянку дятел.

От долгого лежания с глазами, устремленными в небо, закружилась голова, вслед за облаками поплыли деревья. Боль во всем теле стала так нестерпима, что я застонал.

«Ну что, Дагва! Достукался. Исполнились твои желания?! Так чего же ты теперь воешь? Хоть в крик кричи, да твоя Дулма за горами и долами, она не услышит», — донимал меня внутренний голос.

«Не ищу я ничьей жалости, — мысленно ответил я, — а застонал оттого, что сил уже нет сдерживаться».

Эх, сейчас бы хоть глоток — промочить горло, а там будь что будет. Измучился вконец. Видно, пришел мой час. Даже подняться не могу. Винтовка дулом к ногам лежит. Попробовал подтянуть — не осилил. Понял, что лежа мне ею не воспользоваться. Нащупал нож. Он не раз верно служил мне. Но страшно и омерзительно добивать им зверя, а тем более убить человека. Меня передернуло. Отшвырнул бы его от себя, да что с собой-то делать? Куда ударить, чтобы кончиться без мучений? В сердце?

А сердце постукивает, будто говорит: погоди, я хочу простучать все, что мне природой положено.

Тронул горло. А оно в ответ: я пересохло, мне все одно конец. Если есть за мной вина, так ничего не поделаешь. Но прежде смочи меня хоть одним глотком, а там поступай как знаешь.

Нет, никак не могу. Не осмеливаюсь. Время от времени приступ боли накатывается, проходит по всему телу.

«Самоубийство — чем оно от убийства отличается? Можешь ли ты, Дагва, быть столь мерзкой скотиной?» — заговорил теперь во мне голос здравомыслия.

Нож выпал из разжавшейся руки. Как не собрать всю волю, все силы в кулак, когда не смерти, но жизни жаждет каждая клетка тела?!

Пошарил вокруг, сорвал пучок травы, пожевал, надеясь, что сок ее смочит глотку, но влаги не было, а горечь лишь раздражала нёбо. Краем глаза увидел растение, похожее на бурьян. Покачиваясь по ветру, оно как бы дразнило меня: а ну-ка, поймай. Но пальцы не доставали до стебля, и я безуспешно пытался его ухватить. Наконец, на мое счастье, сильный порыв ветра пригнул стебель почти к самой земле, и я поймал его двумя пальцами. Сделать это оказалось не легче, чем набросить аркан на шею необъезженного скакуна. Перебирая пальцами, я наконец ухватился за стебель. Бурьян дергался и извивался в руке, как лама в пантомиме цам, — и корень у него был крепкий, и стебель неломкий, так что в борьбе с ним я окончательно изнемог.

Наконец мои бесчисленные попытки увенчались успехом и вырванный с корнем кустик был у меня в руке. Победить его оказалось труднее, чем, бывало, в юности усидеть на коне, держась только за его уши. Медленно, чтобы продлить удовольствие, я пожевал сначала листья, потом принялся за стебель. Горьковатый сок вызвал обильную слюну. Уверен, что ни одному ученому его открытие не принесло столько радости… Да, как дорога нам любая малость, если она досталась упорным трудом! Взять хоть этот бурьян… Даже его горький вкус мне нравился, и слюна от него выделялась обильная.

Я отвлекся и, видимо, от этого боль в теле поутихла. Но, как говорится, и любимое блюдо опротивеет, если есть без меры. Во рту стало так горько, что меня вырвало.

Стемнело, и зажглись звезды. Смолкли птичьи голоса, все чаще над головой проносились летучие мыши. То тут, то там ухали филины, потрескивали ветки. Страха я не испытывал, но лежать было неудобно. Подтянул-таки поближе ружье, фонарик и больше не двигался — слушал звуки ночного леса, глядел сквозь деревья на звезды.

Стало прохладно, а на меня, едва отступила сильная боль, напала зевота. Шумели, покачивались на ветру деревья…

Где же это я лежу? Чу, шаги!.. Опять потерял сознание и очутился в больнице? Вокруг меня толпятся люди. Прислушиваюсь. Топ-топ-топ… Нет, это не топот. Шаги легко прошелестели совсем рядом. Открыл глаза. Темень. Звезды. Ах да, я же один в лесу. Весь напрягся. Правой рукой нащупал затвор ружья. В левой — фонарик. Слышно, как колотится сердце.

Чую, что рядом хищник. Ясно, это не медведь, но в этих местах и волки, и рыси, и лисицы водятся. Надо держать ухо востро. Пока дышу, поживой зверю не стану. Сжав зубы, приподнял голову, зажег фонарик и вздрогнул: в нескольких шагах от меня широко разинутая пасть и оскаленные клыки!.. Нервно нажал на спусковой крючок, и тишину разорвал треск выстрела. Что говорить о зверье — я сам перепугался до смерти. Эхо выстрела, показалось, ломало стволы и рушило скалы.

Постепенно все стихло, и сердце забилось ровнее. Попробовал приподняться — и получилось. Посветил вокруг фонарем. Ничего. Вспомнив, что жевал перед этим горький стебель, опять пососал кусочек. Снова стал одолевать сон. Я был уверен, что напуганный выстрелом и резким запахом пороха зверь ни за что ко мне не приблизится, но на всякий случай снова зарядил ружье. После испытанного страха мной овладела полная расслабленность и так сильно захотелось спать, что глаза закрылись сами собой…

…За год лечения на какие только процедуры меня не гоняли! Облучали кварцем и прижигали спину, живот и ноги. А теперь, значит, решили поджарить и лицо?! Прижигают всего несколько минут, но мне кажется, что прошла вечность. Медсестра, видимо, отошла да с кем-то и заболталась. Я стал мотать головой, пытаясь спрятать лицо, но тщетно — припекать стало еще сильней. Изнемогая, я заревел: «Сестра!..» — и проснулся. В просвете между деревьями прямо надо мной стояло полуденное солнце.

Ну до чего же все-таки человек стыдлив и стеснителен! Придя в себя, я стал оглядываться, а не слышал ли кто, как среди леса я вдруг ни с того ни с сего кличу медсестру?

Приподнялся и сел. Подвигал пальцами, руками. Вроде здоровехонек. Нажал там, сям, пощупал. Побаливает в животе. Но голова свежая, ясная. Силы прибавилось. Встал, осмотрелся вокруг. Ночное происшествие вспомнил уже как сон, однако волки-то и вправду подходили ко мне.

Двое. Один сидел метрах в пяти от меня, в ногах. Густая трава там примята. Другой на таком же примерно расстоянии устроился с противоположной стороны. Ясно, сожрать готовились. Как только я осветил фонарем сидевшего в ногах волка, тот от неожиданности оскалился. А уж как из ружья бабахнул, так хищников словно ветром сдуло. Не будь мой сон настолько чутким, мной бы того — закусили бы. Судя по всему, эта пара выслеживает меня уже вторую ночь. И в предыдущую ночевку слышался шелест травы поблизости. Днем, видимо, держатся поодаль, но из виду не упускают.

Напасти теснят меня со всех сторон. Мало того, что несу в себе неизлечимую болезнь, что кончилась вода, что душа не на месте, так еще хищники того и гляди сожрут. Ну да теперь делать нечего, сам сюда стремился.

Мне рассказывали о ламе, что лет десять прожил в одиночестве в горах Сэрвэ. Разругался он в монастыре с наставниками и, опасаясь за свою жизнь, сбежал куда-то в глушь… Верно, вспомнил: добрался он до Гоби и поселился в пещере на летних пастбищах. И всего-то было у него кремневое ружьецо да немного пороха. А у меня немецкая винтовка, ящик патронов и множество всяких вещей, вплоть до иголки с ниткой. Лама жил в выжженном солнцем Гоби, а я нахожусь на щедром Хангае. Тут нет недостатка ни в воде, ни в топливе, да и охота богатая. Средств к существованию у меня куда больше! Вот только хворобу свою пересилить бы, не дать ей одолеть меня.

Стал я разглядывать траву, горечь которой выгнала вчера боль из моего тела. Похожа и на даурский мордовник, и на колокольчик с золотистым стеблем. Стал искать, не растет ли еще поблизости. Оказалось, этого «бурьяна» вокруг — целые заросли. Я успокоился, сорвал один кустик. Вчера, видимо, от бессилия я возился с ним так долго, а на самом деле вырвать его из земли очень легко.

Пока есть силы, решил, нужно добраться до воды. Она должна быть на вершине горы Нойон, на северном ее склоне. Однако путь туда неблизкий. Каменные осыпи придется переваливать и по скалам карабкаться. Я пожевал только что сорванный стебелек, съел борцок и снова начал зевать. Уснул крепко и проснулся только оттого, что ощутил на лице холодную влагу.

Солнце уже зашло. Я обнаружил, что долгое время проспал, притулившись к рюкзаку. Накрапывал дождь. Словами не передать охватившей меня радости. Я быстро расставил котелок, чашку, расстелил плащ — все, во что можно было собрать воду.

Дождь пошел во всю силу. Я ловил капли открытым ртом, подставлял под них ладони, слизывал воду с травы и наконец утолил свою жажду. А дождь все шел. Посуда наполнилась до краев. Лишнее я слил во флягу, вскипятил и попил чаю. Поел. Наверное, я здорово проголодался, потому что набросился на еду с жадностью, а чай мне показался вкуснейшим напитком на свете.

Но внутри у меня, где-то над желудком, все же побаливало — это пищевод. Я подбросил в огонь валежника, забрался в спальный мешок. Но сон не шел.

Сколько ученых мужей жизнь положили на то, чтобы найти средство лечения моей болезни, а отыскать не могут. Научились уже сердце и почки человеку пересаживать, совершают полеты в космос, изучают звезды, занимаются проблемами, казалось бы, непостижимыми для человеческого разума. Так неужели же секрет лечения подобного недуга сложнее всего? Или не обращают на это должного внимания? Быть не может! Спасение человеческой жизни всегда волновало науку. И не может быть, чтобы возбудитель болезни был неуязвим. Должна быть сила, побеждающая его. А интересно, привязывается эта дрянь только к человеку или и к животным тоже?

Вообще-то мне не приходилось слышать, чтобы у того или иного вида скота была обнаружена какая-либо опухоль. Значит, встречаются они только у человека. Видно, тут дело в пище или в одежде, которую мы, люди, надеваем на себя — черт его знает! Нет органов, которые бы не поражались раком: горло, легкие, печень, почки, желудок. У меня рак желудка и пищевода. Значит, перспектива такая: похудею до предела, стану живым скелетом и умру от голода. Я уже потерял не меньше двадцати килограммов, но до скелета мне пока далеко. Ну что ж, хоть день, да мой.

Случись вчерашний приступ дома, сколько беспокойства принес бы я семье! А теперь я совсем близок к цели. Вчера намеревался покончить с собой. Надо же, какую глупость чуть не совершил! Хорошо еще, что не хватило на нее ни сил, ни смелости.

Я живу. Я продолжаю жить. Костлявая рука смерти меня не осилила. Коварная, она всякий раз нападает, когда и без того трудно. Все равно, мол, погибаешь от жажды. Да еще зверей лютых, своих друзей, норовит на тебя натравить. Смерть, если ты живое существо, то существо без чести и совести. И повадка-то у тебя бессовестная — подтолкнуть падающего. «Нет, так легко я тебе не поддамся, не рассчитывай», — уверял я вслух в общем-то самого себя.

Под руку снова попал тот золотистый стебелек. Глядя на него, я припомнил старую публикацию в каком-то журнале о краснокожих, коренных жителях Америки — индейцах. Их воины когда-то носили при себе особым способом обработанные головы побежденных врагов; череп наполнялся вытяжками из многочисленных растений, сжимался до размеров кулака, усыхал, приобретал прочность камня, причем лицо сохраняло прижизненные черты. Подобная обработка была чрезвычайно трудоемкой. Известно, что индейцы великолепно разбираются в гомеопатии, знают целебные растения. Возможно, есть у них средство и для лечения опухолей. Во всяком случае, раком они не болеют… А вот еще были заметки американского медика, прожившего год среди индейцев. Изучая их траволечение, этот ученый в общих чертах выяснил компоненты, входящие в состав их рецептов. Договорился приехать еще раз, чтобы продолжить изучение, некоторые растения забрал с собой. В заметках говорилось что-то еще о его исследованиях этих растений в лабораторных условиях, но почему-то дело дальше не двинулось. То ли не смог он поехать снова, то ли индейцы так и не раскрыли ему тайны своего врачевания.

Кто поручится, что бесконечно разнообразная земная флора не имеет снадобья, способного противостоять этой болезни. Может, таким волшебным качеством обладают даже цветы и травы, что ежедневно стелются у нас под ногами? Знать бы только, каких цветов и листьев нужно насобирать, из чего настой или отвар приготовить… Я сорвал веточку моего золотистого бурьяна и отправил ее в рот. Вскоре меня снова одолел сон.

Проснулся около полудня. Небо прояснилось. До чего же чист и свеж лесной воздух после дождя, напоенный к тому же смолистым запахом хвои! Я пришел к выводу, что золотистый стебель обладает свойствами снотворного. Почувствовав себя намного бодрее, я решил продолжить путешествие.

За синим хребтом на горизонте вздымалась в небо скрытая дымкой гора Нойон. Я добрался до нее на двенадцатые сутки, поднялся на западную вершину. Сюда, видно, давно не ступала нога человека. Осел и почти рассыпался обон. Выцвели, оборвались разноцветные ленточки. Вершину сооружения придавило засохшее дерево.

Я разбил палатку на площадке перед обоном. Раньше здесь рассаживались ламы, читали молитвы, совершали жертвоприношения, затем сходились борцы. Вспомнив, что под скалой за обоном бьет ключ, я поспешил к нему, прихватив кружку и флягу. От сердца отлегло, когда увидел прозрачный, чистый ключ и понял, что жажда теперь не будет меня мучить. Выпил полную кружку. Приготовил суп из тушенки, поел. Почему-то вспотел. Оттого, видимо, что давно не ел мяса. Потом восстанавливал обон. Здесь, на этой вершине, я пробыл пять суток.

Гора Нойон — одна из самых высоких в стране. На вершине, куда я забрался, долго не проживешь. Она постоянно скрыта облаками. Сейчас полдень, а туман еще не рассеялся. Где-то поблизости должны быть пещеры. Где же они? О пещерах горы Нойон существует множество легенд. Но легенды легендами, а есть ли здесь пещеры на самом деле? Хоть бы одну найти. И Робинзон Крузо, заброшенный на необитаемый остров, да и тот лама, что скрывался в Гоби, спасая свою жизнь, прежде всего исследовали местность, искали крышу над головой. И я должен действовать так же. Взяв все самое необходимое, ружье, патроны и нож, я отправился на поиски. На южном склоне горы не было каменных осыпей, скалы поросли редким лесом.

Сначала я двинулся на запад от родника исследовать Борогинскую падь. Западная часть горы ничем не отличалась от южной. Спустился ниже. Склон зарос кустами черной смородины. И здесь давно не было людей, иначе они обязательно оставили бы следы — помяли, поломали бы ветки кустарника. Крупные черные ягоды так и просились в рот. Я не удержался, набрал целую кружку смородины. Да здесь не то что кружку, запросто можно было бы наполнить ведер десять. Много было и кислицы. Внезапно с высокого места я заметил в просвете между деревьями двух антилоп. О, человек — плотояднейший из хищников. Как только я увидел эту пару, во мне вспыхнуло неодолимое желание попробовать свежего мяса. Прячась за деревьями, подобрался ближе. Антилопы щипали траву, изредка прислушивались и прядали ушами. Бедняги, они не знали, что на них уже направлен холодный черный зрачок стального ствола. Я выстрелил. Одна антилопа упала, другая в несколько прыжков скрылась в чаще. Теплую еще печень убитого животного съел сырой. Остальное, смертельно усталый, еле дотащил до палатки: не хотелось бросать свой первый охотничий трофей на произвол судьбы.

Прошло несколько дней. Я чувствовал себя то хуже, то лучше… Домашние мои, скорее всего, уже обнаружили оставленное письмо. Что там сейчас поднялось?! Ищут — с ног сбились. С Дулмой, наверное, плохо. Мама человек сдержанный, но как она все это перенесет? Они же в отчаянии потеряли всякую надежду. Конечно, прошла неделя и что-либо предпринимать уже поздно. А мне надо подумать о себе. Прошлой ночью земля и деревья покрылись плотным инеем. Со дня на день сильно похолодает. Болезнь же моя, говорили, с приходом холодов обостряется. К тому же мясо скоро кончится. Теплой одежды у меня нет — думал ли я, что дотяну до холодов? А между тем с той поры, как ушел из дома, состояние мое если и хуже, то не на много. Уж месяц-то я еще протяну. Да и то сказать: не сидеть же мне в ожидании конца. Человек на жизнь уповает, а не на смерть. Но зимой и замерзнуть, и с голоду умереть можно. В холода животные спустятся с засыпанных снегом вершин. Да, подумать нужно обо многом.

В один из дней я поднялся на восточную вершину горы Нойон, откуда виден город Дзун-Хара. По дорогам на Хэлэхин-овор и Билуут-адаг мчались, поднимая пыль, машины. Начиналась жатва. На востоке, вдоль берега реки Хары проходит железная дорога. Видно, как движутся по ней поезда. Не так уж я далеко от людей. С востока порывом ветра донесло рокот трактора. В падях Баянголадагского и Мэхээртского перевалов косят сено. Куда ни глянешь, везде идет работа, подготовка к зиме. Даже пестрые бурундучки бегом тащат в норки зерно и ягоды, к зиме запасаются. «Все, кроме тебя, Дагва, деятельно стремятся к жизни». И я решительно поднялся, прервав размышления.

В горах Нойон и медведи, и рыси, и волки водятся. Углубись в лесную чащу — сплошь да рядом на хищника наткнешься. А вот оленя или антилопу встретить трудно. Оно и понятно, среди такой массы врагов уцелеть нелегко. У подножья горы водятся кабаны. Белок — видимо-невидимо. Есть лисы, корсаки, дикие кошки. Трое суток бродил я, не возвращаясь к палатке. Изголодался, устал. На обратном пути в теснине меж двух утесов наткнулся на пещеру. Небольшое углубление с широким входом. Приглядевшись, понял, что здесь бывали люди, жгли костер. Стены покрыты копотью. Однако следы давние. Воды поблизости нет. О том, чтобы приносить ее сюда из родника, нечего и думать. Скоро пойдет снег. До весны буду топить воду из снега, а там, если останусь жив, передвинусь с палаткой поближе к воде. Назавтра я перебрался в пещеру. Вход заделал буреломом и травой, из ивняка сделал дверь. Внутри соорудил деревянные нары, выстелил их толстым слоем мха. Сверху положил спальный мешок и лег опробовать свое ложе. Получилось удобно, кровать как кровать, даже с периной.

Голь на выдумки хитра: связал рукава у полиэтиленового плаща и принес воды. Хватит на целую неделю. И тут внезапно скрутил меня новый приступ. Болезнь словно подстерегала, когда я закончу свое благоустройство. Когда тебе хорошо, ни о чем и не помнишь, а тут, свалившись, я вспомнил, что уже давно не принимал никаких снадобий. Выпил. Пролежал ровно трое суток. Вот уж и сил не стало подняться. Сон не шел, а тело так и ломило. Долгая ноющая боль временами переходила в нестерпимо резкую, потом ненадолго отпускала… Видно, правду говорят, что больные, вроде меня, уходят из жизни в холодную пору года. Сейчас как раз время. Два месяца, как я покинул дом. Сейчас шум поутих, обо мне только дома и вспоминают. Дулма плачет, растравленная досужими слухами да выдумками.

Больно. Кажется, что угодно отдал бы, чтоб избавиться от этой муки. Допил лекарство и все отвары из трав, кроме бурьяновой настойки. Теперь выпил и ее. Через десять минут покрылся холодным потом, боль утихла, потянуло в сон. Проснулся только в полдень следующего дня.

Прислушался к себе — полегчало. Ну как не поверить, что бурьян-то волшебный. Последний месяц не пил я настойки из него — боялся, что привыкну и не смогу без нее засыпать. Сейчас решил пить, но только по вечерам.

Три вечера подряд засыпал как убитый, а на четвертый день поднялся — самочувствие нормальное. Зато снадобья осталось совсем мало, надо до снега еще насобирать.

Я собрал по пучку каждой травки, что мне встречалась, а их названия записал на бересте. Ну, не то чтобы названия — подлинных наименований я знал не более десятка. Нет, названия растениям я давал произвольно, по внешнему виду и цвету: ячий хвост, синий горошек и так далее. Природа удивительно богата. Я набрал около пятисот различных видов трав и цветов. Но золотистый бурьян как будто бы не рос на горе Нойон. Целая неделя прошла в безуспешных поисках. На восьмой день, потеряв терпение и надежду, я двинулся на то место ночевки, где чуть было не распростился с жизнью. Полдня искал и с трудом обнаружил на прежнем месте всего два кустика. Бережно выкопал их. Теперь можно было смелее смотреть в будущее.

Я вернулся к пещере и тотчас ощутил груз навалившихся новых забот. Натаскал к жилью хвороста и дров. А как прокормиться? Начало холодать, выпал первый снег. Уходя из дома с мыслью, что у меня больше шансов умереть, чем выжить, я совершил большую ошибку…

Спички кончались. Я попытался сделать огниво из напильника — не смог найти кремень. Попробую использовать белый кварц. Трут приготовил из высушенной гусиной лапчатки, щитовника и других растений. Покидая пещеру, засыпал угли золой, чтобы сохранить огонь. Трудно стало с одеждой. Настало время подумать и о запасах на зиму.

На самом гребне хребта стали появляться следы оленя и изюбра. Оставив хозяйство, я вышел на охоту. Животные бегут на восток от хребтов Боро и Бор. Видно, на западе охотников до черта. Вряд ли, конечно, кто-нибудь из них отважится преследовать оленя до самой вершины горы Нойон, но передвигаться я стал осторожней.

Однажды в теснине между двух склонов засек пасущееся стадо оленей. От дома близко, и я решил не упускать счастливой возможности, выбрал и свалил одного, потом другого. Больше сейчас не стоит. Как похолодает, завалю кабана-секача, и будет с меня. Осталось только настрелять волков и лис, нашить теплой одежды и пережить зиму…

На разделку и доставку к пещере двух оленьих туш ушло десять дней безостановочной работы. Чувствую себя неплохо, вес вроде бы не теряю, аппетит есть. Снова подался на охоту, чтоб запастись необходимым.

Как нарочно, волки исчезли. За неделю исходил ближайшие горы, а вернулся с одним волком и двумя лисами. Принялся выделывать шкуры. Робинзона Крузо я читал, о житии сэврэгинского ламы мне рассказывали, так что мало чего я не знал или не умел. Из оленьей шкуры я сшил сапоги не сапоги, бахилы не бахилы, но нечто такое, куда можно было засунуть ноги, чтобы не замерзли. Вернее даже сказать, не сшил, а пришнуровал части шкуры одну к другой. Зато из волчьей шкуры сшил такие чулки, что никто бы не отказался. Их я надевал вместе с обувью, у которой был лишь один-единственный недостаток. Сшитая из сырой оленьей шкуры и затем высохшая, она не позволяла садиться, если надеваешь ее стоя, и не давала встать, если обуваешься сидя. Из волчьей же шкуры смастерил душегрейку и надевал ее под плащ. Из лисьих вперемежку с волчьими кусков шкур соорудил шапку, которая могла служить и капюшоном. Вот только брюки никак не выходили. На все это шитво ушло больше месяца.

Стояла середина ноября. Я спустился к подножию горы, чтобы поохотиться на кабанов, запастись салом. Снега в лесу в иных местах намело по пояс. На голых плоских вершинах следов животных не было видно. А на свежем снегу темнели круглые ямки — следы рыси. Прошла недавно. Может забраться на дерево и прыгнуть сверху. Пошел осторожнее. Спустился еще ниже. Только вышел было на поляну, вижу — над узкой и неглубокой ложбинкой прыгает с одного края на другой небольшой волк. Я притаился и вскоре заметил на дне ложбины какого-то серого зверя, он лежал на спине, задрав кверху все четыре лапы. При каждом прыжке волка через ложбину этот зверь — я принял его за другого волка — сучил лапами, пытаясь дотянуться до брюха прыгуна. Видно, и волки порой играют, словно дворняги. «Но ты-то, серый разбойник, свое сейчас отыграешь», — подумал я и прицелился в того, что скакал над ложбиной. Опустил ствол и передвинулся на пару шагов, выбирая место, чтобы стрелять наверняка. Волк в это время бросился на лежащего в ложбине зверя. А через несколько мгновений, прекратив борьбу и вытянувшись во весь рост, он дергался в агонии. Оказавшись теперь над ним, все еще рвала ему брюхо рассвирепевшая рысь. Метким выстрелом я оборвал звериный рык, и в лесу стало по-прежнему тихо.

Так, совершенно неожиданно, одна пуля принесла мне двойную добычу — волка и рысь. День выдался удачный. Волк не побежал от рыси, — это я видел, — но вот кто на кого напал? Видно, кто опередил, тот и победил. Если бродить по лесам, и не такое увидишь.

Через несколько суток удалось подстрелить секача и, разделив на части, кое-как перетащить домой. Запасся и мясом, и салом. Соорудил таганок, он мне и очагом будет, и по вечерам вместо лампы послужит. На сале жарил оленину с диким луком, получалось — пальчики оближешь. Можно сказать, что это лучшее блюдо из всех, что я когда-либо готовил.

В зимние холода без нужды вылезать из тепла не станешь. Разве что понадобится подтащить дрова, набрать и растопить снег, погулять на свежем воздухе. Большую часть времени находишь себе дело на нарах. Да и бродить во время волчьих свадеб даже со скорострельной винтовкой небезопасно.

Лама, живший в горах Сэрвэ, ходил в одежде из шкур горного козла, а я, хозяин горы Нойон, стал носить волчью шкуру. Кое-как сшил себе и меховые штаны на казахский манер. Гляди-ка, заправским портным заделался.

Когда шить стало нечего, снова одолели мысли о доме, детях.

Метели и морозы крепко заперли меня в пещере. От безделья короткий зимний день тянется бесконечно. И рад бы чем-нибудь заняться, да нечем. Наточил перочинный нож, потом взялся за маленький походный топорик. Так навострил, что хоть волос им на лету рассекай.

Посуды у меня явно не хватало. Приготовишь пищу — а положить не во что. Ну так вот: чем без дела сидеть, лучше верблюдов пасти, и я принялся вырезать блюдо. Через пару дней обновил свое изделие — отведал на нем аппетитной оленины. Чем же теперь заняться?

Начал резать поделки из березы и корня караганы. Дошел до того, что лучины для разжигания огня выстругивал, как зубочистки. Самочувствие какое-то неопределенное: нельзя сказать, чтобы был здоров, но и хвори во мне вроде бы нет.

После очередного приступа несколько дней лежал в лежку. Если бы рядом был хоть кто-нибудь, головы бы поднять не смог. Ну, а в моем положении приходилось хоть ползком ползти, но разжечь огонь, согреть воды, попить… До последнего времени, преодолевая слабость, готовил мучную похлебку, так теперь и мука кончилась. Через несколько суток пришел в норму. Выполз наружу. Скоро наступит время охоты, а пока дичи мало, лишь изредка покажется одинокая рысь. Деревья покрыты шапками снега, заметно увеличился снежный покров на северном склоне.

За обоном множество скал, каменных осыпей, крутых утесов, глубоких оврагов. Лазать там опасно: можно свалиться, покалечиться. Однажды загнал туда рысь, а приблизиться не решился, пришлось вернуться. Но после таких походов улучшаются аппетит и сон. Вот так и проходит время.

Морозы ослабли. Зима подходит к концу. Еды остается все меньше. Захотелось супа из свежего мяса косули. Чтобы ее добыть, надо спуститься к подножию южного склона. Попробовал — снег не пускает. Возвращаясь, где-то на середине склона начал скользить. Глядь, из-под огромного, размером с юрту камня поднимается парок. Взобрался чуть выше и вижу в промоине величиной с тоно стоит мутноватая, с желтизной вода. На северном склоне этой горы источников много, но этот отличается от всех других родников. В воде — маленькие белые цветочки. Края промоины покрыты льдом. Как ни наклоняюсь, до воды не достать, того и гляди, соскользнешь вниз. Лег на живот с того краю, что пониже, — насилу дотянулся. Еле-еле достал. Вода не холодная. Зачерпнул кружкой — в воде суетятся бесчисленные большеглазые насекомые, похожие на головастиков. Интересная штука — каких только сюрпризов не преподносит природа! Мало того, что высоко в горах не замерзает в сильные морозы маленький родничок, так в нем еще и цветы живут, и насекомые обитают. Странное явление, ни за что не поверил бы, если не увидел бы собственными глазами. «А источник-то, видать, минеральный. Может, целебный даже», — предположил я и выпил кружку. Обычно зубы от холодной воды ломит, а тут ничего. И то ли пить мне хотелось, то ли вода показалась такой вкусной, только я одну за другой осушил три кружки.

Посидел на краю промоины, понаблюдал за живностью в воде. Насекомые в ней так и кишат. Занятно было бы посчитать, сколько их попало ко мне в желудок.

…И тут началось. Сначала я почувствовал резь в животе, потом его раздуло до невозможности, так что и сидеть стало трудно. Верно говорят: стоит собаке раз запнуться, еще семь раз споткнется. Так и ко мне теперь всякая зараза пристает. Мало своей прежней, так еще одну болячку приобрел. Состояние как при дизентерии, а до дому не так близко, да и там один синтомицин. Видать, вода в роднике заражена болезнетворными бактериями. Но с другой стороны, вода незамерзающего зимой родничка, в которой сохраняется жизнь, вряд ли может быть опасной для человека. Только полегчало мне в последние дни, так на́ тебе — снова здорово.

Но пока я шел домой, боль отпустила, рези кончились, живот опал. Даже синтомицин пить не стал.

Теперь я почувствовал, что проголодался. Оставленные перед уходом на огне свиная грудинка и оленина были готовы. Запах был до того соблазнительный, что я буквально набросился на еду и съел, пожалуй, больше, чем когда-либо. А утром встал опять голодный. Вот новость: с той поры, как напился воды из тепловатого родника, постоянно ощущаю голод и ем, словно прожорливый дракон.

И вправду, вода-то целебная. Я стал ходить к промоине каждый день и, уже не боясь последствий, всякий раз выпивал строго по три кружки. Скоро я стал заметно полнеть. На ремешке от часов пришлось проколоть еще одну дырку. Как-то поглядел на свое отражение в воде. Куда девалась моя бесцветно-унылая физиономия? На меня смотрело здоровое, кровь с молоком, загорелое лицо.

— Выздоравливаю, — не в силах сдержать радости, закричал я.

И сил у меня прибавилось. Я забыл про одышку, не испытывал приливов внезапной слабости.

Наступила весна. За два месяца ни одного приступа. Ясно, жизнь во мне победила. «Конечно, рассуждал я, помогла и вода из минерального источника, и отвар из множества разных трав. Но ведь все это — случайность, слепая удача. А будь у меня, скажем, злокачественная опухоль, так вышло бы по-другому… Ошибка в диагнозе — нереально. Прошлой весной, когда лежал в больнице, две девчонки-медсестры, устроившись на подоконнике за перегородкой, болтали о моем неоперабельном случае… Отлично помню! Но тогда почему стало лучше? Или рано я возрадовался? Ладно, поглядим. Зиму пережили, что-то нам принесет лето.

Разумеется, борясь за свою жизнь, никакого открытия я не совершил и говорить о какой-либо системе лечения, полезной для других, не приходится. Реально, однако, то, что в одном из тысяч собранных мною растений вероятно оказалось вещество, подавляющее возбудитель болезни. Взять хоть бурьян с золотистым стеблем. Отменное снотворное и болеутоляющее средство. А этот — шипотел, что ли? При лечении ран он незаменим, за полдня затягивает порез. Горошкоголовник — тот сон прочь гонит. Поить бы настоем из него студентов в предэкзаменационную горячку — то-то бы обрадовались! Это я на себе испытал. А что говорить о еще неизведанном?! А вода! У меня такое ощущение, что она вывела из тела мою хворобу начисто. В будущем, когда проведут исследования, люди к этому источнику валом повалят. Только вот место труднодоступное. На лошади добраться, и то не просто. Ну да кому нужно, тот ползком доберется. Да что это я? При нынешнем развитии техники сюда, если нужно будет, так и на вертолетах полетят. Да, а меня консультантом пригласят…» Так я рассуждал, бодро шагая к своей пещере.

Как говорится, всему свое время. Днем и ночью таял лед, оседал снег, просыпалась природа и жизнь.

Ни рыба ни мясо — ни здоров, ни болен. Решил разобраться наконец, выздоровел или нет: прекратил пить и отвары из трав и минералку. Горы окончательно освободились от снега, подсохла грязь. Пошел собирать черемшу к подножию северного склона. У нас, к сожалению, не научились употреблять эту зелень. Ни в городе, ни в худоне в конце весны лука и чеснока не сыщешь. Черемша могла бы их заменить. В соленом виде она применима круглый год. Здесь, на горе, черемши этой видимо-невидимо. А лес какой богатый! Сосна, береза, кедр, осина, карагана, крушинник. Есть целые рощи корабельной сосны — высокие, прямые деревья. То-то богатство. К середине лета ягоды пошли — черемуха, кислица, земляника, смородина, а там и дикие сибирские яблоки. Водятся здесь медведь, волк, рысь, олень, лиса, корсак, дикий камышовый кот, кабарга, белка, множество самых различных птиц. Их я своими глазами видел. А я еще не ходил за обон, по западному склону не спускался.

Говорят, на горе Нойон издавна жили халхасские сайнэры. Но где именно? Вот и в моей пещере сохранились следы пребывания человека. Я стал делать вылазки за обон, иногда не успевал вернуться домой засветло и ночевал там, где меня заставала ночь. Изредка попадались тощие, облезлые волки. Время от времени удавалось подстрелить козулю. По правде говоря, на одну заряд тратить было жалко, а двух боялся не съесть, так чего ради животных истреблять понапрасну?

Уже месяц, как ни лекарств, ни настоев не пью. Никаких изменений самочувствия не замечаю. Беру с собой воды во фляге, немного мяса и отправляюсь бродить. Оставляю дом и на неделю, и на две. Ночую в маленькой походной палатке и, что ни день, на каждом шагу встречаю все новые богатства и красоту природы — прозрачные и звонкие ручьи, причудливые заросли, вдыхаю разлитый в воздухе тонкий аромат цветов, слышу переливы птичьих голосов, сквозь которые прорывается вдруг отчетливое кукование. «Счастье человека в общении с природой», — прекрасно сказано. Гора Нойон приветлива к незваному гостю. Поправился ты, Дагва, и смерть тебе больше не грозит. Но не стал ли ты как Гэсэр{26}, который забыл свой дом? Что ты ищешь в этих уединенных местах? Или надеешься, как герой из сказки, встретиться с феей и стать зятем хана духов? К сожалению, жизнь не похожа на сказку. Ты же знаешь, как «приятно» коротать одному в горах длинную зиму. Лето уже подходит к концу, осень, можно сказать, не за горами. Сегодня уже десятое августа. Два года назад, как раз в ночь на одиннадцатое, я потерял сознание во время тяжелого приступа. А в прошлом году, погоди-ка… да, двадцать седьмого июля ушел из дома. В начале августа почти умирал. Эх, не попадись мне тогда горький тот стебель, не было бы меня на свете. Да, не податься ли мне поближе к родным краям?

Солнце село на вершину горы. Отыскав место поровнее, я поставил палатку, вскипятил чай и пока сидел пил, к большому выступу в горе подлетела стайка голубей и тут же скрылась где-то внутри.

«Однако гнездо у них здесь», — шевельнулась у меня вялая мысль. Подошел и на высоте своего роста в сумерках с трудом разглядел что-то похожее на отверстие. Утром, когда стайка вылетела из гнезда, снова подошел посмотреть и отпрянул. Передо мной была бревенчатая дверь. Отверстие находилось за ее притолокой.

Жутко мне стало, и сердце сильно забилось. Показалось даже, что за дверью чудище какое-то прячется. Сорвал с плеча винтовку, зарядил и только тогда подавил страх. Сел, прислушался, поглядел по сторонам. Ни звука, только птицы поют. Снова крадучись приблизился к двери. Ну конечно, она закрывает вход в пещеру. По всему видно, человеческая рука не дотрагивалась до нее много лет. Дерево сгнило. Открыть или лучше не трогать? Заглянул в щель над притолокой, и в это время сзади надо мной что-то треснуло. Вздрогнув, дурным голосом заорал: «Стой!» Оглянулся и увидел, как с дерева рядом вспорхнул дятел. Все тело покрылось потом. Я, как Дон Кихот, сам себя извожу, стремясь к несбыточному. «Наверняка это логово халхасских сайнэров. Надо побыстрее убираться отсюда», — думал я, отходя к палатке.

Посидел, попил холодного чаю. Трава и камни у пещеры внушили мне мысль, что нога человека не ступала сюда лет двадцать, а то и побольше. Перед самой дверью пробилась из земли сосенка и уже поднялась выше моего роста. Что же там внутри? Не покоятся ли там останки какого-нибудь сайнэра? Вообще-то дверь открывается наружу, но, прижатая молодой сосной, может и не поддаться. Пока я оглядывал вход и прикидывал, на что решиться, наступил вечер. На закате прилетели те же голуби, а утром улетели опять.

Три дня я наблюдал за дверью, но, кроме голубей, так ничего и не заметил. Окончательно собрался было проникнуть внутрь пещеры, как вдруг мне пришло в голову, что эта дверь — специально устроенный ложный вход. Им не пользуются. И деревце растет здесь не просто так, а чтобы дверь загораживать. Настоящий же вход в пещеру, видно, в другой стороне. «Да, вот это верней будет… Не иначе, так», — осенило меня, и я не стал открывать дверь.

Возможно, вскоре я вернусь домой. Нечего шляться по горам и лодырничать, если все у меня в порядке. Надо успокоить бедную Дулму, своих детишек, надо приносить какую-то пользу обществу, людям. Но нельзя же вот так взять и уйти от этого загадочного места, не выяснив, что там, за дверью. И я отправился отыскивать другой вход в пещеру.

То и дело мне преграждали путь скалы и кручи, непролазные заросли, осыпи, снег, не тающий даже летом. Взглянешь вверх — вершины утеса не видно. Того и гляди, на голову обрушатся огромные валуны. Спеша проскочить под такими глыбами, я ломился через тальник, обдирал в кровь лицо и руки.

За два дня моя одежда превратилась в лохмотья, но кручу я обошел со всех сторон. Однако другого входа в пещеру не обнаружил и вернулся на старое место.

Дверь тихонько приоткрыл тонкой жердью. За нею сумрак. Вошел, держа в одной руке ружье, в другой — фонарик. Хоть я и понимал, что ничто не угрожает мне в этом закрытом со всех сторон месте, но все-таки было не по себе. Громко щелкнула кнопка фонарика. Я сделал несколько шагов и осмотрелся. Пещера была большая, с высокими сводами, земля под ногами усыпана песком и мелкими камешками. В стороне высилась огромная, чуть ли не с юрту-четырехстенку, сине-серая гора голубиного помета. Ценнейшее сырье для производства красителей кож. Еще несколько шагов — и фонарик высветил вдруг бревенчатую стену. Я оторопел и замер на месте. Гулко билось в груди сердце. Крадучись, подошел ближе. Прислонившись к своду пещеры, стояла избушка. Бревна почернели от старости, но не заметно, чтобы они были трухлявыми. Маленькая дверь без замка и щеколды. Крыша плоская, как у телятника. Понятно, своды пещеры защищали избушку от солнца, ветра и непогоды, вот и не было необходимости строить наклонную крышу. Да, по сравнению с моим зимним пристанищем, эта пещера — настоящий дворец. Она и просторнее, и выше, и суше. А зачем же в ней еще и домик поставили? Да как поставили — на специальных гранитных тумбах! Видно, холодно здесь зимой. Легко ли отопить такую пещеру, если местами высота свода метров восемь, не меньше.

Рассказывали, что вьетнамцы во время американской агрессии укрывали свои работающие заводы в огромных пещерах. Верно, в такой вот пещере можно разместить целое производство. Горы от любой опасности защитят, если сами уцелеют…

Я открыл дверь и осветил внутренность избушки. Не обнаружив там скелета, вошел внутрь. Первым, что бросилось мне в глаза, был стол. На нем наполовину сгоревшая свеча, которую я тут же зажег. В ее свете разглядел у стены два грубо сколоченных сундука. На одном — здоровенный бурхан, перед ним большая серебряная чашка с золотым ободком, а рядом фигурка коня работы искусного резчика. На другом ящик, вроде патефона. Верно, патефон и есть. Напротив вдоль стены низкая лежанка, деревянная кровать со спинкой, печь. Еще у одной стены — медная фляга, посуда с серебряными ободками, в углу у двери маленькая железная печка. Бревенчатый пол почти полностью скрыт стегаными тюфяками. Современной посуды не видно, все вещи старой ручной работы. Когда-то здесь было очень нарядно. В головах кровати, на столике — серебряная чашка даригангской{27} выделки. Под ней пожелтевший листок бумаги. Взял в руки чашку, вгляделся в выцветшие старомонгольские буквы и, пододвинув поближе свечу, прочитал:

Вот оно что! Я набрел на бывшее жилище самого Дамы Бесцеремонного. В прошлые годы по всей Халхе, особенно на территории Баатар-бэйлийского хошуна, ходило множество рассказов и легенд о Даме. Его имя внушало всем трепет. Ребятишек, помню, не злым драконом, а Дамой Бесцеремонным пугали.

Впервые услыхали о нем в конце правления маньчжурской династии{29}, в период автономии{30} его имя гремело повсеместно, а погиб он в конце тридцатых годов, до самой смерти так и не угомонился.

Старики говорили, что сайнэр Дама был верным послушником и учеником халхасских сайнэров. Вместе с Лихим Шаравом да с послушником Ховдын Бором он грабил только князей и богачей. А у простых аратов никогда не взял даже ягненка. Боялись, говорят, Даму, но и уважали. За время существования трех режимов{31} хватали его раз десять, не меньше, но ни одна тюрьма не могла удержать его. Ходили упорные слухи о том, что Дама укрывается в горах Нойон, люди не раз отправлялись на поиски, но так и не нашли знаменитого сайнэра. Пожалуй, иголку в стогу сена отыскать было бы легче… Случалось, украдут воришки у соседей рваную упряжь, а норовят на Даму свалить: все он, мол, разбойник. Как говорится, сами съели, а волк виноват. Дама между тем среди белого дня открыто и беззастенчиво грабил богатые китайские фирмы, обосновавшиеся в Баатар-бэйлийском хошуне. Он умудрялся даже заранее оповещать, что возьмет у богача или князя то-то и то-то. И что вы думаете? Приезжал и забирал. За это и получил кличку — Бесцеремонный.

Помню, один старик, когда я был еще совсем маленьким, рассказывал, что слыл Дама весельчаком и гулякой, очень любил празднества, сам хорошо пел и играл в хуа{32}. С годами, видно, его страсть к спиртному возросла, а сил поубавилось, стал он быстро пьянеть.

И вот однажды зимним вечером в начале тысяча девятьсот тридцать седьмого года приехал Дама к китайским торговцам из Хох-билута. Может, эту самую записку написал да и отправился. Отсюда до Хох-билута всего ничего. Спустишься по западному гребню — считай, что добрался. Торговцы встретили его едой да выпивкой… Шумели тогда, что вдесятером навалились они на Даму и раздробили ему череп. Надеялись: кто, дескать, спросит с них за смерть какого-то разбойника? Но наши власти этого дела так не оставили и наказали преступников за убийство сайнэра. «Однако мог ли Дама предвидеть свою смерть?» — спросил я себя со вздохом. — Сайнэры увлекались гаданием, предсказывали будущее, но знать его наверняка, конечно, не могли. Остается предположить, что перед каждой отлучкой из дома он оставлял подобные записки.

Последнюю просьбу человека нельзя не выполнить. «Верующий я или нет — это не важно», — подумал я и прочел молитву. Между тем уже смеркалось и хотелось есть. Я вернулся в свою палатку и лег спать. На следующий день, прихватив с собой еды, снова отправился к пещере и внимательно исследовал жилье Дамы. Все вещи отличались редким изяществом и представляли собой значительную ценность. В большой вазе я обнаружил какой-то жир, в стеклянной плошке — масло. Вспомнил записку Дамы и приспособил под лампаду серебряную чашу. В избушке стало светлее. Найдя в замшевом мешке соль и толстую плитку чая, чуть не пустился в пляс от радости. В одном из сундуков лежали узорчатые монгольские гутулы, шевровые сапоги, валенки, плащ из плотной ткани, коверкотовые брюки, летний шлем, шапочка из соболя, летний халат, меховой дэл. Все наряды были образца тридцатых годов. Одни новые, другие поношенные, грязные. Переложены тонкими, с палец, корешками. Под одеждой я нашел украшения из серебра и золота, кораллы, жемчуг, деньги. Как он собирался использовать их, для чего копил? Мне пришло в голову, что я должен составить опись этого богатства. И вот какой у меня получился список:

Поставив внизу списка свою подпись, я сложил вещи в сундук. Потом сварил крепкого чаю с солью, напился. После этого вскрыл мешок с русской крупчаткой. В муке обнаружил такие же корешки и — ни малейших признаков порчи. Замесил, приготовил — вполне съедобно. После еды закурил. Неожиданно закружилась голова. Прилег на ложе Дамы-гуая, и тут меня разобрал смех: «Однако удачлив же ты, Дагва: ловко пристроился на все готовенькое да еще и клад нашел, совсем как Дантес на острове Монте-Кристо».

Вытащил на свежий воздух одежду Дамы, вытряс, выбил, привел в порядок. Тщательно осмотрел пещеру. Коновязь, деревянное водопойное корыто, рядом мешок с овсом. Правда, сам овес давно потравили мыши.

Чем дальше, тем пещера становилась все уже, своды — все ниже. В том месте, где уже невозможно было идти в полный рост, протекал узенький ручеек. Ну что ж, теперь поползем!.. Продвинулся еще метров на десять, дальше и ползком не протиснуться. Будем считать, что осмотр провел. Стены очень интересные: в некоторых местах они покрыты льдом, в других гранит, кое-где мрамор, известняк. Через щели в потолке пробивается свет.

Видимо, Дама жил здесь от времени до времени, по большей частью зимой. Нары сделал теплые, на китайский манер. Трудолюбивый был человек. Это видно хотя бы по аккуратно сложенной поленнице дров.

Патефон — китайского производства, а пластинок, увы, только две: на одной ноет Домонг Томор, на другой Тудэв играет на хуре. Ставлю и слушаю их без конца. А еще не устаю дивиться тому, что вещи и продовольствие запасливого хозяина оказались неподвластны времени. Рассудил, что вся закавыка тут в корешках, принялся хорошенько их рассматривать. Вроде бы это монгольский астрагал. Вспомнил, что в прежние времена многие китайцы занимались сбором корней астрагала. Их так и называли — астрагальщики. В поисках этого корня они, словно кабаны, перепахивали всю землю. И видно, недаром, знали цену этому растению. Неужели оно убивает болезнетворных микробов?

…Я встречал в уединении третью осень. Целый год прожил без забот в жилище сайнэра Дамы, про болезнь и думать забыл, выздоровел, видно, окончательно. За полтора года не было ни одного приступа. Аппетит и сон — хорошие. Никаких отклонений от нормы в своем организме не наблюдаю и все чаще думаю о возвращении к людям.

Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, — за два года пребывания на горе Нойон я столько повидал интересного, сколько за всю жизнь не увидишь. Один только пещерный дворец Дамы-гуая чего стоит!

Я решил оставить в нем все как было, только захватил с собой список вещей, что хранились в сундуке. А то приведешь народ сдавать находку, а в пещере уже кто-то побывал и чужое добро прибрал к рукам.

Еще неделю побродил я в окрестностях, но больше ничего стоящего внимания не обнаружил. Вернулся, когда кончилось и продовольствие, и табак со спичками. «Отдохну теперь несколько суток, сменю одежду, разберу и систематизирую собранные растения да и двину вниз», — размышлял я, подходя к пещере. И тут вскрикнул от испуга: вход в пещеру загораживала огромная каменная глыба. Подмытая недавним ливнем, она скатилась с утеса. Я каждый раз испуганно поглядывал на этот обломок скалы величиной с юрту, и вот теперь, подмяв под себя кусты и деревья, он намертво запечатал вход в пещеру. Сейчас туда не то что я, но и голуби не могли бы проникнуть. Итак, все мои вещи, патроны, инструменты навсегда погребены. Ну да ничего, голь на выдумки хитра. Какая удача, что я в это время отсутствовал. Будь я в пещере, стала бы она моей каменной гробницей… Теперь оставшиеся два патрона и несколько спичек нужно было хранить как зеницу ока. Я лишился всего, что имел. Руки опускались — до того было жаль плодов своего труда, погребенных теперь в пещере.

Наступила осень, и все вокруг переменилось, одевшись в палево-золотистый наряд. В этом году мало уродилось орехов и ягод и медведям приходилось довольствоваться муравьиными яйцами. Наевшись их, медведи пьянели от муравьиного спирта и становились опасны. Наткнувшись на разоренный косолапым муравейник, я побоялся встретить шатуна и не решился спать на открытом месте. Трое суток добирался я до старой моей пещеры. По дороге несколько раз встречал одуревших от муравейного спирта медведей: из пасти течет слюна, шерсть дыбом встала, как у бешеных. На кусты и деревца, попавшиеся на пути такого зверя, страшно смотреть. Придя в пещеру, я сразу же ее обыскал в надежде, не оставил ли я здесь чего-нибудь ценного. Но, увы, я все перетащил в свое новое жилье.

Травы Хангая, как, впрочем, и всюду, по заказу не растут. Нынче они не были такими высокими и густыми, как в прошлом и позапрошлом годах. Из множества различных цветов, что окружали меня прежде, этой осенью не было видно ни одного. Вот и золотистый стебель ни разу не попался. Если бы привезти это растение ученым, они выяснили бы тайну его волшебства… Последними словами ругал себя за то, что сделал настойку, не оставив ни единого стебелька, а теперь эта настойка для меня недосягаема. Этой осенью густо и вольно росла лишь трава, которую я назвал шипотелом.

Пора было идти. Грустно оставлять пещеру, служившую мне убежищем в течение долгого года. Я привел в порядок кровать из жердей, скамейки, вычистил деревянную ступку и блюдо, что смастерил собственными руками, вымел мусор из пещеры. Закрыл дверь и привалил ее хворостом. Это жилье защищало меня, обессиленного тяжелой болезнью, от солнца, дождей и ветра, жестоких холодов и диких хищников. В пещере я выделывал шкуры и кожи, шил одежду, строгал, резал по дереву. Вот почему мне так трудно было теперь покинуть ее. Я сел на скамейку у входа, закурил. Обязательно приеду сюда с Дулмой и детьми на будущий год. Покажу им всю красоту здешних мест. Отдохнем, пособираем ягоды, орехи. Дулма очень любит горы и лес. Ей хорошо было бы и отдохнуть, и развлечься… А дорогу к своей пещере я всегда найду. Однако на всякий случай оторвал полоску от красной рубахи и повязал на дерево для приметы. Уходя, все оглядывался на груду хвороста, пока она не скрылась из виду. Неторопливо спустился по северному склону восточной вершины, подошел к минеральному источнику. Ничего здесь вроде бы не изменилось. Я, как обычно, выпил одну кружку, вторую, третью и вдруг как подскачу. Вижу, по краям промоины ползают змеи. А я их боюсь панически, ну и дал деру оттуда. Отошел подальше и только тогда остановился на ночлег. Целую неделю я прожил в этом месте и несмотря ни на что каждый день ходил пить минеральную воду. Зачерпывал ее кружкой, привязанной на длинную палку. Но верно говорят: кто боится, того и бьют. Однажды вместе с водой в кружку попала змейка, и я решил — все, хватит пить из источника, и двинулся в путь. В жаркий полдень сделал привал на лесной полянке. Только открыл флягу, как вдруг из рощи раздался дикий вопль человека. Я выронил флягу, схватил ружье и кинулся на крик. Моим глазам предстала страшная картина: огромный бурый медведь подмял под себя человека — одни только ноги в гутулах видны. Что делать? С какой стороны лучше выстрелить, чтоб наверняка было? Если зверя не убить, а только ранить, он человека еще сильнее придавит. А тот пока, видно, жив. Я обежал рощу кругом и встал к медведю лицом. Зверь не обращал на меня никакого внимания. Я приготовился и только он замер — выстрелил ему в ухо. Медведь дернулся, покатился по земле и затих. Стук моего сердца, казалось, был слышен далеко вокруг. Я снова зарядил ружье, держа его наизготове, но зверь был мертв. Я подошел поближе. Человек по-прежнему лежал без движения. Это оказался молодой парень, кожа на его голове была содрана от затылочной впадины до самого темени. Сломанное ружье отброшено в сторону. Очевидно, когда зверь навалился на охотника, тот успел выхватить охотничий нож и вонзить зверю под ребро, да, наверное, клинок не достал до сердца. Я нагнулся над несчастным парнем, он был весь залит медвежьей кровью, но сердце у него билось. Я обрадовался и стал делать ему искусственное дыхание. Охотник приоткрыл глаза.

— Не бойся, медведя я убил. Что, сильно болит? — только и успел я спросить, как бедняга опять потерял сознание. Я приволок рюкзак, разжал охотнику зубы и влил в рот холодного чая. Несчастный пришел в себя, гримаса боли исказила его лицо, и он потянулся рукой к зияющей на голове ране.

— Не трогай руками. Инфекцию занесешь. Сейчас я обработаю тебе рану и наложу на нее повязку.

— Болит, мочи нет…

— Ничего, немножко ободрал тебя медведь. Погоди, вещички развяжу и найду лекарство, — сказал я, а парень стиснул зубы, с трудом превозмогая боль. Я отыскал настой шипотела и стал мазать рану.

— Ой-ой-ой, жжет-то как, сил моих нет! — истошным голосом завопил охотник. — Йод, что ли?

— Ага, йод, не прижечь — заражение начнется, — ответил я, водворяя на место содранную кожу. Если приложу чуть не так, парню всю жизнь ходить со шрамом, — прикинул я, пытаясь действовать как можно аккуратнее.

Но как я ли старался, изодранной кожи на весь череп не хватило. Делать нечего, я разорвал шелковую рубашку Дамы на полосы и забинтовал голову раненого, который вопил, не переставая:

— Не могу, дяденька, лучше пристрелите. Все одно помру-у.

— Терпи, терпи, сейчас легче станет. Из-за пустяковой царапины помирать собрался? Стыдись! — бранил я его.

Потом расстелил одеяло, спальный мешок и уложил парня. Вспомнив про чудодейственный настой из золотистого стебля, напоил им парня. Тот мгновенно уснул со страдальческим выражением на лице. Я развел огонь, приготовил чай и еду, начал свежевать медвежью тушу. Больной проснулся на закате.

— Ну как, болит?

— Не очень. Здорово поспал.

— Пить будешь? А может, поешь?

— Пить хочется. Это что такое?

— Шкура того медведя, что вздумал поиграть с тобой.

— Это вы его убили?

На мои слова, что убили мы его вдвоем, парень, морщась, засмеялся. Какое счастье общаться с человеком после того, как ты в течение двух лет не видел человеческого лица, не слышал человеческого голоса. С тех пор, как июльской ночью позапрошлого года мне улыбнулась, стоя в дверях, бранчливая проводница: «До свиданья, дяденька, не сердись!..», я был лишен этой великой радости. Очень мне хотелось поговорить, посмеяться. Я развел костер, сел рядом с парнем и говорил, не мог наговориться. Он предполагал, видно, что я беглый заключенный, и явно побаивался меня. Поэтому я рассказал ему о своих злоключениях последних трех лет.

— Прошлым летом бродил я по северному склону западного пика и вдруг вижу… — И тут я замолк, в голову пришла мысль: «Человек передо мной незнакомый, почем я знаю, как он отреагирует, услышав о золоте, о драгоценностях. Не раз случалось, что золото лишало людей чести и совести, делало грабителями и убийцами. Поэтому лучше промолчу-ка я о жилище Дамы, а о его богатстве и тем более. Хотя даже если и рассказать, парень все равно не найдет. И все же не буду рисковать», — думал я. А собеседник мой, не дождавшись продолжения рассказа, нетерпеливо бросил:

— Так что же вы там увидели?

И я, ничем не выдав себя, рассказал ему о схватке рыси и волка, которую подсмотрел в конце первой зимы. И что же? Поразил я парня своим рассказом. Слово за слово, он рассказал, что зовут его Бадра, родом он из Хубсугульского аймака, а работает в городе Дзун-Хара. Семьей не обзавелся, увлекается охотой, любит бродить по лесам. Каждый год, взяв отпуск, приезжает сюда охотиться. Теперь вот десятые сутки, как из дома.

— Если бы вы, Дагва-гуай, — воскликнул он, — случайно не оказались в этом месте и не бросились бы мне на помощь, вряд ли бы я остался в живых. Я единственный сын у родителей. Спасибо вам огромное, мой старший брат. Вы мужественный, хладнокровный и благородный человек. Я буду вам отныне младшим братом. — При этих словах голос его дрогнул, а глаза увлажнились. Я и сам расчувствовался.

До чего же сложная штука — жизнь! Два года назад, пораженный тяжким недугом, я занес себя в списки смертников и в отчаянии собрался покончить счеты с жизнью. А теперь я не только здоров, но спас жизнь другому человеку и приобрел славного младшего брата. Верно говорят: «Жив будешь, так и из золотой чаши напьешься».

Несколько суток я ухаживал за Бадрой. Его рана не воспалилась и зажила быстро. Только в нескольких местах остались проплешины да на всю жизнь шрам на затылке и шее. Каждый день я смазывал рану настоем из шипотела, и через неделю можно было снять повязку.

— Я знал, что медведи нынче от муравьиного спирта дурные ходят, — объяснял мне Бадра, — и шел с оглядкой. Набрел на эту поляну, поставил ружье и только хотел оправиться, а зверюга прямо на меня и выскочил. Я к ружью, а он как навалится! Тут-то я и закричал. Подмял меня медведь, рванул когтями по затылку, голову так и обожгло. У меня дыхание перехватило, а медведь знай сдирает мне кожу вместе с волосами. Однако я исхитрился, нашарил нож и, улучив момент, когда мой истязатель чуть приподнялся, всадил ему нож под ложечку и тут потерял сознание.

Страшно было слушать Бадру. Действительно, мужество и находчивость не оставляли его до последнего мгновения. И нож его прошел совсем рядом с сердцем медведя. Парень — настоящий охотник.

— Бери свой охотничий трофей, пусть будет тебе память, — протянул я ему медвежью шкуру.

Бадра обрадовался.

— Собрался лютый зверь снять чужую шкуру, да потерял свою. Теперь красоваться ему на полу, — засмеялся он.

Спустившись с гор, мы с Бадрой в вечерние сумерки пришли в Дзун-Хару. Шум леса хорош, но разве его сравнить с шумом города, с людским гомоном! Мимо шли люди и не догадывались, что двое встречных мужчин сражались с неминуемой смертью и победили ее.

«Какие новости привезет Бадра?» — неотступно терзал меня один и тот же вопрос. Для того, кто ждет, не то что целый день — минута и та тянется бесконечно. Кажется, нет его целую вечность, а посмотришь на часы — прошло всего несколько минут. Не остановились ли мои часы? Нет, идут. Выйти бы на улицу, как стемнеет. Но здесь слишком многие меня знают. Ненароком встретишь какого-нибудь знакомого. Как говориться: заимодавец на базаре, мститель на перевале. Пока не известно, как дома дела, мне такие встречи опасны. А… Махнул рукой и вышел на улицу. Держась переулков поглуше да побезлюдней, добрался до вокзала. До прихода поезда еще целых два часа. Посидел в привокзальном скверике. Комары заели. На платформе — встречающие, провожающие. Шум, дорожная суета. Насилу дождался пассажирского из Улан-Батора. Встретил вышедшего Бадру. Хочу и боюсь спросить: как там?!

— О-о, старший брат, — воскликнул Бадра, — все у нас хорошо. Придем домой — расскажу.

Я облегченно вздохнул, но мне, конечно, не терпелось узнать, здоровы ли все мои домашние, как и чем они живут. Вошли в дом — у Бадры счастливая улыбка с лица не сходит. Да, я знал, кого посылать, верил, что этот парень мое поручение выполнит, как надо. А Бадра уже открывал сумку и рассказывал:

— Беспокоиться не о чем, все у них в порядке, как мы и думали. Это вот старшая сестра, Дулма, значит, ваша прислала. Вместе выпьем, — выставил он бутылку арзы.

Узнаю Дулму — она гостя с пустыми руками не отпустит.

Мы выпили по стопке, и Бадра начал:

— Когда я пришел — ваши сидели за чаем. «Здесь живет Дагва-гуай?» — спрашиваю. Ну, все на меня уставились. А Дулма-гуай очень спокойно так отвечает: «Да, да, — говорит, — присаживайтесь сюда. Тимур, подай дяде стул». И так проницательно на меня смотрит. «Дагва-гуай дома? — спрашиваю. — Мне с ним повидаться хотелось». Дулма-гуай подает мне чай, еду и в ответ говорит: «Нет его. А вы сами-то откуда будете?»

Я было запнулся; а потом отвечаю: «Из Архангая». Посидели, помолчали. Потом спрашиваю: «Он, видно, нескоро придет? А у меня к нему дело». — «Боюсь, скоро не придет», — вздыхает Дулма-гуай. Я дал конфет Тимуру и Бате и говорю: «Тебя зовут Тимур, а тебя Бата, так ведь?» Ребятишки оба враз: «Да!» А Бата удивился: «Откуда ты знаешь, как меня зовут?» — «Взрослому человеку разве говорят «ты»? — вмешалась в мою беседу с ребятами Дулма-гуай. «Я, — говорю, — познакомился с Дагвой-гуаем, когда вы жили в Архангае. Ты, Бата, тогда еще под стол пешком ходил. Папа твой далеко ли отправился?» Бата в ответ: «Папа далеко-далеко уехал. Да, мам?»

Дулма-гуай, судя по всему, задумалась, что ответить. Наконец кивнула головой. «Да…» — «Я тогда у Дагвы-гуая занял немного денег и до сих пор вернуть не мог. Вот и пришел отдать». Пересчитал деньги и вручил Дулме-гуай.

«Это такие мелочи… Ну да раз уж вы сами принесли…» — и равнодушно сложила деньги. Тут пришел в гости, судя по всему, ваш близкий друг Очир с женой. Разговорчивый такой. «Привет, герои», — обратился он к ребятам и угостил их конфетами. Потом повернулся к Дулме-гуай: «Какие новости? Известия есть?» — «Никаких. Теперь уж, видно, все…» — заплакала Дулма-гуай. У меня на душе кошки заскребли, и я не выдержал: «Это, — говорю, — как посмотреть…»

Дулма-гуай на меня как глянет, будто насквозь взглядом пронзила. А я уставился в пол, только чтобы спрятаться от ее вопрошающих, молящих глаз. Очир с женой вскоре распрощались, дети отправились в кино, а Дулма-гуай хлопочет на кухне и все выспрашивает у меня: «Мне показалось, когда о муже речь зашла, что ты что-то знаешь о нем. Скажи откровенно, как старшей сестре». — «Да я так брякнул, чтобы вы не плакали. Подумал, известий никаких нет, значит…» — «Ничего это еще не значит. Бедный мой, где-то он сейчас мается? Устроил себе муку, чтобы нас не беспокоить. А нам его так не хватает! Надежда, что жив, совсем маленькая. Да, кроме меня, кажется, уж никто и не надеется», — вздохнула она. «Не надеются, а он вот войдет в дом живой и здоровый. Мертвым-то его никто не видел». — «В том-то и дело. Следов вот только никаких не оставил. Забрал свое охотничье снаряжение и ушел. Хангай велик — поди узнай, где он, в каких горах бродит. Может, ближе к родным местам держится. Не будь у меня на руках двоих детей, поехала бы в Булганский аймак, сама Обошла бы все горы да леса. Может, что и вызнала бы».

А у меня сердце сжалось, чуть я всю правду ей не выложил. «Не плачьте, — говорю, — сестра. Я вам помочь хочу. Конечно, он жив». А Дулма-гуай все смотрит на меня да так, знаете, жалобно. «Если Дагва-гуай объявится, вы как — не испугаетесь? Беды не будет?» — напрямую ее спрашиваю. Бедная женщина побледнела, потом покраснела, и слезы из глаз хлынули. Обняла меня и смотрит в лицо, не отрываясь. У меня тоже в глазах защипало. «Бедный мой, жив он? Скажи мне, что жив. Ну же!..»

Только я сказал, что вы, Дагва-гуай, живы и здоровы, Дулма-гуай от радости слов не могла найти, поцеловала меня. А я слезы ей вытирать стал, успокаивать. «Тогда, — говорю, — Дулма-гуай, собирайтесь, едем к нему». А она: «Что он? Как он?» — «Выздоровел совсем, — говорю, — как новенький стал. Растолстел. Так я возьму билеты на самолет и к восьми утра с машиной заеду за вами. Будьте готовы. В Архангай полетим».

Побоялся я сказать ей, что вы совсем рядом, в Дзун-Харе, она ведь непременно тут же подхватилась бы и со мной поехала. То-то переполоху вам было бы. Да, который же теперь час? Два часа ночи. Вот и отлично. Пора на вокзал. Скоро пассажирский подойдет, — закончил Бадра.

Я встал, вытирая глаза. Хорошо, легко дышалось в ночной прохладе. Сели в поезд. Надо же!.. Как старого знакомого приветливо встретила меня та самая сердитая девушка-проводница. Куда ни посмотришь, повсюду радостные лица, дружеские улыбки…

Грузовая машина остановилась против окна нашей кухни. Дулма стоит с Тимуром и Батой, смотрит на меня, смеется. Так я снова увидел ее прекрасную улыбку — вечный огонь моей жизни.

В Улан-Батор пришла ранняя весна. В разгар дня улицы полны народу. По тротуарам озабоченно спешат пешеходы, а по проезжей части деловито снуют автобусы, автомобили и такси.

На автобусной остановке, в самом центре города, откуда начинается автобусный маршрут до нового района в Толгойте, собралась толпа. Стоит лишь одному автобусу выбиться из графика, как на остановках выстраивается длинная очередь. Вам не приходилось наблюдать, как ведут себя в таких очередях люди? Они все такие непохожие, но у каждого на лице неприкрытое нетерпение, досада или злость, все хотят одного — сесть в автобус, и мечтают только об одном — поскорее пришел бы этот проклятый автобус!

— Сколько времени пропадает впустую! — возмущенно пробормотал молодой человек. — Нет, что ни говорите, а автобус — ненадежный вид транспорта. Троллейбус куда лучше!

— Ваши бы слова начальству услышать! А может, вы сами из начальников? Вот бы и распорядились, чтобы автобусы ходили строго по расписанию, — немедленно откликнулся стоящий поблизости старик.

— Какой я начальник! — отмахнулся юноша. Старик внимательно оглядел своего собеседника.

— А по виду тебя можно за начальника принять, сынок. В руках новенький кожаный портфель, да и лицо такое — сразу ясно, человек образованный. Кстати, объясни мне, что такое троллейбус? Хорошая машина?

— Машина что надо, отец! Движется с помощью электричества, — ответил юноша. Он был еще совсем молод, этот человек в черном кожаном пальто с большим портфелем в руках. Волосы непокорными прядями падали ему на лоб.

Старик, неудовлетворенный этим объяснением, продолжал расспрашивать:

— Это что ж, вроде тех поездов, которые в Москве под землей бегают, сынок?

— Нет, уважаемый. То, о чем ты говоришь, называется метро. А я имел в виду троллейбус. Он движется по улицам вдоль линии проводов, которые натянуты на столбы, вкопанные в землю. Троллейбус куда легче пустить, чем метро.

— А почему метро нельзя у нас построить? — вмешалась вдруг в разговор молоденькая девушка. — Было бы желание. Московское метро, кстати, в тридцатых годах строили молодые добровольцы.

Собеседники с удивлением оглянулись на девушку.

Она была среднего роста, черноволосая и румяная, взгляд открытый, умный. В одной руке девушка держала что-то вроде маленького чемодана, в другой связку книг.

— Уж очень просто у тебя все получается, сестренка! — воскликнул молодой человек.

— Но ведь московское метро действительно построено руками добровольцев. Человеку любое дело под силу, стоит лишь захотеть.

— Наш город не такой уж большой, — примирительно сказал юноша. — К тому же он лежит на дне котловины и подземные воды будут серьезным препятствием. Строить метро в таких условиях не рационально. Троллейбус — другое дело.

— Подумаешь, подземные воды. Да в Москве метро и под реками прокладывают.

— Бог ты мой! — ахнул старик. — Под реками, говоришь?

— Да, это так, — вместо девушки поторопился ответить юноша. — А ты, сестренка, видно, учишься в каком-нибудь институте на факультете инженеров гражданского строительства?

— Что вы! — смутилась девушка. — Я окончила профессионально-техническое училище легкой и пищевой промышленности.

— Ну значит, ты много читаешь.

— Просто регулярно просматриваю газеты.

Тут разговор прервался, потому что появился автобус. Большой, ярко-красного цвета, он, сигналя, подкатил к остановке. Толпа бросилась к дверям, но, увы, в битком набитый салон с невероятным трудом протиснулись всего два-три счастливчика да на подножке повисла парочка подростков.

— Ну что ты поделаешь с этими сорванцами, — заворчал старик. — Ведь под колеса попадут!

— Им, видно, некогда, — философски изрек юноша. Так же, как его собеседники, он остался на остановке ни с чем.

— Хотел бы я знать, куда они торопятся, — не унимался старик. — Не попали на этот, уедут следующим. Автобус в один миг домчит, куда надо. Это ведь не то, что раньше, на коне скакать. А мальцов этих, будь моя воля, я бы вздул как следует.

— Нехорошо бить детей, — наставительно сказала девушка.

— Меня в детстве лупили, и ничего, — сердито возразил старик.

— Оно и видно: кого в детстве били, тот и других битьем воспитывает, — неприязненно проговорила девушка.

— Вот уж вовсе не обязательно, — с горячностью вмешался в спор юноша. — Я своего младшего братишку пальцем не трогаю, но уму-разуму по всей строгости учу.

— Как же вы его уму-разуму учите? — спросила девушка. Не чуя подвоха, юноша начал объяснять:

— Ну, например, говорю ему: «Ты почему не слушаешься старших? Ты же человек, а не обезьяна, чтобы таких простых вещем не понимать».

— И вы считаете, что ваш метод воспитания лучше, чем у этого дедушки? — усмехнулась девушка.

— Но ведь дедушка применяет физические меры воздействия, а я — моральные, — обиделся ее собеседник.

— Обозвать ребенка обезьяной куда хуже, чем дать ему тумака. Дедушка бьет ребенка по мягкому месту, а вы раните его душу. Боль от трепки быстро забывается, а вот оскорбление надолго застревает в памяти. Не тумаками да оскорблениями следует воспитывать, а убеждением. Скорее всего, родители тех ребят, что прицепились к подножке, уже опоздали с воспитанием.

— Как это опоздали? Ребята — еще подростки.

— Воспитывать надо с пеленок. Я читала, что ребенок до трех лет легче всего усваивает нормы нравственного поведения, а чем он старше, тем для него этот процесс труднее.

К остановке снова подошел переполненный автобус, притормозил и, не открывая дверей, покатил дальше.

— Что-то не верю я, сестренка, что ты окончила всего лишь училище. Наверняка ты студентка вуза, а то и аспирантка.

— Ничего подобного. В училище мы изучали сопротивление материалов. Так вот, в определенном возрасте дети оказывают сопротивление старшим.

— Мой брат никогда мне не грубит!

— Значит, он спорит с вами про себя. Это бывает — одни протестуют вслух, другие молча. Я читала, что все люди подразделяются в зависимости от этого свойства на экстравертов и интровертов.

— И кто же ты?

— Экстраверт, конечно. Иначе я не вмешалась бы в разговор двух незнакомых людей, а помалкивала бы себе в сторонке.

— Верно, но и твои доводы уязвимы.

— Любая теория имеет свои слабые стороны. Когда я училась в школе, на уроках биологии нам вдолбили в голову идеи, которые оказались в полном противоречии с лекциями по генетике, услышанными мною в училище. Я попыталась было отстоять то, чему меня учили в школе, и схлопотала двойку. Ох, сколько огорчений она мне причинила! Ну, а теперь — до свиданья!

Девушка вскочила в подошедший автобус. Юноша поспешил за ней, да спохватился, что оставил свои портфель на скамейке. Пока он бегал за ним, автобус уже ушел. Какая жалость! Юноша был биологом, и затронутая в разговоре тема очень его интересовала.

Следующий автобус пришел не скоро. В ожидании его молодой человек размышлял о своей юной собеседнице. Нет, несомненно, она не просто любительница встревать в чужой разговор. Ведь о чем бы девушка ни говорила, во всех ее рассуждениях чувствуются глубокие знания. Эх, почему он не расспросил ее получше, кто она и как ее зовут.

Юноша осмотрелся — на остановке осталось всего несколько человек. Одни разглядывали далекие горы, другие курили, какой-то парнишка, позабыв обо всем на свете, с упоением читал толстенную книгу. Люди молчали, думая о своем, и было тихо, словно в безлюдной степи.

Молодой биолог рискнул:

— Сколько времени убиваешь впустую! — воскликнул он. — Ненадежный вид транспорта этот автобус, целиком и полностью зависишь от водителя. Вот троллейбус — совсем иное дело…

Однако никто не поддержал разговора и не вступил с юношей в спор. «Что ж, остается только вспоминать о той интересной беседе, которая произошла здесь, на остановке, — подумал биолог. — Бывает, что пустяковое на первый взгляд событие по прошествии времени приобретает значимость и в конце концов раскрывается подлинная его глубина». Юноша задумался о своих собеседниках. Старик? Кто он такой? Обыкновенный, каких тысячи. К старости стал ворчлив, любит поучать молодежь. Ему кажется, что в его время юноши и девушки были лучше. Старику сейчас за шестьдесят, а в тридцатых годах был, наверно, этакий молодец. Кто он по профессии? Может быть, учитель? Жил в сомонном центре, зимой вел там кружок по ликвидации безграмотности, а летом на верблюде объезжал аилы и учил аратов читать и писать. Тогда в ходу были доски, смазанные жиром и посыпанные золой, на них и учились писать, ведь бумага ценилась на вес золота. Таких учителей известный поэт Нацагдорж{33} называл степными сеятелями культуры. Теперь бывшему учителю кажется, что нынешние дети, у которых вдоволь всего — одежды, еды, учебников, карандашей и тетрадей, просто привереды. Прежде младшим не положено было первыми вступать в разговоры со старшими, вот нынешняя молодежь и кажется старикам непочтительной. Когда девушка вмешалась в их разговор, старику это очень не понравилось. Он потом даже отошел от лих, видно, ему не по душе такая свободная манера поведения.

Вспомнив о незнакомке, юноша оглядел толпу на остановке и заметил в очереди похожую на нее девушку. Тоже темноволосую, среднего роста и с таким же, как у его собеседницы, независимым видом. Маленькая спорщица — девушка необыкновенная. У нее аналитический склад ума. Неплохо было бы иметь у себя в лаборатории такого младшего научного сотрудника.

Подошел автобус, и юноше удалось влезть в него, однако мысли о незнакомке не оставляли его. Разве ее теперь найдешь!

Несколько лет тому назад он сам, подобно этой юной особе, только вступал в жизнь. По окончании института ему предложили остаться в аспирантуре. Помнится, одни поздравляли его с большой удачей, другие в сомнении качали головой: не рановато ли сразу со студенческой скамьи в науку подаваться? Не лучше ли сперва поработать, опыта набраться? В этом рассуждении был здравый смысл, но он все-таки выбрал аспирантуру. Одна знакомая девушка сказала ему тогда: придется встретиться с сопротивлением материалов, будь готов не только к удачам, но и к поражениям. Вот и сегодня его собеседница упомянула о сопротивлении материалов. Что это — случайное совпадение или пристрастие современных девушек к техническим терминам?

Поглощенный своими мыслями, юноша не заметил, как автобус въехал в район Толгойта.

Уставившись в окно, он поймал себя на том, что смотрит по сторонам, надеясь увидеть свою случайную собеседницу. В руках у нее была поклажа, так что можно было бы догнать девушку и помочь донести вещи. Прекрасный повод для продолжения знакомства. А, кстати, по дороге они бы продолжили свой спор. Ведь тогда последнее слово осталось за девушкой. Это было неприятно и напомнило ему давнюю историю, когда, без должной подготовки вступив в спор со своим научным руководителем, профессором Санчиром, он потерпел поражение. Он как раз защитил тогда диссертацию, и встал вопрос о его дальнейшей судьбе. Профессор настаивал, чтобы молодой ученый остался в городе и работал под его руководством. А он, вместо того, чтобы радоваться и благодарить за лестное предложение, попросил направить его в худон. «Не делай глупостей! Зачем тебе нужно было получать ученую степень, если ты не хочешь работать в лаборатории? — кипятился научный руководитель. — Какого черта я выбивал специально для тебя эту лабораторию? Что ты будешь делать в худоне, скажи на милость?» — «Я должен проверить свои научные выводы на практике, — отбивался молодой биолог, — подтвердить свое звание ученого». Ну и гроза обрушилась на его голову! Профессор Санчир, пылая гневом, заявил, что ученый без лаборатории — жаворонок без крыльев и что голыми руками не сделаешь ничего путного. «Я ведь не о твоей особе пекусь, — кричал он. — Меня волнуют интересы науки, следовательно, интересы государства. Ты хочешь пойти против государственных интересов?» Этого молодой ученый не хотел и уступил перед авторитетом учителя. С тех пор прошло три года, и теперь ему ясно, что тогда надо было стоять на своем.

Кто-то потянул юношу за рукав. Конечная остановка. Он выскочил из автобуса и огляделся по сторонам. Как и следовало ожидать, незнакомки и след простыл. За последнее время он отвык от споров. Его сотрудники, как правило, во всем с ним соглашались. Почему? Ведь они его не боятся. Что это — безразличие к делу? Духовная леность? Помнится, в бытность его аспирантом, малейшее сомнение толкало его на спор со своими коллегами. «Мы тогда много спорили, горячо, до самозабвения, — вспоминал он. — Спор — отличная гимнастика для ума. Сегодня мне об этом вновь напомнила моя случайная собеседница на автобусной остановке».

Молодой человек с сожалением вздохнул и пошел своей дорогой.

Народ начал стекаться ко дворцу культуры города Дархана заблаговременно. Оюут, заметив, что цветы при входе засохли, задержалась, чтобы полить их. Вытерев наконец руки, она аккуратно повесила на вешалку свое пальто. В эту минуту в раздевалку ворвался Зоригто, секретарь ревсомольской ячейки. В руках у него был большой букет.

— Хорошо, что я тебя нашел, Оюут! Держи-ка цветочки.

Оюут покраснела.

— С чего это ты вдруг цветы мне преподносить вздумал? Отдай кому-нибудь другому, я спешу на лекцию.

На этот раз краска залила лицо секретаря.

— Ты что, Оюут! Я и не думал их тебе дарить. Но цветы преподносить — занятие приятное. Вот я тебе это и поручаю. Преподнесешь цветы сегодняшнему докладчику, поняла?

— Мне неудобно это делать, — возразила Оюут. — Я собиралась задать ему кое-какие вопросы и думаю, что он не сумеет на них ответить. Ты ведь меня знаешь, секретарь!

— Спрашивай, раз ты такая любознательная. А потом вручишь букет. Только лучше бы ты не задавала вопросов.

— Это почему же? Зачем тогда организовывать встречи с интересными людьми? — рассердилась девушка. — Забирай-ка свои цветочки!

— Да ладно тебе, Оюут! Задавай свои вопросы, только цветы тебе все равно лектору придется вручить. Считай это ревсомольским поручением.

— Ладно, но в этом месяце оно будет последним, идет?

— Решено, хотя, конечно, возможны добавления, — засмеялся Зоригто, довольный, что уговорил строптивую девушку.

С букетом в руках Оюут вошла в зал, на дверях которого висела афиша:

Желающих много потерять было мало, потому что в зале яблоку негде было упасть. Хорошо, что Давжа, приятель Оюут, догадался занять ей местечко неподалеку от сцены. Едва она уселась, как в глубине сцены открылась дверь. Появился Идэрбат, директор фабрики меховых изделий, где работала Оюут, а за ним в сопровождении секретаря ревсомольской ячейки — незнакомый молодой человек в светло-сером костюме с иголочки. «Это и есть биолог Сэргэлэн», — догадалась Оюут. Вошедшие расположились за столом, покрытом скатертью, и Идэрбат объявил:

— По нашей просьбе сегодняшнюю встречу ведет научный сотрудник Института биологии Академии наук кандидат биологических наук товарищ Сэргэлэн. Тема его беседы — проблемы повышения эффективности животноводства.

Товарищ Сэргэлэн твердой походкой направился к трибуне. У него было молодое, еще по-юношески округлое лицо, волнистые непокорные волосы. Поправив и без того безукоризненно ровно лежавший светлый галстук, Сэргэлэн начал свое выступление:

— Уважаемые товарищи! Всем нам известно, какую огромную роль в народном хозяйстве играет животноводство. У домашнего скота все идет в дело: мясо, рога, шерсть, кости, шкура. И сырье это ценится дороже золота. Представьте себе, что золото, хоть это и трудно, но можно создать искусственным путем. А корову или овцу? Этого еще никому не удавалось.

При первых же словах докладчика Оюут насторожилась. Его голос показался ей удивительно знакомым. Каждое слово звучало отчетливо и весомо. Еще через несколько минут у Оюут не осталось сомнений, что она не только слышала, но и видела этого человека. Его доклад был интересным, но временами Оюут ловила себя на том, что отвлекается и поэтому смысл отдельных фраз ускользает от нее. В заключение ученый сказал:

— Ваша фабрика перерабатывает животноводческое сырье. Без него фабрика остановится. Однако до сих пор, насколько мне известно, ваше производство дает еще немало брака. Кожи, которые вы выделываете, непрочны, отходы очень велики. В год потери достигают десятков тонн, а это — большой ущерб, товарищи!

Закончив выступление, ученый вернулся за стол и жадно опорожнил стакан воды.

— Какие будут вопросы? — обратился к залу директор фабрики. — Прошу не стесняться.

Оюут вскочила с места.

— У меня есть вопрос! — звонко объявила она.

Докладчик поднял голову.

— Вы сказали, — продолжала девушка, — что у нас на производстве большие отходы. Это правильно. Но знаете ли вы, чем они вызваны? В нашем браке прежде всего виноваты вы, уважаемые биологи!

Товарищи, сидевшие справа и слева, пытались усадить Оюут на место, но не тут-то было! Она только голос повысила. Директор Идэрбат смешался, на лице докладчика отразилось недоумение.

— Сейчас я поясню свою мысль… — сказала Оюут. И тут в зале внезапно погас свет. Воцарилась тишина. Прошло несколько минут, света все не было.

— К сожалению, — раздался глуховатый голос директора, — встречу придется продолжить в другой раз. Большое вам спасибо, товарищ Сэргэлэн.

Публика начала расходиться. Как Оюут показалось, докладчик двинулся к двери, ведущей со сцены. Как же быть? Она не успела его ни о чем расспросить да и цветы не преподнесла!

Зал еще не опустел полностью, когда зажегся свет. Но встреча была сорвана. В дверях Оюут встретил рассерженный Зоригто.

— Имей в виду, — закричал он, — ревсомольское поручение в этом месяце ты не выполнила.

Можно подумать, что свет погас из-за вопроса Оюут! Девушка пожала плечами. Тут к ней подскочила ее подружка Чимгэ.

— Как ты могла, Оюут, обидеть такого ученого? Он к нам больше и глаз не покажет!

— Чем это я его обидела? Во-первых, я не успела пояснить свою мысль, а во-вторых, имею полное право задавать деловые вопросы.

— Брось, Оюут! Что, я тебя не знаю, что ли. Вечно ты людям ловушки расставляешь. Ох, не буду я тебя больше защищать, Оюут! — пригрозил Зоригто.

Вокруг начали собираться люди. Прибежал запыхавшийся Давжа.

— Это я тебя выручил, Оюут! — заявил он, едва переведя дух.

— Выручил? — недоуменно повторила девушка.

— Ну да. Не погаси я свет, ты бы этого ученого переговорила. Все бы только тебя одну и слушали. А потом пришлось бы обсуждать твое поведение на собраниях. Видишь, Оюут, какой я хороший товарищ!

Оюут покраснела от злости.

— Ты мне не товарищ! Больше того, ты мне враг! Почему вы все так боитесь правды? Трусы! А ты, Давжа, больше мне на глаза не показывайся!

Обескураженный юноша ретировался, с испугом поглядывая на Оюут, — он впервые видел ее такой разгневанной.

— Ты уж извини меня, — сказал он с опаской, когда Оюут была в раздевалке. Голос у него дрожал.

— Ты совершил непростительный поступок. В конце концов, каждый вправе задавать докладчику вопросы. А ты, с одной стороны, сунулся не в свое дело, а с другой — помешал кое-что выяснить и тем самым повредил нашей фабрике. Словом, ступай-ка с моих глаз долой!

— Хорошо! — покорно согласился Давжа и поплелся к двери, где Оюут поджидала ее подруга Чимгэ.

— Ну и суровая те ты, Оюут! — сказала она, когда понурый Давжа прошел мимо. — Парень хотел для тебя доброе дело сделать. Пусть не очень-то складно у него получилось, но ведь он от чистого сердца старался. Давжа твой самый преданный друг, а ты так с ним обращаешься.

— А тебя это не касается, Чимгэ! — взорвалась Оюут. — Если тебе нравится Давжа, бери себе его в друзья. А мне с сегодняшнего дня Давжа не друг. Хорош товарищ, нечего сказать!

Оскорбленная Чимгэ отскочила от Оюут и, подойдя к Зоригто, что-то зашептала ему, показывая на Оюут. Потом подхватила Давжу под руку и гордо удалилась, не глядя в сторону обидчицы. Оюут сразу остыла и с небрежным видом спросила секретаря:

— Послушай, Зоригто, если не секрет, что тебе там нашептала Чимгэ?

— Никакого секрета нет! По ее мнению, у тебя нервы не в порядке. Хорошая у тебя подруга, доброе у нее сердце.

— Ах, вот оно что! — Оюут весело рассмеялась. — Нечего обо мне беспокоиться. Когда человека не хотят понять, проще всего объявить его ненормальным.

— Да полно тебе, Оюут! Мы все отлично знаем, что ты за словом в карман не полезешь и с тобой в спор лучше не вступать. Но при постороннем-то человеке ты могла бы и не выказывать свой нрав. Кстати, я не понял твоего вопроса, растолкуй-ка мне, что ты имела в виду?

— Но ведь мне не дали ничего объяснить! Ну что за вредный человек этот Давжа, пусть теперь мне на глаза не показывается.

— Да ведь он хотел как лучше сделать, и я даже поблагодарил его за то, что он нашел выход из положения. Однако, пожалуй, ты права, не надо было свет выключать. И все же скажи, какие у тебя основания бросать такой упрек ученому?

Девушка покачала головой. Ей пора домой, да и Зоригто тоже, разве он не видит, что все давно разошлись. Мало ли что может о них подумать уборщица, которая гасит огни в клубе.

Зоригто рассердился. Он секретарь ревсомольской ячейки, и его долг беседовать с людьми. К тому же он женат и, как принято говорить, морально устойчив.

— Устойчивость — понятие относительное, — съязвила Оюут. — Ладно, пошли по домам. — И она решительно направилась к выходу. Зоригто двинулся за ней следом. На улице было пустынно, но едва Оюут показалась в дверях, от колонны отделился человек и пошел ей навстречу. Яркий свет уличного фонаря осветил его лицо.

— Да это же наш лектор! — удивленно воскликнула девушка.

— Надеюсь, я вас не испугал? — спросил Сэргэлэн. — Люблю, знаете ли, встретиться со своими слушателями после конца лекции. Тут-то и начинается самое интересное. Итак, я хотел бы дослушать ваш вопрос до конца.

Оюут вдруг застеснялась и растерянно молчала.

— Давайте же знакомиться. Мое имя вам известно из афиши. Что вас зовут Оюут, мне сказал директор фабрики, ну, а имя секретаря ячейки я и раньше знал. Вот мы все трое и знакомы.

Немного поколебавшись, девушка протянула Сэргэлэну руку. Ей показалось, что он слитком долго задержал ее в своей, и она резко отдернула ладонь.

— До отхода электрички остается целый час, может, мы с вами потолкуем? — предложил Сэргэлэн. — Где бы это сделать?

— Пойдемте ко мне в контору, — предложил Зоригто. — Там нам никто мешать не будет.

— Одобряю! — согласился Сэргэлэн и вопросительно посмотрел на Оюут.

— А я думаю, что разговор предстоит обстоятельный и поэтому надо встретиться перед началом утренней смены.

— Да ты что, Оюут! — вскричал Зоригто. — Чужое время надо ценить. Ты хочешь, чтобы товарищ Сэргэлэн остался здесь до утра только ради того, чтобы ответить на какой-то твой вопрос?

— Этот вопрос не какой-то, а очень серьезный, — усмехнулась девушка. — Я вообще считаю, что если лекция не вызывает вопросов, значит, она не интересная.

— Не скажи! Мне очень понравилась лекция товарища Сэргэлэна, редко такие удается послушать, но если лектор меня убедил и у меня нет вопросов, это не значит, что его выступление было неинтересным.

— Хотите начистоту? — Оюут упрямо вздернула подбородок. — Только, чур, не обижаться. По моему мнению, товарищ Сэргэлэн повторял лишь общеизвестные истины, только облек их в красивую словесную форму. Ну скажите на милость, кто не знает, какую ценность представляют продукты животноводства? Как нужны людям мясо и кумыс…

— Вот и отлично, — перебил девушку Зоригто. — Идемте ко мне в кабинет и там об этом потолкуем.

— Нет, я согласна на разговор только завтра утром, иначе нам никогда не понять друг друга. А теперь — до свиданья!

— Оюут, погоди! — закричал Зоригто. — Что я тебе говорю?

Но девушка уже была далеко. Не мог же Зоригто оставить Сэргэлэна одного и как мальчишка броситься вдогонку за этой строптивицей! И секретарь только растерянно посмотрел ей вслед.

— Она давно у вас работает? — спросил Сэргэлэн секретаря ячейки.

— Всего несколько месяцев.

— Откуда она?

— Из Улан-Батора. Окончила там профессионально-техническое училище легкой промышленности.

— А где же ее родители?

— Живут в столице.

— Значит, это она! — воскликнул Сэргэлэн.

— Кто «она»? — не понял Зоригто.

— Та, которую я разыскиваю.

— Ничего не понимаю!

— Ее надо догнать!

Зоригто и Сэргэлэн устремились за Оюут.

— Стой, Оюут! — кричал Зоригто. — Стой!

Девушка не успела уйти далеко и остановилась. Когда, задыхаясь, они подбежали к ней, Сэргэлэн, едва переведя дух, спросил:

— Вы меня помните? Мы поспорили с вами на автобусной остановке.

— А я вас узнала, еще когда вы читали лекцию, и сразу вспомнила, как из-за своего портфеля вы не сели в автобус, которым я уехала. Ну и лицо у вас было, я едва со смеху не померла!

— Верно! Из-за этого проклятого портфеля мы не успели довести наш спор до конца. Знаете, Оюут, я искал вас повсюду и наконец все-таки нашел. Я согласен — увидимся завтра, прямо на фабрике, и хорошенько обо всем поговорим.

Девушка протянула ему руку в тоненькой перчатке, и на этот раз Сэргэлэн пожал ее крепко и решительно.

Нет, Зоригто решительно отказывался что-либо понимать.

— Товарищ Сэргэлэн, неужто вы и впрямь заночуете здесь из-за этой взбалмошной девчонки? И вам не жалко своего времени?

— Не жалко! Я останусь не только из-за этого злосчастного вопроса. У нас с ней один разговор не окончен. Выходит, надо ждать до утра. А сейчас сделаем вот что: уже поздно, вы проводите Оюут до дома, а я пойду в гостиницу.

И они разошлись в разные стороны. Когда Сэргэлэн подходил к ярко освещенному зданию гостиницы, до него донесся пронзительный гудок последней электрички…

В эту ночь всем троим не спалось. Зоригто ломал голову над тем, о чем могли спорить между собой Оюут и Сэргэлэн на автобусной остановке. Оюут думала о Сэргэлэне: «Славный этот молодой ученый. И, видно, дотошный, если решил во что бы то ни стало ответить на мой вопрос».

«А девушке-то этой палец в рот не клади, — размышлял Сэргэлэн. — Надеюсь, однако, что завтра утром она не сыграет со мной какой-нибудь шутки и речь действительно пойдет о вещах серьезных. Интересно, какая связь между мной, биологом, и производством меховых изделий? Ведь я же не технолог фабрики и к их производственным планам никакого отношения не имею».

Наутро все трое встретились у входа на фабрику.

— Ну, как спалось? — спросили они друг у друга.

— Плоховато! — сразу же сознался Сэргэлэн.

— Что же вам не давало спать? — лукаво спросило Оюут.

— Ваш вопрос.

— Помнится, на автобусной остановке вы называли меня сестренкой и обращались ко мне на «ты». Правда, с тех пор прошло несколько месяцев и я, видно, постарела.

— Ну что ты за человек, Оюут! — вмешался Зоригто. — Обращаться к тебе на «ты» или на «вы» личное дело товарища Сэргэлэна.

— Не будем отвлекаться. Лучше приступим сразу к делу, — сказал Сэргэлэн.

Они сидели в тесном кабинетике секретаря ревсомольской ячейки, когда вошла Чимгэ.

— Вот ты-то нам и нужна! — воскликнула Оюут. — Присаживайся, Чимгэ, у нас к тебе разговор есть. Чимгэ работает в нашей фабричной лаборатории. Садись же, Чимгэ, ну пэ-жэ!

— Пэ-жэ? — удивилась Чимгэ, искоса поглядывая на Сэргэлэна. — Это что еще такое?

— Обыкновенное русское слово «пожалуйста», только я его сократила.

Все рассмеялись. Было решено, что сначала они осмотрят выставку готовых изделий из дубленых шкур.

В просторной светлой комнате выставки красовалась разнообразная продукция их фабрики. Особенно хороши были дубленки тонкой выделки и модного покроя. От облаченных в них манекенов невозможно было оторвать глаз. Сэргэлэн начал осмотр выставки, намереваясь хорошенько разглядеть каждый экспонат, как вдруг услышал звонкий голосок Оюут:

— Товарищ Сэргэлэн, пожалуйста, подойдите ко мне. — И девушка показала ему несколько обработанных шкур, лежавших на скамье у окна. — Взгляните-ка на них и поймете, в чем причина больших отходов при раскрое. Это имеет непосредственное отношение к вам, биологам.

Сэргэлэн удивленно посмотрел на девушку.

— Не понимаю, при чем здесь биология?

— Посмотрите же получше! Видите, сколько дырочек и пятен на этих кожах! Они просто пестрят ими. А из такого материала хорошей дубленки не получится. Да и сколько кожи в отходы уйдет! И кто в этом повинен? Вы считаете, фабрика?

— Конечно же, нет! — возразил Сэргэлэн. — Шкуры повреждены клещом.

— А чья задача избавить животных от этого паразита? — торжествующе заявила Оюут. — Разве не биологов? Клещ ведь не только шкуру портит, он истощает животных, высасывая кровь, снижает привесы. Такой ослабленный скот плохо переносит зимовку. Почему же ученые до сих пор не разработали эффективных средств борьбы против клеща? Вот это я и хотела спросить у вас вчера. Ведь из-за вас наше производство несет убытки и неэкономно расходует сырье.

Сэргэлэн порывисто обнял девушку.

— Умница! Действительно, мы перед вами виноваты. Священный долг биологов — помочь вам.

Вернувшись из командировки, Сэргэлэн немедленно отправился к своему научному руководителю. Тот приветливо встретил Сэргэлэна у себя в кабинете, поинтересовался, как его ученик съездил в Дархан, какие привез новости.

— Хорошо съездил, — с волнением ответил Сэргэлэн. — И новости большие. Прежде всего я понял свою огромную ошибку.

— Какую ошибку? Я что-то не припомню, чтобы ты в чем-то серьезно ошибался. По-моему, твоя единственная ошибка, что ты, брат, дожил до тридцати лет, а семьей до сих пор не обзавелся. Но эту ошибку не поздно поправить. Кстати, с биологической точки зрения мужчине лучше всего вступать в брак к тридцати годам.

— Эх, разве я об этом? — нетерпеливо возразил Сэргэлэн. — Главный мой промах в том, что я в свое время…

— О чем это ты? — перебил его учитель. — В чем дело?

— Послушался вашего совета, — продолжил Сэргэлэн, — остался работать в городе и теперь превратился в кабинетного ученого, не знающего, что творится на свете. Это стало мне ясно после командировки в Дархан.

— Понимаю, — усмехнулся Санчир. — Ты хочешь вновь вернуться к нашему старому спору о целесообразности работы на селе. Позволь мне напомнить, что если бы авиаконструктор Туполев жил в деревне, вряд ли мы имели возможность путешествовать на лайнерах Ту-154. Кому где лучше работать — это проблема государственная. Интересы страны требуют, чтобы товарищ Сэргэлэн работал в городе, где есть необходимая для его опытов база.

Сэргэлэн вздохнул.

— Нельзя равнять технические науки с биологией. Бесспорно, что биолог должен работать в непосредственной связи с практикой. И те мои скромные достижения в области биологии, которых мне удалось добиться, должны принести пользу животноводству, сельскому хозяйству. Мое место в худоне. Я всегда прислушивался к вашим советам, учитель, но на этот раз хочу поступить по своему разумению. Короче говоря, я решил ехать…

— Я пекусь не о своем авторитете, а об интересах дела. И во имя них готов дать тебе бой. То, что ты собираешься сделать, не достойно коммуниста. Это — дезертирство! Бегство с линии огня, вот как это называется! — заявил Санчир, вскочив со своего места и, подойдя к Сэргэлэну, строго посмотрел ему в глаза. Молодой ученый твердо выдержал его взгляд.

— Извините, профессор. Боюсь, что вы неправильно определяете местонахождение этой линии. Она отсюда далеко, в горах и долинах худона. Вы готовы дать мне бой. Я его принимаю, но буду сражаться не здесь. Если командир покидает штаб, чтобы присоединиться к солдатам, его никак нельзя назвать дезертиром. А помешать мне сделать это вы не сможете. — Против его воли в голосе Сэргэлэна звучала злость. — В худоне мне предстоит борьба с бесчисленной армией противника.

— О какой армии ты говоришь? — недоуменно спросил профессор.

— Я имею в виду армию паразитов, которая наносит огромный вред нашему животноводству. Клещи и оводы портят шкуры животных, что существенно отражается на производстве изделий из них. Вот я был в Дархане на меховой фабрике и упрекнул тамошних рабочих в том, что у них велик процент отхода сырья. А мне в ответ одна молоденькая работница, совсем еще девчонка, и выдала: «Семьдесят процентов брака происходит по вашей вине, товарищи биологи». Пришлось мне прикусить язык и признаться, что это действительно так. Вот почему я дал себе клятву, что примусь за разработку комплексных мер по борьбе с вредными насекомыми и не успокоюсь, пока не добьюсь их полной ликвидации. Я твердо решил, уважаемый профессор, покинуть вас, столицу и лабораторию и уехать на работу в худон.

Наконец главное было сказано, и Сэргэлэн вздохнул с облегчением.

— Это твоя собственная идея насчет «полной ликвидации»?

— Моя! — с вызовом ответил Сэргэлэн.

— А ты знаешь, как много зависит от правильно поставленной перед собой задачи?

— Догадываюсь! — мрачно ответил Сэргэлэн.

— Так разве можно говорить о полном уничтожении насекомых?

— Я ведь имел в виду только вредителей.

— Это дело тонкое. Как бы не нарушить равновесия в природе. В детстве со мной был один случай — мне в тело впилась самка клеща и стала откладывать яички. Моя бабушка случайно это заметила и спасла меня от беды. Но с тех пор, а мне было тогда три года, на том месте волосы не растут и пятно осталось, словно от лишая. Поэтому я не прочь отомстить всему племени клещей. Но речь ведь идет о целесообразности уничтожения вообще вредителей. Я считаю, что это чревато серьезными последствиями. Вредителей надо ликвидировать выборочно. Сколько лет подряд, Сэргэлэн, я пытаюсь внушить тебе, что в природе нет ненужных живых существ. Давай вспомним один старый пример. Это случилось в Америке, в озерной местности на берегу Калифорнии. Там водилась тьма-тьмущая разной мошкары, что отпугивало от тех прекрасных мест туристов. Тогда владельцы отелей наняли авиацию и с помощью бактерицидов истребили проклятую мошкару. Кстати сказать, она практически была безвредной и просто докучала туристам. Однако полное ее уничтожение «уничтожило» заодно и все отели — людям стало нечего делать в тех краях. В озерах перевелась рыба, из лесу исчезли птицы, и туристы перестали приезжать туда. Оказалось, что этой мошкарой кормились рыбы и птицы, а не стало пищи, и вся живность исчезла. Поэтому я против всеобщего уничтожения.

— Я читал об этом случае, — упрямо возразил Сэргэлэн. — Но мы с вами говорим о разных вещах. Я не собираюсь ополчаться против всех насекомых, которые имеются в природе. Моя задача гораздо уже — ликвидировать клещей и оводов. Согласитесь, что ни те, ни другие не являются кормом для карасей и сорок. А вот скот, избавленный от кровососов, будет спокойно нагуливать жирок да и шкура у него сохранится лучше. Это ж все равно что вывести вшей у человека.

— Но ты учти, Сэргэлэн, — не сдавался Санчир, — что клещ — наименее изученное насекомое. Недавно я читал в одном справочнике статью о клещах. Оказывается, существует много разных видов насекомых, объединенных одним названием «клещ». Предположим, ты уничтожишь овечьего клеща, но другие-то виды останутся.

— Я этот справочник не знаю, но мне известно, что овечьего рунца обычно называют клещом и что все клещи наносят вред животноводству. Они ослабляют животных, изнуряют их, в результате чего скот хуже переносит засуху и бескормицу. Кроме того, клещи являются разносчиками всяких болезней. Поэтому я убежден, что их надо полностью уничтожить.

— Возможно, ты и прав, — грустно улыбнулся профессор. — Но вопрос о твоем переводе в худон решаю не я. Лаборатория, которой ты руководишь, разрабатывает важные народнохозяйственные задачи, а ты вдруг присмотрел себе какое-то передовое объединение, расположенное в красивой сельской местности, и вздумал избавить несколько голов овец от клещей. По-моему, руководство лабораторией — гораздо более ответственное дело. Поэтому со своей стороны я твое заявление поддержать никак не могу.

— Зачем же так упрощать? Ведь речь идет не об одном объединении, а о животноводстве всей страны. — От волнения Сэргэлэн даже повысил голос, но вдруг заметил, как Санчир побледнел, и испуганно умолк. Профессор сунул под язык таблетку валидола и, закрыв глаза, откинулся на спинку стула. В кабинете воцарилась тишина, изредка нарушаемая всплеском рыбок в аквариуме. «Очевидно, рыбы охотятся за насекомыми», — подумал Сэргэлэн, и эта мысль почему-то удивила его.

Самолет пошел на посадку, мягко опустился на землю и, проехав некоторое время по степи, остановился. Сэргэлэн взял свой ручной багаж и спустился по трапу. В лицо ему пахнуло чистым степным воздухом, настоянным на остром запахе полыни и дикого лука. Поселок вдали, укутанный зыбким маревом, показался Сэргэлэну не таким уж маленьким. На стоянке было безлюдно. В палисадник, разбитый у небольшого белого домика, забрели две черных козы. Они жадно объедали листву с тех веток, до которых могли дотянуться.

— Вот негодницы, все деревья обгложут! — невольно вырвалось у Сэргэлэна. Приехавший с ним вместе старик сказал:

— Это козы старой Аажий. Есть у нас в объединении несколько коз, которые никак не дают озеленить поселок.

— Такие вредоносные козы?

— И козы, и их хозяйка. Попробуй только прогони этих обжор, хлопот не оберешься.

— Каких же хлопот?

— Разных, — загадочно ответил старик. — Да вам чего беспокоиться, вы человек приезжий.

— В таком случае, я этих коз живенько выгоню. — И Сэргэлэн решительно вошел в калитку, выдворил из палисадника коз и, выходя, постарался поплотнее стянуть проволоку, заменявшую щеколду.

Тем временем из самолета выгрузили багаж, большую часть которого составляли вещи Сэргэлэна.

— Вы сюда в командировку, как я понял, — удивленно сказал попутчик Сэргэлэну. — А сколько у вас вещей! Придется подсобить. Вон, кажись, моя старуха на подводе за мной едет. Так что подвезем.

— Большое спасибо, аха, — отказался Сэргэлэн. — Меня обязательно должны встретить. Я ведь собираюсь здесь поселиться и работать.

— Вот как? — глаза старика загорелись любопытством. — Кем же вас сюда прислали? Председателем объединения?

— Нет, что вы, аха!

— Секретарем партячейки? Главным зоотехником?

— Не угадали, уважаемый! — засмеялся Сэргэлэн. — Прежде тут такой должности и не было.

— Ну и дела! — воскликнул старик. — Кем же это вы у нас будете?

В этот момент откуда-то со стороны вынырнул «газик» и, громко фыркая, остановился подле Сэргэлэна. За рулем сидел человек средних лет. Он вышел из машины, поздоровался и спросил:

— Вы, наверное, и есть товарищ Сэргэлэн? Извините, что опоздали вас встретить, нынче все вышли на ликвидацию вредителей. Где ваш багаж?

Эти слова живо напомнили Сэргэлэну его последний разговор с профессором Санчиром. Надо же случиться подобному совпадению!

— Значит, все на ликвидации вредителей? — растерянно повторил он.

— Ну да. Сейчас в поселке ни души, считай, не осталось. Едва увидел в небе самолет, поехал вас встречать, да не рассчитал, припозднился, вы уж извините! По воздуху оно быстрей получается, чем по земле. А где же Загд? Загд! — позвал он, и из дверей белого домика выскочил худощавый подвижный человек со смуглым, то ли от природы, то ли от загара, лицом. — Загд, погрузи-ка багаж в машину. Где ваш багаж, товарищ Сэргэлэн?

— Да его багаж чуть не весь самолет загромоздил, — поспешил вставить свое слово любопытный старик. — В вашу машину он и не поместится.

— Неужто это все ваше? — изумился человек, встречавший Сэргэлэна, и с удивлением уставился на груду ящиков и коробок.

Сэргэлэн подтвердил.

— Верно, все книги? Нынешние ученые с книгами не расстаются.

Биолог отрицательно покачал головой.

— Книг здесь мало, в основном — это лабораторное оборудование.

— Оборудование, говорите? Вот это здорово! Тогда мы сделаем по-другому, — распорядился встречающий. — Послушай, Загд, ты здесь присмотри за вещами, а я отвезу товарища в гостиницу и пришлю за багажом грузовичок. Садитесь в машину, товарищ Сэргэлэн.

По дороге вновь прибывший спросил:

— Вы тут упомянули о ликвидации вредителей. Что это за кампания?

— Вы, верно, еще не знаете. У нас весной и летом две напасти: одна — клещи, другая — сорняки. Первая скот изводит, вторая — пастбища губит. И если замешкаться, беды не миновать. Вот мы и мобилизуем всех от мала до велика на ликвидацию своих злейших врагов.

— Как вы ее проводите, эту ликвидацию? Хотелось бы взглянуть. Это далеко отсюда?

— Близко, прямо на противоположном склоне вон той горы. Считайте, целую неделю пастбища прочесываем, чтобы от клеща избавиться. Особенно много их, проклятых, возле мышиных гнездовий. Это нам на руку: легче клещей обнаружить.

— А каким способом вы боретесь с ними?

— Да самым допотопным, ручным.

— Отвезите меня посмотреть. Надеюсь, председатель объединения на нас не рассердится.

— За это могу поручиться, — подтвердил его собеседник. — Пора нам познакомиться. Я — председатель сельхозобъединения «Искра» и зовут меня Шухэрт. А машину вожу сам из соображений экономии.

— Очень рад. Я было принял вас за водителя. Извините.

— Ерунда! Ничего не имею против, чтобы меня принимали за шофера. У нас в худоне нынче рядового работника от руководителя не отличишь. А в такие дни, как-сегодня, и подавно.

— Шухэрт-гуай, так вы завезите меня на поле боя. Мне необходимо все это увидеть собственными глазами.

— Вы разве не хотите отдохнуть с дороги?

— Хочу. Но дело прежде всего, тем более что ликвидация имеет самое непосредственное отношение к моим исследованиям.

— Мне мало что известно о цели вашего появления в нашем объединении, — задумчиво ответил Шухэрт, ловко управляя «газиком» по извилистой колее. — Нами получена телеграмма из аймачного центра: «К вам выезжает биолог Сэргэлэн для проведения длительных научных опытов. Встречайте». Вот, собственно, и все, что я знаю. Думаю, вы к нам на несколько месяцев?

— Скорее всего, на несколько лет! Передо мной стоит задача — разработать систему уничтожения клеща. Этот паразит снижает качество животноводческого сырья, поступающего на предприятия нашей легкой промышленности.

— Хорошо, что выбрали наше объединение. Для нас клещ — чистое бедствие. По моим самым грубым прикидкам мы ежегодно из-за него несем потери, равные тысяче голов овец. Если каждая овца потеряет в живом весе всего по килограмму, то общий ущерб будет равен тонне. Как не бороться с таким серьезным противником? Вот мы с вами сейчас и отправимся к месту сражения. — И с этими словами Шухэрт прибавил скорость.

Едва «газик» миновал пологий холм, взорам открылся обширный склон горы, поперек него цепью двигались люди.

— Вот наше поле боя. Война идет бескровная, и перевес явно на нашей стороне. Однако дается это нам нелегко. В прошлом году клещи облюбовали кустарник в этой долине. С каждой ветки не меньше десятка снимали, а с некоторых — и по нескольку десятков. В этом году дело обстоит еще хуже — теперь уж и трава вся заражена, по двадцать насекомых на травинке находим. Старики говорят, что клещи, видно, валятся на нас прямо с неба.

— Боже мой! — ужаснулся Сэргэлэн. Он и не представлял себе подобных масштабов. — Прямо-таки стихийное бедствие!

— Еще бы! В прошлом году здесь все было черным-черно от клещей. Аил, что стоял тут неподалеку, за несколько дней потерял двести пятьдесят голов овец. Клещи зажрали.

Пораженный Сэргэлэн не сразу заметил, что, прочесывая склон горы, люди что-то волокут за собой, а некоторые несут в руках ведра.

— Что это они волокут по земле? — спросил биолог.

— Главное свое оружие, — усмехнулся Шухэрт. — Кусок мокрого войлока — вот чем мы воюем с клещом. Проведешь войлоком по земле, клещи налипнут на него, тут-то их в ведро с водой и стряхивай. Слава богу, плавать клещ еще не научился. Видите, какие допотопные у нас методы. Теперь вся надежда на вас, товарищ Сэргэлэн. Думаю, вы изобретете что-нибудь похитрее.

Председатель остановил «газик» у подножия горы и окликнул ближайшего к нему старика.

— Здравствуйте, Цэвдэн-гуай, как идет охота?

— Сгубил два ведра клещей. Да простит мне небо!

— Посмотрите, товарищ Сэргэлэн, сколько клещей на мокром войлоке. А сжигают их вон там. — И председатель указал на костер, вокруг которого толпились люди.

— Цэвдэн-гуай, а как обстоит дело с мышами?

— Их нынче много в излучине реки Хары. Кошки ходят сытые.

— Вы знаете, товарищ Сэргэлэн, специально для борьбы с полевками мы держим десяток кошек. Им тут раздолье.

Всю дорогу к поселку Сэргэлэн удрученно молчал — какими далекими от жизни оказались все его теоретические познания

Итак, Сэргэлэн обосновался на далекой западной окраине страны, в сельскохозяйственном объединении «Искра». В его полное распоряжение предоставили старый домик из одной комнаты — бывшее помещение сомонного ветеринарного пункта. Домишко был ветхий, с единственным окошком, зато в комнате стояла большая глинобитная печь.

Председатель Шухэрт предложил Сэргэлэну на выбор: либо номер в гостинице, либо эти «хоромы». Шухэрту понравилось, как ответил ему молодой ученый:

— Мне придется вести бои по всему фронту, значит, нужен штаб, а под него лучше занять отдельный особняк — для населения оно безопасней.

— Ладно, занимайте особняк! Потом что-нибудь придумаем получше.

— Мне бы немного досок, глины да побелки, я и сам бы тут порядок навел.

— Ученому нечего не за свое дело браться, — возразил Шухэрт.

— А я кроме своей и другими профессиями владею, — засмеялся Сэргэлэн. — Могу работать штукатуром, и кладка мне знакома. Даже разряд имею.

Председатель оживился.

— Да неужто! Тогда я найму вас в штукатуры, они нашему хозяйству позарез нужны!

— Сперва посмотрите, как я с этим домом справлюсь, — пошутил Сэргэлэн.

Две недели потратил Сэргэлэн на то, чтобы привести свое новое жилье в порядок. Между тем начался период окота овец, председатель уехал на дальние пастбища, и Сэргэлэн остался без поддержки. Жители поселка с подозрением относились к приезжему. «Странный он какой-то, — размышляла старуха Аажий, — зачем ему нужна эта развалюха?» Старый Цэвдэн не таил своих мыслей и высказывался куда более определенно. «Делать нечего нашему председателю — ради клещей из города ученого пригласил. Да мы сами прекрасно с ними справляемся. Лучше бы выписал из города столяра или каменщика». Словом, поползли по объединению разные слухи. А старик Чунаг, чтобы самому разобраться что к чему, специально приехал в поселок. Он направился к дому, где обосновался Сэргэлэн, и первое, что увидел, это вывеску (Сэргэлэн только что прибил ее), гласившую: «Здесь расположен энтомологический центр по уничтожению вредных насекомых». Старик прочитал вывеску по слогам и затряс головой.

— Правду люди говорят! — Он подхлестнул коня и поскакал искать председателя. Когда старик вернулся вместе с Шухэртом, Сэргэлэн подметал возле своего дома.

— Здравствуйте! — закричал ему председатель и спрыгнул с коня. — Готов ваш дворец?

— Здравствуйте! — распрямился Сэргэлэн. — Как съездили на дальние пастбища, как идет окот овец?

— Нормально! Приплод хороший, крепкий. План выполняется. Скажите, а что это у вас за объявление здесь вывешено? Очень внушительная вывеска.

— Сам придумал, — с гордостью ответил Сэргэлэн. — По-моему, она отвечает моим задачам, а главное — привлечет к ним внимание всего населения.

— А вот Чунаг-гуай прочитал вашу вывеску и перепугался. Что это, мол, такое энтомологический центр?

— Да, да, — подтвердил старик, — мы люди темные, привыкли с клещами по старинке разделываться.

— А их надо уничтожить навсегда, чтобы и в помине не осталось. Войдемте-ка лучше в дом, а то потом вход сюда посторонним будет запрещен.

— Почему же? Разве мы все тут — посторонние? — удивился председатель.

— Я хотел сказать, что скоро начну ставить опыты, это уже будет лаборатория, а в ней, как и в больнице, не безопасно.

Войдя, Шухэрт не сдержал возгласа восхищения.

— Как здесь здорово стало! Откуда вы взяли такую хорошую краску для стен? Красота-то какая!

— Моих рук дело, — засмеялся Сэргэлэн, похвала председателя доставила ему искреннее удовольствие. — А стены я обмазал голубой глиной. Здесь ее у вас полным-полно. Если бы объединение наладило ее добычу, у него появилась бы новая статья доходов.

— А ведь это идея! — радостно согласился председатель. — Да ты, видать, парень с головой. А что это за чертежи на столе разложены?

— План нашего центра. Вернее, будущего центра. Основную часть сооружений составят ванны для купанья животных, дымокуры, средства защиты от овода и так далее. В таком деле, как наше, без техники не обойтись.

— А надо ли нам все это? Год ка год не приходится. После нынешнего нашествия, глядишь, затишье будет. Ты бы, товарищ, со мной посоветовался, прежде чем план свой составлять. Твоя главная задача — меньшими силами справиться с врагом. А выходит, что я еще и тебе людей должен выделять. А у меня их нет.

Слова Шухэрта не обескуражили Сэргэлэна, хотя возможности подобного возражения он не учел.

— Но ведь уничтожение сельскохозяйственных паразитов принесет пользу не одному только вашему объединению. Это задача общегосударственного масштаба. Начинать следует с определения численности клещей и закономерностей его территориального размещения. Завтра я приступаю к этой работе. Мне нужен транспорт. Необходимо исследовать всю территорию сомона.

Председатель задумался.

— Ладно, пусть будет по-твоему. А прав ты или нет, время покажет. Лишней машины для разъездов у меня нет. Так что соглашайся или на лошадь, или на старенький мотоцикл, на котором иногда развозят почту.

Сэргэлэн, который давно разучился сидеть в седле, заколебался.

— Разве что мотоцикл.

— А я советовал бы коня, — возразил председатель. — Мотоцикл далеко не новый, забарахлит в дороге, что делать станешь? Значит, все-таки мотоцикл? Ладно, сейчас его пришлю. Можешь им располагать.

Шухэрт простился и пошел к коновязи, Чунаг засеменил следом.

— Председатель, что же это такое? Слыханное ли дело, чтобы на каких-то клещей государство деньги отпускало? Содержало в штате специалиста? Отродясь такого не слыхивал!

— Государство решило, значит, надо, Чунаг-гуай. А этот парень, конечно, витает в облаках, заносит его немножко. Строит грандиозные планы, а как их выполнить, не представляет себе. Но с другой стороны, видел, как он преобразил наша развалюху? Не узнать! Значит, кое-что он умеет!

Шухэрт не считал нужным понизить голос, и Сэргэлэн слышал в открытое окно каждое его слово. В сердце его закралась неясная тревога. «Один меня не понимает, а другой хоть и понимает, но скорее всего не поддержит. Однако как бы то ни было, надо приниматься за работу», — сказал он себе.

С тех пор прошло три месяца. Молодого ученого можно было встретить в самых отдаленных уголках объединения «Искра». Он старательно собирал в пробирки клещей и оводов. Люди к нему привыкли и не удивлялись странному занятию ученого. Только какой-то насмешник наградил приезжего прилипчивым прозвищем «Укротитель хищных насекомых». Но похоже, что Сэргэлэн не обиделся. Ему было не до того: он заканчивал составление карты, на которую тщательно нанес ареалы распространения зараженных растений и животных на территории объединения.

— Теперь нам известно, где располагаются главные силы противника, — доложил он в один прекрасный день председателю Шухэрту.

У председателя было прекрасное настроение. Поглядывая на росшие под окном вязы, он напевал песню, запомнившуюся ему с юных лет. В голову настойчиво лез один и тот же куплет: «Спа-сибо, араты, и до свиданья…» При этом руки его, крупные, сильные, с крепкими ногтями, методично отбивали такт по крышке письменного стола. Он пел и барабанил пальцами по столу, а в голове мелькали приятные мысли. Прибыльный нынче выдался год! Восемьсот двадцать пять тысяч триста тридцать три тугрика, подумать только. Это гораздо больше, чем можно было предполагать в начале года. Как ими лучше распорядиться? Конечно, прежде всего вернуть долг объединению «Заря» и кредит государству. И все равно остается почти полмиллиона чистой прибыли. Хорошо бы, конечно, приобрести несколько крупных цистерн для подвоза воды в такие засушливые места, как Дунд-хайлаастай и Хурэмтийн-тал, да еще в падь, что зовется Сухой галькой. Там из земли и капли воды не выжмешь. Но как раздобыть цистерны, они ведь на вес золота. На аймак рассчитывать нечего, у него все лимиты давно исчерпаны. Надо ехать в столицу. Обратиться к депутату Великого Народного Хурала товарищу Шуеэ. На этого человека можно положиться, нужды родного аймака ему понятны.

Решив вопрос с цистернами, председатель задумался, на что же еще употребить деньги. Давно напрашивается вопрос об организации в объединении подсобных отраслей хозяйства. Но каких? Свиноводство? Опыта маловато. Пчельник? Председатель покачал головой. Ну их, этих насекомых. От них и так житья нет. Остается птицеводство. Можно закупить кур и цыплят и попытаться наладить производство яиц. Но тут есть одна загвоздка — объединение расположено далеко от крупных городов и поселков. Сбыт продукции, транспортные расходы могут оказаться непосильным бременем. Однако организовывать подсобное хозяйство надо — этого требуют интересы объединения. Да и недавний пленум ЦК партии принял по этому вопросу специальное постановление. Нет, все равно птицеводство отпадает. Разве у нас кто-нибудь согласится вместо скота кур пасти? Уж лучше попытаться разводить овощные культуры. Чеснок будет расти хорошо, надо только разжиться первосортными семенами. Остальные деньги можно придержать до поры до времени.

Шухэрт мог всласть помечтать — в кои-то веки он оказался в своем кабинете средь бела дня один. Однако это блаженное состояние длилось недолго — в дверь постучали.

— Входите! — со вздохом сожаления произнес Шухэрт.

— Здравствуйте! — сказал Сэргэлэн, — как хорошо, что я вас застал.

— А, это ты! Входи же, присаживайся. Дел у меня всегда по горло, так что не стесняйся. Одним больше, одним меньше, какая разница?

Сэргэлэн прошел в глубь комнаты и сел рядом с председателем. В руках у него была пухлая коричневая папка. «По делу пришел», — понял Шухэрт. Пропал отдых! А когда гость извлек из кармана миниатюрную счетную машинку-калькулятор, надежда на то, чтобы спокойно провести остаток обеденного перерыва, улетучилась и вовсе.

— Шухэрт-гуай, я почти завершил свои расчеты, — с гордостью объявил Сэргэлэн, не замечая или не желая замечать недовольного взгляда Шухэрта. — Хотелось бы коротко доложить о результатах, а заодно рассказать о своих дальнейших планах.

— Если тебе нужны деньги, говори прямо. Мы только что подвели баланс, так что средства найдутся. В этом году наше объединение получило изрядный доход. Правда, данные еще предварительные, но картина ясна. И если ты поможешь нам оздоровить скот, избавить его от клещей да оводов, объединение на расходы не поскупится.

Сэргэлэн, который поначалу не рассчитывал на подобное взаимопонимание, воспрял духом.

— Очень рад! — воскликнул он. — Если средств будет в достатке, это значительно ускорит темпы моей работы.

— Ладно, братец, рассказывай, да только самую суть — у меня на четыре назначено заседание правления.

— Я постараюсь. Итак, почти вся территория объединения поражена несколькими видами клещей, кроме того, водится очень много овода, зеленоголового и красноголового. И все эти насекомые откладывают личинки под кожу как мелкому, так и крупному рогатому скоту. Следовательно, вывод напрашивается сам собой — необходимо уничтожить и клещей, и оводов. Сделать это непросто, ибо насекомые очень хорошо приспособлены к выживанию в трудных условиях. Требуются дорогостоящие яды. Полагаю, что…

— Погоди, — прервал гостя председатель. — Понимаю, что все это требует затрат. Говори сразу, сколько требуется денег. Мы внесем твою смету в производственно-финансовый план и утвердим ее на заседании правления.

— Начинать уничтожение насекомых следует немедленно. Итак, самые первоначальные меры по оздоровлению скота, включая первичную очистку пастбищ до конца года, обойдутся в восемьсот двадцать пять тысяч триста тридцать тугриков.

Председатель не поверил своим ушам. Он приподнялся со стула и с нескрываемой тревогой переспросил:

— Сколько?

— На приобретение химических препаратов и на опрыскивание, на закупку необходимой аппаратуры для этого — на все вместе потребуется восемьсот двадцать пять тысяч триста тридцать тугриков.

— Черт подери! Ты соображаешь, что говоришь? Ты что же, решил разорить наше объединение? Да знаешь ли ты, что после того, как мы выделили бы тебе требуемую сумму, в кассе объединения осталось бы всего три тугрика. А их, как тебе известно, не хватит даже пообедать в нашей столовой, где цены, как тебе известно, льготные. Боюсь, что ты ошибся в расчетах, и тебе следует пересмотреть смету еще раз, да повнимательней.

— За точность ручаюсь головой! — вспыхнул Сэргэлэн. — И ни гроша лишнего не накинул, учел только самое необходимое, не хотите ли взглянуть?

— Не хочу! — отрезал председатель. — Да таких денег не только наше объединение, но и государство тебе не отпустит! Вместо того, чтобы ухнуть столько денег на каких-то проклятых личинок, лучше новую школу построить.

— Но ведь речь идет о создании лаборатории республиканского масштаба. На первых порах она сможет проводить оздоровительные работы сразу на территории трех соседних аймаков. В смету я также включил расходы на обработку диких животных — антилоп и горных баранов, которые водятся на территории вашего объединения.

Шухэрт поднялся и сердито сказал:

— Лабораторию в республиканских масштабах следует создавать в столице. Что же касается соседних аймаков, пусть они о себе сами позаботятся. До чего же ты еще наивен, братец! И на диких животных деньги тратить нерационально. Ты подумай только, эти проклятущие клещи существуют на земле с незапамятных времен. И из-за них, насколько мне известно, жизнь на планете не повернула вспять. — Шухэрт не удержался и с иронией добавил: — Удивляюсь, как ты диссертацию-то защитил с такими взглядами на жизнь! — и тотчас пожалел о своих словах: на лице его собеседника появилась жалкая улыбка. Сэргэлэн стал похож на обиженного ребенка, а это никуда не годилось. Недовольный собой председатель, стараясь скрыть смущение, отвернулся к окну.

— Шухэрт-гуай, — раздалось у него за спиной. — В конце концов, ваше объединение — это часть нашей страны, а деньги объединения — часть всенародного богатства.

Председатель взглянул на Сэргэлэна. К его удивлению, биолог справился с собой и говорил твердым тоном.

— А что касается трех соседних аймаков, — продолжал ученый, — то охватить их территорию оздоровительными мероприятиями просто необходимо. Скот ваших хозяйств контактирует друг с другом. Если не уничтожить одновременно все очаги заразы, средства будут потрачены впустую. Исключить из этих мероприятий диких животных нельзя, так как они пользуются теми же пастбищами, что и домашний скот, следовательно, могут служить переносчиками вредителей. Необходима комплексная система мер. Только тогда будет соблюдена выгода в общегосударственном масштабе. Так я считаю.

— Понимаю, — смягчился Шухэрт, не собираясь, однако, сдаваться. — Все равно таких средств у меня нет. Тебе придется поставить этот вопрос перед вышестоящими инстанциями. Если там сочтут твои доводы убедительными, тебе выделят необходимые средства. Не то что миллион, несколько миллионов не пожалеют.

— Уж это несомненно! — отпарировал Сэргэлэн. От его неуверенности не осталось и следа, что снова заставило Шухэрта насторожиться. — Но только вы обещали нашему институту взять все расходы на исследовательскую работу на себя.

— Верно, был такой уговор. Но речь шла о работе в пределах нашего хозяйства. А о соседних аймаках разговора не было.

— Раз так, мне придется обратиться за помощью к другим товарищам! — начал выходить из себя Сэргэлэн. — Думаю, они меня поймут лучше.

— Кроме меня да моего заместителя, никто в объединении не имеет права подписывать денежные документы. Так что ты брось это дело.

— Я поставлю вопрос на правлении. У нас действуют коллективные методы руководства.

— Ладно, мы еще вернемся к этому разговору. А сейчас извини. — Председатель взглянул на часы. Стрелки показывали без трех минут четыре. — Сейчас начнется правление.

— Вот и отлично. Разрешите присутствовать? Я поставлю вопрос на этом же правлении.

— Послушай, Сэргэлэн, давай… — договорить председателю не удалось — в кабинет стали входить члены правления.

В кабинете густыми клубами плавал табачный дым. От него щипало в горле и ело глаза, а спору, разгоревшемуся по вопросу Сэргэлэна, не было видно конца. За окнами быстро темнело, дым в комнате становился все гуще. Каждый курил свое: старик Цэвдэн самокрутку с махоркой, коневод Ломбодорж трубку, набитую желтым самосадом, заместитель председателя одну за другой папиросы «Беломор», а экономист, недавно вернувшийся на родину после окончания вуза за рубежом, — толстенную сигару.

— Ну так как вы считаете, — в который раз спрашивал правление Шухэрт, — можем мы пойти на риск и ухлопать всю прибыль на это дело?

— Пусть бы лучше деньги дало государство, — бубнил свое старик Цэвдэн.

— В конце концов, затраты окупятся с лихвой, — уверял заместитель председателя. — По-моему, стоит попробовать.

— В первый же год прибыли ждать нечего, — откровенно признался Сэргэлэн, — на нее можно рассчитывать не раньше, чем через три года.

— Ты все же растолкуй нам хорошенько, — подал голос молчун Ломбодорж, — сколько мы на этом деле выгадаем?

— Но ведь я уже говорил!

— А ты еще раз повтори, — спокойно ответил коневод.

И Сэргэлэн снова рассказывал о своих расчетах. По самым грубым прикидкам получалось, что ущерб, причиняемый объединению вредными насекомыми, — недостаточный привес скота, порча шкур и снижение их сортности при сдаче по госпоставкам, — составляют два миллиона двести сорок тугриков. Ежегодно. Значит, если ликвидировать причину этих потерь, доходы возрастут именно на эту сумму — на два миллиона двести тугриков.

— На лошадях-то клещ не шибко сказывается, — заметил коневод.

— А овод? — прищурился Сэргэлэн.

— Зеленоголовый? — засмеялся Ломбодорж. — Да у него и рта-то нет!

— А ты чего зубы скалишь? — одернул его старик Цэвдэн. — Даже у комара есть хоботок, которым он присасывается к коже. Это каждому ребенку известно.

— А я знаю, что у зеленоголового овода нет рта, — настаивал коневод. — В школе я однажды разглядывал такого овода под микроскопом. И никакого рта не увидел.

— Как же тогда этот овод питается? — удивился Шухэрт, украдкой поглядывая на ученого.

— Ломбодорж-гуай прав, — ответил Сэргэлэн. — Взрослый овод не кусается. У него вообще нет челюстей. Вред, причиняемый этим насекомым, заключается в том, что оно откладывает личинку, которая внедряется в кожу животного и паразитирует на нем. Личинка живет под кожей за счет животного, пока не выведется взрослое насекомое, которое, выходя наружу, портит ему шкуру.

— Вот так беззубый обжора! — поразился Ломбодорж. Удивились и остальные члены правления.

— Раньше на это мало обращали внимания, — продолжал Сэргэлэн, — потому что шкуры лошадей подвергались в основном грубой обработке. А теперь, когда требуется выделывать тонкие кожи, из-за этого дефекта получается очень много отходов. Иногда прямо посередине шкуры оказывается сплошное решето. Вот почему в настоящее время надо заботиться не только об увеличении нагула скота, но и об улучшении качества кожевенного сырья. Поэтому животное надо защитить от разной нечисти.

В комнате наступило молчание, но Сэргэлэн чувствовал, что в настроении членов правления назревает перелом.

— Похоже, парень не бросает слов на ветер, — начал старик Цэвдэн. — Как ты думаешь, председатель, может быть, и впрямь пойти на такой расход?

Сэргэлэн всегда считал, что старик его недолюбливает, и в свою очередь не испытывал к нему особого расположения. Но в эту минуту он готов был броситься Цэвдэну на шею.

— И я согласен, — поддержал Цэвдэна заместитель председателя. — Ведь Сэргэлэн не явился к нам неизвестно откуда. Его направило с согласия вышестоящих органов государственное учреждение, а не какая-нибудь там частная лавочка. Сколько раз наше объединение пользовалось помощью государства? Почему же мы, когда государству понадобилось наше содействие, отказываемся помочь? Это не годится.

— Но ведь речь идет об очень крупной сумме. Для нас она целое состояние, — возразил Шухэрт. Но в конце концов под нажимом остальных членов правления сдался и он. — Ладно, пусть будет по-вашему. Только я поставлю этот вопрос перед руководством аймака, а также перед Высшим Советом союза объединений. Надо заручиться их согласием, Сэргэлэн же пусть попытается получить хотя бы часть средств от академии.

— Вы удовлетворены, товарищ Сэргэлэн? — обратился он к ученому.

— Вполне.

— Тогда объявляется перерыв на несколько минут, прежде чем правление продолжит свою работу.

«Ну, дорогие товарищи скотоводы, вы меня сегодня здорово выручили», — думал про себя Сэргэлэн, направляясь к выходу. С души у него свалилась огромная тяжесть. На улице члены правления с наслаждением вдыхали свежий воздух. Сэргэлэн задержался подле них. Высоко над головой стоял месяц. Безмолвная долина утопала в его серебристом сиянии. С дальних гор вдруг долетело громкое конское ржанье.

— Это рыжий жеребец Баянмагнай! — оживился Ломбодорж. Сэргэлэн тронул коневода за рукав.

— В вашем табуне есть серый конь?

— Это с угольчатым клеймом-то?

— Не помню, с каким, но кажется, что-то вроде того. Я его приметил — у него на спине много гнезд с личинками. Вы не дали бы мне этого коня для опытов.

— А ты парень не промах! — засмеялся коневод. — Какие же такие опыты ты хочешь ставить?

— Животное болеет давно. Кроме того, конь старый, даже зубы потерял. Я избавлю его от паразитов, а кровь именно такого хроника необходима для изготовления сыворотки.

— Ну и глазастый ты! Все рассмотрел. Ладно, забирай к себе беднягу, пусть послужит науке. Только надо спросить согласия правления. Сейчас заседание продолжится, вот и спроси.

— Возражения предвидятся?

— Вероятно. Того конягу очень любит старый Цэвдэн.

— Вечно мне не везет! — вздохнул Сэргэлэн.

— Не скажи. Только сейчас ты выиграл крупное сражение, — засмеялся Ломбодорж. Они вошли в кабинет вовремя — заседание началось.

— Что у вас еще? — поднял голову Шухэрт.

— Да вот, уважаемые, ученый просит лошадь для опытов. Речь идет о сером коне, любимце старого Цэвдэна.

Члены правления молчали. Наконец с места поднялся старик Цэвдэн.

— Конь действительно одряхлел. Я согласен его отдать, только чтобы животное не мучали.

Так благополучно разрешился и второй вопрос. Домой Сэргэлэн летел как на крыльях. Улицы поселка были ярко освещены. Мерно, как здоровое сердце, постукивал электродвижок. Кое-где на окраине лаяли собаки, и больше ничто не нарушало ночной тишины. Ну и битву он сегодня выстоял! Посерьезнее самой длинной научной дискуссии. Молодцы здешние скотоводы — решения принимают четкие и определенные. Так, значит, так. Нет, так нет. Лампочка на столбе замигала — знак того, что скоро выключат свет. Сэргэлэн ускорил шаги, чтобы успеть дойти до дома, пока поселок не погрузился во тьму. Едва он взялся за дверную ручку, как электричество выключили. В комнате он на ощупь отыскал ручной фонарь. В его скупом свете на столе ему вдруг бросилась в глаза записная книжка. Она была раскрыта на странице со знакомым адресом, записанным красными чернилами. «Дархан. Фабрика меховых изделий. Бригадиру молодежной ударной бригады Тувшингийн Оюут». В душе у Сэргэлэна что-то дрогнуло — вспомнилась весна, встреча на остановке. Почему он до сих пор ни разу не написал этой девушке? Этот промах следовало исправить, и немедленно.

В комнате по-прежнему стоял полумрак, но Сэргэлэн так загорелся, что решил сейчас же написать Оюут, благо ручка и блокнот были под рукой.

Едва он поставил последнюю точку, как батарейка в фонаре окончательно села. Спать Сэргэлэн ложился уже в полной темноте.

Прошло две недели. Все это время он мотался по пастбищам соседнего объединения, подгоняя сам себя, торопя время. А когда возвратился, его ждало на полу письмо, брошенное через открытую форточку. Обратный адрес кратко гласил: «Дархан. Оюут». Сердце у него заколотилось от радости. «Что же она написала?» — с невольной улыбкой произнес Сэргэлэн вслух, нетерпеливо распечатывая конверт.

Сэргэлэн на миг прижал письмо к груди, а затем продолжал читать:

Сэргэлэн в задумчивости уставился в окно. Как верно эта девчонка нащупала его слабое место! Он и сам об этом знал, но совсем обойтись без ДДТ в его деле невозможно. До сих пор наука не предложила взамен чего-нибудь более радикального. Может, стоит подумать о минимальных дозах препарата. Но каковы они? Это надо определить на испытаниях.

Сэргэлэн взял со стола конверт и стал разглядывать марку и только тут обнаружил в конверте второй лист бумаги. Он быстро вынул его.

«Умница, какая же ты умница! — подумал Сэргэлэн. Очень дельный совет — использовать против клещей их естественного врага. Мысль, в общем-то, не новая, и знай о ней председатель Шухэрт, у него были бы веские основания отказать мне в средствах. Вышел бы мне тогда чистый мат. «Чего проще, — сказал бы Шухэрт, — сиди себе да думай, кто заклятый враг клещей и оводов. А за раздумья дорого платить не надо». Однако хорошо, что председатель не может прочесть это письмо». Грустно стало на душе у Сэргэлэна, и он вдруг заметил, что наступила осень и прохладный ветер, поднимая в степи фонтанчики пыли, залетает в открытые створки окна. Где-то совсем близко, словно сухое дерево, трещала цикада, а вдали неслась по небу, вытянувшись клином, стая журавлей. «Хорошо бы податься вместе с ними куда-нибудь далеко-далеко», — мелькнула в голове у юноши невеселая мысль. Но он тут же позабыл о ней — в его палисадник нагрянули козы тетушки Аажий и теперь жадно пожирали последние осенние цветы, с таким трудом выращенные на здешней скудной почве. Пришлось Сэргэлэну срочно выдворять из палисадника прожорливых тварей.

Шло заседание ученого совета института. Обсуждался доклад научного работника Ж. Сэргэлэна.

— Осталось только кратко подвести итоги, — сказал он. — Насекомые вида клещевых распространены довольно широко, хотя ареал распространения оводовых гораздо шире. Уничтожать следует и тех, и других. Сперва я намеревался использовать против клещей препарат ДДТ, но потом отказался от него в пользу косана, коллоидной кислоты. Кроме того, я намерен испытать карбофос. От оводов же, считаю, нет более эффективного средства, чем мазь профессора Непоклонова. Все эти препараты будут испытаны осенью. Кроме того, на оводов-самцов я собираюсь поставить своеобразные капканы, где роль приманки будет играть запах. Главная же моя мысль заключается в том, что необходимо постепенно переходить от химических способов защиты к биологическим и применить их против оводов-самцов. Вместе с тем надо хорошенько испытать микробиологические препараты, производимые в Советском Союзе, такие как лендробациллин, энтробактерин, трихотецин, и в Венгрии — сафидон, унифос, унитрон. Несомненно, что необходимы и энтомофагические исследования. На повестке дня стоит организация биофабрики, способной выращивать до десяти — пятнадцати миллионов защитных бактерий в день. Ведь не секрет, что в защите от вредных насекомых нуждается не только животноводство, но и земледелие тоже. А для начала нужна мощная лаборатория, на организацию которой, по моим предварительным подсчетам, потребуется минимум восемьсот тысяч тугриков, максимум — полтора миллиона. Уже через три года затраты окупятся и это мероприятие будет приносить ежегодно не менее трех миллионов прибыли. Кроме того, эффективность этих мер невозможно исчислить деньгами. Ибо чем измерить ту пользу, которую оно принесет здоровью населения?

Возвращаясь на место, Сэргэлэн встретил насмешливый взгляд председательствующего на этом заседании профессора Санчира. «Мой научный руководитель, да и другие присутствующие, очевидно, найдут в моих выводах уязвимые стороны», — мелькнуло у него в голове. Так оно и случилось.

— Клещ — явление сезонное, — сказал Санчир. — А лаборатория должна работать круглый год. Как вы совместите эти два неоспоримых факта?

— Верно, — ответил Сэргэлэн. — Клещ появляется и исчезает в определенное время года. Но ведь неизменно, каждый год, это во-первых. Во-вторых, клещ распространен по всей стране и где-то появляется раньше, а где-то позднее. В любом случае нужно вести исследовательскую экспериментальную работу, ибо нигде в мире, не знаю только, как обстоит дело в Австралии, насколько мне известно, нет эффективного средства против овечьего клеща. Так что поле деятельности в этой области необъятно.

— Интересное сообщение, — одобрительно откликнулся старейший ветеринарный врач страны Жадамба-гуай, специально приглашенный на заседание ученого совета. — Однако, как я знаю, овечий накожный клещ сопровождает животное буквально с первого дня рождения. Не является ли это свидетельством своеобразного симбиоза? Есть ли в каких-нибудь странах отары, начисто лишенные этого насекомого?

— Я уверен, что клещ приносит животным только вред, — решительно ответил Сэргэлэн. — Он снижает молочность животных, из-за него они теряют в весе, а шерсть почти не поддается расчесыванию. И если по милости этого кровососа каждая овца не доберет в весе по одному килограмму, получится солидная цифра в пятнадцать тысяч тонн мяса ежегодно. Имеются ли в других странах отары, чистые от клеща, не знаю, но у нас таких пока не найдешь.

— Есть ли еще вопросы? — спросил председательствующий Санчир. — Нет? Тогда перейдем к прениям.

Сэргэлэн обратил внимание, что его руководитель сменил очки, — верный признак того, что сейчас он ринется в бой. Несколько выступивших сдержанно, но все-таки в основном одобрили идеи Сэргэлэна. Затем слово взял председатель.

— Бесспорно, научная концепция товарища Сэргэлэна заслуживает пристального внимания, она достаточно оригинальна и изобилует новыми мыслями. Однако в ней осталось несколько, как это принято говорить, открытых окошек. Заглянув в одно из них, мы увидим, что биологические средства борьбы чрезвычайно трудно поддаются управлению. Сомневаюсь в том, что в ближайшее время можно открыть новый энтомофаг. К сожалению, летающие и ползающие с трудом поддаются изучению. А теперь заглянем в другое окошечко. В нем мы увидим, что методами микробиологии собирается вести сражение один-единственный человек. Наша страна до сих пор не состоит членом объединения «Интерхимия» в рамках Совета Экономической Взаимопомощи. Кроме того, не могу с уверенностью сказать, что в число научно-исследовательских работ «Интерхимии» входит изыскание средств борьбы против оводов и клещей. Это объединение занимается вопросами уничтожения итальянской и кубанской саранчи, плодовой тли и разного рода жуков. Поэтому все меры, химические или биологические, нам придется разрабатывать самим. И, наконец, третье возражение. На исследования потребуется слишком много времени. Прежде чем быть рекомендованным к широкому применению в народном хозяйстве, каждый новый препарат нужно, во-первых, получить, во-вторых, испытать на объекте и, наконец, изучить последствия его применения. На это уйдет добрый десяток лет. Особенно важно выявить, не обладает ли новый препарат канцерогенными и тератогенными свойствами. А это тоже не сразу определишь. Итак, в открытые окна врывается холодный ветер и настораживает нас. А посему институт не считает возможным отпустить восемьсот тысяч тугриков, что составляет две трети нашего годового бюджета, на проект товарища Сэргэлэна. И даже если бы мы пошли на это или ему удалось бы получить такую сумму в Президиуме Академии наук, ее хватило бы разве только, образно выражаясь, на один рукав для распашонки этой новорожденной идеи. Однако кое-какие предложения товарища Сэргэлэна мне кажутся перспективными. Идея строительства биофабрики, производящей промышленным способом энтомофаг, акрифаг и прочие препараты, столь необходимые в земледелии и животноводстве, заслуживает изучения, хотя ее практическое осуществление возможно лишь в отдаленном будущем. Хочет ли товарищ Сэргэлэн что-то добавить?

Товарищ Сэргэлэн хотел.

— Я понимаю, что многое показалось нереальным в моих предложениях. Я и сам знаю, какая это трудная задача — получить энтомофаг против клеща, и все-таки я рассчитываю на определенную поддержку. Искать-то все равно надо, и чем скорее начать, тем лучше! Ведь у нас в институте до сих пор главным средством против паразитов считается ДДТ. «Интерхимия» же сейчас выпускает больше двухсот самых разнообразных препаратов. И если мы внесем в это дело свой вклад, будет совсем неплохо! Что касается сроков, по-моему, уважаемый профессор их преувеличивает. Считаю, что для экспериментов потребуется три года, максимум — пять лет. Зато проблема будет решена на пятьдесят лет вперед. Что ж, в выступлении профессора Санчира председатель объединения «Искра», где я работаю, товарищ Шухэрт получил вескую поддержку. Но я так этот вопрос оставить не могу, не имею права. Видимо, мне придется обратиться за помощью выше — в Президиум Академии наук. Другого выхода нет.

— Ну что ж, на этом мы, пожалуй, и закончим. — Санчир вопросительно посмотрел на Сэргэлэна. Тот кивнул в знак согласия. — Наш докладчик, как я понял, остался при своем мнении. Как говорят русские, поживем — увидим, — заключил он, и Сэргэлэн снова кивнул.

На центральной усадьбе объединения «Искра» было многолюдно и шумно. Из всех четырех бригад хозяйства сюда по просьбе Сэргэлэна съехалась молодежь. Возле приземистого строения, на котором красовалась вывеска «Штаб по борьбе с насекомыми-паразитами», сгрудилось больше четырех десятков мотоциклов. Домик не вместил всех желающих, и двери его стояли распахнутыми настежь. На стене висела увеличенная в масштабе карта объединения, и Сэргэлэн энергично водил по ней длинной указкой с металлическим наконечником.

— Дорогие товарищи, — громко повторил Сэргэлэн свои последние наставления. — Будем строго придерживаться инструкции. Никаких отклонений! Это может навести на ложный след. Научно-исследовательская работа требует высокой точности. И, конечно, большой ответственности. А теперь за дело, друзья мои! Есть ли вопросы?

— Можно мне?

Это был Сумху из третьей бригады.

— Сэргэлэн-аха, наш бригадир старик Лонжид не позволит мне проводить опыты. Он считает лучшим средством от накожного клеща тарбаганий жир. Он меня к животным и близко не подпустит, да еще хорошенько обругает. Как же быть?

Сэргэлэн задумался.

— Сделаем вот что: ты приметь овец, которых Лонжид-гуай не успел намазать тарбаганьим жиром, не мог же он их всех намазать, и обработай согласно инструкции. А главное, попытайся доказать старику, что шерсть, смазанная тарбаганьим жиром, не годится для ткацкого производства. Убеди его!

— Постараюсь, — улыбнулся Сумху.

— И у меня вопрос, — сказала Сэмжид из первой бригады. — В моем маршруте есть аил Ланту. Его табун каждый год зеленоголовые оводы заедают, так он коней дегтем смазывает. Что, если он уже это сделал?

— Деготь для наших опытов неопасен. Его надо просто счистить, а дальше действовать, как я сказал. Только в одиночку не управишься. Кто хочет помочь Сэмжид, ребята?

— Я, — выскочил вперед худенький загорелый паренек. — Я Ванчик, мы из одной бригады. Однажды мне пришлось ехать верхом на лошади этого Ланту, так я без штанов остался: намертво к крупу приклеились. Хочу поквитаться с Ланту.

Взрыв хохота встретил слова Ванчика.

— А он ведь у нас щеголь. Так его и прозвали.

— Верно, — улыбнулся Ванчик. — Одно время у нас в моде были широченные шаровары. Я заказал себе такие и в обновке уселся на кобылу из табуна Ланту. А сам думаю, что это у нее спина больно мягкая? Тут кобыла споткнулась, я слетел на землю, смотрю, а шаровары-то у кобылы на спине остались — там, оказывается, с палец толщиною деготь. Хорошо, палатка неподалеку была, я к ней и дунул.

— Вот его с тех пор и прозвали щеголем, — пояснил Сумху.

— Ладно, товарищи, — с трудом сдерживая смех, сказал Гэрэлт, секретарь ревсомольской ячейки, — пора за дело приниматься. Ревсомольцы нашего сомона, надеюсь, не подкачают. Первое звено, за мной! — И он завел мотоцикл.

За первым звеном двинулись остальные. На задниках мотоциклов красовались изображения насекомых-вредителей, нарисованные на белых кусках материи. Шухэрт, наблюдавший, стоя в дверях, как четыре кавалькады устремились в разные стороны, сказал себе: «Будет ли толк? Ну да ладно, когда дитя само себе лоб расшибает, оно не плачет». Ему вспомнился позавчерашний разговор с Сэргэлэном. Он оставил у председателя неприятный осадок. Ученый явился к нему вечером в кабинет, разложил на письменном столе географическую карту объединения и потребовал себе в помощь людей и транспорт.

— Нужно не меньше шестидесяти человек.

Тон Сэргэлэна, напористый, требующий незамедлительного решения, когда все следовало спокойно обмозговать, вызвал у председателя желание возразить.

— Для чего столько людей, позвольте узнать? — холодно спросил он, на что Сэргэлэн, как ни в чем не бывало, ответил:

— Будем проводить массовую операцию по уничтожению клеща. Я назвал ее так: «Уничтожение четырех», имея в виду четыре разновидности этого насекомого. И люди мне нужны хорошие, с понятием. Успех зависит от них: нужно провести различную обработку животных в зависимости от разного вида насекомого, завести на каждую подопытную овцу учетную карточку. Без тщательного учета следующей весной будет трудно проводить оздоровительную работу.

— Откуда же я тебе возьму столько ученых помощников? Вести научно-исследовательскую работу, братишка, твой долг. У меня нынче своих дел невпроворот. Сам посуди: зимники надо благоустраивать, сено возить, колодцы к зиме утеплять. В такую горячую пору по аилам шататься да овец вылавливать — на это у меня нет лишних рабочих рук.

— Вы хотите сказать, что отказываете мне в помощи?

— Этого я не говорю. Помогать буду, но не в ущерб основному делу.

— Да ведь это дело тоже очень важное. Упустим время, поздно будет. Другие дела можно на несколько дней отложить. Очень прошу удовлетворить мою просьбу.

Настойчивость ученого снова рассердила председателя. Этот мальчишка не понимает, что за план объединения несет ответственность не он, а Шухэрт.

— Могу выделить нескольких женщин, в основном пожилых, тех, что живут на усадьбе. Они в полном твоем распоряжении, а на большее не надейся.

— Нет, для такого дела старухи не подойдут. Если бы не можете дать людей, я сам их найду, только вы мне не мешайте, ладно? В бой без войска не пойдешь.

— Зачем же ты у меня людей просишь, если сам их можешь раздобыть? — теряя терпение, спросил председатель. — Делай как знаешь, ищи себе не старух, — и взглядом дал понять, что разговор окончен.

От председателя Сэргэлэн сразу же направился в молодежную бригаду — к секретарю ревсомольской ячейки. Гэрэлт, выслушав ученого, загорелся его идеей, ему передались горячность и увлеченность Сэргэлэна. Он пообещал собрать бюро ячейки и мобилизовать в помощь биологу всех ревсомольцев и молодых скотоводов, у которых есть мотоциклы. Как и следовало ожидать, бюро приняло решение откликнуться на просьбу Сэргэлэна и, заручившись поддержкой партячейки, организовало молодежь на это мероприятие. Пришлось согласиться и председателю, и хотя он старался делать вид, будто просто переменил свое решение, на самом деле Шухэрт знал, что проиграл. Сейчас он смотрел вслед колоннам мотоциклистов и кипел от негодования. Сэргэлэн явно преувеличивает опасность и другим не дает покоя. Ишь как взбудоражил всю молодежь. Но попробуй останови его! Сразу бросится за помощью в другое место, и ведь найдет ее! То в Академию наук обращается, то в Министерство сельского хозяйства. Нет, видно, придется писать самому президенту Академии наук, чтобы придержал не в меру ретивого научного сотрудника, не то его занесет неизвестно куда.

Покуда Шухэрт произносил про себя этот монолог, Сэргэлэн, проезжая по западной окраине поселка на своем стареньком мотоцикле, оглянулся в сторону конторы и мысленно сказал Шухэрту: «До скорого свиданья, Шухэрт-гуай! Не долго вам удастся отсиживаться в тылу! Скоро, очень скоро вы возглавите армию по уничтожению заклятых врагов животноводства. Правда, для этого пришлось прибегнуть к некоторым педагогическим ухищрениям, но, видно, без этого с вами не справишься. Надеюсь, к моему возвращению вы получите одно очень заманчивое предложение».

Эта мысль развеселила Сэргэлэна, и на его лице заиграла лукавая улыбка. Дело в том, что перед отъездом он поделился в письме к Оюут своей тревогой относительно того, что председатель объединения «Искра» не понимает всей важности работы по оздоровлению скота, и попросил телеграфом прислать ему приглашение на их фабрику. Пусть его пригласят для установления шефских связей, а заодно покажут, какие потери несет производство из-за попорченных клещами и личинками овода кож.

Сэргэлэн был уверен, что его замысел осуществится.

Вскоре появились первые признаки зимы. А как только выпал снег, Сэргэлэн вернулся в поселок, измученный многодневной борьбой с чрезвычайно живучим и хитрым противником. Дом, к которому он успел привыкнуть и куда он торопился возвратиться, встретил его запустением: кругом пыль, в горшках засохшие цветы (уезжая, он забыл о них позаботиться). В окно заглядывали сухие ветки осины, а в комнате почему-то пахло вялой степной травой. И впервые с момента появления в поселке Сэргэлэн почувствовал себя одиноким. Ему стало грустно.

«Как-то я буду здесь зимовать один? Не хватает только захандрить», — одернул себя Сэргэлэн, протирая настенное зеркало, и не узнал сам себя. От постоянного пребывания на открытом воздухе кожа на лице обветрилась и загорела, оставаясь белой только в морщинках на лбу. «Неужто это я? — изумился Сэргэлэн. — Хорош, нечего сказать! Чтобы окончательно не одичать, надо жениться», — подумал он. Мысль показалась ему несуразной — где он найдет себе жену? Уж лучше заполучить ассистента, сразу бы кончилось его одиночество. Однако надеяться на это нечего — в институте каждая единица на счету. А новую выбивать — целое дело, это связано с увеличением институтского бюджета и зависит, следовательно, от вышестоящих инстанций. Уж лучше — нет, во всяком случае, проще обзавестись телевизором. Впрочем, и о телевизоре мечтать не приходится, такие товары в глубинку завозят редко.

Итак, не придя ни к каким утешительным мыслям, Сэргэлэн совсем пал духом. Но тут за спиной скрипнула дверь, и в комнату бочком вошла старушка Аажий.

— Осматриваешь свое жилье после отлучки, сынок? — спросила она. — А тут, пока тебя не было, на твое имя две телеграммы пришли, меня телеграфистка просила тебе занести. Получай!

Мрачное настроение Сэргэлэна рассеялось вмиг. Он едва не выхватил телеграммы из рук старухи. Вскрыл первую.

— Сегодня день чудес! — воскликнул Сэргэлэн. — Стоило мне только пожелать, чтобы мое одиночество нарушилось, как пришла такая телеграмма! Большое вам спасибо, тетушка Аажий!

Почему же она не отвечает? Ох, он и не заметил, как старушка ушла. Вторая телеграмма, наверно тоже с доброй вестью, — подумал Сэргэлэн. Когда он распечатывал ее, руки у него дрожали от нетерпения.

Спасибо тебе, дорогая Оюут! Надо немедленно потолковать с председателем. Сэргэлэн включил радиоприемник, настроив его на столичную волну. «В западных районах — переменная облачность, — с готовностью сообщил хорошо поставленный мужской голос. — Без осадков, ветер слабый». Погода прекрасная, только вряд ли Шухэрт-гуай согласится лететь самолетом. Впрочем, надо выяснить его намерения. И Сэргэлэн, забыв про усталость, побежал в контору. Шухэрт оказался на месте.

— Здравствуйте, товарищ председатель. Как дела? — не успев отдышаться, спросил Сэргэлэн. Шухэрт посмотрел на него удивленно.

— Здравствуй, Сэргэлэн. Когда вернулся? Успешно ли съездил?

— Вернулся только что, съездил хорошо. Успел многое сделать. А как у вас?

— Да все так же, — ответил Шухэрт. — Едва успели закончить подготовку к зимовке. Зима, по всем приметам, ожидается холодная, но не особенно снежная — скоту бескормица не угрожает.

— По каким же таким приметам?

— Да если вот натащат грызуны в свои норы много соломы, жди бескормицы. А коли усыпят норы пометом, это к сильным холодам. И, знаешь, — тут председатель хитро усмехнулся, — если у грызунов забрать их запасы, они кончают жизнь самоубийством. Словно люди. Вот стервецы!

— Ну, не вешаются же они!

— Именно так, дорогой мой. Берут конский волос и вешаются.

Не понимая, разыгрывает ли его председатель или нет, Сэргэлэн на всякий случай уже хотел вступить с ним в спор, но спохватился — сейчас у него было дело поважнее.

— Я не успел на почту. Вы случайно не знаете, мне телеграммы не было?

— Не знаю, а я вот получил. Очень странная телеграмма. Куда же я ее дел? А, вот она! Послушай:

Что ты на это скажешь?

— Дело стоящее! Надо принять приглашение, — стараясь не выдать своего волнения, ответил Сэргэлэн.

— Но почему, скажи на милость, из сотен объединений такая известная фабрика выбрала именно наше? Объединение у нас рядовое, призовых мест в соревновании не занимает. И природные условия так себе — ни горячих источников, ни живописных мест. Кумыса не производим. Словом, чем мы-то можем быть полезны горожанам? Странное приглашение! — Председатель с сомнением покачал головой.

— Ничего странного. Помните, об объединении «Искра» была передача по радио, значит, дарханцы услышали ее, потом навели справки — сейчас информационная служба у нас на высоте. По-моему, это большая честь, что они остановили свой выбор на «Искре». Надо соглашаться, пока не поздно.

— Что ж, пожалуй, ты прав. Через несколько дней поеду в Дархан. Ненадолго, конечно. Заодно в окрестностях Шарын-Гола раздобуду семян красного чеснока. Послушай, Сэргэлэн, я не люблю в дальние поездки один пускаться. Присоединяйся ко мне.

— Спасибо, не откажусь. Кстати, у меня там есть знакомые.

Вот так задуманная Сэргэлэном операция по «уничтожению четырех» начала укреплять свои исходные позиции.

Готовясь к поездке в Дархан, Сэргэлэн поторопился закончить свои дела, и вот однажды холодным зимним утром председательский «газик» покинул пределы объединения «Искра» и взял курс на восток. В машине были трое — председатель Шухэрт, секретарь партийной ячейки Балсан и Сэргэлэн. Ехали с частыми остановками в объединениях Ара-Хангайского и Булганского аймаков, где у председателя были дела. Поэтому в Дархан прибыли лишь на седьмые сутки. Пока Шухэрт отдыхал с дороги, Сэргэлэн, улучив момент, поспешил на фабрику и вызвал Оюут. Ожидая ее в приемной, он думал: «Дайте срок, товарищи, и на вашей фабрике сырье не будет идти в брак».

— Здравствуйте! — раздалось у него за спиной. — А где же председатель? Разве он не приехал?

Сэргэлэн вскочил.

— Здравствуй! Мы только что прибыли, и я сразу побежал к вам. Товарищ Шухэрт здесь, отдыхает в гостинице. Большое спасибо тебе, Оюут, за приглашение. Председатель охотно его принял. Но только ему надо показать все так, чтобы было поубедительней. Кстати, Оюут, ты оформила вызов официально через дирекцию или просто сама послала телеграмму?

— Конечно, все оформлено официально, как же иначе? — удивилась девушка. — В первую очередь вас примет директор фабрики, а потом проведут по предприятию и ознакомят с его работой. Самое главное, ваш председатель увидит в выставочном зале. А вечером будет организована встреча с коллективом фабрики и торжественно установлено шефство над объединением «Искра».

— Молодец, Оюут! Здорово ты все это устроила. Единственная просьба — пусть мое участие в этом деле останется тайной.

— Хорошо! — согласилась Оюут, и Сэргэлэн крепко пожал ей руку.

А через полчаса делегацию объединения у проходной встретил представитель администрации, ревсомольцы вручили гостям цветы.

— Оюут, — шепотом спросил девушку секретарь ревсомольской ячейки Зоригто. — Тебе было поручено преподнести цветы председателю, а ты отдала их ученому. Помнится, прошлый раз ты вовсе отказывалась это делать, выходит, твое отношение теперь переменилось?

Оюут зарделась от смущения, а Сэргэлэн понял, что речь идет о нем, и обрадовался.

Делегация объединения с огромным интересом осмотрела цеха фабрики, а в выставочном зале Шухэрт залюбовался готовыми изделиями — плодами труда работников фабрики. Но вот в заключение его подвели к столу, где лежали обработанные овечьи шкуры. Их поверхность была изрешечена, словно шкуры долго и методично расстреливали дробью.

— Что это? — удивился Шухэрт.

— Брак! Вот такие шкуры и составляют наш брак. Дырявые, испещренные пятнами в результате поражения животного оводами и клещами. Пятна не выводятся и не закрашиваются, а уж о дырках и говорить нечего, — пояснил директор предприятия.

— Зачем же вы принимаете негодное сырье! — воскликнул председатель.

— Когда шкуры заготавливают, этот недостаток под шерстью почти не заметен. Но стоит такой шкуре пройти несколько стадий обработки, дырочка, которая прежде была с игольное ушко, вырастает до размера спичечной головки. А пятна проявляются в момент окраски. Вот и прикиньте, сколько труда было положено на эту шкуру, а ее приходится списывать в отходы. Убытки получаются огромные. Судите сами — ежегодно по стране заготовляется почти три миллиона овечьих шкур, и если даже всего одна десятая процента их не годна для производства, государство теряет очень много.

Краешком глаза Сэргэлэн заметил, как невозмутимое лицо Шухэрта залилось вдруг краской. Он продолжал держать в руках шкуру, а потом каким-то не своим голосом проговорил:

— Не может быть!

— Это именно так, Шухэрт-гуай, — ответил директор.

— А есть какой-нибудь радикальный способ избавиться от этой напасти? — вмешался в разговор Балсан.

— Надо улучшать методы ведения животноводства и в первую очередь уничтожить клещей и оводов. Здесь многое предстоит сделать ученым, а также и вам — руководителям сельхозобъединений. Вот как раз здесь присутствует товарищ Сэргэлэн, который задался благородной целью избавить скот от многовекового недуга.

Шухэрт явно чувствовал себя не в своей тарелке, он то и дело вытирал пот, градом катившийся по его лицу.

— Вам нехорошо, Шухэрт-гуай? — встревоженно спросил Сэргэлэн. — Может, поскорее выйти на свежий воздух?

— Да нет, дело не в этом, — глухо ответил председатель. — Просто я узнал эту проклятую шкуру — на ней клеймо вроде сломанного ножа, оно отчетливо видно на боку. Так клеймит своих овец только старик Лонжид. Сомнений быть не может — шкура поступила из нашего объединения!

До самого Улан-Батора председатель Шухэрт оставался в приподнятом настроении. Он не знал, что в городе еще раз убедится, как опасно пренебрегать такой мелочью, как вредные насекомые. Кому приятно, когда тебя то и дело тычут носом в одно и то же!

Но пока, не чуя беды, Шухэрт весело напевал свою излюбленную песенку про аратов под аккомпанемент рокота автомобильного мотора.

При въезде в город председатель распорядился везти всех на ночлег к его родственникам в новый район Улан-Батора — Толгойт.

Семья младшего брата Шухэрта, который работал заместителем директора в одном небольшом учреждении, недавно справила новоселье в просторной четырехкомнатной квартире с большой лоджией. Семья Очира была маленькая — он, жена и уже взрослая дочь. Хозяева встретили гостей очень приветливо, и через несколько минут все сидели за праздничным столом. Веселье было в разгаре, когда Шухэрт обратил внимание на то, что Цанжид, его племянница, недавно поступившая работать на камвольную фабрику, сидит как в воду опущенная.

— Что с тобой, девочка? — спросил он.

— Да на фабрике у нее неприятности, — ответил за дочь отец.

— Ты бы поела чего-нибудь, дочка, — вступила в разговор мать. — Хватит тебе убиваться из-за этой поганой шерсти!

— Что случилось? — встревожился Шухэрт.

— Да вот пошла дочь на фабрику по ревсомольской путевке, и ее сразу приняли в ударную молодежную бригаду, — пояснил Очир, — а она с работой не справляется. Как и все ее одноклассники, Цанжид работает на чесальной машине, но та постоянно выходит из строя, хотя вины девушки в этом нет.

— Кто же тогда виноват? — спросил Шухэрт. — Мастер? По-моему, за машину прежде всего отвечает тот, кто на ней работает. Может, все же ты, Цанжид, виновата?

Цанжид встрепенулась — ей давно хотелось вставить слово.

— Я тут ни при чем! Виноваты скотоводы!

«Опять нами, худонцами, кто-то недоволен», — подумал про себя Шухэрт.

— Что ж, рассказывай, в чем дело.

— Машина ломается из-за того, что в шерсти много грязи.

— Разве вата фабрика получает немытую шерсть?

— Нет, шерсть мы получаем мытую, но, видно, она так загрязнена, что шерстомойка с такой работой не справляется. Ведь скотоводы часто метят овец масляной краской, смазывают шерсть тарбаганьим жиром, такую шерсть не отмоешь, и ни одна машина ее не расчешет, только зубья все переломаются. И вот ведь как бывает — одни аймаки поставляют чистую шерсть, рыхлую, как вата, с такой работать одно удовольствие, а другие — хоть плачь — свалявшуюся, в краске и жире. Недавно на ревсомольском собрании было принято решение призвать скотоводов тех аймаков бороться за культуру животноводства.

«И у нас в объединении есть такие нерадивые чабаны и скотоводы. Старик Лонжид, Ланту, по прозвищу Спекулянт, те всегда метят овец масляной краской. Получается: на одном полюсе сработано плохо, на другом — откликнется тем же», — подумал Шухэрт, а вслух сказал:

— Ты права, племянница. В твоей беде есть доля и нашей вины. Похоже, мы приехали в столицу, чтобы узнать об этом от таких, как ты, пострадавших.

— Что посеешь, то и пожнешь, — не выдержал Сэргэлэн. Шухэрт сердито покосился на ученого, но в душе у него не было обиды — слишком уж многое пришлось ему осознать в течение одной непродолжительной поездки. Поэтому он лишь вздохнул. На минуту в комнате стало тихо, только в углу чуть слышно играл радиоприемник — доносились звуки протяжной народной песни.

В Дархан из объединения «Искра» выехала одна машина с тремя пассажирами, а вернулось две. В них приехали пять человек и оборудование для эпидемиологической станции по борьбе с вредными насекомыми для обслуживания пяти западных аймаков. В помощь Сэргэлэну было направлено два специалиста.

Возвращение председателя стало событием в жизни скотоводов. Они допекали Шухэрта расспросами:

— Что ты привез? Подарки от шефов?

— Шефы действительно не поскупились. Но подарки — собственность товарища Сэргэлэна. — Шухэрт улыбался, поэтому старушка Аажий заахала — неужто Сэргэлэн будет ставить себе юрту, неужто женился? Старик Чунаг оказался догадливее:

— Сынок, наверняка ты привез какие-нибудь мази против насекомых?

— А вот и нет! Для них припасено кое-что посильнее притираний. Следующей весной не придется вам клещей на мокрый войлок ловить. У нас в объединении будет организована межаймачная станция.

— Электростанция, ты хочешь сказать? — уточнил старик.

— Да нет, — вставил свое слово Шухэрт. — Станция по борьбе с насекомыми.

— Наше объединение — не верблюд с блохами, — обиделся Чунаг.

Давно ли сам Шухэрт думал так же! Но сейчас он поморщился — необходимость избавить скот от кровососов была для него теперь настолько очевидной и бесспорной, что ему было непонятно, как это могут недооценивать Другие.

— Ничего зазорного в этом для объединения нет. На нашей территории будет действовать штаб по спасению зараженного клещом скота. Скот тайно губит целая армия паразитов, и мы отныне объявляем этой армии самую жестокую борьбу. — Шухэрт только собрался было ввернуть еще несколько таких же образных сравнений, заметив, какое впечатление на слушателей произвели его слова о тайной подрывной работе, и тем самым продемонстрировать свое ораторское дарование, но тут его зоркий глаз выловил появившегося на улице Гэрэлта. — Эй, Гэрэлт, поди-ка сюда!

Едва ответив на приветствие секретаря ревсомольской ячейки, председатель поспешил дать ему поручение — сегодня же собрать на центральной усадьбе ревсомольцев. И пусть прихватят с собой еды на пару дней. Для них будет проведен двухдневный семинар по основам научного ведения животноводческого хозяйства. Затем молодежь разъедется по бригадам и поведет разъяснительную работу среди аратов о необходимости непримиримой борьбы против вредоносных насекомых.

Председатель думал, что Гэрэлт удивится. Вряд ли он успел позабыть, как неохотно председатель согласился, чтобы ревсомольцы помогли Сэргэлэну, когда тот объявил кампанию по «истреблению четырех». Но Гэрэлт деловито спросил:

— Кто будет вести семинар?

— Да вот они! — Председатель указал на Сэргэлэна и его новых помощников. — Ветеринар и зоотехник тоже выступят с докладами. Надо как следует наладить агитационно-разъяснительную работу, без нее мы далеко не уедем.

— Дрова с собой везти?

— Топливом мы вас обеспечим. А вот пусть каждый захватит по несколько хороших камней — будем закладывать фундамент для здания эпидемиологической станции.

Сэргэлэн, слушая разговор Шухэрта с Гэрэлтом, в душе ликовал: наконец-то председатель от противодействия перешел к действию. Сколько трудов стоило его раскачать! Но теперь, кажется, все будет как надо.

— Кстати, Гэрэлт, мы привезли из города отличный магнитофон, — продолжал Шухэрт.

— Вот здорово, — обрадовался секретарь. — Молодежь будет довольна. Днем — занятия, а вечером музыку послушать можно. Ну, пока, я поехал собирать ревсомольцев.

— Погоди! Я хочу тебя кое о чем попросить, Гэрэлт. Постарайся, чтобы на семинаре непременно присутствовали дочка Загда и внучка старика Лонжида. Пригласи также Эрэгзэдму.

— Но они не ревсомолки, могут и отказаться! — возразил Гэрэлт.

— Скажи, что из города приехали отличные парни, они живо прилетят, не упустят такого случая, — засмеялся Шухэрт.

Стали разгружать грузовик с оборудованием для станции.

— На чьем же балансе это добро будет числиться? — подскочил к Сэргэлэну главный бухгалтер объединения.

— На государственном, уважаемый, на государственном.

— Чего же тогда наш председатель так радуется? — удивился главбух.

— Когда станция начнет функционировать, прибыль объединения резко увеличится.

— Ну, это бабушка еще надвое сказала, — вздохнул бухгалтер. — Как бы не получилось по поговорке — из коры караганы собрались войлок валять. — И он пошел прочь, в сомнении покачивая головой.

Машину окружили ребятишки. Они с любопытством рассматривали диковинную аппаратуру, вслух читали странные названия: «ВМОК-1», «АГ-Л6».

— Что это такое, неужто ракета? — спрашивали ребята у Сэргэлэна.

— Что-то вроде того. Она, правда, не летает, но бьет по оводам и клещам без промаха. Весной вы тоже отправитесь на войну с этими вредителями.

— А что мы будем делать?

— Я вас научу.

— Но у нас уже есть учительница! — храбро пропищала какая-то девчушка, по виду первоклассница.

— А тебе нравятся разные кусачие насекомые? Нет? Вот видишь, значит, с ними надо бороться. Хочешь стать солдатом моей армии?

— Хочу! — звонко воскликнула девочка.

— И мы, и мы! — зашумели ребята.

— В таком случае приходите сегодня вечером в красный уголок. Я покажу вам кинофильм.

— Про войну?

— Конечно. Про войну с микробами.

Ребята разбежались, чтобы разнести захватывающую новость по всему поселку.

…Вечером красный уголок был набит до отказа. В поселок съехались ревсомольцы, пришли старики и дети. После лекции слушатели засыпали Сэргэлэна вопросами. Им не было конца, и ответы заняли больше часа.

— Вот вы говорили, — спросила одна девушка, и Сэргэлэн узнал в ней внучку Лонжида, — что насекомые, паразитирующие на животных, могут подолгу оставаться в почве. Они что же там, не погибают?

— Да, отдельные их виды размножаются в земле. В Америке известен вид саранчи, яйца которой шестнадцать лет лежат в земле, питаясь соком разных корней, и только на семнадцатый год из них вылупляются насекомые.

— Да неужто! — громко вскрикнула девушка и, смутившись, прикрыла рот рукавом. Приехавшие из города ассистенты Сэргэлэна переглянулись — она была очень красива.

— Я не совсем понял ваше сообщение о зеленоголовом оводе, — начал паренек, во время лекции не сводивший глаз с Сэргэлэна. «Вот этот будет нашим помощником», — подумал ученый и предложил, если ни у кого больше нет вопросов, посмотреть на эту тему кинофильм.