– Огней так много золотых на улицах Саратова! Парней так много холостых, а я люблю Игнатова!

Выводили на три голоса, и выводили красиво. Борис Игнатов широко улыбнулся:

– Душевно поете, девчонки! Почему меня снимают, а не вас? Давайте вам свою передачу замутим!

– Потому что Боренька у нас самый талантливый, – сказала Люда голосом воспитательницы, которая хвалит детсадовца, аккуратно сходившего на горшок. – Боренька – наша звездочка.

Остальные засмеялись.

Ядреная девка, подумал Игнатов, с удовольствием поглядывая на нее. Губы спелые, руки мягкие… Она и красила его лучше остальных визажистов.

Люда в несколько движений стерла макияж, и Борис привычно наклонился к зеркалу. Дома всё равно придется счищать остатки тональника, но хоть глаза ему смыли. Камера прибавляет пять кило веса и съедает пять кило грима – вот почему на студийную съемку всех размалевывают, точно клоунов.

Он перешучивался с визажистами и ухмылялся, видя, как они краснеют и млеют… «Ты, Игнатов, воздействие на баб производишь магнетическое», – с завистью говорил Канторович, зам. генерального, неунывающий плюшевый толстячок. Канторовича все любили. А Игнатова все хотели. На этом топливе Борис мог горы сдвинуть.

Но к вершинам его не подпустили. Только недавно он понял, что это окончательно. Так будет всегда.

«Руки связать хотели Игнатову? Ну, сами напросились».

Вернувшись в гримерку, он стащил футболку, которая была мала ему размера на три. Стилисты одевали его как педика. «При твоей брутальности, Боря, тебя можно хоть в платье обрядить». Долго он всё это терпел. Всё, с него хватит.

Запись отправлена. Программа обработала голос, изменив его до неузнаваемости. Если историю придется раскручивать в СМИ и ему зададут вопрос, как он согласился во всем этом участвовать, почему он, звезда и кумир, пошел на преступление, Игнатов придумал идеальное оправдание. «Они отрезали мне палец. Я просто не выдержал физически, я сдался…»

Кстати, о кумирах. В самом начале, еще до первого сезона, организаторы всерьез обсуждали, что Бориса нужно переименовать в Кумира.

Кумир Игнатов. Дерзкий сценический псевдоним.

Кумир Игнатов?! Как только он это услышал, ему представились хмурые Игнаты с выраженно дегенеративными лицами, толпой сгрудившиеся вокруг него. Он закатил эталонную истерику, прослыл на время припадочным, но с Кумиром от него отвязались.

Борис поднял правую ладонь: между мизинцем и средним торчал короткий обрубок. Палец ему оторвало, когда он год назад сдуру полез в горы, не сняв обручального кольца. Но свидетелей этому не было, а на все вопросы Игнатов по возвращении многозначительно отмалчивался. Так что опровергнуть его версию некому.

«Мучили! Пытали! Вот и согласился».

Но лучше бы до этого не дошло. Лучше бы они просто перевели деньги. Ох, вот тогда он заживет…

Во-первых, всех баб – к чертовой матери! Оставить только Зою.

Во-вторых, никакого больше мотовства.

В-третьих, «Грозу» вместе с Домбровским послать вслед за бабами. Выгрызть, вымолить свое шоу. Чтобы, мать вашу, не один из десятка соревнующихся за рейтинги и зрительскую любовь, а единственный.

В коридоре ему навстречу попалась Люда. Промурлыкала:

– Торопишься, Боренька?

Он вспомнил первый пункт в своем списке и вздохнул:

– Дела зовут!

– Ты сегодня был хорош как никогда, – доверительно шепнула она ему на ухо. – Вернее, как всегда.

Пахло от нее сладко, развратно.

Садясь в такси, он всё еще чувствовал ее запах.

Водитель был незнакомый. Борис собирался ехать домой и вдруг понял, что не в силах терпеть шабаш, который там творится.

– Слушай, давай, что ли, в бар какой-нибудь завернем, – устало попросил он. – Ждать не надо, я оттуда потом вызову.

– Да я подожду, без проблем, – отозвался водила.

Будет просить найти кого-нибудь, понял Игнатов. Или брат сгинул по пьяной лавочке, или батя в маразме вышел из дома и не вернулся. Однажды ему попался таксист, слезно умолявший сказать, куда старушка-мать заныкала деньги.

Он задремал в тряской машине, а когда открыл глаза, они пробирались через какой-то двор. Игнатов сонно прищурился, не узнавая местность. Водитель подъехал вплотную к обочине и заглушил мотор.

– Так, поговорить согласен… – Игнатову не нужна была репутация засранца, который отказывается помочь простому работяге. – Но сначала мне бы в себя прийти. Расслабиться, понимаешь?

– Я не против! – отозвался водитель.

Обернулся к пассажиру и дважды выстрелил ему в голову. Борис откинулся на спинку сиденья и уронил руки. Две дырочки расположились во лбу одна над другой, словно кто-то перестарался, рисуя Игнатову точку бинди.

Водитель с обезьяньей ловкостью перебрался назад, обыскал карманы трупа и вытащил телефон. Разблокировал, прижав к экрану палец мертвого Бориса, и спокойно, не торопясь, просмотрел несколько приложений.

– Ну и ладушки, – сказал он, ничего не обнаружив.

Сунул телефон покойнику, похлопал его по плечу, вылез из машины – и растворился среди новостроек.

«Каждый третий таролог обращается к целителям за чисткой негатива». Ангелина Светлова прочитала это в метро, пока ехала от матери домой.

«Каждый третий таролог… Немало! Может, нас как-нибудь замкнуть друг на друге? Сначала тарологи чистят негатив у целителей, потом целители идут за раскладами к тарологам».

Эта мысль ее развеселила. Все эти дни Ангелина была в приподнятом настроении: предстояли большие перемены. Кардинальные! Она не выдержала, поделилась с матерью своими планами. Ну, мать – блаженная, ей что ни скажи, всё хорошо. Но даже просто проговорить вслух то, о чем мечталось, было приятно. Будто леденцы на языке катаешь.

«Собственный маникюрный салон».

Она даже название придумала: «Календула». Потому что календула – это ноготки!

Правда, мать сказала, что будут путать с аптекой. Но можно ведь с вывеской поиграть! И вообще, название – не главное. Главное, что почти всё получилось.

Пришло сообщение от знакомой девчонки: «Геля, а мы на выигрыш лотерейный можем погадать?»

Светлова быстро напечатала: «Нет! Карты всегда врут про лотереи и азартные игры. Эта область не подчиняется предсказаниям. Она живет по собственным законам».

«Обидно!»

К сообщению был прицеплен эмодзи: грустный котик уткнул мордочку в лапки. Ангелина в ответ послала смайлик, разводящий руками.

Пока она была в пути, пришло еще два сообщения с неизвестных номеров.

«Кладбищенская магия с гарантией на результат – предоставляете?»

«Не занимаюсь таким, извините», – ответила Ангелина.

Второе было интереснее.

«хочу узнать если я сплю с мужем подруги обидится ли она»

«Да, мы можем это выяснить, – написала Ангелина. – Хотите лично или дистанционно?»

«лично»

Прикинув, сколько ей добираться до дома, Ангелина договорилась о встрече. Деньги лишними не будут.

Интересно, сработало сарафанное радио или клиентка наткнулась на ее профиль в соцсетях? Острая на язык Воденникова высмеивала Ангелину безжалостно, а всё потому, что однажды Светлову осенила гениальная мысль. Она удалила типичные «продающие» описания из своего профиля и забабахала капслоком:

– Таварыш! Ты нэ павэрыш, – издевалась Воденникова. – Как тебе в голову такое пришло, Светлова?

– А я объясню. Одна клиентка рассказывала, что она зарабатывает на продвижении сайтов. Чтобы они первыми выпадали в выдаче.

– Светлова, я не идиотка. Давай по существу.

– У нее был сайт, который выкладывал бесплатные ролики с азами ремонта. Ну, таких сайтов тысячи. Но та женщина обошла их влегкую. А знаешь почему? Она в заголовок вынесла: «Как ложить ламинат». Это была гениальная идея. Конкуренты писали грамотно: «Как класть ламинат». Но люди-то в поисковик вбивают «ложить»!

– Светлова, твой случай вообще из другой оперы, – сказала, подумав, Воденникова.

– Ну вот посмотрим.

Ангелина оказалась права. Желающих узнать, что им уготовано, прибавилось.

Клиентке было лет тридцать. Худенькая, невзрачная. Она сразу вызвала у Ангелины симпатию, робко спросив:

– А им может быть какой-то вред от нашего гадания? Кате и ее мужу?

– Ни за что, – весело сказала Ангелина. – Смотрите, как это работает. Я по фотографии создаю фантом вашей подруги, а затем подключаюсь к нему и задаю все вопросы, которые нас интересуют. Фантом – это как слепок. Если вашу фигурку из глины сделать, а потом у нее что-то спросить, ей же не будет больно?

Женщина обрадованно заулыбалась.

Поговорив с фантомом, Ангелина сообщила, что подруга может обидеться.

– Она же бросить его думала… – растерянно протянула клиентка.

– Но ведь не бросила же. Вы обязательно хотите ей рассказать?

– Да как-то неловко… Я с ней делюсь даже тем, какие прокладки выбрала, а про мужа как-то вдруг умолчу…

Ангелина понимающе покивала. К подобным историям она давно привыкла и даже не удивлялась.

– На кого-то еще хотите сделать расклад?

– Да! – Клиентка полезла в сумочку. – Вот, я вам фото принесла, посмотрите, пожалуйста…

Ангелина взяла фотографию молодой девушки. Та напоминала какую-то модную актрису. «Да, точно, я ее в сериале недавно видела», – хотела сказать Ангелина, но в этот момент худенькая невзрачная женщина, перегнувшись через узкий стол, глубоко и сильно полоснула ее скальпелем по горлу.

Ангелина отшатнулась и схватилась за шею. Кровь хлестала, заливая фотографию, стол, ковролин. Ангелина пыталась крикнуть – но стало только хуже. Тогда она сползла со стула, легла и съежилась.

Она была еще жива, когда невзрачная женщина склонилась над ней и обхлопала со всех сторон. Телефон остался в сумочке. Там его и нашла убийца.

Но Ангелина этого уже не видела.

О том, что за ней уже идут, Ольга Воденникова догадалась за два с половиной часа до смерти. Пять карт лежали на столе, и все говорили одно.

Не было никакого смысла бежать. Да и некуда, по правде говоря.

Поэтому она открыла дверь убийце, бесстрашно взглянула ей в лицо, дождалась, когда всё закончится, и умерла так же легко, как жила.

По дороге к остановке, не доходя до старого тополя, Айнур замедлила шаг. В развилке угнездилась ворона, похожая на горелую горбушку. Завидев ее, горбушка разинула клюв и издала звук, напоминавший кашель курильщика.

Ворона кашляла на нее сверху каждое утро. То ли приветствовала, то ли глумилась. Но даже если глумилась – это было единственное приятное впечатление по пути на работу.

Двенадцать трамвайных остановок. Подходя к проезжей части, Айнур собиралась с духом, как воин перед сражением, а если без патетики – как пациент перед отвратительной процедурой вроде глотания кишки.

Лица. Запахи. Голоса. Пуговицы, рюкзаки, бороды, очки, фиолетовые пряди, брошки, телефоны, пальцы, обхватившие поручень, кольца на пальцах, – все это разом выстреливало в Айнур, словно липкое конфетти, и счистить эти мелкие впечатления было невозможно. На нее обрушивался хаос.

Обычно она старалась забиться на заднюю площадку. Музыка в наушниках не помогала. Только очень беззаботные люди могут позволить себе не контролировать, как звучит окружающее пространство.

Так что Айнур поворачивалась боком, смотрела в окно. Рельсы – это гармоничное. Параллельные, и цвет такой хороший, ровный. На нее то накатывали, то откатывались назад волны пассажиров. Как же все они пахнут…

Сегодня трамвай был полупустой, и Айнур обрадовалась. Кроме нее на задней площадке теснилась только компания мальчишек – в раздутых, словно подкачанных воздухом, спортивных куртках. Она и половины не понимала из их трескотни.

Когда мальчишки вышли, стало тихо. Айнур облегченно закрыла глаза, впитывая перестук колес по рельсам. Ритмичный звук, хороший. Лучше – только в поездах. В рюкзаке у нее лежала коробочка с отборной клубникой. Прохор обрадуется…

Кто-то положил ладонь на ее ягодицу.

Айнур вздрогнула и обернулась. Лысый приземистый мужик с блудливой улыбочкой лапал ее с полным чувством собственной правоты и понимания, что деваться ей некуда.

Что-то было в Айнур такое, что позволяло этому мужику и ему подобным безбоязненно распускать руки. Как-то они угадывали, что она не поднимет крик, не обматерит на весь вагон, не вцепится в рожу.

– Чернявенькая, – всё с той же улыбочкой сказал он. – Жопа-то у тебя кобылья.

Вонь перегара. Дешевая клетчатая рубаха, рукава засучены до локтя. Что это у него, татуировка на локтевом сгибе? Айнур опустила взгляд, рассматривая его ботинки.

Мужик осклабился еще шире:

– Скромница? Татарки обычно шалавы. У меня соседка татарка. Со всеми готова… – Он прибавил несколько слов, но Айнур не слушала, она изучала бежевые шнурки в его стоптанных ботинках: один из шнурков на конце был покрашен в кислотно-розовый цвет.

Девушка подняла на лысого глаза.

– А ты не боишься, что к твоей дочке однажды пристанет такой же, как ты? – медленно спросила она. – Какая-нибудь сволочь ее за задницу будет хватать. Обрадуешься этому? – В речи ее прорезался акцент. – Пока она у тебя маленькая совсем. Но скоро уже в школу пойдет. Будет одна ходить, на бабушку-то надежды нет. И подвернется ей однажды похожий на тебя.

Мужик отдернул руку, как от раскаленной конфорки. В глазах мелькнул страх, помноженный на недоумение.

– Сссука, ты как…

– Думаешь, сможешь защитить свою Машеньку? – Айнур покачала головой. – Детку свою золотую! Не-ет, не получится! – нараспев пообещала она. – Всё, что ты делаешь со мной, к ней вернется. Ты сам это выбрал. Когда руки свои поганые ко мне протянул, тогда и выбрал.

Она скорее почувствовала, чем увидела, что пальцы его сжались в кулак.

– Давай, лицо мне разбей, – предложила Айнур, нехорошо улыбнувшись. – Подрастет твоя Маша – и ей разобьют.

– Ты… тварь… откуда знаешь про Машу?!

– Я ведьма, – сухо сказала Айнур. – Я всё знаю.

Он попятился, не отводя от нее затравленного взгляда, налетел на спинку сиденья и вывалился из трамвая, расталкивая пассажиров.

Она вышла на остановке. Утренний сквер пах сиренью, сверкало солнце в окнах, рыжий щенок резвился на траве, и девочка, его хозяйка, смеялась и бросала ему вместо палочки большую шишку… Айнур всё замечала, но ни на что не отзывалась. Хотелось окунуться в бочку с хлоркой. Из сквера она свернула в переулок, обогнула старую церковь, перед которой нищенка рассаживалась, подбирая юбки, и наконец оказалась перед светло-желтым зданием с барельефом в виде растительного орнамента и балконами с выгнутыми коваными решетками, изящными, как арфы.

Айнур набрала код, вошла в подъезд, поздоровалась с консьержем и поднялась на пятый этаж. Открыла дверь своим ключом и сказала без всякого акцента:

– Здравствуйте, Михаил Степанович!

– Вер-р-ртихвостка! – хрипло выкрикнули откуда-то.

– Доброе утро, Айнур! – донеслось из комнаты. – Дай Прохору оплеуху и проходи сюда. Только захвати зажигалку.

– А где она?

– В кухне, на полочке.

Айнур помыла руки и заглянула в небольшую комнату, где по жердочке в клетке ходил великолепный, как гладиолус, красно-синий попугай. При виде девушки он отчаянно закивал и вскинул когтистую лапу, словно собираясь поклясться перед судом.

– Пр-р-роша мер-р-р-завец, – с явным удовольствием известил он.

Она протянула ему ягоду клубники. Прохор заворковал, как голубь, и нежно сказал:

– Пр-р-роститутка!

Айнур отыскала зажигалку и прошла в гостиную.

Михаил Степанович Гройс развалился в любимом кресле у окна с видом на церковь. Увидев Айнур, поднялся – как всегда, галантный. Одна рука заведена за спину.

– Сделай милость, дай огоньку.

Айнур щелкнула колесиком. Старикан вытащил из-за спины правую руку, сжимавшую длинную палочку. На конце ее было нечто вроде самодельного фитиля. Он неторопливо поднес палочку к пламени, и фитиль вспыхнул. Гройс отступил на шаг, провел левой рукой, в которой оказался ярко-синий платок; платок взмахнул шелковыми крыльями и тут же опал, а палочка на глазах Айнур преобразилась: там, где мгновение назад бился огонек, распустила атласные лепестки искусственная роза.

– Прошу! – Гройс поднес розу Айнур.

– Очень красиво! – с чувством сказала она. – Но как?..

– Э, нет-нет-нет! Тайну фокуса раскрывать нельзя. Между прочим, я и этот цветок тебе не отдам. Для тебя – другой.

Слетел вниз синий платок, и под ним оказалась живая роза: на коротком стебле, но с пышным алым бутоном.

– Спасибо!

Айнур пошла к шкафу, где стояли разнокалиберные вазы. Участливый голос Гройса догнал ее на полпути:

– Что случилось, дорогая?

Есть такие рыбки, прозрачные, у которых и позвоночник видно, и каждую косточку… Айнур рядом с Гройсом ощущала себя именно такой рыбкой.

– Ну вот с чего вы взяли… – традиционно начала она, сердясь и на себя, и на него.

– Я же не слепой, – так же традиционно ответил Михаил Степанович.

– Мужчина в трамвае руки распускал. Ничего особенного. Я справилась.

Гройс выжидательно молчал, и пришлось всё рассказать.

– Совершенно необходима расшифровка, – сказал Гройс, когда Айнур закончила.

– Один шнурок розовый, – начала объяснять она. – Это означает, что кто-то этот шнурок раскрасил, а он не успел поменять, потому что опаздывал на работу. Розовый фломастер, ребенок разрисовывает папе шнурки – скорее всего, это девочка. Маленькая, дошкольница. Школьница уже понимает, что вещи нельзя портить. Значит, года четыре.

– Убедительно, – согласился Гройс.

– Потом я посмотрела на его руки и поняла, что точно девочка. У него рукава закатаны и на сгибе локтя наклеен цветочек. Такие наклейки сейчас в каждом ларьке продаются. У них середина белая, а лепестки разноцветные. Раз он не снял наклейку, значит, дочку обожает. В середине цветка была накарябана буква М. Детским почерком выведено. Что может написать совсем маленькая девочка? Первую букву своего имени. Мужчина такого типа не станет называть дочь Миленой, Мирославой или Мартой. Четыре года назад самыми популярными именами были Настя, Даша, Елизавета и Мария. Он мог выбрать и Марину, но я предположила, что Маша – вероятнее. Так и оказалось.

Гройс издал невнятное восклицание.

– Хорошо, а про бабушку?

– Что про бабушку?

– Которая не станет отводить внучку в школу!

– А-а… Он же гад тошнотный. Кто его будет терпеть, кроме собственной жены?

Старик рассмеялся:

– Как раз такую мерзость их родные мамаши, как правило, обожают! Ты попала в точку случайно.

– Но попала же, – возразила Айнур. – С какой комнаты начать, Михаил Степанович?

– На твое усмотрение. – И добавил ей вслед: – Крепко ты его напугала, молодец. Единственную болевую точку нашла и ткнула со всей силы. Чрезвычайно эффективно! Но каков тип: нежный любящий отец – а в остальном скот скотом. Удивительное создание человек. И противное.

Айнур начала с ванной. Ей нужно было успокоиться, а здесь в шкафу на полках были выстроены увесистые бутыли с длинными клювами и распылителями, лежали стопки ее специальных тряпочек и мочалок, каждая для своего типа покрытия: всё выстроено по системе, всё понятно, удобно; упорядоченно.

Когда она добралась до гостиной, Гройс свернул газету и отложил в сторону.

– В очередной раз предлагаю: оставайся здесь. И не закатывай, пожалуйста, глаза. Я всё вижу! У тебя есть своя комната, мне твоя компания только в радость. Помимо прочего, позволь заметить, что ты сэкономишь на съеме. Широко жить, безусловно, не запретишь, но не думаю, что эти деньги будут тебе лишними.

– Не могу я, Михаил Степанович, – умоляюще сказала Айнур.

У Гройса в комнатах – картины, вазы, цветы, статуэтки, пластинки, книги. Поют тоненькими голосами, и даже красиво поют, но выносить этот хор ежедневно круглые сутки… В ее съемном скворечнике белые стены, койка под синим пледом, стул и узкий, как лодка, шкаф. Даже стола нет, завтракает Айнур у подоконника с видом на пустырь. Пустая комната без единого воспоминания. А у Гройса вся квартира – это память, и память живая, говорящая.

– Драматизма в голосе не нужно, я на свой счет твой отказ не принимаю. Знаешь, есть у меня один знакомый. Он живет в комнате, чрезвычайно похожей на твою. Досталась после развода, в ходе которого жена отобрала у него квартиру, в порядке компенсации оставив ему восьмилетнего сына. Занятный человечек, м-да… Совершенный аскет. Бывший экономист, который решил, что зарабатывает недостаточно для содержания сына, и стал, вообрази, дворецким. Каков финт! Из экономистов – в мажордомы!

– В Англии?

– На Рублевке, – сказал Гройс. – Поверь, это намного выгоднее. Не говоря уже о том, что рублевские дворецкие гораздо более английские, чем сами англичане.

Айнур ничего не поняла, но на всякий случай кивнула.

Слева масло, справа сметана. В молочных рядах всегда толпился народ и пахло сыровато-сладким. Никита Маевский выстоял очередь к «своей» продавщице, купил творог и сверился со списком. Чай, фрукты, пахлава, гранатовый сок, специи, овощи, зелень…

Оставалась только треска.

Рыбы лежали на льду, как кошки на подоконнике. На Маевского одуряюще пахнуло копченой скумбрией. Золотая, промасленная… Эх, жаль, старику копченое нельзя. Раскинулась, зараза, вызывающе!

Оглядываясь на скумбрию, как на красну девицу, он остановился возле прилавка. Вместо знакомого продавца топтался хмурый бородатый парень.

– Черной трески, пожалуйста, два кило, – попросил Маевский. – А где Амиран?

– Уехал, – равнодушно сказал продавец.

Быстро и небрежно, не глядя на покупателя, он взвесил рыбу, получил несусветные, по меркам Никиты, деньги и нырнул под прилавок. Маевский неспешно двинулся к выходу. Тащить всё это рыбно-творожно-овощное богатство было нелегко. Пакеты еще по ногам бьют, черти. И что-то пихается в коленку острым углом – надо думать, чай. Старикан пакетированный не признает, покупает всегда один и тот же, в больших коробках. Чашки у него под этот чай особые: хрустальные, невысокие, с тонкой талией.

Нет чтоб как русский человек пить из блюдечка, шумно прихлебывая.

На русском человеке Маевский ухмыльнулся.

Рядом шествовала пожилая супружеская пара налегке, за ними помощник продавца нес купленные продукты. Но Никита не мог представить, что за ним, как за белым сахибом, кто-нибудь потащит его груз. Он вывалился из здания, добрел до парковки, вытащил ключ. Мягко, будто зевая, распахнулся багажник.

Он аккуратно расставил покупки, хотел сесть за руль – и вдруг остановился. Порылся в пакетах, развязал один из них, рассмотрел рыбу и задумчиво проговорил:

– Ага. Вот оно что.

После чего вытащил пакет и, не торопясь, вернулся с ним в рыбный ряд.

При виде Маевского продавец не выразил никакой радости. Никита вывалил на лед перед ним свою рыбу.

– Черная треска, – размеренно начал он тоном учителя, объясняющего двоечникам тему, – это и не черная, и не треска. Но тебе об этом хорошо известно и без меня, верно? Ты мне продал обычную треску. Денег взял в пять раз больше.

Продавец развел руками:

– Извини, брат. Сейчас всё поменяем.

– Кальмар тебе брат, – флегматично ответил Никита. – Зови старшого.

– Кого? – рассмеялся тот. – Я здесь старший. Неделю торгую, с утра до вечера, один я здесь.

Секунд десять Маевский внимательно изучал его. А затем широко осклабился:

– Врун – он во всем врун.

– Зачем ругаешься, слушай? Ошибся, бывает. Сейчас все сделаем хорошо.

– Позови старшего, – повторил Никита.

Что-то в выражении его лица подсказало продавцу, что этот настырный парень не отступится. Он пожал плечами и ушел.

Маевский принялся разглядывать рыбу. Вскоре продавец вернулся, ведя за собой веселого черноглазого увальня лет сорока.

– Дорогой, уже знаю, ошибка вышла! – закричал тот издалека, широко распахивая Маевскому объятия, словно собираясь притянуть его к себе через прилавок. – Извини! Всё сделаем, скидка будет, лучший товар будет, извини! Бывает, мальчик рыбу перепутал, название одинаковое, спутать легко!

– Цену тоже спутать легко, – согласился Маевский. – Тысяча – и пять тысяч. Похожи? Похожи!

– Второй день работает! – объяснил увалень. – Не ошибается тот, кто ничего не делает, верно я говорю? Самую свежую рыбу тебе взвешу.

Никита задержал взгляд на его лице. Увалень вновь сокрушенно развел руками и прижал ладонь к сердцу, как если бы свежая рыба хранилась у него за грудиной и он готов был в любую секунду вскрыть ее для Маевского.

Никита подался к нему.

– Ты это место купил, – негромко сказал он. – Хорошее место, на проходе. Начал с обмана. Очень глупого. За идиотов держишь покупателей. Живешь, как будто один день у тебя. Как будто я сюда не приеду ни через неделю, ни через две.

– Зачем так говоришь, – расстроенно воскликнул тот.

– Деньги верни.

Ему без возражений отсчитали купюры.

Когда Никита отошел от прилавка, увалень вслед отчетливо сказал:

– Зря ты так. Хорошая рыба у нас, свежая.

Маевский пожал плечами:

– Рыба, может, и свежая. А вот ты давно протух.

«Вах! Красиво выразился, слушай», – мысленно сказал он себе, перейдя к соседнему продавцу.

– Два кило черной трески, пожалуйста, – вслух попросил он, посмеиваясь.

– Дон-н-н-н-н! – сказала тибетская чаша.

Звук у нее был глубокий и низкий. Так мог бы звучать грибной суп, если бы ему дали голос.

Пожилой мужчина с окладистой бородой нес чашу в руках, переходя из комнаты в комнату. В центре каждой он останавливался и принимался водить резонатором по чаше.

За ним следовала светловолосая женщина в брюках и черном кимоно. Время от времени она говорила: «Успокойте меня, Ефим Борисович», на что «доктор» неизменно отвечал: «Силентиум эст аурум». Наконец он закончил и обернулся к ней:

– К сожалению, Анастасия Геннадьевна, вы были правы. Позвольте я вам кое-что покажу.

Из старого кожаного портфеля он извлек полупрозрачный лист кальки и тщательно смял его. Расправил, помахал им в воздухе и вышел на середину комнаты. Вокруг него беспорядочно кружились пылинки в столбе солнечного света. Мужчина сделал такое движение плечами, словно собирался размять руки, и вдруг тоненько засвистел. Одновременно он принялся поворачиваться вокруг собственной оси. Держа перед собой мятую кальку на вытянутых руках, как простыню, предназначенную для просушки, он сделал три полных оборота и вернулся к хозяйке дома.

– Полюбуйтесь.

Прозрачная бумага была покрыта черно-серыми разводами.

– Господи, это что?!

– Видите? – Он указал на петлю в верхнем левом углу.

– Похоже на змею.

– Она и есть. Даже если бы вы не сказали мне, что в доме произошло самоубийство, я понял бы это по затемнению на лаосском пергаменте.

– Эта бумага не похожа на пергамент, – вдруг сказала женщина.

Гройс про себя выругался: осторожнее надо, без издевок.

– Название условное, – выкрутился он. – На самом деле перед вами обычная калька, которую соответствующим образом обработали. Рассказывать долго, важен результат: она собирает выбросы негативной энергии и фактически создает карту местности. Видите – это ваш дом. Змея показывает, где был центр выброса.

– Это комната Петруши… – Голос у женщины дрогнул. – Он там и застрелился.

– Что ж, я проверил всё, что хотел. Ваш дом поражен, как плесенью, негативной энергией.

– Это можно исправить, Ефим Борисович?

Гройс с сомнением поцокал языком и потер лоб. Ему мешал накладной живот, он давно не выходил «в образе» и отвык таскать на себе дополнительный вес. Борода еще эта проклятая… Морда под ней потеет.

– Боюсь, мне придется задать вам много уточняющих вопросов.

– Я готова! – вскинулась Анастасия. – Хотите, мужа позову? Он в кабинете…

– У мужчин другие вибрации. Ваш супруг может всё только испортить. Я предпочитаю работать с женщинами.

– Ах, как я вас понимаю! Я всегда знала, что правильно настроенная женская энергия способствует его успехам в бизнесе. Перетекание Венеры в Марс…

– Где мы можем найти уединенное место? Ближайший час нас никто не должен беспокоить.

Хозяйка провела Гройса в комнату, выглядевшую как гостиничный номер категории люкс. Вообще весь этот дом показался ему выхолощенным, словно хозяева задались целью не оставить ни одного отпечатка личности. В будке охраны и то чувствовалось больше индивидуальности.

Хозяйка усадила его на диван, сама устроилась в кресле напротив.

– Спрашивайте, – с готовностью сказала она.

– Опишите человека, который покончил с собой. – Гройс достал блокнот.

Петр Алексеевич Селиванов. Пятьдесят пять лет. По образованию – экономист. Место работы последние четыре года: дворецкий в семействе Левашовых.

– Я предпочитала называть его батлером. Как-то современнее, нет? Хотя Петруша – он современным, конечно, не был. За это мы его и любили. Он вносил в хаос нашего бытия струю традиционных ценностей.

Она всхлипнула.

«Струя традиционных ценностей!» – записал Гройс, опасаясь, что не удержит эту блистательную формулировку в памяти. «Значит, ты для них был Петрушей? Посмотреть бы на твое лицо, Петя, когда ты услышал это обращение впервые».

– Всё это какое-то чудовищное недоразумение, – вытирая слезы, говорила хозяйка. – Он был у нас очень счастлив. И конечно, Петруша нас обожал. Заботился о нас, как о своих детях. Я только с ним смогла, наконец, полностью расслабиться.

– Что входило в его обязанности?

– Боже мой, да всё! Водители, повар, коммунальные службы, ремонт, все закупки, от продуктов до бытовой химии! Следил, чтобы техника была исправна. У меня при нем ни один винтик из шкафа не выпал. Документацией кто занимался? Петруша! Всё контролировал, абсолютно всё! Включая холодильники и спортзал. Ну что еще? Химчистка, наши машины, – это, конечно, тоже было на нем. Коля согласовывал с ним меню.

– Коля – это…

– Наш повар, кореец. Шмотки мои, разумеется, Петруша знал от и до. Он вообще-то прошел обучение в качестве горничной по ВИП-гардеробу.

Гройс искоса взглянул на женщину. Нет, ее ничего не смутило в этой фразе.

– Он все материалы, все ткани знал, – перечисляла она, – что гладить, что отпаривать, где меха хранить летом, какими средствами пользоваться… Всех наших горничных обучал. Расчеты шли через него. Зарплату выплачивал персоналу, решал, кому дать премию и в каком размере. Наш маленький смешной домовой эльф! Он даже краски для меня покупал – я художница, у меня проходили авторские выставки… – Она бросила на Гройса взгляд: произвело ли это на него впечатление. – Кристальной порядочности человек! Ни рубля не положил себе в карман. Саша, муж, его первый год проверял, а потом вообще перестал. Мы были в нем абсолютно уверены! Ах, вспомнила: единственный раз он позволил себе… знаете, оплошность.

– Какую?

– Петруша утащил у Александра Ивановича бутылку вермута. Так забавно! – Она так же легко, как до этого плакала, залилась смехом. – Он же непьющий! Но вот что-то на него нашло, представляете?

– Когда это было?

– Где-то за месяц до того, как он… Ну, вы понимаете. Саша обычно не проверяет бар, там столько всего… Он по чистой случайности обнаружил, что бутылки нет. Сначала мы подозревали Лиду. А потом спросили Петрушу, он сразу и раскололся. Не думал, что мы заметим. Просил прощения! Саша еще смеялся, что наконец-то у нас нормальный дворецкий, который ворует выпивку у хозяев.

– Вы знаете что-нибудь о его семье?

– Ну а как же! У него сын, Митя, выдающийся молодой человек! Они с нашей Лидой встречаются, между прочим. Ох, она с ним хоть за ум взялась. Ему постоянно гранты выдают. И на конференции за границу он чаще ездит, чем мы на отдых. Прекрасный мальчик, отзывчивый такой. И диссертацию писать успевает, и преподает в своем вузе…

– Где он учился? – спросил Гройс.

– Не помню… Что-то математическое. Это важно? Я могу Лиду позвать.

– Нет, пока не стоит.

Гройс откинулся на спинку дивана, изучающе рассматривая хозяйку.

Перед ним была деятельная бездельница. Теннис, верховая езда, коучинг, ретриты, раскрытие женской энергии, стихи, живопись… Анастасия Левашова написала и проиллюстрировала две невыносимо сентиментальные книги для детей, занималась дизайном интерьеров, выводила новую породу лошадей и участвовала в благотворительности. Она была невероятно энергична и в этой энергичности абсолютно бесплодна. Гройс даже сочувствовал ее созидательным импульсам. Не подкрепленные ни трудом, ни одаренностью, они вырождались в пустые хлопоты.

И конечно, она была красива. Блондинка с нежной кожей, едва тронутой загаром. Но лицо ее к сорока пяти приобрело надменно-самоуверенное выражение – и оттого огрубело.

– Я чувствую здесь присутствие человека с большой внутренней силой, – сказал он без перехода. – Женщина. Она для вас важна.

– Божечки! – Левашова даже в ладоши захлопала. – Как вы все видите? Или вам Лида рассказала? Вы можете рассмотреть, какого цвета у нее аура? Не у Лиды, а у Марианны. И узнаете, где она сейчас?

Понемногу Гройс вытащил из Левашовой, что с апреля она «плотно работает с тарологом». Насколько плотно? Раз в неделю. Марианна – человек потрясающе одаренный, она как родниковый ключ, к ней можно припадать и пить, пить информацию, словно ключевую воду… Какую информацию? Например, в начале мая Марианна предупредила, что намеченное путешествие может оказаться опасным.

– Мы в конце июня планировали отдых, но я заставила мужа сдать билеты. Извините, но когда своими глазами видишь Башню и всех этих падающих человечков… Мы делали расклад на ближайшие события, и Марианна даже побледнела, когда ее перевернула. Собирались двадцать седьмого июня на Мальдивы… Марианна перестала к нам приходить, и я не могу до нее дозвониться.

– Я заметил что-то странное в оставшихся от нее вибрациях, – осторожно начал Гройс.

Левашова выжидательно смотрела на него.

– Вы пытались ее найти?

– У меня только номер телефона, я звонила, он отключен. Честно говоря, я особенно не беспокоюсь. Марианна предупреждала, что иногда ей нужен полный информационный детокс. Вы же понимаете, мы все отравлены. Она должна сохранять свой дар неприкосновенным. Я сама делала на нее расклад, мне выпало, что она вернется в начале осени. Жаль, конечно, всё лето без нее…

– Я не могу разглядеть, откуда Марианна появилась. – Гройс прищурился в пространство. – Вижу смутную фигуру за ней. Мне не нравятся ее эманации… Они могут косвенно влиять на энергетику вашего дома, если эта фигура вам близка.

– Я не помню, представьте себе, кто дал мне номер Марианны, – растерянно сказала Левашова. – У нас был девичник, человек двадцать, я многих едва знаю… Почти у всех свои тарологи, а я одна как изгой. Поделилась своей бедой с девочками, и мне накидали контактов. Я бы в ватсапе посмотрела, но у меня после обновления история переписки просто исчезла.

«Удобно, – подумал Гройс. – С другой стороны, ничего исключительного. Может, и стерлась. Может, и впрямь не помнит, кто подсунул таролога».

Он поднялся:

– Пора взглянуть на место, где душа покинула тело.

Левашова проводила его на второй этаж. Здесь, на взгляд Гройса, обстановка была поживее: и натюрморты на стенах, и разнообразный декор в напольных вазах – длинные, как удочки, разноцветные колосья, букет изумрудно-синих перьев, которые в таком количестве наводили на печальные мысли об участи бывшего обладателя.

– Весь персонал живет в Синем доме, – говорила женщина. – Но батлеру всегда выделялась комната в этом здании. У него все-таки особенный статус, я думаю, вы понимаете. До Петруши у нас служили двое. Их полностью устраивала одна из гостевых комнат. Но он почему-то невзлюбил ее и попросил переселить его сюда. Муж говорит: светелка на выселках.

Они действительно прошли насквозь весь второй этаж и остановились в конце коридора. Левашова достала ключи.

– Петруша сам выбрал это место. – Она будто извинялась за что-то. – Здесь вообще-то был запланирован гостевой гардероб для верхней одежды, поэтому видите, какие замки? На ключ запирается. – Она принялась дергать ключом в замочной скважине, и Гройс невольно поморщился. – Петруша никогда им не пользовался, даже когда днем ложился вздремнуть, он был сторонником обязательного дневного сна, у нас в договоре с ним не обеденные часы прописаны, а «сонные»… На ночь тоже не закрывался. Только перед самоубийством… Очень некрасиво с его стороны, вы так не считаете?

– Почему? – удивился Гройс.

Левашова посмотрела на него прозрачно-зелеными, как вода, глазами.

– Покончить с собой в доме своего нанимателя – скотство, – неожиданно сухо сказала она. – Он нас очень разочаровал. Это как повеситься в детском саду. Моя дочь могла его найти…

– Может быть, именно поэтому он и запер дверь? Анастасия Геннадьевна, в доме есть камеры?

– Нет. Только периметр под наблюдением. Я не выношу камеры в жилых помещениях.

Ключ наконец щелкнул, дверь распахнулась.

– Можно я не стану заходить? – поежилась Левашова.

– Всё в порядке. Так даже лучше. Ваши эманации не будут заслонять самое существенное, – успокоил Гройс.

Узкое окно, двойные рамы. Он открыл створку и убедился, что забраться по стене может только геккон.

Значит, ты взял из хозяйского сейфа пистолет, вернулся сюда, сел за откидной столик размером с крышку унитаза, написал записку. Лег на кровать и застрелился.

Почему у тебя, Петр Алексеевич, все места проживания напоминают купе поезда? И кровать такой же ширины, и столик оттуда. Куда ты ехал всю жизнь и почему ты забрался в эту конуру вместо того чтобы расположиться по-человечески?

Гройс покрутился в центре, воздев руки к потолку, на тот случай, если здесь все-таки установлены камеры. Пошумел тибетской чашей. Встал на колени, пораскачивался влево-вправо. Из чистого хулиганства изобразил земной поклон, в чем сразу раскаялся. Во-первых, мешало накладное брюхо. Во-вторых, он чуть не оторвал бороду, прижав ее ладонью к полу.

«Хорош энергопрактик! Потерял растительность на фронтах боев с нечистым духом».

Когда истекли пятнадцать минут, Гройс вышел из комнаты покойного мажордома. Лицо его было строго и замкнуто. Он молча дал знак Левашовой следовать за ним и вернулся на первый этаж.

– Положение дел таково, – веско сказал он с интонацией хирурга, извещающего, что операция не терпит отлагательств. – Много выбросов. Протуберанцы искаженной духовной энергии. Вы правильно сделали, что не стали заходить внутрь. К сожалению, они, подобно тяжелым металлам, накапливаются в пространстве. Не просто так самоубийц не хоронят в церковной ограде. Люди в древности понимали побольше нашего… Видите ли, мы взаимодействуем друг с другом в первую очередь энергетически. Если есть проблемы, сразу замедляются кровоток и лимфа. Я советую вам и вашему мужу проверить кровь у своего терапевта. Анализы не будут безупречными. Отсюда один шаг до инсультов. Батарейка нашего жизненного ресурса может разрядиться в ноль.

Левашова отчаянно закивала. Лицо у нее было такое, что Гройс на мгновение устыдился своего жестокого розыгрыша.

– Вы можете это снять? – спросила она.

– Ваш батлер был человеком чрезвычайно мощным в смысле энергетики, и после его суицида… Ну, представьте, что трактор пропахал полосу в поле. Я способен засеять ее, чтобы проросла трава. Но это долго, и все равно останется след в земле. Вам же необходимо уничтожить всю негативную энергию. – Он сделал вид, что задумался, потирая усы. – Самое целесообразное в вашем положении – прибегнуть к помощи магнита.

– Что это значит?

– Магнит, – принялся объяснять Гройс, – это человек, который по какой-то причине генерирует очень слабое поле. Вы, например, не смогли бы быть магнитом. Я вашу энергию ощущал даже из-за закрытой двери. Сильная, белая, ровная… А есть люди, у которых энергия – как волокна переваренной моркови. Короткие, вялые. Такая личность может сработать энергетическим капканом. Она очень легко притягивает чужую негативную энергию и аккумулирует в себе. Как сосуд, в который засасывает джинна, понимаете? В вашем доме поселился злой джинн. Кто знает, на какие разрушения он способен! Я не рискну дать прогноз, а я, поверьте, занимаюсь своим делом не первый год.

– Я всё поняла… А такого человека можно как-то нанять? Я просто никогда о них не слышала…

Гройс усмехнулся:

– Ну, эти люди не афишируют свои услуги. И даже, будем откровенны, их обычно используют втемную. Дайте пораскинуть мозгами…

Он выдержал долгую паузу, предоставляя ей возможность обдумать идею и отмести ее как безжалостную, сказать, что нужен другой способ, нельзя же на живого человека, как на червя, ловить дрянную энергию покойников… Но Левашова ждала, и на лице ее была написана только надежда.

– У меня есть одна знакомая, – уронил Гройс. – Молодая девушка. Они как раз частенько слабенькие в смысле собственной шакти… Между прочим, по профессии – горничная. Не уверен, уместно ли предложить вам взять ее на работу…

– Потрясающая идея! – с чувством воскликнула Левашова и схватила Гройса за обе руки. – Спасибо, спасибо! Мне говорили, что вы кудесник. Как мне вас отблагодарить?

– Об этом говорить рано. Сначала мы должны убедиться, что наш… э-э-э… сосуд совершает ту неосознанную работу, для которой мы его предназначили. Это очень тонкая материя. – Гройс пошевелил в воздухе пальцами. – Я полагаю, через неделю, максимум две мы увидим результаты.

– Ирине Мукосеевой не помешает помощь, – неожиданно трезво заметила Левашова. – Это наша старшая горничная. Вторая совсем расклеилась после гибели Петруши. Это понятно. Мы все потрясены и переживаем горе, каждый по-своему. Петруша был частью нашей дружной семьи.

Настроение было ни к черту. С утра внезапно застучал движок, машину пришлось загнать на сервис и ехать на автобусе. Маевский последний раз пользовался общественным транспортом в незапамятные времена, и если бы не поручение Гройса, не стал бы возобновлять этот бесполезный, с его точки зрения, навык.

Он отпер входную дверь и оказался в полутемном пространстве, узком и длинном, как крысиный хвост. Размеры он скорее угадывал, чем видел. Он посветил телефоном. Слева – темная груда верхней одежды. Справа – стойка с обувью. Табурет. Обои, отходящие от стены, точно высохшая кора от ствола дерева.

Маевский медленно пошел по коридору, остановился напротив третьей двери. Пришлось повозиться с ключами. Митя вручил ему целую связку, бормотал, что папа запирал шкафы, может быть, это тоже пригодится… Какие шкафы, здесь же не комнаты, а клетушки, шкафам в них толком и не разместиться, – местные обитатели свои пуховики даже летом держат на общей вешалке в прихожей.

Наконец замок сухо щелкнул, и Маевский вошел в комнату мажордома.

Однако не такая уж и каморка… Нормальная комната, потолки под три с половиной метра.

Первое, что поражало, – порядок. Помещение казалось не просто вылизанным, а стерильным. Вещи лежали по линеечке, покрывало на диване расправлено до полной гладкости. Митя рассказал, что он после смерти отца смог один раз зайти в комнату, бегло проглядел папину записную книжку, убедился, что телефона гадалки в ней нет, и ушел.

Никита сделал два шага и остановился напротив книжной полки.

Корешки были закрыты тремя фотографиями. Самая большая – портрет сына. Митя был сфотографирован студентом-первокурсником: счастливым, улыбающимся, с куцым пучком хризантем. Маевский представил, как хризантемы эти покупал для него папа, твердил, что обязательно надо в первый день институтской учебы прийти с цветами, и парень был единственным, кто притащился с букетом.

На втором портрете, в три раза меньше, были Митя с отцом.

Сухой человечек с высоким лбом и большими усами. Он не улыбался, но смотрел с явной гордостью: его большой умный мальчик, его прекрасный сын стоял с ним рядом! Селиванов выглядел одновременно комичным и почему-то слегка пугающим.

На третьей, выцветшей от времени, самой маленькой, юный Петр Селиванов притулился с краю в толпе сверстников – скорее всего, однокурсников. Группа человек в тридцать, десять девушек, остальные – юноши. Петя – самый тощий, мелкий, напряженный. А лицо – взрослое. «Это из-за усов», – решил Маевский.

– Простите, Петр Алексеевич, – вслух сказал он. – Я тут у вас немного похозяйничаю.

Ему не приходилось раньше заниматься обыском, но он читал, как это делается. Никита мысленно разделил комнату на квадраты и начал с письменного стола.

«Аскет», – вспомнились ему слова Гройса. Личных вещей у Селиванова было немного. Из документов – в основном старые квитанции, рецепты, выписки из медицинской карты, свидетельство о покупке недвижимости. Огромную папку с надписью «Митя», занимавшую целый ящик, Маевский изучил особенно тщательно. Здесь было всё, от дипломов до первых Митиных рисунков.

Но ничего, что могло бы объяснить самоубийство его отца. И ни одной ниточки к гадалке.

Чем дольше рылся Никита в вещах покойного, тем ярче разгоралось в нем необъяснимое, но очень неприятное ощущение.

Чудилось, будто он идет по чужим следам.

Кто-то, кажется, побывал здесь до него. Перебирал те же рисунки и документы. Выдвигал ящики. Копался в шкафу.

К концу первого часа обыска это чувство окрепло настолько, что Маевский набрал Митю.

– Митя, ты сказал, что не трогал вещи отца. Правильно я тебя понял?

– Нет, не трогал, – удивленно отозвался тот. На заднем фоне шумели голоса, кто-то бежал, хлопал дверью. – Я только взял папину записную книжку и сразу вышел. А что?

– А вот фото, – сказал Маевский, игнорируя его вопрос. – Ты брал какие-нибудь фотографии? Документы? Бумаги?

– Да нет же. Почему ты спрашиваешь?

– У меня такое ощущение, что здесь кто-то был.

Митя помолчал.

– Если только соседка, – сказал он наконец. – У Клары Аркадьевны есть ключ от комнаты. Это на случай, если папе вдруг станет плохо. Но она порядочная женщина и вряд ли стала бы рыться в его вещах. Может быть, ей хотелось забрать что-то на память? Я идиот, не догадался сам ей предложить… Что меня выставляет в дурном свете.

Ну да, ну да, сказал себе Никита. В вещах рылась соседка, а в дурном свете у нас предстает почему-то осиротевший Дмитрий Селиванов.

– Я загляну к ней, спрошу, – пообещал он.

– Дверь напротив папиной.

«Соседка? Черта с два». Маевский держал в руках общую фотографию. Квадрат картона, закрывавший ее с обратной стороны, съехал в сторону. Ненамного, сантиметра на полтора. Но Никита не мог представить, чтобы человек, у которого даже карандаши были строго одной длины, позволил себе такую небрежность.

Возле батареи стояла белая пластиковая коробка, которую Маевский просмотрел наспех. В ней были чертежи какого-то дома, образцы обивочных тканей, каталоги обоев и мебели, схемы распределения электрических розеток, планы комнат… Поначалу он решил, что это осталось после ремонта в особняке Левашовых.

Но закончив осмотр, он взглянул на коробку внимательнее.

Селиванов проработал у Левашовых четыре года. К этому времени их коттедж давно был построен и отделан.

Коробка хранится у него дома, а не в рабочей комнате.

Она стоит так, чтобы была под рукой.

Маевский вернулся к коробке, просмотрел ее содержимое тщательнее и присвистнул.

Это был дом Петра Селиванова.

Воображаемый дом.

Подробнейшие планы каждой из комнат. Цвет штор и обоев, остекление, тип паркета…

Судя по датам на чертежах, он годами обставлял свое несуществующее жилье. Гостиная, его спальня, комната Мити… Он перечерчивал и забраковывал планы. То решался на второй этаж, то отказывался от него. Менял расположение санузлов. Перемещал кухню. Вымерял площадь веранды. Наконец выбрал вариант, который его устроил, и принялся клеточка за клеточкой рисовать свою будущую жизнь.

Никита сидел над коробкой в ошеломлении. В ней хранилась большая мечта уже немолодого человека. Мечта заведомо несбыточная, потому что даже на постройку домика кума Тыквы из трех комнат требовались деньги, которых у мажордома не было и быть не могло.

Никита вытащил образцы тканей. К свернутому листу крепились отрезы размером десять на двадцать сантиметров, каждый сложен вдвое. Судя по галочкам, проставленным возле пяти из них, мажордом собирался обить свои диваны и стулья бледно-желтым флоком. Хороший выбор, одобрил Маевский. Грязь легко отмывается, и коты не дерут.

Надо было убрать образцы в коробку, но он всё сидел, бессмысленно ощупывая флоковые лоскуты, жаккардовые, велюр с тиснением и велюр без тиснения…

Как вдруг пальцы его наткнулись на лист бумаги.

Сложенная вдвое ткань образовывала подобие кармашка. Из этого кармашка Никита и вытащил документ.

«Договор от 20 апреля… Стороны договора: Селиванов Петр Алексеевич, Желтухин Егор Романович… Частный детектив, номер лицензии… Стоимость услуг… Паспортные данные…»

– Ни хрена себе, – сказал Маевский.

Предмет услуг, записанный в договоре, был тщательно вымаран. Что должен был сделать частный детектив Желтухин для Петра Селиванова?

Маевский позвонил Гройсу, но старикан не брал трубку. Никита сунул договор вместе с тремя фотографиями за пазуху, вернул коробку на место и вышел из комнаты.

Стучаться к соседке ему не пришлось. Из кухни, откуда доносился неприятный запах какого-то варева, вышла и протиснулась мимо Никиты старушка ростом ему по плечо. От нее пахло болгарской розой и говяжьим бульоном.

– Клара Аркадьевна? – вслед спросил Никита.

Старушка растерянно уставилась на него.

– Да, это я. Вы из домоуправления?

Маевский не был уверен, что в этом доме вообще есть домоуправление.

– Нет, я Митин товарищ. Митя, сын Петра Алексеевича. – Он тоже вглядывался в нее, пытаясь понять, осознает ли она, о ком идет речь, или память ее спит в коробке под батареей, рядом с несбывшимся домом Селиванова.

– Петр Алексеевич умер, – скорбно сказала старушка и поджала губы. – Что вы делали в его комнате?

– Митя попросил меня кое-что забрать. Ему самому трудно пока заходить туда… Он был очень привязан к папе.

– Привязан? – Она всплеснула короткими ручками. – Они друг друга обожали! Если хотите знать, это была самая нежная и самоотверженная любовь, которую я когда-либо встречала. – Она выпрямила спину. – Я не видела Митю. Передайте ему, пожалуйста, мои соболезнования и сожаления, что я не смогла быть на похоронах. Возраст, знаете ли…

– Митя всё понимает, – заверил ее Маевский. – Он с большим теплом отзывался о вас.

Кажется, она несколько успокоилась.

– Благодарю вас. Это ужасное, немыслимое событие. Я уверена, Петр Алексеевич не мог сделать этого осознанно, это трагическая случайность.

– Почему не мог? – спросил Никита.

В выцветших глазах отразилось удивление.

– Но ведь Митя-то жив.

Ну вот, опять. Словно Митя был железным канатом, намертво прикрепившим Петра Селиванова к грешной земле. Маевский вдруг подумал о собственном отце. Мог бы тот свести счеты с жизнью, пока жив он, Никита?

– Клара Аркадьевна, простите, вы не заходили в комнату Петра Алексеевича после его смерти?

– Ну что вы! – Она, кажется, оскорбилась.

– Я вас ни в чем не подозреваю! Просто я не смог найти кое-каких фотографий и подумал: может быть, вы взяли на память? Митя очень сожалел, что не догадался сам оставить вам что-то, что напоминало бы о его отце.

– Это не я.

– А кто? – тут же спросил Маевский.

– Мужчина, который приходил до вас. – Она сделала крошечный шаг назад, и он кожей почувствовал, что если сейчас отреагирует неправильно, она метнется в свою комнату, как мышка в норку, запрется, и он больше не услышит от нее ни слова.

– Наверное, следователь, – спокойно сказал Никита. – Он должен провести проверку перед отказом в возбуждении уголовного дела. Как он выглядел, Клара Аркадьевна?

– Ну… Чуть повыше вас, лицо невыразительное, бородка… На Чехова похож, интеллигентный такой. Пыльник на нем был темно-серый или синий, в темноте не разглядела. Не скажу, что хорошо воспитан. Здороваться его не научили.

– Должно быть, точно следователь, – повторил Никита, ни секунды не сомневающийся, что к расследованию этот гость не имел никакого отношения. – Когда он здесь побывал?

– Минуточку… В четверг, я как раз из поликлиники вернулась. Тринадцатого мая, значит.

– На следующий день после смерти Петра Алексеевича. Всё сходится.

Ничего не сходилось, и визитер этот Никите очень не нравился. Но договор этот Чехов недоделанный не нашел…

Попрощавшись с соседкой, он не вышел из квартиры, а вернулся в комнату Селиванова. Сел за стол и быстро отыскал в Сети контакты частного детектива Желтухина. С фотографии на сайте смотрел щекастый, чисто выбритый мужчина с редеющими волосами.

Маевский набрал его номер, но Желтухин не отвечал.

Позвонил Гройсу – тоже тишина.

Никита записал адрес офиса Желтухина, подумал немного и открыл на смартфоне слитую базу телефонных номеров. Что ж, Егор Желтухин заказывал на маркетплейсах картриджи для принтера, постельное белье, тапочки, варенье, туалетную бумагу, сухой бульон в порошке, мазь от грибка на ногах и еще пропасть совершенно необходимых для жизни вещей, и все они числились под его номером телефона и с адресом, на который доставляли покупки.

Никита занес и его в телефонную книжку, еще раз позвонил Гройсу для очистки совести, не получил ответа и вышел.

Загородный дом у Левашовых был приличный, не поспоришь. Но Айнур видала дома и побогаче. Однажды ей довелось работать у очень набожного человека, который жил, считай, собственным селом: на территории было три десятка строений разнообразного назначения, магазин, конюшня, своя церковь, тренажерный зал и бассейн, причем с чашей на сто метров, а не на двадцать, как у некоторых, которые деньги считают.

В этом бассейне набожного человека и утопили.

Но об этом Айнур вспоминать не любила.

Она вообще не любила вспоминать. Мыслями о прошлом тешатся одни старики, страдальцы и поэты. Лишь иногда, перед сном, позволяла себе приоткрыть маленькую дверцу и увидеть в щелочку белесое солнце, расползающееся по небу, жесткую, как щетина, высохшую траву, воздух, звенящий от зноя. Когда говорят, что воздух звенит, не представляют, что это на самом деле за звук. Он льется сквозь тебя, как солнечный свет сквозь стекло. И ты звенишь.

Только раз Айнур смогла испытать схожее переживание.

Михаил Степанович попросил сопровождать его вечером на концерт. Айнур вопросов не задавала: на концерт так на концерт. Приготовилась, что будет тоска.

Первые десять минут она действительно томилась, разглядывала музыкантов. А потом за фортепиано сел пожилой бесцветный мужчина с массивной головой и сразу заиграл…

Она оцепенела. Снова отец нес ее, маленькую, на плече, одуряюще пахла разогретая трава, взмывал и падал стрекочущий хор кузнечиков, а невдалеке пасся табун, и одна лошадь, гнедая в рыжину, всё поднимала голову, смотрела на Айнур и перебирала тонкими, как струны, ногами.

Айнур не могла сказать, сколько длилось выступление. Когда настала тишина, ей показалось, что у нее в голове что-то лопнуло. Что она оглохла и больше не услышит ни звука, и это милость божья: лишить человека слуха, чтобы последним впечатлением стала такая музыка.

Но тут зал взорвался аплодисментами, и она осознала себя в кресле, вцепившейся в подлокотники. Словно ее из космоса закрутило и швырнуло обратно в душный зал. По щекам текло, и по шее текло, и даже кружевной воротник блузки, подаренной Михаилом Степановичем, оказался мокрым насквозь.

Больше Айнур с Гройсом не ходила в консерваторию. Сколько тот ни приглашал, отказывалась наотрез. Когда Михаил Степанович попросил объяснений, Айнур не стала говорить, что у нее сердце разорвется, а просто ответила, что музыка ей не нравится и с надушенными старухами вокруг перебор.

– Айнур? Чо за имя? Ты татарка, что ли?

– Я уйгурка, – застенчиво улыбнулась Айнур.

Ей нужно расположить к себе этих людей. Значит, улыбаемся и краснеем.

– Уйгурка? Из Уйгурии, значит? Это где такая страна?

Женщина лет сорока с цепкими голубыми глазами навыкате бесцеремонно разглядывала девушку. Пощупала рукав ее вышитой туники, словно приценивалась. Обошла кругом, качая головой.

– Это не страна, Ира, это область, – вмешалась вторая женщина, сидевшая за столом.

Бледная, глаза темные, провалившиеся, – болеет, что ли? Волосы убраны под серый платок. Цвет этот ей совсем не шел, как не шла и хлопковая черная блуза, застегнутая под горло.

– Мы жили в Казахстане, – объяснила Айнур. – Потом с семьей переехали в Москву.

– Понятное дело, все в Москву лезут, – бойко закивала голубоглазая.

– Из Челябинска, например, – непонятно дополнила бледная.

Ирина посмотрела на нее без всякой приязни.

– Пока мы без батлера, я здесь за старшую, – обернулась она к девушке. – Инструкции тебе выдам. Клювом не щелкай! Повторять не разбегусь. Работала раньше?

– В отелях только, – соврала Айнур.

– Здесь тебе не отель, – отрезала та. – Порядки другие. Налажаешь – сразу пинком под зад.

– Тебя Анастасия Геннадьевна наняла? – вступила бледная, и снова Айнур показалось, что этот простой вопрос сбил с Ирины спесь.

Она закивала. Ее действительно сначала проводили к хозяйке дома. Сказочно прекрасная женщина, как модели с обложек журналов. Лицо точеное, глаза зеленые, волосы золотые. Раньше Айнур все женщины с золотыми волосами казались красивыми. Пахло от хозяйки райскими садами и немножко ванилью.

Левашова пристально, не скрываясь, рассматривала Айнур, брала за руки и называла деточкой. Голос певучий, улыбается, а в глубине зеленых глаз прячется что-то острое, словно колючая тварь на дне морском. Потом она отправила Айнур в Синий дом, который оказался зеленым, и сказала, что Ирочка ей все объяснит, а пока можно идти в кухню, у горничных как раз обед.

Кому Ирочка, а кому Ирина Сергеевна Мукосеева. Гладкая тетка, фигуристая, плотная. Черные кудри забраны в высокий хвост. Одета просто: белая футболка, синие штаны, но футболка не мешком, а в облипку. Талия тонкая, осиная, а бедра широкие, и задница формой на репку похожа.

А вот руки у Ирины были изящные. Ногти длинные, ровные, покрыты жемчужно-розовым лаком.

Бледную женщину звали Валентиной. «Просто Валя», – представилась она. «А чего это ты демократию разводишь, Валентина Тимуровна? – удивилась Мукосеева. – Ты для того, что ли, сракой кверху тут ползаешь с утра до ночи, чтобы всякие сикильдявки тебя Валькой кликали, как собачонку? – И, обернувшись к Айнур, сказала с ухмылкой: – Зови ее госпожа Романенко, ясно тебе?»

Валентина в спор вступать не стала, сказала только: «Уймись, Ир. Дедовщины нам еще не хватало после всего, что случилось». – «Насчет дедовщины не знаю, а порядок должен быть!»

Может, и разгорелась бы ссора, но тут от дверей спросили неглубоким баском:

– Прием и обучение новобранцев? Приятного, кстати, аппетита, девушки.

– Здравствуйте, – шепнула Айнур.

Кореец. Невысокий, коренастый, с круглой, как кастрюля, наголо обритой головой. «На хирурга похож», – подумала она. В высоту и в ширину одинаковой длины. Лицо плоское, дружелюбное.

– Это наш повар, – сказала Валя. – Коля Ким.

– Для тебя – Николай Степанович, – процедила Ирина.

Коля Ким от отчества тоже отказался, спросил, как зовут новенькую и какие на нее возложили обязанности.

– Нам в помощь выдана, – пожаловалась Ирина. – Как будто мы сами не справляемся!

– Ну, если бы мне помощника дали, я бы возражать не стал. Ладно, девушки, успехов в труде!

Он помахал рукой на прощанье. Левое запястье плотно обхватывали четыре браслета: три черных, один ярко-голубой.

Полина Кравцова, консультант в магазине женской одежды, тридцать шесть лет, замужем, двое детей, вернулась домой с работы в семь вечера. В квартире пахло готовой едой из отдела кулинарии. Жирный этот запах Полина узнала еще от лифта. А ведь тысячу раз просила свекровь не кормить детей покупными котлетами, крутить домашние. «Тебе надо, ты и крути», – неизменно отвечала свекровь. Полина обижалась, жаловалась мужу и получала в ответ такое же неизменное: «Скажи спасибо, что она вообще с ними сидит». Полина спасибо не говорила, потому что свекрови всё равно заняться нечем, пусть сама поблагодарит за то, что хоть какой-то смысл в ее пенсионерской жизни появился.

«Благодарить надо, когда душа к этому лежит, – думала Полина. – Иначе это принуждение, насилие над личностью».

Она поужинала, полистала ленту, но чужие тексты вгоняли ее в тоску. Все писали чушь. Одна загородный дом обустраивает, другая пироги печет, третья выкладывает фотки своих собак с обезьяньими мордами. Самое обидное, что в глубине души Полина этой чуши завидовала. За ней стояли, как минимум, своя собственная дача, время и настроение для пирогов, а также муж, спонсировавший питомник «Аллея гриффонов».

– Милен, ты каких собак хотела бы разводить? – спросила она у дочери.

– Я не собак, – ответила та, не отрываясь от телефона. – Я пони хотела бы.

– Я тебя о собаках спрашиваю, а не о пони! И смотри на мать, когда с тобой разговаривают!

Полина повысила голос, потому что в этот момент вспомнила, что четвертая ее знакомая постоянно тычет подписчикам в лицо успехами своих двойняшек, синхронных пловчих. Вечно она с ними куда-то моталась, сообщала о «серебре» и «золоте» и выкладывала страшные ихтиандровские рожи своих девчонок в очках и шапочках. «Двойняшки наверняка ответили бы что-нибудь умное, – с горечью подумала Полина. – Про борзых или хаски. А эта… пони!»

Милена подняла на нее удивленный взгляд, пожала плечами и снова уткнулась в телефон.

– Тимофей, а ты?

Полина с надеждой посмотрела на младшего сына.

Тима собирал из лего какое-то механическое существо.

– Не знаю я, мам, – буркнул он.

– А ты подумай! – не унималась та.

Тяжело быть матерью дебилов. Она тоже мечтала выкладывать фото ребенка с медалью на шее. Или ролик: ее дочь легко и грациозно расчерчивает воздух алой лентой. И вдруг – прыжок, и вдруг – летит, летит, как пух… Чьи там были уста-то, господи? Эболы, что ли.

– Я кому сказала, напряги мозги!

– Чево?

Полина с усилием взяла себя в руки.

– Если бы у тебя был питомник собак, то каких?

Сын воззрился на нее как на полоумную.

– Каких еще собак, мам?

«Муж кретин, и эти в него, – подумала Полина. – Только настроение испортили».

Ничего не хотелось. Ни сериала, ни соцсетей, ни даже просто валяться и мечтать о какой-то другой жизни, в которой всё было бы смутно, расплывчато, но в то же время ясно и рельефно. Она впервые подумала, что даже воздух в их квартире какой-то серенький, если присмотреться. А они ведь этим воздухом дышат… Серость, сплошная серость. Даже если она сейчас встанет и заставит себя испечь пирог, в этом пироге не будет никакого смысла. А без смысла – зачем?

«Может, сироту взять из детдома? – задумалась Полина. – Или купить шпица… Шпицы хорошенькие, не то что гриффоны дурацкие».

Хлопнула дверь: вернулся с работы муж.

Полина очень обрадовалась. Но не мужу, а тому, что теперь можно с полным правом уйти.

– Гена, я убежала! – Она подкрасила губы и ватной палочкой собрала с нижних век осыпавшуюся тушь.

– Куда? А ужин где? – изумился Гена.

– У тебя руки есть, сообразишь что-нибудь сам.

– Ты далёко собралась-то?

– По делам, – уклончиво ответила Полина.

– К подруге? – туповато настаивал Гена, вернее, Генин голос из прихожей.

– Можно и так сказать.

За ее спиной в дверном проеме ванной комнаты выросла мужская фигура. Гена, который до этого был представлен гнусавым голосом и шуршанием одежды, явился во плоти. Полина замерла с ватной палочкой под глазом.

– Ты к этой своей, что ли? – другим тоном спросил муж.

– Ты о чем?

– Ты к своей кидале собираешься?

– Ее зовут Алла, – оскорбленно напомнила Полина.

– Я так и сказал. Кидалла!

Полина даже не знала, что ее больше раздражает: его глупая острота или выражение самодовольства на лице.

– Извини, но тебе этого просто не понять, – сухо сказала она.

Муж потащился за ней в спальню. Там он прислонился к шкафу, сложил руки на груди и стал наблюдать, как она одевается.

– Поль, я как бы всё понимаю, – примирительно начал он (Полина подумала, что на миролюбивый лад его настроила ее полуголая попа, и смягчилась). – Но пять тысяч – это деньги, нет?

– Я вообще-то не на шее у тебя сижу.

– У нас с тобой типа общее ведение хозяйства. Всё в одну копилку.

– «Типа общее», – передразнила Полина. – Взрослый мужик, а от слов-паразитов не можешь избавиться.

– А по сути возражения будут?

Жена молчала, и он продолжил:

– Если бы я каждую неделю отстегивал пять тыщ, не знаю, на посидеть с мужиками – тебе бы норм было?

– Господи, да какие у тебя мужики! Задроты, что ли, эти твои, Ленечка и Ярик?

Муж выжидательно молчал, и это молчание на нее давило. Она собралась с мыслями.

– Во-первых, не раз в неделю, а раз в две.

– Ну, раз в две отстегивал бы, – упорствовал он. – Чо, нормально всё было бы?

– Ну нормально, – сухо сказала Полина.

– Ты бы весь плинтус сгрызла от злости. И мозги мне тоже заодно. Двойные стандарты, не?

Она обернулась к нему и проникновенно сказала:

– Гена, пойми: если бы ты бухал с Яриком, это была бы пустая трата денег. А для меня мои встречи с Аллой – это профилактика выгорания. Психотерапия! – Полина обрадовалась, что нашлось подходящее слово. – Лечение разума и души.

– После лечения какой-то результат должен быть, я слышал, – заметил Гена. – Ну там, знаешь, болячку извести. Из депрессии выйти. А ты просто вбухиваешь деньги месяц за месяцем. Зачем, Поль?

– Мне от этого легче! Что в этом плохого?

– Я мог бы тебе сказать, что минус десятка в месяц – это уже само по себе не очень радует. Но твоя Алла – это и без десятки плохо.

– Да почему?! Что такого-то, если она меня направит, укажет правильный путь? Даже не укажет, нет… Она просто предупреждает, что может случиться.

Муж смотрел на нее с выражением, очень похожим на жалость, и Полине стало не по себе.

– Считай, это у меня вместо маникюра, который я сама себе делаю, а не в салоне сижу. Или вместо новой сумки. Которых ты мне, между прочим, не даришь, я их сама себе покупаю.

Довольная тем, что уколола его напоследок, Полина вышла из квартиры.

Однако у победы был неприятный привкус. Она прошла пешком два квартала, надеясь, что это ощущение рассеется. Легче ей стало только тогда, когда Алла открыла дверь.

– Аллочка, спасибо, что нашла время!

– Поленька, ты же знаешь: для тебя – всегда!

Женщины звонко расцеловались.

В квартире пахло сандаловыми палочками и кошачьим туалетом. Навстречу Полине вышел, подметая белым брюхом пол, роскошный персидский кот с голубыми глазами.

– Проходи, проходи… Как у тебя дела, дорогая?

Полина уселась за стол. Быстрые руки Аллы тасовали колоду карт.

– Старую для тебя взяла, любимую, – между делом сказала она. – Выглядишь хорошо! А глаза печальные. Что ж у нас, у девочек, глаза-то всегда печальные, хоть есть счастье, хоть нету… Платочки белые, глаза печальные, не зря сам Таривердиев написал музыку к этим стихам. Они ведь только на первый взгляд безыскусные, а если присмотреться – про нас, про нашу жизнь, про поиски счастья…

В самом построении фраз Аллы было что-то успокаивающее. Ее хотелось слушать и соглашаться, не вдумываясь.

– Да как тебе сказать, Аллочка… Вроде всё так, но присмотришься – и всё неправильно.

– Ну что, например?

«Дети у меня дураки и муж – слоняра жадная», – чуть не ляпнула Полина. Но спохватилась, что это звучит как-то… по-мещански, что ли.

– Ну вот столовую в школе у детей отменили. Вроде всё так правильно объяснили: и что финансирование теперь не на школу, а на комплекс, и что самоокупаемости никакой… Но в результате все детки – без еды. А в комплексе – три тысячи человек, между прочим. Ходят слухи, нашли какого-то поставщика горячих обедов… Вроде качество нормальное, но дорого будет – жуть. И пока ничего с места не сдвинулось, конкурс какой-то придумали, не знаю…

– Ничего, всё постепенно наладится, – успокоила таролог. – Случается, что какие-то события выбивают почву у нас из-под ног. Но если приглядеться, это землетрясение сдвигает тектонические пласты, которые выстраиваются заново. И позволяют, например, возвести дом в таком месте, где прежде это было невозможно.

«Какая глубокая мысль», – подумала Полина. А вслух у нее вырвалось:

– Дом-то сейчас не укупишь. Столько денег хотят… Ужас. Только ждать наследства.

– Есть ли у тебя ситуация, в которой ты хочешь разобраться глубже? – задушевно спросила Алла. – Или вопрос, на который ты не можешь найти ответа? Два варианта решения, перед которыми ты колеблешься?

Всё это она говорила каждый раз перед тем, как разложить карты. Но почему-то именно сегодня Полина мучительно задумалась.

«Гена – жлоб. А его мамаша отказывается нормально сделать котлеты собственным внукам». Этот всхлип души надо было перевести на более солидный язык. Карты не должны давать расклад по котлетам, это Полина чувствовала и даже опасалась, что они могут обидеться.

– Взаимопонимание с родственниками, – сформулировала она и спохватилась: – А! И еще где денег взять!

– Я приняла твой вопрос и твое беспокойство. – Алла приложила ладонь ко лбу. – Посмотрим, что ответят нам карты. – Она использовала один из самых известных раскладов – «Кельтский крест». – Я вижу сложности в твоей текущей ситуации, – размеренно говорила Алла. – Препятствия на этом пути преодолимы, но потребуются усилия. Шестерка Жезлов! Предзнаменование успеха и стабильности! – Она выглядела обрадованной. – Поленька, карты говорят о торжестве воли над обстоятельствами.

– Но это ж вроде бы младший аркан? – нахмурилась Полина.

– Так и есть. И все же он несет в себе мощный потенциал преображения. И Колесница следом – это значит, что сейчас самое время получить желаемое. Мотивация, амбициозность и контроль помогут на этом пути.

Кроме этого, Полине выпал Отшельник, направляющий ее на путь духовной истины, а также Туз Пентаклей, предвещающий финансовую поддержку. «Ах, какой хороший сегодня расклад, сердце радуется», – говорила таролог.

Намного больше, чем значения карт, Полину успокаивал мягкий, обволакивающий голос Аллы. Слушая ее, она как будто впадала в анабиоз. Муж, дети, дуры-покупательницы, вечная нехватка денег, ссоры со свекровью – всё оставалось в другом мире. А сама Полина уже принадлежала иному, высшему уровню, где к ней были внимательны и звезды, и карты, и мировые энергетические потоки.

Когда всё закончилось, она положила деньги на тумбочку.

– Чтоб у тебя всегда были и у меня приумножались, – поблагодарила Алла традиционной формулой. – Будь здорова, Поленька! Какая ты удивительная все-таки, – воскликнула она, глядя, как та заматывает шарф перед зеркалом. – Редко встретишь, чтобы природная красота сочеталась с одухотворенностью…

Закрыв дверь за клиенткой, Алла взяла телефон.

– Прости, не могла ответить, – устало сказала она в трубку. – То одна овца, то другая… Обострение у них сегодня, что ли. Да, подъезжай. Пять минут – и спущусь.

Александр Пономарев дожидался ее возле цветочного магазинчика. К телефонным разговорам он питал необъяснимое отвращение и всегда назначал личные встречи.

Они уселись на скамейке возле пустой детской площадки.

– Что-нибудь интересное за неделю было? – спросил Пономарев.

– Сорок процентов – расклад на чужие измены, сорок – на собственные, двадцать – люди денег хотят. Всё как обычно.

– А жалуются на что?

– Что трамвай стал ходить с большими перерывами и что в комплексе на три тысячи детей столовую закрыли. Что-то еще было… А, поликлинику перенесли, пенсионерам придется на две остановки дальше ездить. А раньше ходили пешком. В общем, ерунда.

– Подожди, – нахмурился Пономарев. – Столовую закрыли? Что за комплекс?

– Дай сообразить… Эта овца живет неподалеку, значит, бывшая триста шестая, тысяча двадцать четвертая, школа здоровья и два детсада. Сейчас же сливают сады и школы почем зря, говорят – так выгоднее. А по-моему, просто воровать так легче…

Пономарев что-то занес в книжечку. Писал он заостренными значками, похожими на руны.

Еще год назад Алла не удержалась бы и полюбопытствовала, зачем ему знать про школьные обеды. Но теперь она сидела молча. Пономарев собирал самые разные сведения, порою – совершенно чепуховые: вроде того, что в цветочном магазине раз в два месяца полностью меняются все продавцы. Алла послушно приносила то, что сообщали ей клиентки, точно синица – клочки собачьей шерсти в гнездо.

Если бы Алла могла, она бы соскочила. Черт с ними, с деньгами и с новыми клиентами. Сидела бы на своем шестке, окучивала окрестных дур.

А ведь поначалу она даже приглядывалась к нему, идиотка. Что это у нас – мужчина? Чистый, ухоженный и без кольца? Ах ты мой птенчик!

Когда захрустели косточки, причем ее собственные, стало ясно, что это птенчик птеродактиля.

Иногда Алла подумывала всё бросить, сунуть кота в переноску и уехать на край света. Она бы так и поступила. Если бы не твердая уверенность, что её отыщут и там.

– Когда у тебя Кораблева? – спросил Пономарев.

– Завтра в двенадцать. Что ей сказать?

Он сверился с записной книжкой.

– Скажи, чтобы не отказывалась от новых возможностей. Прибавь что-нибудь про неожиданных людей, через которых они могут приходить. Есть у тебя в картах карлик?

– Карлик? – Алла растерялась. – Нет. Есть шут.

– Шута не надо, – без улыбки сказал Пономарев. – Ладно, сообразишь что-нибудь сама, не мне тебя учить. Гнома, в конце концов, подрисуй где-нибудь в углу.

Она так и не поняла, смеется он или говорит всерьез. Напоследок он вытащил из кармана конверт.

– Новые возможности, запомнила?

Когда Пономарев ушел, Алла вытерла со лба противный липкий пот и медленно пошла домой.

Человек, которого называли Католиком, сидел в своем кабинете.

На столе перед ним лежала фотография сухопарого, щегольски одетого старика с короткой бородкой. Старик был в легком сером костюме и шляпе. В руке он сжимал трость.

– Из крапивы извлекай нитки, из полыни – лекарство, – пробормотал Католик. – Что, интересно, у тебя в тросточке? Что у него в кармашшшке, моя прелессссть?

В дверь постучали.

– Войдите, – лениво разрешил он.

Первым внутрь скользнул Пономарев. Бурова – следом.

– Марина Яковлевна, медведица моя драгоценная, – пропел Католик, выходя из-за стола. – Александр, сокол ясный!

Объятий помощникам не распахивал: не те у них были отношения. Но показать, что рад их видеть, должен был обязательно. Пономарев чувствителен к ритуальным знакам внимания и крайне самолюбив. Буровой просто нравится, когда начальник оказывается рядом и она может взглянуть на него сверху вниз.

– Ну что, какие новости? Что нашлось? – спросил он, вернувшись в свое кресло. – Надеюсь, что-то дельное?

– Про Гройса я вам уже вкратце излагал, – отозвался Пономарев. – Дополнения есть, но не скажу, что серьезные.

Он сел на стул: собранный, остренький, как свежезаточенный карандаш, в белых кедах и с длинной серебряной серьгой в виде булавки. Свитерок еще этот… рванина помоечная. Серьга снималась за секунду, дизайнерский свитерок выворачивался и превращался в благопристойную серую одежку. Серый для Пономаря – самый подходящий цвет.

Марина, звезда его, Мариночка Яковлевна, развалилась в кресле. Почему-то сидя она казалась массивнее, чем стоя. Католик подозревал, что Бурова много ест не столько из любви к жратве, сколько из необходимости поддерживать форму. Высокий толстяк может быть грозен, низенький – комичен, но толстяки среднего роста выглядят максимально безобидно.

Седина у отросших корней. Глаза припухшие, улыбка жалкая. Вечно она обвешана какими-то сумками, авоськами, пакетами, это не считая рюкзака, с которым она никогда не расстается. Вот и сейчас: со спины его сняла, но поставила не на стул, а между ног. Формой он напоминал небольшую торпеду.

– А что по двум другим? – спросил Католик.

– Ну, небогато.

– Ладно, давай сначала дополнения по Гройсу.

Пономарев вытащил папку из сумки и протянул ему.

– Полная медицинская карта. Можно его вообще не трогать. Он раньше сам загнется.

– Недооцениваешь ты, Саша, подобных сморчков, – пробормотал Католик, листая карту. – Такие не загибаются. Они консервируются и сохраняются в собственном яде, подобно скорпионам, в любую секунду готовым ужалить насмерть.

– Скорпионы не сохраняются в собственном яде, – голосом отличника-зануды сказал Пономарев. – Вы путаете с настойками, которые продаются в туристических магазинах Китая и Вьетнама. Сами китайцы, насколько мне известно, эту мерзость не употребляют.

– Может быть, может быть… – Католик листал медицинскую карту. – Поджелудочная у него, видел? Тарелка жирных пельменей или, допустим, блинчики с соленой форелью… Как полагаешь, Марина?

– Форель еще тратить на эту сволоту, – равнодушным басом сказала Бурова.

– Имеется в твоем замечании резон… А, минуточку! Аллергия на капсаицин. Интересно-интересно… Ладно, Саша, давай по новой, у меня половина выветрилась из головы. Ты понимаешь, что нам некем заменять Игнатова? – неожиданно вспыхнул он. – Полстраны идиотов, а мы экстрасенса для них найти не можем. Ты видел, кого нам предлагают? Рыла эти дебильные – видел? Я от них не интеллекта требую, дай бог, чтобы под себя не ходили и мыла не ели. Но харизма-то должна быть! Фото- и киногеничность – должна, я вас спрашиваю, или нет? Или можно взять любого подзаборного Ваньку, прыщи ему вывести и пустить в эфир?

Подчиненные терпеливо пережидали мимолетную грозу.

– Давай про Гройса, – распорядился Католик, так же мгновенно остыв. – Семьдесят шесть лет, биография кучерявая – это я помню. А детали?

– Под лупой его рассмотреть не удалось, но кое-что известно, – спокойно ответил Пономарев. – Профессиональный мошенник широкого профиля. Ходят слухи, что принимал активное участие в аферах с драгоценными камнями. Выставил казино «Золотой дракон» еще в девяностых, но тут больше разговоров, чем фактов. Продавал поддельные картины, занимался фарфором, восемь раз учреждал под разными фамилиями благотворительные фонды, снимал пенки и растворялся. Работал один, кроме короткого периода, когда взял в ассистенты собственную племянницу.

– Племянница? Молодая и красивая? – оживился Католик. – Приспособить бы ее к делу…

– Дохлый номер. Живет с мужем на краю света, чуть ли не в Парагвае. С Гройсом связи не поддерживает. Одно время он жил где-то под Лазаревским, но долго там не протянул, вернулся в Москву. Видать, что-то у него пошло не так, когда попытался заняться честным бизнесом.

– Что за бизнес?

– Гостиницу держал.

– Ну, это и впрямь опрометчиво, – согласился Католик.

– У него вроде бы вышел конфликт с местными, но это надо проверять, – сказал Пономарев. – В детали я не вдавался. Насколько известно, в настоящее время полностью отошел от дел. С Селивановым его связывает давнее знакомство, но общались они редко. У Левашовых побывал по просьбе Селиванова-младшего, чтобы установить, есть ли связь между Воденниковой и самоубийством. Предпочитает французскую и итальянскую кухни, регулярно встречается с друзьями, из постоянных точек посещения – бассейн в спортивном клубе, массажист, ювелирный магазин некоего Вермана, итальянский ресторан на Чистых прудах.

– Женщины? – осведомился Католик. – Братья-сестры, внебрачные детки, любимая собачка?

– Ни женщин, ни семьи. Из собачек только попугай. Ну, всем ясно, что девка эта, Касимова, не зря при нем пять дней в неделю. Вряд ли она только овощные супчики ему готовит и морковку протирает.

– Ну, давай тогда про нее. Подожди, – спохватился он, – а где самое интересное по Гройсу? Что со слабостями? Выпивает, травку покуривает? Мальчиков потребляет в частных борделях? Девочек щупает в метро?

– Не имеется таких сведений.

– Тьфу ты, елки-палки. Ну, тогда давай про его потаскушку.

– Айнур Касимова, двадцать два года. Информации по ней мало. В Москве с четырнадцати лет, образования нет, зарабатывает уборкой в частных домах. Проходила свидетельницей по делу об убийстве Фархада Рамиева – помните такого? Гройс ее выкупил, а виновной в итоге была признана жена. Уйгурка.

– Кто уйгурка?

– Касимова, – терпеливо сказал Пономарев. – Про мать ничего не известно, отец умер вскоре после переезда при невыясненных обстоятельствах. У Гройса работает последние два года. Замкнута, необщительна. Мужика нет, детей не родила. Привычек вредных тоже вроде бы не наблюдается. У Гройса не живет, снимает халупу на Крузенштерна. Есть фотки ее съемной комнаты и той, в которую ее поселила Левашова.

– На кой пес они мне сдались? – изумился Католик. – Мастурбировать на трусишки этой Айгуль Бюльбюль Оглы? А хотя нет, подожди-ка… Покажи.

Пономарев протянул ему смартфон.

Тот пролистал снимки, подолгу задерживаясь на каждом. Бурова кинула вопросительный взгляд на Пономарева: «Что там?» Тот коротко пожал плечами: «Без понятия».

– А фотографии комнаты до того, как Касимова в нее вселилась, у тебя, конечно же, нет, – странным тоном сказал Католик.

– Да как-то необходимости не возникало. А в чем, собственно говоря, дело?

– А в чем, собственно говоря, дело? – передразнил Католик. – Ты можешь выражаться не искусственным книжным языком псевдоинтеллигенции, а живыми человеческими словами? Хоть бы матом выругался, Саша! Ты же на телевидении работаешь. Здесь сами стены располагают. Матерщина высвобождает энергию, дает разрядку, внятно обозначает твою, так сказать, творческую и личную позицию! В конце концов, притягивает к тебе людей! Марина, ты заметила, что народ нашего Александра чурается? Всё потому, что ты производишь впечатление человека себе на уме, крайне сдержанного и даже высокомерного. Своей скудной речью, лишенной непечатных артиклей и оборотов, ты как бы даешь понять окружающим, что считаешь себя лучше них. А ведь это не так, Саша.

Пономарев выслушал эту тираду не моргнув глазом.

– Фотографий нет, – повторил он.

– Хрен с ними. Я вам обоим ответственно заявляю, что, с высокой долей вероятности, у вашей Касимовой психическое расстройство. Обсессивно-компульсивное, полагаю. Это как минимум.

Пономарев и Бурова одновременно встали и подошли к столу.

– Изучайте! – Католик толкнул к ним телефон с фотографией. – Внимательно изучайте, а не как вы обычно это делаете, тяп-ляп – и готово! – Он выждал не больше десяти секунд, которых заведомо не могло хватить, и совершенно обыденным тоном добавил: – На подоконник смотрите. Что видите?

– Два фикуса искусственных, – сказала Бурова.

– Ничего странного в них не замечаете? Ну разуйте же глаза, родные. Вы видите, что они совершенно одинаковые?

– Да вроде бы так и задумано, – растерянно пробормотала Марина.

– А ты на стволик у правого взгляни. Что это за следы?

– Похоже, сигаретой прижигали. Курит она, что ли?

Католик вздохнул.

– Олухи вы мои бесценные, это не ожоги, а следы от отломанных веток. Фикусы были разные. Она из них сделала одинаковые. Чтобы все веточки – на одной высоте. И еще выровняла их, чтобы стояли, как солдаты на плацу.

– Может, ей скучно было? – предположил Пономарев.

– Может, и так. Но ты на ее собственную комнату взгляни непредвзято. На тюремную камеру похоже, тебе не кажется? Да в камере и то побольше личных вещей. Где картинки на стенах? Портрет папаши? Цветочек в вазочке? Камешек на память из Алупки? Где сувениры, личные вещи, безделушки, милые сердцу любой женщины? Ни-че-го. Стерильно. Фикусы ей убрать было некуда, если только в шкаф, но я подозреваю, у нее и в шкафу такой же параноидальный порядок. Горшки его здорово бы подпортили. Вот она их и привела к единообразию.

– Точно, больная, – сказала Марина. – Я знаю, почему она свихнулась. Два года обслуживать вялый стручок… Девка молодая, красивая. Ей жизни хочется, а не это всё.

– Каким образом нам может помочь ее психологический профиль, я пока не понимаю. – Пономарев вернулся на место, сел и вытянул ноги. – Про водителя излагать?

– Излагай, Сашура, не держи в себе.

– Никита Маевский, тридцать лет, родился в Чебоксарах. Отец – военный, мать – медсестра. Все детство провел по гарнизонам. Навыки рукопашного боя, пока не очень понятно, какого происхождения. После школы поступил в Казанское высшее танковое командное училище. Был отчислен с третьего курса.

– Любопытненько! – заинтересовался Католик. – За что? Ну, на первом курсе понятно, за что выкидывают. За грубое нарушение воинской дисциплины и неуспеваемость. А на третьем? Экзамены провалил?

– Учился блестяще. Отчислен за драку и кражу.

– Прости? – изумился Католик.

– За драку и кражу, – раздельно повторил Пономарев.

– Подробности?

– Подробностей нету.

– Голубчик мой Сашенька, ты скажи хотя бы, были разнесены эти проступки во времени или случились одномоментно? – взмолился Католик. – Украл ли Маевский деньги одной рукой, второй начищая морду сокурснику? Или сначала обокрал убогого, а затем, не вынеся душевных страданий, вдобавок избил из чувства противоречия? Или выудил кошелек из кармана на бесчувственном теле? Ведь это три разных поступка! А значит, три разных характера, Саша.

Бурова неприятно засмеялась.

– Не представляю, над чем тут иронизировать, – пожал плечами Пономарев. – Я проделал немалую работу, вытащил подробности его биографии из забвения… Попробовали бы сами!

– Милый, полностью признаю твои заслуги! И Марина признает. Правда же, Мариночка?

– Вот те крест, – согласилась Бурова.

Пономарев обвел их ничего не выражающим взглядом и снова раскрыл свой блокнот.

– После Казани Маевский отслужил год в армии. По возвращении стал гонять в Москву машины из Китая. Подвизался в частной охране, работал с грузами, потом внезапно сделал финт ушами и завербовался на год на рыболовное судно на Белом море. Вернувшись, просидел полгода охранником в шарашкиной конторе. Последний год – водитель такси. При каких обстоятельствах познакомился с Гройсом, неизвестно. Возит он его на своей машине последние восемь месяцев.

– Что-то ни бельмеса из этой характеристики не вырисовывается, – пробормотал Католик, покусывая карандаш. – Что за человек такой, который сегодня тачки гоняет из Китая – не самая легкая работенка, между прочим, – а завтра штаны просиживает за оклад в размере прожиточного минимума? Странно мне это, ребятки, очень странно… Увлечения? Подружка? Слабости?

– Жены нет, про подружку неизвестно. Родители-пенсионеры живут в Киржаче. Своей недвижимости у Маевского нет, так же, как и у Касимовой. Пока все.

Католик снял очки и принялся тщательно протирать стекла.

– Очки в каком-то смысле заменяют одну из функций сигарет, – наставительно сказал он. – Если требуется взять паузу, можно не закуривать, что очень вредно для здоровья, а всего лишь достать салфетку и очистить линзы.

– А зачем вам пауза? – поинтересовался Пономарев. – Кстати, ваши манипуляции с очками смотрятся довольно искусственно.

– Паузы в нашей неестественно ускорившейся жизни просто необходимы, Саша…

Католик нацепил очки и уставился на помощников.

– Пока всё идет по плану, – другим тоном сказал он. – Но эти трое очень уж шустрые. Что не может меня не беспокоить.

– Особенно Маевский, – согласился Пономарев.

– Особенно Касимова, – возразила Марина.

– С Маевским всё вышло вполне ожидаемо. – Католик развернулся вместе с креслом к Буровой. – А вот что случилось с девицей?

– Стечение обстоятельств. Не в мою пользу.

– Уверена?

– Ее толкнули, от удара она пришла в себя.

– М-да. Ну что ж… Раз эта часть плана сорвалась, давайте понаблюдаем, что произойдет дальше. Чутье подсказывает мне, дети мои, что они не уймутся.

– Убрать их по одному, – спокойно сказал Пономарев. – Я, между прочим, сразу это предлагал, а вы меня послали в желтухинский офис. Ну, липу они проглотили. Но что дальше-то?

– Из крапивы извлекай нитки, из полыни – лекарство, – задумчиво проговорил Католик.

– Нагибайся только затем, чтобы поднять павших, – продолжил Пономарев. – Имей всегда больше ума, чем самолюбия. К чему здесь Эпикур?

– Эпикур всегда уместен. Но я-то обдумывал, что полезного можно извлечь из Гройса.

– Желчь, – буркнула Марина.

– Не только, душа моя, не только. Гройс – человек способный. Он нам послан свыше, чтобы решить некоторые наши проблемы… Вернее, одну проблему. Самую серьезную.

Пономарев поймал его взгляд и подался вперед:

– Вы хотите его использовать в…

Он сделал паузу, и шеф пришел ему на помощь:

– В размене фигур, назовем это так.

– Каким образом?

– Гройс – это джокер. Он может обернуться любой картой. Марина, напомни: какие бывают арканы в этом вашем таро?

– Старшие и младшие.

– А если, скажем, королевский аркан? Встречается такое?

– По-моему, нет. Хотите, выясню у кого-нибудь из наших?

– Это лишнее. Если мы пожелаем иметь королевский аркан, кто может нам помешать? Ладно, переходим к делам насущным. Новости есть?

– У меня тишина, – отозвалась Бурова.

– Я не услышал от своих ничего, заслуживающего внимания, – начал Пономарев. – Меня заинтересовало только одно сообщение. Клиентка пожаловалась, что в образовательном комплексе закрыли столовую. Ищут поставщика обедов и даже, вроде бы, кого-то нашли.

– Выясни подробности, – распорядился Католик. – Тема любопытная и многообещающая. За школьные обеды родители будут платить всегда. А у нас, между прочим, имеется господин Чертков, который мог бы занять эту позицию…

Пономарев поморщился.

– У Черткова не цех, а помойка.

– Сегодня помойка, завтра образцовое предприятие быстрого питания. В администрации, зуб даю на отсечение, уже готовятся объявить тендер, потому что место это хлебное, сам понимаешь. В буквальном и переносном смыслах. Разберись, кто ответственный, и пропихни к ним Черткова. Отдавать такой жирный кусок в чужие лапы мы не будем.

Пономарев осуждающе покачал головой, но в книжечку свою занес.

Католик с улыбкой наблюдал за ним. Сашу Пономарева он выкупил много лет назад. Натурально выкупил, выложив за него приличные деньги.

Если начистоту – все, что были.

Сашу Пономарева, которого в те времена все называли незатейливо – Пономарь, маленького щуплого Сашу в очочках и бусиках, неуловимо напоминавшего крысеныша, поймали серьезные люди и готовились показательно казнить. Саша совершил сразу несколько преступлений, из которых только одно – по незнанию. Во-первых, он залез на чужую территорию и обыграл в карты баранов, уже приготовленных на заклание местной командой. Пономарь провернул это виртуозно, нагло и быстро. Профессионалы опомниться не успели, а он уже отчаливал вместе с кассой.

Ну, собирался отчалить.

Чтобы объяснить залетному голубю, что так поступать нехорошо, были посланы двое. Дельные ребятки, опытные. С большим арсеналом веских аргументов.

Пономарев воспользовался их же аргументами. Обезображенные трупы обоих к утру следующего дня выловили в реке.

Никто такого не мог предсказать. В крысеныше видели ловкача, дерзкого жулика, которому один раз крупно повезло. То, что ловкач оказался еще и отмороженным, неприятно удивило даже местных бандитов. Однако он попался им вовремя. Как раз шли разговоры о какой-нибудь внятной акции устрашения – очень уж много полезло на плодородную землю новичков со всех сторон.

Католик, случайно узнавший о происходящем, получил запись карточной игры Пономарева и внимательно просмотрел от начала до конца.

В картах он ничего не понимал. Но за столом, кроме Пономаря и местных шулеров, сидели чех, финн, француз и англичанин. И с каждым Пономарев успел пообщаться на его языке.

– Звучит как начало анекдота, – пробормотал Католик. – Садятся как-то играть чех, финн, француз и англичанин, а бармен им и говорит…

Действуя с величайшей осторожностью, он добрался до человека, решавшего судьбу крысеныша. Для этого потребовалось три промежуточных фигуры, и последняя даже под пытками не смогла бы назвать, кто стоит за предложением выкупить Сашу Пономарева, потому что не знала заказчика. Католик предложил очень щедрый обмен.

Естественно, невинно пролитая кровь двоих быков не могла остаться неотмщенной. Их коллеги этого не поняли бы. Поэтому перед казнью случился эксцесс исполнителя: Пономарь, содержавшийся в подвале, был зверски избит одним из охранников. Человек непредвзятый сказал бы, что его избили до неузнаваемости.

Кто в итоге был казнен, Католика не интересовало. Он получил своего крысеныша. Вернее, он получил тело, в котором едва теплилась жизнь. Условия договора были нарушены, но формально Пономарев все-таки считался живым. Именно так и ответили Католику, когда он попытался высказать претензии.

Без всякой надежды он сдал его врачам. Всё его предприятие теперь выглядело довольно безнадежно. Не говоря о том, что для оплаты медицинской помощи Католику пришлось влезть в долги.

Однако Пономарев выкарабкался. Он оказался невероятно живуч. На восстановление ушел почти год. Католик опасался, что подобрал психопата, и первым, кого прирежет Александр, встав на ноги, будет его спаситель. Иногда он сам себе удивлялся: зачем, ради чего он вбухал огромные деньги, провернул сложнейшую операцию и потратил целый год? Ради человека, о котором ему практически ничего не известно? Что за дурная блажь, что за прихоть?

За следующие пять лет каждый рубль, вложенный в крысеныша, окупился стократ.

Саша Пономарев был полиглотом, карточным шулером, обладал феноменальной памятью на лица и такой же феноменальной способностью менять внешность. Он знал блестяще восемь языков и понимал еще шесть. Это был серьезный сосредоточенный молодой человек, хорошо образованный, когда-то научившийся убивать и подходивший к этому занятию творчески, но без острой радости, присущей садистам.

Ему достаточно было наклеить бородку, чтобы превратиться в другого человека. Зачесанная назад челка и очки правильной формы прибавляли ему десять лет. Настоящий возраст Пономарева определить было практически невозможно. Обычно он являлся в виде энергичного парня лет тридцати, типичного москвича со стаканом лавандового рафа, в куцем дизайнерском пиджачке, с проводками наушников, болтающимися на шее. У такого парня должны были быть беспроводные наушники, о чем и сказал ему однажды Католик. «Я консервативен», – улыбнулся в ответ Пономарев.

Следующую его жертву нашли задушенной. Только тогда Католик наконец догадался присмотреться внимательнее к проводкам.

Из Пономарева вышел идеальный куратор. Он был исполнителен и неутомим. Ему можно было поручить что угодно. Он умел имитировать акценты, походку, почерк, смех… В толпе Саша растворялся без следа за три секунды, словно переставал существовать и воплощался в дюжину прохожих: тетку с баулами, студентку с цветными волосами, поддатого мужичка, старуху, бывшего военного… По заданию Католика Пономарев убивал, выслеживал, договаривался, награждал и наказывал.

И был ему абсолютно предан.

Живы ли его родители и откуда он, собственно, взялся, Католик так и не узнал. Мог бы… Но что-то удержало его от этого поступка. Так опытному охотнику, оказавшемуся в незнакомом лесу, интуиция подсказывает не делать следующий шаг на сочную зеленую траву, в которой сияют крошечные белые цветы. И тот медленно обходит лужайку по широкой дуге.

Пономарев, кажется, был асексуален. В эту сферу его жизни Католик тоже не лез, но ни девушки, ни парня у его помощника никогда не было. Проституток он не водил, а когда однажды Католик поинтересовался, как он сбрасывает напряжение, тот процитировал анекдот: «А я и не напрягаюсь». Дважды в неделю Саша гонял в картинге, демонстрируя невероятные скорость и реакцию, регулярно посещал театр, высиживал двадцать минут первого действия и уходил. Не пил. Всегда носил с собой склянку с кокаином и на предупреждения шефа, что он как-нибудь доиграется и его возьмут за хранение и сбыт, не реагировал. Католик плюнул и подарил помощнику крошечную табакерку, серебряную с зеленой эмалью. Изящнейшая вещица, причем антикварная. Использовалась она, как сказал продавец, именно в роли марафетницы. Пономарев обрадовался подарку как ребенок.

Если Пономарев чего-то и боялся, Католику не было об этом известно.

Была у Саши еще одна особенность: его не кусали насекомые. Никогда. Даже комары. Католику однажды довелось наблюдать, как Пономарев идет через сад, окруженный роем рассерженных пчел. В дом он вошел без единого укуса.

Даже Марину Бурову привел к нему именно Пономарев.

Но с Буровой была своя история.

Шоу «Магический бой» было куплено у французов. Католик только диву давался, как лягушатники сумели, во-первых, породить такую богатую идею, а во-вторых, ничего из нее не извлечь. Рейтинги у шоу были очень низкие. Оно никого не интересовало, кроме выживших из ума старух.

Католик купил его за относительно небольшие деньги. В Пономарева ему пришлось вложить куда больше.

Сначала над ним посмеивались. Передача, в которой экстрасенсы демонстрируют свои способности? Чушь. Это не будет востребовано, говорили ему. Французы провалились, и из этого нужно сделать выводы, а не тащить на российскую почву иноземную фигню!

Католик сделал выводы.

В шоу были вложены огромные деньги. Он нашел продюсера и сумел объяснить, что надеется получить.

Но деньги – это была только половина успеха. Католику как никому другому было известно, что в его сфере они протекают сквозь пальцы быстрее, чем вода, а главное, ничего не гарантируют. Нужны люди. Профессионалы.

Про него говорили, что он бредит своим детищем, и это было правдой. Он мысленно выстраивал свой «Магический бой» по кирпичикам, он спал по пять часов в день урывками, но даже во сне продолжал перебирать варианты, чтобы отобрать лучший. Он делал не просто шоу – он закладывал в почву семена будущего леса.

Никто этого не понимал. Даже умница Пономарев смотрел на него с недоумением. Но так же, как в озверевшем крысеныше Католик когда-то разглядел уникума, он прозревал, во что вырастет его шоу, если все сложится как надо.

Он приложил для этого колоссальные усилия.

Лучшие сценаристы писали сюжеты для передачи. Лучшая команда ездила по всей стране, разыскивая для него людей, называющих себя экстрасенсами. Лучшие операторы снимали невероятную по выразительности картинку. Каждого участника Католик отбирал лично. За персонажами часами наблюдали психологи: речь, поведение, мимика, жесты – всё анализировалось, чтобы потом лечь в основу психологического профиля. Католик отбрасывал невротиков – они были слишком нестабильны. Отбраковывал тех, кто был убежден в истинности своего дара: с сумасшедшими он старался не иметь никаких дел. Разъезжались по своим провинциальным городам слишком жадные; плохо поддающиеся влиянию; с низкими показателями интеллекта и слишком высокими; агрессивные; ленивые; неряшливые.

Среди оставшихся Католику предстояло вычленить тех, кто мог стать звездой. Они должны были обладать чем-то большим, чем киногеничность. Существовало кое-что трудноуловимое, некая черта, не имеющая названия, невидимая золотая пыльца, которой телевизионная фея осыпала редких счастливчиков. Эти люди должны были возбуждать в зрителях любопытство и приковывать взгляды.

Красота была для этого не обязательна. Пожалуй, она даже мешала.

Впрочем, двоих красавчиков в свое шоу Католик все-таки взял.

– На них должно быть интересно смотреть и мужчинам, и женщинам, – объяснял он своей команде. – Обязательно включите в шоу любовные линии. Не распутство – вы слышите меня? – не распутство, которое вы обычно принимаете за чувства, а настоящую любовь. Поиграйте разными сочетаниями. Прикиньте пары. По каждой любовной линии наметьте основные вехи, по которым они будут развиваться. Распишите сценарии. Завтра утром они должны быть у меня. С Авдеевой просится страсть, потом измена, скандал – в общем, что-нибудь такое, остренькое. Гришаева больше подходит под сильное романтическое чувство. Пусть колеблется между двумя мужчинами, не может сделать выбор… Думайте, думайте! Раздражайте зрителю вкусовые сосочки!

В своих мечтах Католик доходил до передач, в которых будут сниматься отпрыски нынешних участников.

– Идущий за мною сильнее меня, – говорил он и тихо посмеивался.

Если вначале многие не стеснялись заявлять вслух, что он свихнулся, то с выходом первого сезона критики прикусили языки.

Шоу имело колоссальный успех.

– Не вздумайте расслабиться, – предупредил Католик свою команду. – Наша задача не выполнена даже близко. Это игра вдолгую. Собрались, дети мои, у нас еще очень много работы!

Его герои после окончания сезона ни в коем случае не должны были выпасть из фокуса общественного внимания. На это работала, не покладая рук, грамотная пиар-служба.

– Зрители должны следить за жизнью наших звезд. В том числе тех, кто выбыл из шоу. Разводы, новые браки, склоки, их мнения по любому поводу, даже если у папы римского пернул его той-терьер, – всё немедленно должно подхватываться и разноситься в СМИ. Интервью за интервью, вы меня поняли? Они должны торчать в каждом доме, точно портреты любимых родственников. Пусть станут людям такими же родными, как персонажи «Дома-2». Кстати, вы заметили, Борис Игнатов-то как расцвел? Просто ходячий тестостерон.

– У выпусков с его участием самый высокий рейтинг, – сказал кто-то.

– Тетки по всей стране прилипают к экранам. Вы молодцы, отличная работа. Авдеевой надо добавить сексапила. Волосы в ярко-рыжий, с хореографом пусть позанимается… не знаю, подумайте. Сделайте из нее вторую Джессику Рэббит. Секс по-прежнему продается лучше всего.

Помощники кивали, уверенные, что понимают, чего он требует. Они были молодыми, честолюбивыми и сообразительными.

Однако ни одна живая душа не представляла, насколько масштабную игру он затеял.

– Мы выведем эзотерику из маргинальной зоны в область нормы, – сказал Католик Пономареву. – Через пять лет самым обычным делом будет перед заключением сделки обращаться к семейному тарологу. А начинать, мой дорогой, всегда надо с картинки в телевизоре.

Пономарев молча впитывал.

– Китайцы не зря советуются с астрологами по поводу любых начинаний, – продолжал Католик. – Кстати, это обязательно надо использовать как пример. Тысячелетняя глубинная мудрость великой нации и всё такое… Те, кто сегодня считает экстрасенсов дичью, сами не заметят, как завтра эта дичь превратится в их повседневность. Да, многие понимают, что наши выпуски тщательно срежиссированы. Пусть! Все эти разоблачения, обсуждения нам только на руку. Можно даже слить в сеть сценарий следующего сезона, скажем, до половины.

– Вы хотите в итоге перепродать наше шоу? – спросил Пономарев.

Католик улыбнулся.

– Нет, Саша, – мягко сказал он, и глаза его просияли неземным светом. – Я хочу совсем другого.

Она так часто представлялась чужими именами, что ее собственное затерлось, потускнело. Ослабла связь, которая с детства казалась ей неразрывной.

Ей приходилось мимикрировать. Она чутко улавливала, какое имя будет соответствовать ее задаче. Ей довелось побывать Маргаритой, Верой, Изольдой (из нее получилась великолепная Изольда, с копной волос и длинной папиросой в углу ярко накрашенного рта), Ангелиной, Варварой (а вот Варвара вышла посредственная, не хватило ей какой-то… варваристости в характере)… Потом наступили хорошие времена для Елизаветы и Таисии. В последние несколько лет она представлялась Софьей.

– Сонечка наша приехала, – умильно сказала жена Чиновника, распахивая дверь. – Проходи, я уже чайник поставила.

Софье нравилось бывать в этом доме. У относительно молодой, едва за сорок, жены Чиновника были повадки доброй опрятной бабушки. Она одевалась как пенсионерка и мило хлопотала, когда приходили гости, и даже пахло от нее сладковатой пудрой в круглой картонной коробочке. Была она абсолютно беззлобной, про глупости вроде любовных интрижек никогда не спрашивала, и все ее беспокойство было только о делах мужа, важного государственного человека.

Важный человек, как прекрасно знала Софья, был чиновником средней руки. Усердным, недалеким. Без особых амбиций. К гадалке он поначалу отнесся скептически, но после того как она дала несколько хороших советов и предсказала кадровую перестановку, стал куда внимательнее.

О кадровой перестановке она, разумеется, узнала от Пономарева. А тот – от Католика, к которому информация стекалась сотнями ручейков со всех склонов. Но о существовании Католика Софья не догадывалась.

У них с женой Чиновника существовала негласная традиция: приступать к делу только после чаепития. Обсуждали всякую женскую ерунду: духи, косметику, актеров…

Пока тихая домработница убирала со стола, Софья достала карточную колоду. Пономарев дважды заставил ее повторить, что именно она должна сказать клиентке. Подвести его было страшнее, чем ослепнуть на один глаз; вернее, в перспективе это были события взаимосвязанные. Так что Софья подготовилась хорошо.

Увидев расклад, она помрачнела.

– Что такое, Сонечка? – Женщина заглядывала ей в глаза.

Та пощипала нижнюю губу, не отрывая взгляда от карт.

– Ты что-то нехорошее увидела? Скажи, не скрывай ничего.

– Вы что-то планировали в ближайшие две недели? – с видимой неохотой спросила Софья.

Клиентка растерялась.

– Ну… как обычно. Жизнь, работа. В Вахтангова собирались в четверг…

– Не надо в Вахтангова, – сдавленно попросила Софья. – Никуда не надо. – Она протянула руку к карте с виселицей и отдернула, словно испугавшись. – Я бы советовала вам отменить всё. Особенно вашему мужу. Ему нельзя принимать никаких решений.

Женщина приложила ладонь к сердцу.

– Сонечка, миленькая…

– Пока ничего страшного, – прервала ее Софья. – Но я не хотела бы, чтобы с вами… С ним… Я знаю, как вы его любите…

– Две недели? – шепотом спросила клиентка.

– Две недели, – подтвердила Софья. – Никаких решений.

Она растопырила пальцы над колодой, и карты как будто сами втянулись в ладонь, словно коровы в летающую инопланетную тарелку, зависшую над полем.

Легкое движение кистью – и на стол с шуршанием лег карточный веер. Софья стремительно выхватила центральную, перевернула и замерла.

– Странное дело…

– Да что ж опять такое! – плаксиво воскликнула женщина.

– Нет-нет, здесь уже ничего страшного… Я разложила карты на следующие две недели после того, как пройдут эти, неблагоприятные. Крайне неблагоприятные, – подчеркнула она. Пономарев учил ее, что каждую мысль надо повторять дважды в течение встречи, а в финале закрепить третьим повторением. – Удача придет со стороны демона. – Софья показала на открытую карту с изображением Дьявола.

– Как это – демона?

– Я пока не могу сказать. – Она заново разложила гадание, и снова выпал Дьявол. – Да, всё то же самое. Демон, дьявол, черт… Возможно, это какой-то знак. Рога или что-то в этом роде. Это путь из кризиса. Очень важно, чтобы вы его не пропустили.

– А если пропустим? – упавшим голосом спросила женщина.

– Ни в коем случае! Ваш супруг должен быть очень внимателен. Иначе… Что угодно, вплоть до сердечного приступа.

В конце встречи Софья закрепила пройденный материал, как и полагалось по инструкции, и оставила насмерть перепуганную женщину с напутствием поберечь любимого мужа.

Клиентка справилась превосходно. Следующие две недели ее муж провел, не выходя из квартиры. Бедолагу, согласно медицинской справке, сразил вирус, осложненный пневмонией.

Пономарев и его шеф не ожидали такого буквального выполнения их задания. Но это их полностью устроило. Чиновник не мог ничего подписать, документооборот встал, и проведение аукциона было отложено на целый месяц.

Родители школьников негодовали. Заместитель болеющего чиновника просил их войти в положение. Дети жевали бутерброды всухомятку.

Но за это время Чертков успел подготовить весь необходимый пакет документов для участия в аукционе.

Чиновник, озверевший от двухнедельного заточения под надзором супруги, у которой натурально развился невроз, вернулся к должностным обязанностям и уже к вечеру услышал от референта новую фамилию.

– Чертков? – недоверчиво переспросил он.

Неоднократные предупреждения жены всплыли в памяти. «Демон, дьявол или черт…»

– Чертков, Николай Валерьевич, – подтвердил референт.

У Чиновника легонько кольнуло под сердцем. В следующие несколько дней он развил такую активность, какой не развивал за все годы своей карьеры.

Контракт на поставку питания в образовательный комплекс, который должен был быть заключен с холдингом «Промпит-Астра», обслуживающим весь соседний округ, ушел никому не известному поставщику Николаю Черткову.

Меры предосторожности были приняты такие, словно квартира Гройса находилась на осадном положении.

Во-первых, задернули шторы.

Во-вторых, Маевский передвинул шкафы так, чтобы при попытке вскрыть дверь он мог бы устроить баррикаду.

В-третьих, вооружились. Айнур засунула себе в косу какую-то заостренную металлическую дрянь, о которую скорее поранилась бы сама, чем отбилась от нападения.

Кроме того, они с Маевским, не сговариваясь, провели ревизию запасов в холодильнике и морозильной камере.

Всё это время Гройс сидел в своем кресле под торшером, воткнув в уши наушники, и делал пометки на альбомном листе. Рядом с ним лежала тетрадь, которую старик унес из офиса Желтухина.

В конце концов Гройс вынул наушники, закрыл глаза и свесил голову на грудь. Его можно было бы принять за спящего, если б не руки. Пальцы Гройса, длинные, тонкие, сухие, обычно напоминающие суставчатые стебельки садовой гвоздики, жили своей жизнью. С ними случилось странное и пугающее превращение. Они стали похожи на длинные мармеладные конфеты. Пальцы то гнулись в разные стороны, то быстро шевелились, так что казалось, будто их по двадцать на каждой руке. На кончиках их, словно пламя на конце зажигалки, вдруг возникали поочередно цветочный бутон, крошечный мячик для настольного тенниса и, наконец, игральная карта.

Завороженный этим зрелищем, Маевский тихо опустился на корточки перед креслом Гройса. Некоторое время он наблюдал за лицом старика. Дыхание его казалось ровным, ресницы не подрагивали. Тогда Никита стал смотреть на его руки.

Когда мячик изменил цвет, из белого став красным, он только чуть дернул головой. Но когда рисунок на карте – двойка червей, он хорошо разглядел ее при свете торшера, – при следующем повороте превратился в джокера, Маевский не удержался от приглушенного восклицания. Красный воротник вокруг ухмыляющейся физиономии схлопнулся, точно закрылся бутон тюльпана, и Маевский обнаружил, что старик насмешливо взирает на него сверху вниз.

– Извините, Михаил Степанович. – Никита смутился. – Это было потрясающе.

– Какие новости? – Гройс спрашивал так, словно отсутствовал последние двое суток.

– Корма для Прохора хватит на месяц. – С этими словами в комнату вошла Айнур.

Старик только вздохнул.

– А что вы вздыхаете? – рассердился Никита. – Мы с Айнур чудом живы остались. И добраться они, стопудово, хотят именно до вас.

Айнур поежилась.

Гройс вытащил ее из особняка, наврав Левашовой, что емкость их «магнита» переполнена и если срочно не слить негативную энергию, процесс может пойти в обратную сторону. Маевский впервые увидел Айнур в таком состоянии. Она была не просто бледная, а землистая, и тряслась мелкой дрожью. Он успел представить бог знает что, пока вез ее домой, и был уверен, что Гройс первым делом отправит девушку к врачу. Однако всё оказалось не так ужасно.

«Я не хотела идти, но шла, – повторяла Айнур, умоляюще глядя на Гройса. – Не хотела, но шла. Как во сне. Она мне улыбалась из машины». «Опиши ее, пожалуйста», – попросил Михаил Степанович.

И тут выяснилось, что Айнур не запомнила ни одной детали.

Старик покивал, словно чего-то такого он и ожидал. А затем показал ей фото женщины, с которой Пономарев встречался в кафе. Реакция Айнур сказала им все лучше любых слов.

– Ну вот что, драгоценные мои, – начал Гройс, и Маевский выжидательно замер: наконец-то что-то решится. – Время пить чай, – самым обыденным тоном закончил старик.

В квартире Гройса пахло умопомрачительно. И бараниной, и чесноком, и травами, которые долго томятся с мясом, и помидорами, пустившими сок, и в эти насыщенные запахи вплеталась яблочная кислинка. Маевский догадался, что Айнур готовила басму. Она освоила диетическую кухню и адаптировала под Гройса те блюда, которые любила сама.

Он собирался отчитаться перед Гройсом – и точка. Всё. Ей он рассказывать ничего не обязан. Захочет – пусть сама выпытывает у старикана подробности.

Но в последнюю минуту отчего-то передумал и пошел звать Айнур.

Все собрались в гостиной.

Маевский заметил, что количество бумаг за время его отсутствия увеличилось взрывоподобно. Весь стол Гройса был завален вырванными тетрадными страницами. Старикан исчеркал десятки листов. Некоторые были отмечены единственной закорючкой, другие исписаны сверху донизу его размашистым летящим почерком. Никита почему-то ожидал, что старикан будет выводить ровненькие бисерные буковки, и был удивлен, обнаружив, что тот пишет, как врач: стремительно и неразборчиво.

– Давай-ка, сударь мой, начнем с меня, – сказал Гройс.

Маевский притащил табуретку, Айнур сидела на стуле прямая, словно аршин проглотила. Попугая из клетки не выпустили, и он в бессильной ярости возмущенно стучал поилкой о прутья.

– Вы что-то выяснили? – живо спросил Никита.

– Я пытался навести справки о человеке по прозвищу Католик – это во-первых, и о том, что происходит в телекомпании «Гроза», – во-вторых, – размеренно начал Гройс. – На этом пути я потерпел фиаско. Сокрушительное, я бы сказал. Про Католика либо никто ничего не знает, либо не желает со мной откровенничать. Это еще куда ни шло… Но и насчет телекомпании мне не удалось ничего выведать. Католик оберегает свое инкогнито, в чужие дела не лезет, занимается исключительно своими. Выстроенная им система, о которой, как я полагал, станут болтать на каждом углу, в действительности совершенно непроницаема. Впервые вижу, чтобы столько человек было задействовано – и не просачивалась бы наружу информация. Это большая редкость, дети мои. И говорит о том, что среди подчиненных Католика всё держится на дисциплине и на страхе. На армейской дисциплине и очень сильном страхе.

– Практически мафия, – подал голос Маевский.

– Не совсем. Не вижу я охвата, присущего мафии. Очень узкая сфера деятельности. Управляет ею один-единственный человек. Это своего рода частное предприятие. Но люди за ним стоят решительные и рисковые. Осторожности особой они не соблюдают – по крайней мере, прежде не соблюдали. Возможно, сейчас что-то изменится.

– Что вы имеете в виду? – спросила Айнур.

– Встречи Пономарева с его подопечными. Тебе, несомненно, известно, что наниматели время от времени проверяют персонал с помощью своей службы безопасности. Вот, допустим, возьмем господина Савельева. – Гройс сверился со своими записями. – Крупного производителя медицинской техники. Его водитель регулярно видится с Пономаревым. Как он должен объяснить своему работодателю эти встречи? А таролог, который посещает Савельева дважды в неделю и тоже получает от Пономарева конверты? Нет, братцы мои, это вопиющая неаккуратность! В наше время всё можно делать дистанционно, чтобы личные пути не пересекались. И поступление денег наладить, и руководить, и получать отчеты.

Маевский поднялся, прошел по коридору и закрыл дверь к попугаю. Тот выкрикнул вслед свое любимое ругательство, но затих.

– Но для чего-то же Пономарев встречается с ними, – сказал он, вернувшись. – Невзирая на риски. Зачем? У вас есть версии?

– Есть две, и обе мне не нравятся.

– Поделитесь?

Гройс помолчал.

– Версия первая: Пономарев их запугивает. Каждая личная встреча – это инъекция страха. По телефону так не запугаешь.

– А вторая?

На этот раз молчание Гройса тянулось намного дольше. Он словно взвешивал, стоит ли делиться с помощниками.

– В лице Католика и его помощников мы имеем дело с безумцами, – наконец ответил он. – Это одиночки, которые притянулись друг к другу, словно атомы кислорода, и образовали молекулу озона. Между прочим, ядовитого.

– Вы уверены, что их трое?

– Я ни в чем, сударь мой, не уверен, и про молекулу сказал наобум. Но многое в их поступках не укладывается в логику нормального человека. Демонстративное убийство Желтухина – зачем? Айнур атаковали среди бела дня, хотя можно было заблокировать ее машину на обратном пути. При должной сноровке это дело двух минут. Тройное убийство в один день: Светлова, Воденникова, Игнатов… Католик устроил акцию устрашения, не побоявшись, что поднимется шум. Ты как хочешь, а я чувствую в этом нечто патологическое.

– Отморозки, значит, – вслух подумал Маевский.

– Но не такие, к которым мы привыкли. Не озверевшие юнцы, бешено выгрызающие свое, а люди совсем другого склада. Взрослые, обеспеченные, современные… У меня такое чувство, будто они попросту развлекаются.

Никита усмехнулся и покачал головой:

– Ну, зашибись. В порядке развлечения они и нас перебьют!

Айнур подалась вперед:

– А давайте мы их первые убьем! Что? Они нас уже пытались! Значит, это будет самозащита, правильно?

– Так в суде и объяснишь, – пробормотал Никита.

– Никакого суда не будет. Мы же не глупые. Мы их убьем, а трупы спрячем.

– Труп, голуба моя, спрятать не так-то просто, – заметил Гройс. – Особенно в наше время, когда куда ни плюнь, попадешь в камеру на фонарном столбе. Человеческая тушка – довольно неудобный объект. И места много занимает, и требует усилий, чтобы от него избавиться.

– Значит, надо эти тела распилить!

– Чем, хлебным ножом? – поинтересовался Маевский.

– Например, бензопилой…

– Бензопилой разделывать мясо неэффективно, – кротко сказал Гройс. – Цепь вязнет.

После этой реплики повисла тишина. Айнур и Маевский посмотрели на старикана, который сидел трогательный и лучистый, словно маргаритка на весеннем лугу, затем – друг на друга… «Должно быть какое-то специальное слово, – подумал Никита, – которое обозначает острое желание задать вопрос и одновременно острое нежелание его задавать».

– Ладно, убивать и расчленять не будем, – пробормотала Айнур.

Гройс откинулся на спинку кресла и переплел пальцы на животе.

– Никитушка, расскажи, что ты разузнал. Или сначала добра молодца накормить-напоить?

– Не, спасибо, я сухомятки по дороге нахватался. В общем, так: Ангелина Светлова, по словам ее матери, строила планы на собственный бизнес. Маленький маникюрный салон. Маленький-то маленький, но деньги для него требуются, а денег у Светловой не водилось. Не думаю, что салон совмещается с гаданиями. Получается, что она свою предыдущую деятельность собиралась оставить.

– Улизнуть из-под крыла Пономарева? – задумчиво проговорил Гройс. – Вот так затея.

– У Светловой кишка была тонка провернуть это в одиночку. Но вы еще главного не слышали…

Маевский пересказал то, что узнал от вдовы Бориса Игнатова.

– Петя, Петя, что ж ты за дурень… – Гройс крякнул с досады. – Теперь мы точно знаем, что эти четверо были в сговоре.

– Или Селиванов их шантажировал.

Айнур, которая сидела, уставившись в стену, вдруг поднялась и подошла к столу. Движения ее казались механическими.

– Душа моя, что такое? – удивился Гройс.

Не отвечая, она вытащила одну из нижних фотографий; тетрадные листы, плавно кружась, полетели на ковер.

Это был один из тех снимков, которые Маевский унес из комнаты Селиванова. Юный Петр Алексеевич был снят в окружении институтских товарищей.

Айнур кивнула сама себе, перегнулась через Гройса и взяла еще одну фотографию.

– Ну что такое? – ворчливо спросил тот.

– Это одна и та же женщина, – невозмутимо заявила Айнур.

– Где?!

Маевский и Гройс так быстро склонились над снимками, что едва не стукнулись лбами. На общем фото в середине первого ряда широко улыбалась светловолосая девушка. На второй фотографии Ольга Воденникова стояла рядом с Пономаревым.

– Вы что, не видите? – Айнур начала сердиться.

Но они уже увидели.

– И как же мы, интересно, ухитрились это пропустить… – Гройс выпрямился и с кряхтением потер поясницу. – М-да… Грош цена нам как сыщикам. Айнур нас обставила.

– Я раньше должна была заметить. Она мало изменилась.

Ольга Воденникова, стоявшая неподалеку от Пети Селиванова, действительно мало изменилась за почти тридцать лет. Теперь Маевский не мог понять, как не разглядел ее сразу.

Гройс уже звонил Мите, расспрашивал, знает ли тот что-нибудь про папину однокурсницу Ольгу Воденникову, и Митя, разумеется, отвечал, что впервые о ней слышит… «Это надо выяснить, Митя», – настойчиво повторял старик и в конце концов отпустил несчастного математика, взяв с него обещание, что тот всё узнает и перезвонит.

Звонок раздался так быстро, что не успел закипеть чайник.

Гройс включил громкую связь.

– У папы в записной книжке хранились все телефоны его однокашников, – начал Митя. Голос у него был почему-то виноватый. – Я позвонил одному, Сергею Михайловичу, он меня даже вспомнил и с пониманием отнесся к моему желанию как можно больше узнать про Ольгу Воденникову…

– Митя, ближе к делу!

– Да-да, извините… Просто меня эта новость выбила из колеи, я никак не могу соотнести ее с тем образом отца, который…

– Митя!

– Ольга Воденникова – папина первая жена, – упавшим голосом закончил Митя.

По многолюдному переулку в направлении улицы Студеной шел пожилой мужчина лет восьмидесяти. Вид он имел потрепанный, но интеллигентный: очки, длинный бежевый плащ, ботинки, шарф… Ночью похолодало, и утром было зябко.

По художественно завязанному шарфу в мужчине можно было определить представителя творческой профессии. Но ограниченно творческой: не художника, допустим, а преподавателя гуманитарной дисциплины, написавшего несколько книг. Наблюдательный человек предположил бы, что мужчина не женат. Жены пожилых преподавателей не позволяют им ходить с отросшими космами. Мужчина не выглядел живчиком и бодряком, напротив, двигался он с некоторым усилием.

При этом он загадочным образом ухитрялся не отставать от парня лет тридцати. Они вместе шли от метро. Парень шлепал себе в кроссовках и джинсовой куртке нараспашку, на интеллигентного деда внимания не обращал и вообще головой по сторонам не крутил. Свернув к офисному зданию, он прошел через парковку и задержался перед входом, роясь по карманам. Наконец вытащил карточку и вошел.

Пожилой последовал за ним.

На проходной выстроилась очередь. Мужчина, похожий на преподавателя, заранее достал пропуск и паспорт и приготовился объяснять, куда направляется.

Если бы он вынужден был говорить правду, то сказал бы охраннику, что имя в паспорте не имеет ничего общего с его собственным, а пропуск ему заранее оформили через пятые руки. Пропуск – вещь опасная: спалиться на подделке легче легкого, проще раздобыть настоящий. Он мог бы добавить, что его образ «срисован» с некоего историка, который регулярно давал многословные комментарии на телеканале «Гроза». Однако повторен не в точности, а в общих чертах, чтобы издалека глаз обманывался, подсказывая мозгу, что этого человека здесь уже видели, а вблизи не застревал на несоответствиях.

«Знаешь, что обеспечивает главное сходство разных лиц? – спросил бы старик у охранника. – Не общий абрис физиономии, не разрез глаз и даже не форма носа, хотя носы у всех сугубо индивидуальны. Сходство обеспечивают брови. Это тебе скажет любой хороший скульптор. Только учти, брови должны совпадать во всех проекциях. Мало кто нынче затрудняет себя кропотливой работой. Надо ведь не только контур повторить, но и форму! Создать объем! А это в разы сложнее».

Но старик в шарфе был профессиональный лжец. Он положил пропуск и паспорт перед охранником и, дожидаясь, пока его проверят, оглядел вестибюль.

Парень в куртке уже прошел к лифтам и разговаривал по телефону. Он раздраженно взмахивал свободной рукой, морщился и явно был недоволен.

Гройс впервые видел Пономарева в непосредственной близости. «Занятный ты человечек. Личико удобное, этого не отнять. Рисуй что хочешь. Мимической маски, считай, что нет, надевай любое выражение – и готов характер».

Дожидаясь, пока его оформят, Гройс как-то съежился, ссутулился; глаз его, и без того сонный, заволокла птичья пленка, и он окончательно превратился в незаметного, хоть и упорного старичка – из тех, что десятками осаждают любую телестудию. На лбу у него были написаны альтернативные теории происхождения Вселенной и исчезновения группы Дятлова.

Наконец ему отдали документы. Гройс прошаркал к лифту, опустив голову.

Лифт набился полный. На четвертом Пономарев протиснулся к выходу и быстро пошел по коридору. На старичка, который двинулся за ним, крутя по сторонам головой, он не обернулся.

Задача у Гройса была такая: проследить за Пономаревым в естественной среде.

Никита и Айнур, услышав о его идее, встали на дыбы. Кто бы ожидал иного! Одна таракана не способна прихлопнуть, а рассуждает, как будет расчленять трупы. Другой чуть что лезет в драку, но для них с Айнур предложил побег. Нет, Гройс не собирался слушать молодняк. Однако расшумелись они знатно! И бессмысленная, видите ли, его идейка, и опасная, и он подставляет себя под удар с неизвестной целью, просто потому, что хочет удовлетворить любопытство… Но на его прямой вопрос, как они предлагают установить личность Католика, отмолчались. Ответить им было нечего. «Вы его таким образом и сами не установите!» – пытался возражать Никита. «Только покажете им себя, непонятно зачем», – поддакнула Айнур.

Гройс даже растрогался, хотя виду, конечно, не показал. Обычно-то эти двое цапались, как кошка с собакой, но едва речь заходила о его безопасности, тут же объединялись в общий фронт. Хотя поди найди более разные характеры! Одна ничего не понимает в людях, зато каждая вещь ей открывается. Второму до предметов нет никакого дела, зато он умеет определить главного в компании из пяти человек еще до того, как кто-нибудь откроет рот. Гройс взял к себе Маевского не за эту способность. Парень поразил его во время случая с попыткой ограбления тем, что подхватил его игру молниеносно, без единого взгляда и намека… А ведь ничем не был Гройсу обязан. «Ты мог пулю поймать, – сказал ему потом Михаил Степанович. – Почему вмешался?» «Вы кофе купили и на себя, и на меня, – подумав, ответил Никита. – Хотя я вас не просил. Считайте, что я оценил бескорыстную заботу».

Вот так всегда: самую большую прибыль дадут двести рублей вложений. Кажется, дрянной кофеек стоил даже дешевле.

Что он мог им объяснить? «Я должен посмотреть, с кем общаются Пономарев и Бурова». Так он сказал, и это была правда. Но не вся. Кроме правды фактов, существует правда интуиции. Гройсу требовалось своими глазами увидеть людей, работающих в «Грозе».

Хотя бы одного человека: Виктора Домбровского.

Вот так живешь, думаешь, что всё про людей понимаешь… А они между тем преподносят сюрпризы. Петя Селиванов, сделавший из себя человека в футляре, был женат на Ольге Воденниковой. Шалой девке, уже тогда любившей выпить. Непутевой, ветреной… Одним словом, полной противоположности солидному угрюмому Пете. Он, кажется, лет с пяти был взрослым. Скучным и добросовестным.

И как выясняется, не совсем честным.

«Лихо тебя, Петя, жизнь потрепала. Но ты ее сам себе такую организовал. Айнур – существо юное, но в одном она права: нельзя работать с теми, кого ненавидишь. Это и душу разъедает, и ум. Твои прекрасные мозги тебя подвели, и ты уцепился за Пономарева, решив, что он – главная фигура. Возможно, это тебя и погубило».

Бывший однокашник Селиванова, которому дозвонился Митя, рассказал, что брак был студенческий, недолгий. Продлился всего два года. «Всего? – поразился Гройс. – Ничего себе – всего! Странно, что не два месяца». Как-то эти двое ухитрились продержаться друг с другом. Что могло Воденникову привлечь в скучном головастике? Усы, галстучек под шейкой, брючки со стрелками… Петя даже не пил!

Но память о Воденниковой Селиванов вымел из жизни подчистую. Даже сыну ни словом не обмолвился о первом браке. Не оставил ни одной Ольгиной фотографии, не говоря уже о совместных. Только общую институтскую не выкинул.

Должно быть, он и думать забыл о Воденниковой.

И вдруг она появилась на пороге Левашовых: с колодой карт и под чужим именем.

«Надо полагать, ты взбесился. Уж кому-кому, а тебе была известна цена ее “дара”. Но ты понимал, что сама она не смогла бы пробиться к Левашовым. За “Марианной” кто-то стоял. Как только подвернулась возможность, ты ею воспользовался: привел бывшую жену в свою келью – а жена, разумеется, была поражена не меньше тебя, – и даже пошел на немыслимый поступок: утащил у хозяина бутылку вермута, чтобы ее подпоить. Молодец! Пьяная, она выложила тебе всё как на духу.

Тебе нужны были деньги. Ты сходил с ума, живя среди чужого богатства и не имея к нему доступа. Тебе всего-то и требовалось, что на маленький уютный домик. Ну, и еще немного, чтобы сын мог спокойно заниматься своей наукой.

Ты сложил из Ольгиных рассказов полную картину происходящего. Другой бы на твоем месте отправился к тем людям, к которым втерлись в доверие эзотерики всех мастей, и предложил информацию в обмен на деньги. Даже Левашовы согласились бы тебе заплатить. Но ты был слишком амбициозен, Петя. Ты решил замахнуться на большее.

Ольга привела к тебе еще двоих таких же, как она: работающих на Пономарева и недовольных своим положением. Всем вам хотелось денег. Воденникова сидела по уши в долгах. Светлова мечтала о собственном бизнесе. Игнатову, самому известному из всех, осточертело работать на Пономарева. Настолько осточертело, что он делился своими мыслями со случайными людьми… Крепко же его всё достало.

Воденникова собрала всех, и ты изложил им свой план. Произошло это девятого мая, в безымянном районном кафе в Химках.

А потом всех вас убили, одного за другим.

Что произошло в эти два дня? Знал ли ты, когда пришли за тобой, что твои подельники мертвы? Или ты крепко спал, когда тебе выстрелили в голову?

А главное, каким образом Католик вас вычислил?»

Гройс хотел своими глазами посмотреть на человека, отдавшего распоряжение убить четверых. Пятерых, считая частного детектива Желтухина. Вместе с Маевским – шестерых, и не их вина, что последнего не случилось.

Исполнителя он уже видел. По крайней мере, одного из двух. Собственно, видит и прямо сейчас: узкая спина Пономарева маячила перед ним в двадцати шагах.

План Гройса был простой: он собирался понаблюдать, как Пономарев взаимодействует с начальством. «Он в кабинет зайдет – и дверь закроется! – возмущался Никита. – И что вы увидите? Секретаршу?» «Возможно, и секретаршу, – невозмутимо отвечал Михаил Степанович. – А может быть, мне и дальше удастся пройти». «Да вы просто хотите на съемки поглазеть!»

Нет, Гройс точно знал, что передачу записывали где-то в Подмосковье, в хорошо охраняемом месте. Но ему непременно нужно было попасть в здание на Студеной, где располагалась телекомпания, и посмотреть на фигурантов в естественной среде обитания.

По его просьбе Пономарева несколько дней «вели». Человек, который это делал, не имел отношения к частному сыску, зато обладал навыками слежки и был кое-чем обязан Михаилу Степановичу. Что не помешало Гройсу щедро расплатиться с временным помощником. Утром, когда стало ясно, что Пономарев направляется на Студеную, Гройс перехватил объект на станции метро. Отпустив своего человека, он выдохнул с облегчением. Пономарев с его талантами мог заметить наблюдателя.

Вокруг было оживленно. Здесь или носились со всех ног, или шли быстро, но деловито… Хлопали двери, шумели голоса, воздух был как будто наэлектризован… За одной распахнутой дверью перед зеркалами две женщины почти синхронно обмахивали кистями двоих представительных мужчин в костюмах, замерших как манекены. За другой обнаружился полутемный зал с огромным, как айсберг, куском прозрачного пластика; вокруг айсберга были расставлены вперемешку стулья и фигуры пингвинов. Здесь кипела повседневная жизнь телестудии. Мимо Гройса тащили по коридору стулья, толкали вешалки с одеждой…

– Саша, привет!

– Александр, здорово! Тебя Домбровский спрашивал…

– Ну тебя где носит-то, я с утра дозвониться не могу…

Последняя реплика принадлежала Марине Буровой. Она вывалилась из-за очередной двери, как мешок, и сразу прицепилась к Пономареву. Гройс притерся к ним почти вплотную и шел, уткнувшись в телефон, словно искал чей-то номер. Бурову он узнал сразу. Но смотреть ей в спину опасался. Черт ее знает, какие у нее еще есть способности, кроме гипноза. Так что он бросил лишь один взгляд на багровый загривок, на толстые мочки ушей, проколотые, но без сережек, и больше глаз не поднимал.

– А что такое? – недовольно спросил Пономарев.

– Может, я не буду тебе на ходу объяснять? Пошли в павильон, там все собрались… Через полчаса у них мотор.

Пономарев с кем-то здоровался, на ходу пожимал руки… Он был бодр, оживлен и прекрасно вписывался во всеобщее равномерное бурление. Марина молча топала рядом. Спину ее плотно, как патронташ, обхватывал узкий черный рюкзак на одной лямке.

Коридор влился в просторный зал, и в каждом углу этого зала велась кипучая деятельность; пчелиное жужжание голосов заполняло пространство. Двое парней тянули куда-то толстые черные провода, третий нес за ними осветительный прибор на длинной ноге; вокруг двух камер, разнесенных метров на двадцать, толпились люди, а за узким горизонтальным окном, обнаружившимся в боковой стене, беззвучно жестикулировала женщина.

На Гройса вдруг навалилась усталость. Чувствовалась лишняя чашка кофе в желудке, трепыхалось сердечко, часто-часто, как у кошки, и острота зрения снизилась… Минуту назад он отчетливо различал каждый стул на зеленом подиуме в дальнем углу зала, а теперь видел только серые пятна. Он стащил очки, отошел в сторону, чтобы не стоять на проходе, и перевел дух.

Никому здесь не было до него никакого дела. Свались он с сердечным приступом, его бы, конечно, заметили. Но на старичка, который забрел сюда явно по ошибке, никто не обращал внимания.

«Это и к лучшему», – сказал себе Гройс.

– Играй, рассвет-чародей… – донесся из коридора красивый баритон.

В зал вошел Виктор Домбровский. Он был в точности такой, как на фото: грива жгуче-черных волос, большая вытянутая голова, на которой очень много места занимали лоб и нос, мощная шея… Поступь у него была тяжелая, как у ожившего памятника. Генеральный директор «Грозы» и сам напоминал памятник. Было в нем что-то монументальное.

– На флейтах ветров! – пропел он. – На струнах дождей!

При виде начальства среди телевизионных людей возникло оживление. Домбровский прошел мимо старика, не обратив на него внимания, и навстречу ему выдвинулся Пономарев.

– Хорошо, что ты здесь, – раскатисто сказал Домбровский. – Пойдем-ка, надо обсудить кое-что…

Рука легла на плечо Пономарева. На безымянном пальце сверкнул золотой перстень с бледно-лиловой вставкой. «Инталия аметистовая», – всплыло в памяти Гройса: упоминание о передающейся в их роду по наследству драгоценности попадалось ему в двух интервью Домбровского. Даже на расстоянии он видел, что наследственная драгоценность – шняга полная, бижутерия. Полуобняв Пономарева, директор повел его в дальний неосвещенный угол, где какие-то люди копошились среди штор. Они шли, прильнув друг к другу, как любовники или как отец сыном, встретившиеся после долгой разлуки.

Домбровский остановился, покрутил головой, выискивая кого-то.

– А Марина моя где? – громко спросил он.

– Тут я, Виктор Андреевич…

Бурова присоединилась к ним.

Появление генерального, похоже, застало его сотрудников врасплох. Гройс на такую удачу не рассчитывал, но шанс свой упускать не собирался. Он прикинул, что ему нужно пройти через весь зал… Сделать это, не привлекая к себе внимания, было непросто. Зато в полутемном углу за шторами, где был навален кучей какой-то хлам, он мог укрыться. Судя по вектору движения Домбровского и его помощников, они нацелились секретничать именно там.

– Простите, вы хорошо себя чувствуете?

Невысокий круглолицый толстяк явно намеревался пробежать мимо. Но в последний момент, приглядевшись, остановился.

На этот случай у Михаила Степановича было заготовлено объяснение.

– Я к одной даме пришел… – продребезжал он. – Марине… Одну секунду… Фамилию забыл…

Рука его нырнула в карман, и он тщательно расправил сложенную вчетверо бумажку.

– Вот, прочитайте, будьте добры… Чтобы мне за вторыми очками не лезть…

Трясущаяся старческая лапка сунула бумажку в пухлую ладонь толстяка.

– Марина Корнеева, – прочитал тот вслух. – А, вы этажом ошиблись. Вам надо на пятый.

– Как же это я так…

– Да ничего страшного, сейчас за вами кого-нибудь пришлют, я позвоню… Одну минуточку… – Толстяк ухватил пробегавшую мимо девушку за локоть. – Танечка, принеси, пожалуйста, стул.

– Конечно, Ян Владимирович!

Мгновенно появился стул, на который усадили Гройса. Толстяк вытащил телефон и принялся тыкать в экран.

Это в планы старика не входило. Корнеева была редактором передачи «АльтИст», название которой расшифровывалось как «Альтернативная История», и о визитере, разумеется, знать не знала. Гройс решил положиться на обычную в таких случаях суматоху и неразбериху.

Толстяк, к его облегчению, не смог дозвониться. Со своего стульчика Михаил Степанович наблюдал, как Домбровский медленно движется, словно ледокол, втолковывая что-то по пути на ухо Пономареву.

От группы возле камеры отделилась бледная коротко стриженная женщина и направилась наперерез Домбровскому.

Толстяк тут же позабыл о Гройсе.

– Ида Семеновна! – закудахтал он. – Ида Семеновна!

Он перехватил ее на полпути и забубнил, суматошно размахивая короткими ручками. До Гройса доносилось: «Но фактуры же никакой, как его одобрили?» – «А я здесь при чем, Ян, дорогой мой? Ты так говоришь, как будто это от меня зависит…»

Воспользовавшись тем, что его благодетель отвлекся, Гройс попытался было вдоль стеночки добраться до цели. Но на этот раз его перехватила девушка, приносившая стул.

– Я вас к Корнеевой отведу, пойдемте…

Гройс притворился ослабшим, попросил разрешения минутку отдохнуть и вернулся на свой стульчик. Домбровский на противоположном конце зала стоял перед Буровой и Пономаревым, будто ксендз перед прихожанами. Гройсу даже померещилась на его шее узкая белая колоратка. Эти трое образовали замкнутую, объединенную неведомой внутренней связью группу, и никто не решался подойти к гендиректору.

Девица мельтешила вокруг: всучила Гройсу пластиковый стаканчик с водой, которая немедленно расплескалась ему на колени, спросила, не нужно ли ему какое-нибудь лекарство, здесь внизу есть аптека, она может сбегать… Гройс, не выходя из роли, с кроткой улыбкой принимал эту суету. Воду выпил. От лекарств отказался. И не переставал наблюдать за троицей.

Кто-то окликнул девушку. Оставшись один, Гройс привстал… Но в ту же секунду группа распалась. Домбровский похлопал по плечу Пономарева, кивнул Буровой, стремительным шагом наискось пересек зал и исчез так же неожиданно, как появился.

Толстяк побежал за ним следом, но возле Гройса замедлил шаг. В глазах его читалось мучительное умственное усилие: он явно пытался вспомнить, что это за старикан и какие дела их объединяют. Наблюдая за его потугами, Михаил Степанович вспомнил, что антилопа гну способна удержать в памяти события последних пятнадцати минут, и ни минуты дольше.

Наконец толстяк просветлел и хлопнул себя по лбу:

– Марина! Корнеева!

– Увы, я перепутал день, – покаялся Гройс. – Сегодня, оказывается, среда! Ошибся…

– А это и неудивительно! – охотно подхватил толстяк. – Ритм безумный, мчимся бесконечно, а зачем? Куда? Кто ответит?

С этими словами он унесся в неизвестном направлении.

«Мир не без добрых людей, – пробормотал про себя Гройс. – Черт бы их побрал».

– Ну хорошо: теперь мы знаем, кто такой Католик. И что нам это дает? – спросил Маевский.

Пока Гройс отсутствовал, они с Айнур снова ухитрились поссориться. Никита уже не мог вспомнить, что послужило предлогом. Слово за слово – и вот они обвиняют друг друга в смерти Михаила Степановича. Склока зашла так далеко, что даже когда Гройс возник на пороге, живой и невредимый, они по инерции продолжали собачиться.

– Дает то, что мы знаем врага в лицо, – возразил старик. – И можем действовать не вслепую и не наобум.

Гройс вспомнил, как Домбровский, выходя, полоснул его взглядом.

– Айнур!

Девушка возникла в дверях.

– Распоряжение такое: ночуешь по-прежнему у меня. В магазин не выходишь, заказываем доставку. Никита тебе поможет с тяжелыми пакетами, сама не таскай. Всё ли ясно? И есть ли возражения?

– Ясно всё, возражений нет, вопрос есть.

– Излагай.

– Как долго это продлится? У меня в конце месяца квартирная хозяйка сама за деньгами приезжает. Заодно проверяет, всё ли в порядке.

– Хозяйке позвони, предупреди, что уехала к подруге и заболела, деньги ей переведешь на карту.

– Она только наличные хочет…

– Тогда пусть дожидается, когда ты выздоровеешь. Скажи: кишечный грипп.

Девушка кивнула и исчезла.

Гройс вошел в маленькую комнату к Прохору и некоторое время стоял возле клетки, почесывая попугая. Маевский послонялся неприкаянно по квартире, проверил замки… Но делать ему, в отличие от Айнур, было совершенно нечего, и он тоже пошел к попугаю.

Прохор ластился, точно кот. Клетка у него была здоровенная – больше шкафа, и вокруг нее были разбросаны опилки. Гройс приучил своего любимца испражняться в специально отведенном месте (до встречи с Прохором Никита полагал, что это невозможно). Но вот уговорить попугая не мусорить оказалось Гройсу не под силу.

– Стар-р-р-рый развр-р-р-ратник, – нежно проворковал попугай.

– Это он о себе, – пояснил Гройс. – Не принимай, Никитушка, на свой счет.

Любуясь переливами цвета на груди птицы, Маевский спросил:

– А откуда у него такой словарный запас с уклоном в распутство? Вы научили, да?

– Если бы! – Гройс рассмеялся и прикрыл дверцу клетки. – Нет, это один мой бывший сотрудник… Веселый был человек… Да почему был! Он и сейчас есть. Мы с Прохором вернулись в Москву, а он остался. Может быть, даже в том же месте и работает. Правда, «Чайку» мою снесли и что-то новое отгрохали на ее месте…

– Это ваша гостиница, которую вы продали?

Маевский краем уха слышал упоминание о тех временах, когда Гройс был владельцем отеля, но не придавал этому значения. И с удивлением увидел, как болезненно дернулось лицо старика.

– Если бы продал… Мы с Прохором прожили там несколько лет. Я вложился в «Чайку», хотя понимал, что отбиваться это все будет долго. Чудесное место, и с постояльцами нам на удивление везло… Прохор и вовсе расцвел. Вокруг всё время люди, все его обожают, болтают с ним… Купался во внимании. Попугаи – они по большей части существа нарциссические, им только дай покрасоваться. Да, жили мы славно. А в один прекрасный день постучался в мой кабинет человечек из местных и предложил продать «Чайку».

– Ему?

– Что ты! Нет, он представлял интересы некоего предпринимателя. Предприниматель этот сам знакомиться со мной не пожелал, я для него был мелкая сошка, не стоящая внимания… И уж, конечно, желал он приобрести не гостиницу – в ней особой ценности нет… Земля там дорогая, Никита. Место отличное. Хотел он себе мой участок, с гостиницей, парком, автомобильной стоянкой и всем сопутствующим. О чем и пытался со мной договориться нанятый им шакал.

– Вы его послали, – утвердительно сказал Никита.

– К чертовой матери, – с мрачным удовлетворением кивнул Гройс. – Документы у меня были оформлены так, что не подкопаешься, сделка чистая… Ты вот спрашиваешь себя сейчас, как я мог быть таким кретином на восьмом десятке…

– В мыслях не было!

– А напрасно. Я себе не раз задавал этот вопрос. Сначала на меня натравили налоговую. Затем пожарная инспекция стала ездить, как на работу. Но это всё было несерьезно – так, мелкие укусы, чтобы заставить меня подергаться. А следом прокуратура начала проверять обоснованность приватизации, проведенной много лет назад. Как ты считаешь, мой собственный юрист в свое время при оформлении сделки проверил документы по приватизации?

Маевский кивнул. Он отлично понял, к чему всё идет.

– Правильно считаешь. Но в суде, который состоялся очень скоро, было доказано, что приватизацию провели незаконно. Вжух – и готово решение по делу. Меня из собственников мигом выкинули. Провели все нужные суды, оформили изъятие, вернули «Чайку» в казну, а казна тотчас провела конкурс, чтобы найти, в чьи заботливые руки пристроить имущество. И чьи же, ты думаешь, это оказались руки? Верно, – вкрадчиво сказал Гройс, хотя Никита не произнес ни слова. – Того самого предпринимателя, который даже не удосужился со мной лично побеседовать. Сделать, так сказать, предложение, от которого я не смог бы отказаться. Смешное существо человек! Столько времени уже прошло… Я и по «Чайке» отгоревал, и к Москве привык заново. А самолюбие мое по-прежнему царапает именно пренебрежение этого заезжего жлоба.

– Что он построил на месте вашей гостиницы?

– Да то же самое и построил. Только гораздо шире, выше и современнее. Вот так бесславно завершилась моя карьера владельца гостиничного бизнеса.

Маевский дважды обошел вокруг клетки, думая, чем бы отвлечь старикана от грустных мыслей. И тут его осенило:

– Михаил Степанович, а ведь у нас есть способ обезвредить Домбровского.

– Это какой же?

– Рассказать тем, чей персонал он подкупал, что происходит. – Маевский даже удивился, что эта очевидная идея не пришла им в голову раньше. – Объяснить, кто за этим стоит. В общем, раскрыть им глаза.

– А доказательства? – осведомился Гройс.

– Фотографии Желтухина!

– Все эти водители, горничные и массажисты на голубом глазу заявят, что покупали у Пономарева наркотики. Дурь он им толкал! Проверенную, отличного качества. Лучше их за такое уволят, чем открутят голову за продажу хозяйских секретов. Поверь, наверняка у всех заготовлена легенда на случай, если их спалят. Я об этом первым делом подумал.

Маевский помрачнел.

– Никита, ты не расстраивайся, – мягко сказал Гройс. – Это и в самом деле лучшее, что мы можем сделать. Перевести, как раньше выражались, стрелки. Пусть Домбровский разбирается не с нами, а с теми, кого он обманывает. Если мы его переключим, он про нас и думать забудет. У него возникнут совсем другого уровня проблемы, куда серьезнее. Но для этого нам надо иметь неопровержимые доказательства. На одних снимках мы далеко не уедем.

Старик закрыл клетку и вернулся в гостиную. Никита поплелся за ним.

– Айнур, сделай нам кофе, пожалуйста! – крикнул Гройс.

– Вы сегодня уже выпили свою порцию! Даже двойную.

– Что за девчонка… – под нос пробормотал старик и повысил голос: – Я тебе за что плачу?! За то, чтобы ты со мной препиралась?!

Айнур появилась в дверях.

– За то, чтобы с вами препираться, я бы с вас брала в два раза больше. Чай могу заварить. Некрепкий, с лимоном.

– Третируешь ты меня. Ладно, давай чай. Будем чаевничать с Никитой…

Маевский представил, что они с Гройсом будут сидеть, а Айнур – хлопотать вокруг, и немедленно метнулся за девушкой на кухню. В четыре руки быстро накрыли в гостиной, и обеденное солнце сверкнуло, отражаясь в розетках, наполненных вареньем.

Айнур всегда расставляла предметы так, что они образовывали законченную и совершенную в своем роде композицию. Однажды на глазах Никиты из трех колосков и драной ветки она за секунду создала икебану, на которую он потом пялился, как дурак, минут десять.

Сам он до знакомства с Гройсом имел одну-единственную здоровенную керамическую кружку грязно-желтого цвета с надписью «Душа компании». Кружку много лет назад подарили родители. К тому времени его лучший друг погиб, невеста сбежала, а двое приятелей разбились в аварии. Единственной его компанией была пищевая моль.

Вкладывала ли мать в подарок какой-то смысл? Или попросту забыла, что случилось с сыном? Никита боялся даже задумываться об этом. Они с кружкой кочевали с одной съемной квартиры на другую.

А потом он оказался в доме Гройса. Посуды здесь было, с его точки зрения, человек на двадцать. И всеми этими тарелками, блюдцами, чашками – невесомыми, прозрачными, как стрекозиные крылья, – старикан пользовался каждый день. «Вещи, которые ты постоянно берешь в руки, не обязательно должны быть красивыми, – уронил он однажды, – но они должны тебе нравиться». Никита похмыкал про себя, а по дороге домой неожиданно завернул в промтовары и купил здоровенную эмалированную чашку, белую, с питерскими домами, нарисованными синим контуром, и надписью «Иди дворами».

Айнур разлила чай и сказала:

– Я буду сливовый пирог печь на полдник. Вам в доставке что-нибудь нужно, Михаил Степанович?

– Вроде бы всё есть.

Гройс положил перед собой тетрадь и ручку. Нарисовал четыре овала, один над тремя другими.

– Значит, ты утверждаешь, что Петя собирался с помощью этой братии шантажировать Домбровского.

Ничего подобного Маевский не утверждал. Но вслух сказал, что это единственное логичное объяснение.

– Согласен. – Гройс подписал в верхнем облаке «Селиванов». – И вероятнее всего, грозили они ему разоблачением. Тогда понятно, зачем понадобилось завербовать троих участников этого, скажем так, синдиката. Преступный синдикат – как звучит! Если с заявлением выступила бы одна Воденникова, ничего бы не произошло. Даже и вдвоем со Светловой они не привлекли бы внимания. А вот трое, с Игнатовым, – совсем другое дело. Он – фигура известная, в своем роде знаменитость. Игнатов – во главе треугольника, две гадалки – по основаниям. И вот тебе, Никитушка, устойчивая фигура… Заявление из такого источника имело бы вес. Надо полагать, именно этим Петя и напугал Пономарева, которого он считал за главного.

– Или собирался напугать, – вставил Маевский. – Может быть, Католик их разоблачил раньше, чем они что-то успели.

– Думаешь, кто-то из этих троих сдал их собственному руководству с потрохами? Нашлось в телеге гнилое колесо?

Никита не был в этом уверен.

– Убили-то всех, Михаил Степанович.

– Ну, для острастки, например. Предателей никто не любит. Но вот каким образом Католик вышел на нашего Петю… Селиванов не настолько был глуп, чтобы по телефону связаться с кем-то из этой троицы. Нет, Никита, Петя как раз был человек исключительно осторожный. И всё же его нашли. На сутки позже, чем остальных, однако отыскали. И прикончили в его собственной комнате. Вот что не укладывается у меня в голове! Если бы Светлову, Воденникову или Игнатова пытали, это бы всё объясняло. Мучили, значит, люди Домбровского свою жертву, пока она не назвала имя. Но убили их всех быстро, без всяких измывательств.

– Знаете, Михаил Степанович, если человеку ствол показать или нож прижать к горлу, он и без всяких пыток всё выложит, – сказал Никита.

– Прав ты, сударь мой, безусловно прав. Что ж, выходит, кто-то из бедолаг от страха выдал Селиванова. Этот поступок, однако, его от смерти не спас. Даже не знаю, отчего я не могу перестать об этом думать, – признался Гройс. – Нам-то, собственно, какое дело до того, каким образом Домбровский нашел шантажистов? О своих шкурах надо беспокоиться… Моя-то, положим, штопаная-перештопаная. Меня не жалко. А вот вы с Айнур молодые.

– А вы как будто старый! – искренне возмутился Маевский.

Гройс невесело улыбнулся.

– Относительно недавно я доказывал одному своему знакомому, что никакой старости не существует… Судьба меня быстро наказала за самодовольство. Ткнула носом, так сказать. Видишь ли, это юности никакой нет. А старость как раз таки есть.

– Как это – юности нету? – рассмеялся Маевский.

– А вот так. Осознает ли человек себя юным? Практически никогда. Юные люди никогда не чувствуют себя так, как должны: в расцвете сил, биения жизни, сияния красоты… Молодость существует только в воспоминаниях. А молодые переживают что угодно – комплексы, безденежье, неразделенную любовь, – кроме осознания, что они юны, прекрасно и восхитительно юны… Вспомни себя! Разве ты наслаждался молодостью?

– Время было не самое подходящее, чтобы наслаждаться, – уклончиво сказал Маевский.

– Брось! Не во времени дело. Говорю тебе, юности в субъективном восприятии не существует. А вот старым человек начинает себя чувствовать довольно рано. В шестьдесят уже что-нибудь да болит. В шестьдесят пять остро осознаешь, что каждый год что-то у тебя отнимает. Смотришь вокруг и думаешь: бог ты мой, да я давно старик… Чертовски несправедливо, что так много лет мы обречены существовать, теряя силы, память и самое ценное – любопытство к жизни.

Никита хотел сказать старику что-то утешительное, но понял, что сейчас самое время промолчать.

– Человек должен жить сто лет, здоровым и полным сил, и умирать по собственному желанию, – подытожил Гройс. – Вот о каком будущем я мечтал бы. Но мы отвлеклись от темы… О чем мы?

– О том, что на вас начхать, а вот нас с Айнур жалко, – ехидно ответил Никита.

– Именно так… Где она, кстати?

Гройс взглянул на стол, и по лицу его пробежала тень.

– Айнур! – позвал он.

Никто не откликнулся.

– Я помогу убрать…

Никита встал, принялся собирать чашки, однако Гройс остановил его, схватив за запястье. Маевский хотел спросить, в чем дело, но старик приложил палец к губам. Встал, опираясь на Никиту, и выхватил из-за шкафа свою трость.

– Айнур, милая… – громко сказал он.

– Дайте-ка мне вашу клюку, – шепнул Никита.

Отобрав у старикана палку, Маевский быстро прошел на кухню. Он был почти уверен, что Айнур или в туалете, или в ванной, и недоразумение вот-вот разрешится… Но по мере того как он обходил квартиру, беспокойство старика передавалось и ему.

Айнур нигде не было. Ни в библиотеке, ни у клетки Прохора, ни в ее комнате.

В конце концов Никита догадался сделать то, что следовало проверить в первую очередь. Он толкнул входную дверь, которая оказалась не заперта, и выбежал на лестничную клетку.

Возле фикуса сквозняк шевелил пустой пакет. По полу были рассыпаны желтые сливы.

Заказ должны были привезти за пятнадцать минут, но и через двадцать пять Айнур сидела без слив. Только полчаса спустя пискнул телефон: «Ваш заказ доставлен. Вы можете оставить чаевые курьеру».

Айнур вышла в прихожую и посмотрела в глазок. На площадке было пусто.

Доставщик перепутал этажи. Такое уже бывало – и Айнур, чертыхаясь, бегала вверх и вниз по лестнице в поисках своего пакета.

Из гостиной доносились два голоса. Что-то хрипло вещал Гройс, ему возражал баском Маевский. Айнур на мгновение задумалась, не позвать ли Никиту. Сливы не слишком тяжелые, но она добавила в заказ молоко и муку… Однако прерывать мужчин, когда они беседуют?

Она отперла дверь и вышла.

Пакета не оказалось ни на шестом, ни на седьмом. Айнур спустилась на четвертый – и вот пожалуйста: висит на ручке двери.

На лифте она поднялась на свой пятый. Лифт открылся, она вышла, и навстречу ей шагнула Марина Бурова.

– Забираю твой голос, – с улыбкой сказала она и быстро дотронулась до горла Айнур. – Ключик в замочек, замочек на дверцу, язычок за дверцей, заперли язычок на замок…

Айнур оцепенела. В горле встал твердый шершавый ком. Эта скороговорка лишила ее голоса.

– Вороны летели, крылья задубели, – напевно сказала Бурова, – ноженьки у девоньки занемели, перышки девоньку не держат. Иди сюда, милая, иди…

Бурова улыбалась, кивала, а глаза ее были холодны, глаза ощупывали девушку, словно курицу на рынке. Айнур повело вправо, она прислонилась к стене и разжала пальцы. Сливы покатились под ноги.

Она с силой втянула носом воздух. Ругательства, надо вспомнить ругательства… Но в голове шумело, плыло, качалась волна, желтые сливы подпрыгивали вверх-вниз, как теннисные мячи, и среди этого мельтешения все слова, которые были ей нужны, расплылись и потерялись… Гройс и Никита были совсем рядом, в двадцати метрах! И они ничем не могли ей помочь.

И вдруг слово выскочило, как рубль из монетницы.

– Канджук! – прохрипела Айнур.

Этим словом ругался дед. Она едва его помнила.

У Буровой обвисли щеки. Только что лицо ее было толстым, круглым, как луна, и вдруг превратилось в сдувшийся мешок.

– Канджук! – повторила Айнур в яростном упоении от того, что голос к ней вернулся. – Шлюха!

Короткое словцо, которым некогда ее дед наградил вороватую соседку, вытолкнуло ком из горла и прочистило ей мозги. Она покрыла Бурову матом. Та попятилась – и тут за спиной девушки раздался тихий свист.

От этого звука по затылку у нее пробежала ледяная волна. Слова застряли в горле.

Спину справа чуть повыше поясницы кольнула острая ледяная сосулька.

– Ну все, проверка закончена? – спросил вежливый мужской голос из-за ее плеча. От его дыхания шевелились волоски на шее. – Можем ее забирать?

– Забирай, – процедила Бурова. – Только не пырни ненароком.

– Обещать ничего не могу. В лифт иди, зая, – шепнул тот же голос на ухо Айнур. – Ножками топ-топ. Глазками хлоп-хлоп. Смотри-ка, Марин, у меня не хуже получается, чем у тебя…

Звонок раздался через два часа.

За эти два часа Гройс постарел лет на десять. Маевский, в ужасе глядя на одряхлевшего старика, предложил вызвать скорую. Наградой ему был полоснувший, как бритва, ледяной взгляд.

Когда раздался звонок с неизвестного номера, старик как-то подтянулся, глубоко втянул воздух носом и церемонно сказал в трубку: «Гройс на проводе, слушаю вас внимательно», – и включил громкую связь.

– Разве вы на проводе, Михаил Степанович? – укоризненно произнес мужской голос. – Разве свисаете с потолка, тихо ботами качая?

– Так я, драгоценный мой, и не электрик, – проскрипел в ответ Гройс.

– Справедливо. Итак, мы знаем, кем вы не являетесь. Но это не прибавляет ясности в вопросе, кто же вы такой.

– Я всего лишь человек, который хочет вернуть себе свою помощницу, – смиренно проговорил Гройс. – Она заботится обо мне, я к ней привык…

– В шестнадцать двадцать, на углу напротив церкви, – сказал голос. – Темно-красная маркиза.

В трубке раздались гудки.

– Он что, кукушечкой поехал? – У Никиты даже голос осип от волнения. – Что еще за маркиза? Это он про кровь?

– Это навес над входом в кафе, в двухстах метрах отсюда. Ткань темно-красная. Он встречу нам назначил и дал приметы. В шестнадцать двадцать? У нас четверть часа на сборы.

Маевский не ожидал, что старикан станет вооружаться. Но увидев, что он не берет даже трость, почувствовал разочарование. Гройс надел неброский светло-серый костюм, зачесал назад волосы, телефон положил в карман.

– Не вздумай с собой никаких игрушек тащить. Это тебе не войнушка.

– У меня и нету ничего, – пробормотал обиженно Никита.

Зашел в свою комнату и выложил из кармана складной нож.

Обстановка была такая: надувной матрас, средство для биотуалета в трехлитровой бутыли, стул в центре комнаты. У боковой стены – стеллаж от пола до потолка. Полки были пусты. Длинная узкая лампа светила мертвенно-белым.

Всё это Айнур увидела, когда пришла в себя.

Она не знала, сколько времени здесь провалялась. Казалось, пока она была без сознания, в ней заменили все кости на старые шарниры и ржавую арматуру. Айнур с трудом смогла привстать.

Стукнула дверь, и вошли Пономарев и Бурова.

– Пить, – попросила Айнур.

Горло и язык тоже были чужие и ржавые.

Некоторое время эти двое смотрели на нее без всякого выражения. Затем Бурова, усмехнувшись, сказала:

– Смотри-ка, живая! А ты говорил…

Пономарев исчез и вернулся с бутылкой воды. Айнур с трудом открутила крышку.

Она выпила всю воду до капли, и ей стало легче.

– Какой сейчас день?

На левом предплечье включилась боль. Они укололи ее в машине, вспомнила Айнур, ее мутило, стошнило, а потом она уплыла в темноту, пока ее тащили из гаража.

Пономарев, не отвечая, сел рядом на корточки, перевернул ее, словно куклу, и стянул ей руки за спиной пластиковым хомутиком. Задержал взгляд на бутыли, поморщился, ушел и спустя некоторое время вернулся, неся биотуалет. Поставил его возле матраса, не обращая внимания на Айнур, и вышел.

– Ты всё поняла? – донеслось из коридора.

– Да что ты гоношишься? – Ленивый голос Буровой. – Нормально всё будет.

– Я не гоношусь, как ты выразилась, а предупреждаю заранее, чтобы не было эксцессов, как в прошлый раз.

– Не эксцесс, а недосмотр…

– Демагогию не будем разводить.

Шаги в коридоре, тишина… Пономарев поднимался по ступенькам. На лестнице ковролин, материал гасит звук. Айнур прислушивалась, опустив веки. Хлопнула дверь: Пономарев теперь был наверху, в доме. До нее не доносилось ни единого шороха. Звукоизоляция здесь была сделана на совесть. «Вот почему они мне рот не заткнули. Кричать бесполезно».

Она открыла глаза и увидела, что Бурова стоит в дверях, прислонившись к косяку, и с усмешкой рассматривает ее.

– Как ты меня назвала, повтори-ка это словцо?

Айнур молчала.

– Невоспитанная ты девушка. – Марина покачала головой. – С тобой разговаривают, а ты не отвечаешь. Откуда вы такие беретесь? В школе тебя не учили, что ли? Ладно, пить хочешь? Водички тебе принести или, может, морса? Или покушать хочешь? Ты вообще как, голодная?

Айнур не знала, голодная она или нет. Она не успела даже обдумать свои ощущения: ее тревожило несоответствие между заботливыми вопросами Буровой и выражением ее глаз. Во взгляде Марины искрилось веселье.

– Что, не можешь вспомнить, как ты меня обозвала? Долго была без сознания. Я слышала, после такого даже амнезия случается. Я тебе помогу…

Она подошла к Айнур и отвесила ей оплеуху.

У Айнур как будто граната в голове взорвалась. Она выпала из реальности, а когда пришла в себя, оказалось, что лежит на опрокинувшемся биотуалете.

– Ой, твое счастье, что я туда ничего залить не успела, – с какой-то деревенской интонацией сказала Бурова.

Она обогнула Айнур, поставила туалет вертикально, оглядела лежащую пленницу и вышла. Щелкнул выключатель. Айнур осталась в темноте.

Она переползла на матрас и некоторое время лежала неподвижно, дожидаясь, когда утихнет болезненная пульсация. Голова превратилась в два отдельных сосуда, не связанных друг с другом. Левое ухо, по которому пришелся удар, было жарким и вздувшимся. Внутри гудел и бился пчелиный рой.

В правом стояла тихая прохладная вода.

Усилием воли Айнур принялась мысленно переливать воду из правого сосуда в левый. Для этого пришлось зажмуриться. Странное дело: даже когда вокруг сплошное чернильное пятно, представить что-то можно, лишь закрыв глаза. «Почему так? – думала она. – Опустил веки – и видишь воду, серебряную тоненькую струйку, подпрыгивающие капли. Поднял – одна темнота. Темнота всегда пустая. Она не порождает ни теней, ни образов… Откуда люди берут чудовищ, выползающих из тьмы?»

Когда пульсация утихла, Айнур еще полежала тихонько, стараясь не плакать.

Овца… Какая же она овца! Права Бурова. Больше всего Айнур угнетало не то, что она оказалась в руках врагов, а то, что оставила открытой дверь. Бросила Михаила Степановича и Никиту беззащитными перед вторжением. Бурова и Пономарев занялись ею. А кто-то другой вошел в квартиру и убил обоих. Они были заняты разговором, не готовы сопротивляться.

Это она во всем виновата.

И отец умер из-за нее. Она не сумела убедить его, что надо лечиться. А теперь погиб или вот-вот погибнет человек, который заменил ей отца. Единственный, кто был к ней по-настоящему добр!

Нет, не единственный, сказала она себе, нельзя так ни говорить, ни думать, это бесстыдство. Помнишь Наташу? Волосы – как овечьи кудряшки, а челка прямая.

Этому ее тоже научил Гройс. Сказал: когда тебе тяжело, вспоминай или хорошее место, или добрых людей. Встречались в твоей жизни добрые люди?

Это как посмотреть. Взять Сулужан. Сулужан была к ней добра. Поселила ее в своем доме, разрешила целые сутки после похорон отца отсыпаться, ничего не делать. У Айнур была собственная койка за занавеской. И похороны они с мужем оплатили… Вернее, оплатил дядя Малик. Но Сулужан позволила. Без ее разрешения ничего не вышло бы.

Они научили Айнур водить машину, объяснили, как делать уборку.

И пристроили ее на первую серьезную работу.

Повезла ее Сулужан.

По дороге объясняла девушке, чем придется заниматься. Ничего особенного: сначала всё отмыть, затем приготовить еду. Ездить за покупками она будет сама, ей дадут карту, она станет расплачиваться и отчитываться с чеками. «Добрый человек, – говорила Сулужан, – тебе очень повезло».

Добрым человеком оказался старый толстый казах. Жил он один в кирпичном коттедже. Три этажа! Казах и Сулужан договорились, что Айнур поселится у него.

Окна ее комнаты выходили на соседский участок. Там носились трое детей, мал-мала меньше, и за ними бегала девчонка-нянька. Тощая, курчавая как баран. Ловила их, широко расставив руки, и тащила по одному в гамак. Время от времени из дома выходила мать. Высокая, грудастая, в переливчатом палантине. Сразу видно – хозяйка. До малышей ни разу не дотронулась. А нянька тискалась с ними постоянно, как с котятами. И на машине их куда-то возила, и пакеты таскала с продуктами, и успевала вычесывать собаку, похожую на разжиревшую приплюснутую лису.

Времени наблюдать за соседскими детьми у Айнур не было. Она мыла и готовила с утра до ночи.

Старый казах оказался невообразимым неряхой. Айнур выросла с чистоплотным отцом и не могла даже представить, что мужчина способен тушить сигаретные окурки в тарелке с остатками еды и пачкать нижнее белье, как младенец. Пачкал он, положим, и кое-чем похуже… Зато Айнур быстро приучилась брать все его вещи только в перчатках.

Хозяин вскоре понял, что она стеснительна, и принялся развлекаться. Тихо войдя в кухню, он громко портил воздух за ее спиной и заливался хохотом, глядя как у нее поварешка валится из рук. «Человек в возрасте, уважаемый, много денег своим трудом заработал, а такой чепухой занимается», – недоумевала Айнур.

Выходных у нее не было. В конце первого месяца заехала Сулужан, спросила, всё ли в порядке, и получила от хозяина деньги. Айнур она похвалила:

– Молодец. Стараешься, Темиртан говорит. Через год уже станешь на себя работать, мне будешь только пятую часть отдавать. Ну, рада ты, что такое место тебе нашли? – Она игриво толкнула Айнур в бок. – Живешь по-царски! Комната своя. В еде тебя не ограничивают. Фрукты можешь есть, рыбу. Знаешь, сколько рыба сейчас стоит?

Айнур знала, сколько стоит рыба, потому что сама же ее и покупала. Никакой рыбы ей не доставалось, но она была не в претензии. Темиртан никогда не морил ее голодом, только угрожал в шутку.

– Руки хозяин стал распускать… – Ей было нелегко выговорить это. – Попроси, чтобы не делал так.

– Сама попроси, – отмахнулась Сулужан. – Но я бы на твоем месте дурой-то не была… – Она подмигнула. – Человек при деньгах и не противный. Другая бы радовалась, что ее такой мужчина приглядел. Ох, вскоре обскачешь ты меня, чувствую! Хозяйкой усядешься! Будешь мне звонить, просить, чтобы я подыскала тебе помощницу. Проси старую и уродливую!

Сулужан рассмеялась и уехала.

По кое-каким ее обмолвкам Айнур догадалась, что жена у Темиртана была, но сбежала. Позже она сопоставила его слова с фотографиями, которые нашла при уборке, и сообразила, что не одна жена, а вся семья: жена, две дочери и сын. Казах жаловался, что баба с собственными деньгами – как взбесившаяся кобыла: несет куда хочет, хозяина не слышит. Иногда, выпив больше обычного, он начинал ругаться по-казахски. Айнур в такие минуты старалась забиться подальше. Хозяин мог и бутылкой в нее запустить. У него была странная привычка: он приходил на кухню, загребал рукой свежий плов из казана и принимался швырять во все стороны. Айнур наутро приходилось отдирать прилипший к стене жирный рис. Однажды Темиртан поднялся рано и застал ее за этим занятием. «Выкидываешь, что ли? – изумленно спросил он. – Жри давай. Ты тощая, тебе надо отъедаться».

Но это всё была чепуха. А вот то, что он стал, проходя мимо, оглаживать ее то по заднице, то по бедру, будто мимоходом, у Айнур вызывало настоящий ужас. У хозяина были короткопалые кисти с толстыми, будто надутыми ладошками, и совершенно безволосые. Они напоминали ручки младенца.

Эти руки начали ей сниться. В ее кошмарах ладони с тыльной стороны всегда были густо покрытыми мухами. Насекомые копошились на коже, но не взлетали. Каждый раз Айнур просыпалась от их жужжания, которое усиливалось, становилось оглушительным, взрывоподобным…

Взрывом всё и закончилось.

Темиртан утром поговорил по телефону с женой и полдня ходил мрачнее тучи. Айнур слышала, как шаркают его подошвы. Он ступал тяжело, медленно. Мерил шагами дом. Курил внутри, курил во дворе, окурки не затаптывал… Наконец вошел в кухню, где Айнур резала лапшу для кеспе.

– Выключи плиту.

На плите булькал бульон.

– Делай как сказано! – Хозяин повысил голос, видя, что она колеблется.

Не дожидаясь, пока она исполнит его приказ, сам выключил нагрев. Айнур хотела сказать, что можно просто убавить до минимума, но он схватил ее за руку и потащил за собой. «Что-то разбилось? – прикидывала она. – Разлилось?»

Она начала догадываться, что происходит, только когда он распахнул дверь спальни. Запястье ее хозяин отпустил, и теперь они стояли в дверном проеме, словно зажатые стенами. Айнур притиснуло его телом к косяку.

Темиртан что-то хрипло пробормотал и вдруг схватил ее за грудь. Он лапал ее настойчиво и жадно, сопел и сжимал пальцы с такой силой, что Айнур вскрикнула.

До этого она стояла оцепенев. Ее словно выключили из розетки.

Боль привела ее в чувство.

Айнур вцепилась обеими руками ему в лицо и успела почувствовать, как оно просело под руками, точно резиновая маска. Темиртан взвизгнул тонко, по-бабьи. Не издавая ни звука, Айнур расцарапала ему щеки, попыталась ударить в пах, но расстояние между ними было слишком мало: ей не хватило размаха. Они возились в дверном проеме, он наконец изловчился и ударил ее в грудь кулаком – казалось, несильно, но у нее пресеклось дыхание. Айнур извернулась, как змея, хозяин попытался схватить ее за волосы, но он был слишком толст и медлителен: пальцы поймали только воздух.

В коридоре стояла паровая швабра, которую девушка приготовила для уборки. Оказавшись рядом, Айнур не раздумывала ни секунды. Она схватила тяжелую швабру, не чувствуя ее веса, словно это был веник, и накинулась на Темиртана. Она тыкала его, шипела и успела огреть по спине, прежде чем он перехватил у Айнур ее оружие и выдернул из рук. Даже старый и неповоротливый, он всё равно оставался сильнее. Швабра полетела в нее и ударила по ноге.

Лишь тогда Айнур осознала, что натворила. Грязно ругаясь и подробно рассказывая, что он сделает с Айнур, хозяин пошел на нее.

Она сбежала вниз по лестнице. Сердце колотилось в горле. На то, чтобы возиться с обувью, не было времени. Ноги сами вынесли ее на улицу.

По дороге медленно, как утюг, полз черный внедорожник. Айнур ринулась наперерез и чуть не попала под колеса.

С водительского места выскочила соседская нянька.

– Ты бухая, что ли, не дожидаясь вечера? – выкрикнула она. – Идиотка!

С пассажирского сиденья таращились сквозь стекло детские мордашки.

«Детей испугала», – подумала Айнур, и к ней вернулась способность соображать.

– Извини, – сказала она, тяжело дыша. – Не пьяная, нет. Не пью совсем.

– Ну а чего тогда несешься как оглашенная?

На крыльцо выскочил хозяин и застыл. Напоминал он багрового колобка, и это было бы смешно, если бы не было так страшно. Айнур замолчала, не сводя с него глаз, и медленно отошла, чтобы их разделял капот машины.

Нянька уставилась на Темиртана.

– А-а-а, вот оно что… – медленно протянула она. – А кто у нас тупит с утра? Наташа у нас тупит с утра. Наташа без кофе, вот и тупит…

«Странная она какая-то», – мелькнуло у Айнур.

Странная девушка обернулась к ней и приказала:

– В машину садись. Да куда?.. Там дети! На переднее!

Внедорожник прополз сто метров и свернул в гараж. Хозяин провожал их взглядом.

Даже когда нянька заглушила двигатель, дети сидели тихо.

– Можно! – скомандовала она, и малявки горохом посыпались наружу.

Айнур машинально последовала за ними в дом. Девчонка отвела детей в комнату и приволокла Айнур в кухню.

– Устройся пока где-нибудь! Пока не выпью кофе, со мной говорить бесполезно, я дерево дуб. Дуб – дерево. Роза – цветок. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна. Читала Набокова? Да шучу я! Сядь, не маячь, ради бога.

Кухня напоминала инопланетный корабль. Ни одной открытой полки, только серебристые панели, кое-где светящиеся голубоватым. Айнур ощущала себя тараканом на совке. Она была грязная, чужая и выставленная на всеобщее обозрение. Ныла грудь, за которую ухватил ее Темиртан, и еще она успела где-то поранить пятку: то ли на стекло наступила, то ли на камешек.

Айнур поджала под себя перепачканные босые ноги. Ярость сменилась тоскливым страхом.

Куда она теперь денется? Все ее вещи остались у хозяина. Айнур успела достаточно хорошо изучить его, чтобы понимать: он, конечно, примет ее обратно. Но с некоторыми условиями.

Айнур представила эти условия, и ее замутило.

– Ты чего позеленела? – спросила девчонка. – Не беременная часом?

Айнур помотала головой.

Нянька распоряжалась по-хозяйски. Сварила кофе, поставила две чашки: себе и Айнур.

– Омлет будешь? Нет? А я перекушу. Давай, рассказывай всё сначала.

Айнур молчала, и та добавила:

– Ты имей в виду, я тебя не неволю. Если хочешь, кофе выпей и топай обратно. А то я тебя увезла, понимаешь, как пират – туземную красавицу… Я, кстати, Наташа.

«Рассказывай всё сначала…» А где у ее рассказа начало?

Айнур решила, что всё началось этим утром, и коротко изложила, что происходило с самого утра.

У Наташи возникли вопросы.

Пришлось рассказать, что произошло за последние два месяца.

Вопросов у Наташи возникло еще больше.

Тогда Айнур вкратце, без подробностей, рассказала про отца. У Наташи сделалось такое лицо, словно она увидела сбитую машиной собаку. Айнур испугалась, что про папу было совсем лишнее, кому понравится слушать про чужих мертвых отцов, и она решила срочно исправиться и стала говорить, как хорошо было у них в селе, как там невозможно, неописуемо красиво: выбегаешь из дома – и неба столько, что оно в глазах не помещается, а еще степь умеет говорить человеческими голосами, и когда идешь сквозь траву, слышишь, как мама зовет: «Где моя звездочка? Где мой ласковый верблюжонок?»

Айнур спохватилась, что у Наташи уже давно такое лицо, словно вся обочина выложена сбитыми собаками, и подумала, что про маму она, наверное, тоже зря начала…

– Ах ты, детка… – медленно сказала Наташа. – Ах ты, бедная, бедная детка.

И от того, как она это сказала, и как смотрела на нее, и как протянула к ней руку, с Айнур что-то сделалось. Это был первый человек, который ее пожалел. Она почувствовала, как в горле набухает даже не плач, а вой. Айнур протянула руку, взяла вилку, которой Наташа ела омлет, и воткнула себе в ладонь.

– Ты что?! – вскрикнула Наташа.

– Иначе зареву, – объяснила Айнур.

– Сдурела?!

– Реветь нельзя. Детей испугаю, тебя испугаю…

– Ты меня, блин, уже испугала! Ты вилку себе в руку воткнула, ты нормальная вообще?

– У меня в этом месте чувствительность снижена, – объяснила Айнур. – Я в детстве мышцу порвала, вот эту, между большим и указательным. Шрам остался, только его не видно. Боль есть. Но не ужасная. Как раз чтобы не рыдать.

– Господи, господи, дай мне сил! – скороговоркой сказала Наташа. – Тьфу, я теперь на эту вилку смотреть не смогу! Выкинь ее нахрен с глаз моих.

У нее зазвонил телефон, она схватила трубку и сказала, не слушая:

– Привет. Ты уже домой? У нас тут гостья. Девочка одна поживет, я тебе потом расскажу. Чего? Красивая, да. И несовершеннолетняя. Вот именно, подведу под статью, недвижимость мне останется… Вас только моя красота должна интересовать. – Ухмыльнулась и отодвинула телефон.

– Красивая? – переспросила Айнур.

Смысл остального разговора она никак не могла уложить в голове.

– Красивая, конечно. Очень.

– Пьинцесса Васмин, – добавили сзади.

Айнур обернулась и увидела старшую девочку.

– Мама, моёзеное мовно?

– Можно, но после еды. Веди братиков, будем обедать.

Айнур перевела взгляд на Наташу.

– Мама? – недоверчиво повторила она.

Айнур прожила у них почти шесть месяцев. Полгода с Наташей, детьми, с Лешей, то есть с Алексеем Борисовичем, его мамой Анной Сергеевной и собакой со странным именем «товарищ Кулебякин».

Документы ее остались у Малика. Через три дня после ее побега перед домом остановилась машина, из нее вышла Сулужан и начала кричать. Она стояла, уперев руки в бока, и чихвостила Айнур на чем свет стоит.

Леша перехватил жену, рвущуюся в бой, и вышел на улицу к визжащей бабе. Айнур хотела последовать за ним, рассказать Сулужан, что произошло… Наташа ее не пустила.

– Ты думаешь, она без тебя не понимает, что случилось? Сиди! Не о чем тебе говорить с этой хабалкой.

Тем временем Леша сфотографировал Сулужан и номер ее машины и стал кому-то звонить.

– Что это он делает? – напряженно спросила Айнур, следившая из-за шторы. – Он сказал, чтобы ему денег привезли? Выкупать меня будет?

Она понимала, что должна Сулужан и Малику. Если она не отработала долг, значит, за нее должен заплатить кто-то другой.

– Выкупать? Нет, он ей по рогам даст, – флегматично отозвалась Наташа.

Сулужан внезапно полезла в сумку и швырнула паспорт под ноги Алексею.

– Ну надо же! Даже не стала полиции дожидаться… Жаль, жаль. Устроили бы славное шоу.

Айнур не поняла, какое шоу собирались устроить Наташа с мужем. Сулужан уехала и больше никогда не появлялась в ее жизни. О Темиртане Айнур услышала через несколько дней от мамы Алексея.

– Ссориться с соседями – это безумие, – выговаривала она, не догадываясь, что Айнур слышит каждое слово. – Вам и дом могут поджечь, и что угодно сделать… Неужели оно того стоило? Он теперь со мной не здоровается…

– Не, Анна Сергеевна! Безумие – это детей трахать, – звонко сообщила Наташа.

Айнур в ужасе прижала ладонь к губам. Было ясно как день, что за такое неуважение к его матери Алексей выставит жену из дома.

– Неужели ты всерьез считаешь, что мы должны были отправить девочку обратно? – Рассудительный голос Леши звучал холодно. – И это ты мне рассказывала об идеалах, на которых воспитывалась в советское время? Пятнадцатилетний подросток находился на положении полурабыни, а ты предлагаешь вернуть ее хозяину. Чтобы рабовладелец снова начал с тобой здороваться и уважил твое самолюбие. Так, получается?

Некоторое время в комнате было тихо.

– Ай, да делайте что хотите, мне-то что! – наконец сказала Анна Сергеевна. – Почему вы взяли ее слова на веру, вот чего я не понимаю. А если она ваших детей ночью прирежет? Бывали прецеденты.

Но даже она спустя некоторое время вынуждена была признать, что вряд ли девушка придет ночью с ножом к Ване, Полине или Ефиму. Айнур, по выражению Анны Сергеевны, пласталась. Если она не ползала с тряпкой, то чистила обувь. Она учила Наташу готовить плов, часами готова была играть с детьми и носилась за собакой с таким энтузиазмом, что товарищ Кулебякин похудел на два кило. Наташа требовала, чтобы Айнур прекратила вести себя, как спятивший енот-полоскун. Та смотрела преданными глазами и клялась отдыхать. Час спустя ее обнаруживали за прополкой сорняков в теплице, где ничего, кроме сорняков, и не росло.

Айнур не умела по-другому показывать свою благодарность. Она бы жизнь отдала за любого из членов семьи, включая Анну Сергеевну. Но ее жизнь никто не просил.

Что остается, если не можешь поделиться с благодетелем своей почкой?

Почисть ему кроссовки.

Через полгода Алексея отправили в длительную командировку за границу. Вместе с ним уехали Наташа, Полина, Ефим, Ваня и товарищ Кулебякин.

Но Айнур они взять с собой не могли.

Наташа пристроила ее в знакомую семью. Проработав там полгода, Айнур нашла другого работодателя. Затем – еще одного. И следующего…

Она умела превратить любой хлев в интерьер для выставочного каталога. Когда она своими руками из грязного и беспорядочного делала чистое и разложенное по местам, душа ее пела. Это была ее собственная победа над энтропией и хаосом. Айнур не знала таких слов. Но голоса благодарных вещей она слышала ясно.

Однажды ей пришло на ум, что Золушка была очень странной особой. Она могла остаться дома, одна в тишине, и методично отделять горох от чечевицы под тихий треск огня в камине. А вместо этого отправилась на бал, где люди, запахи, музыка, голоса!

Ну разве не безумие?

Ей попадались и приличные работодатели, и плохие, и такие, что лучше не вспоминать. Дважды она вынуждена была удирать, бросив вещи. В последний раз всё обернулось скверно. Пришли люди, убили главу дома. Сразу за ними появились другие. «Эта сука в него выстрелила! – билась в истерике хозяйка. – Он всегда казашек нанимал, а я ему говорила, что она бешеная, что у нее глаза больные… Она и меня обещала порезать, да сделайте же вы что-нибудь, не стойте, она где-то в доме прячется».

«Я уйгурка», – шепотом сказала Айнур. И она не пряталась, а спускалась по простыне со второго этажа.

Бежать ей было некуда. Она кинулась к одному из бывших нанимателей, человеку молчаливому, странному, но никогда ее не обижавшему. Тот отправил ее к Гройсу.

Первое время Айнур не раскрывала рта. Михаил Степанович пальцем ее не трогал. Но она привыкла, что старики – самые гадкие в этом отношении. Он не был похож ни на кого из встреченных ею прежде. «Может быть, и извращенец», – размышляла Айнур.

Она прислушивалась к его вещам, но вещи подноготную Гройса не раскрывали.

Однажды Айнур увидела, как он читает на планшете статью об убийстве предпринимателя Фархада Рамиева. В статье были фото Фархада, его жены и самой Айнур. Правда, с камер наблюдения, и она с того времени поправилась… Но Айнур понимала уже достаточно, чтобы твердо знать: Гройс ее узнал.

Она ждала с колотящимся сердцем, что он сделает или скажет. Старик поднял на нее взгляд и сказал:

– Завари мне чайку некрепкого, будь так добра…

– Хорошо…

Айнур пошла к дверям – и замерла на полпути. Воздуха было мало, пришлось дышать ртом. Она постояла, вернулась к Гройсу и опустилась на колени рядом с его креслом.

– Я этого не делала, клянусь, – задыхаясь, сказала Айнур. – Я его никогда… Я даже не думала… Я спряталась, потому что боялась, что они всех нас постреляют… А она кричала, что я взбесилась и ее хотела тоже… Но я не хотела. Я не убивала, поверьте мне, пожалуйста…

Старик приподнял очки на лоб.

– Конечно, не убивала, – удивленно отозвался он. – Ну что ты, карлыгаш… У меня и в мыслях не было.

Это неожиданное обращение на казахском – «ласточка» – скрутило ей душу узлом. А вилки под рукой не оказалось. Поэтому она зарыдала, уткнувшись Гройсу в колени, и пока он бережно гладил ее по волосам, выплакивала и страх, и гнев, и всё, что произошло за эти годы после отъезда Наташиной семьи.

Потом они некоторое время делали вид, что ничего не случилось.

А через два месяца Гройс вернулся домой и выложил на стол паспорт. Который был оформлен на Касимову Айнур, гражданку Российской Федерации.

– Жена Рамиева заказала его убийство, – сказал он. – Сверхъестественная идиотка.

Айнур дрожащими руками взяла паспорт.

– Я отработаю… Михаил Степанович, я у вас без денег буду… сколько потребуется…

– Да ты, бесценная моя, ополоумела, что ли? – Старик уставился на нее с изумлением и высоко задрал брови. – Осталось только от тебя услышать, что ты натурой расплатишься – было такое выражение в конце восьмидесятых – начале девяностых… А ведь ушло безвозвратно. Сколько слов ушло! Да и вещей, которые они обозначали. Таксофоны, например. Ты, надо полагать, их уже и не застала. С улицы можно было позвонить куда угодно.

– Я знаю, что такое таксофоны, – пробормотала Айнур.

– Или «оказия»! Прекрасное слово, но его почти не услышишь. А «вчуже»! Утрачено. И что мы получили вместо них? Коворкинг и каршеринг. Будто вороны разговаривают.

Он заболтал ее, отвлек, как ребенка. Он о ней заботился.

И чем она ему отплатила?

Наташа и ее семья стали для Айнур проявлением чуда. Чудо воплотилось в женщине, выглядевшей как девчонка, ее бородатом муже-здоровяке и троих детях. До этого Айнур не встречалась с чудесами.

Она поняла важную вещь. Чудо никогда не бывает там, где ты его ждешь.

Наташа изменила ее судьбу. Дальше Айнур предстояло действовать самой.

Она не знала толком, во что верит. Но каждый вечер перед сном вызывала в памяти образы Наташиной семьи и каждого мысленно обводила золотым защитным кругом. Это была ее молитва без слов.

А потом на ее пути попался Гройс.

Это рушило всю систему, выстроенную Айнур. Таких людей, как Наташа, она считала даже не исключением, а чем-то вроде воплощения ангелов на земле.

Но чудеса никогда не случаются дважды. А значит, Михаил Степанович считаться за чудо не мог.

Между тем среди обитателей рая он был бы архангелом, не меньше. Айнур плохо разбиралась в ангельских чинах, иначе повысила бы Гройса еще на одну ступень.

Получалось, что ей, Айнур, уже дважды за ее недлинную жизнь встретились люди, которые обладали неким удивительным свойством. Это была не доброта. Гройса никто не назвал бы добрым. Она обдумывала, как назвать это качество и зачем именно ей были предъявлены его носители.

Потому что ничего не случается просто так. Из всего нужно делать выводы. Это Айнур усвоила годам к шестнадцати.

Жизнь похожа на бег с эстафетной палочкой. Только к тебе мчится не один бегун, а множество, с разных сторон, и каждый тянет руку, в которой что-то зажато. Ты должен выбрать, у кого схватить его предмет, и понять, куда нести его дальше. Как приспособить, каким образом использовать?

Боль не исчезла, но растеклась. Была сосулька, которой ей проткнули голову, – стала лужа. Айнур лежала щекой в луже и напряженно думала.

Именно в испытаниях человек понимает, зачем ему была дана предыдущая жизнь. Какие эстафетные палочки он несет с собой. Но для нее испытание закончилось. Гройса убили, и всё бессмысленно.

В эту секунду кто-то невидимый дал ей оплеуху с другой стороны. Оплеуха имела форму неожиданного соображения:

«Если Гройс мертв, на кой черт им нужна я?»

Эта мысль привела ее в чувство.

Пономарев и Бурова не завязали ей глаза. Она видела их лица и помнила название переулка, в который свернула машина. Собственно, она помнила название всех улиц, которыми они ехали. Нарисовать дом с подземным гаражом Айнур не смогла бы. Но описать в деталях – запросто.

Выходит, они планируют ее убить, но не сразу.

«Может, они хотят заполучить Михаила Степановича? Или заставить его что-то сделать…»

Айнур села на своем матрасе.

«Они меня используют для шантажа. Как я сразу не сообразила!»

Она все-таки загнала Гройса в ловушку!

Нет, этого допустить нельзя. Надо выбраться отсюда…

Айнур с трудом заглушила панический тоненький голосок. «А ну тихо!» Она уже поторопилась один раз, собираясь всего лишь испечь сливовый пирог. Это должно было ее чему-то научить.

Действуй обдуманно.

Она встала и двинулась в полной темноте, мелкими шажками, с руками, сведенными за спиной.

Но нос-то ей никто не затыкал! А люди обычно недооценивают силу обоняния.

Она нащупала ногой средство для биотуалета. Опустилась на колени и обнюхала его. Ни на секунду не задумавшись, обнюхала и сам пластиковый туалет. Айнур действовала, как охотничья собака, вся превратившись в огромный нос, не обращая внимания на боль. Поднялась, притерлась плечом к стене и стала так же медленно обходить свою камеру.

Полки она исследовала особенно тщательно. Втянула носом запах, повернулась к ним спиной и изогнулась так, что в позвоночнике хрустнуло. Но ей необходимо было их потрогать. Кончики пальцев очень чувствительны.

Когда Айнур вернулась на свой матрас, она знала одну важную подробность. Почему эта деталь имеет значение, Айнур пока не понимала. Но мир говорит с тобой через предметы. Просто слушай. Поймешь потом.

В этой подвальной комнате было очень чисто.

Никакой вони от биотуалета. Его явно использовали для тех, кого заталкивали в подвал до нее. Останься на нем хоть капля мочи, Айнур учуяла бы ее. Но пластик пах пластиком и чуть-чуть – яблочной отдушкой. Само по себе это еще ничего не значило.

Но на полках не было пыли.

Пыль имеет свой запах. Об этом знает любая хорошая уборщица. Книжная пыль суховата и напоминает специю. Пыль в санузлах жирная, влажная, она отдает чем-то землистым. Пыль на подоконнике пахнет не так, как под столом.

Полки пахли древесным шпоном и больше ничем. Это раз.

На ощупь они были чистые. Это два.

Пономарев распоряжался здесь как хозяин. Или это его дом, и тогда он сам делает уборку, вылизывает свою маленькую тюрьму сверху донизу. Или они его снимают, и тогда есть кто-то третий, кто содержит убежище в порядке.

В любом случае, этот факт следовало запомнить. Кто-то здесь помешан на чистоте. Протереть полки в подвале, где содержат пленников, – это почти мания. Айнур сама бы так сделала. Но она не знала больше никого, кто поступил бы так же.

Мягко включился свет, подрагивая. Грохнул засов, и вошла Бурова. На ней были те же растянутые штаны и серая кофта в катышках, в которых Айнур увидела ее в подъезде дома Гройса. На ногах – тапочки.

Марина подмигнула Айнур, поправила рюкзак на спине и затащила в комнату большую картонную коробку. Из которой, к изумлению Айнур, начала извлекать игрушки.

Это было помоечное барахло. Одноглазые медведи, сплющенные зайцы… Всё вытершееся, потерявшее цвет. Копеечная китайская дрянь. Бурова принялась рассаживать игрушки вдоль стены. Она трудилась, покряхтывая, и изредка бросала взгляд в сторону Айнур. Девушка сидела смирно.

Бурова закончила, выпрямилась и удовлетворенно оглядела результат своей работы.

– Наслаждайся, лапочка.

И ушла.

Комната, до этого почти безмолвная, заорала истерзанными голосами. Игрушки были брошены вповалку. Кто сидел, кто завалился набок. Айнур была так поражена тем, что сделала Бурова, что некоторое время впитывала эту какофонию.

«Она это специально».

Айнур закрыла глаза. Естественно, не помогло. Она продолжала видеть перед собой увечных плюшевых страдальцев.

«У тебя дар, моя милая, а ты воспринимаешь его как проклятие», – сказал далекий Гройс.

– У меня дар, – прошептала Айнур.

Это прозвучало неубедительно.

Она всю жизнь ненавидела свою особенность. Чтобы избавиться от нее, согласилась бы на что угодно.

Но сейчас, в эту минуту, когда она сидит связанная в подвале, у нее больше ничего нет, кроме этих уродцев.

«И еще примерно тысячи насекомых», – добавила она и усмехнулась.

Бурова, как многие нечистоплотные люди, понятия не имела, что именно притащила с помойки. Даже если ящик с игрушками пробыл там недолго, вероятно, зайцы и медведи уже населены живностью. Однажды женщина, у которой работала Айнур, с радостным видом предъявила помощнице старую книгу в истрепанной обложке. «На мусорном баке лежала! Кто-то же выкидывает такое сокровище!» Айнур выхватила у нее книгу, едва заметив шевеление между страницами, выскочила на балкон и швырнула в окно. Был скандал. Который закончился, когда они вместе с хозяйкой спустились вниз и Айнур предъявила побледневшей женщине крошечных светло-желтых жучков. «Это личинка клопа. Вы когда-нибудь пытались избавиться от клопов?»

Вот почему никто не должен выносить книги на помойку. Хочешь отдать случайным людям – выложи в подъезде на батарею.

«Забудь про клопов. Если выпадет шанс, скажешь о них Пономареву».

Намного интереснее, чем клопы, был запах кофе, который она учуяла через открытую дверь.

По расчетам Айнур, сейчас было не меньше девяти вечера. Бурова варит себе на ночь глядя крепкий кофе.

Это факт номер один.

Факт номер два: носки, которые Бурова поменяла на компрессионные чулки. По рисунку на чулках Айнур могла даже марку назвать.

Она полная, одышливая. У нее отекают ноги. Ее оставили здесь на ночь, чтобы стеречь Айнур. Мало ли что произойдет… Хотя, судя по игрушкам, Бурова вызвалась сама. Добавим к этому оплеуху, которую Бурова влепила ей со всей силы.

Такое не сымитировать. Это было сделано от души.

«Я ее чем-то взбесила. Она осталась в доме, пьет кофе, надела специальные чулки… Что это может означать? Бурова готовится к бессонной ночи.

Она вернется».

– Надеюсь, у вас всё будет в порядке, – скучным голосом сказал Пономарев. – Да, Марина Яковлевна?

Конечно, обмануть его не удалось. Сашечка – очень умный, даже слишком умный. Умник – так правильно. Никто не любит умников. Хотя она вот не умник, а ее тоже никто не любит. Кроме Католика, конечно. Но Католик умел видеть в людях то, что взглядам других было недоступно. Взять хоть старикашку. Жидконогую козявочку-букашечку. Гнида гнидой! Раздавить – и не думать. Мир без него только чище станет. А Католик что-то в нем углядел. Стал доказывать, что Гройс принесет им большую пользу.

Ну, ему виднее.

Пономарев отправился обратно, он был нужен шефу. А Марина умоляюще сказала: «Слушай, два часа тащиться до дома… Можно, я у тебя переночую? Заодно за девкой пригляжу».

Он и согласился.

Занятно, что Марина никогда не пробовала на нем гипноз. Ни на нем, ни на шефе. А почему, собственно?

Она решила, что о причинах подумает как-нибудь потом. Сейчас у нее имелось развлечение получше.

Марина Бурова не ценила в себе почти ничего. Кроме одного качества, которое было дано ей кем-то сверху. Она была носителем уникального таланта, это и шеф ей говорил, и сама она понимала. Талант этот был – ее голос. Слово «гипноз» ей не нравилось: оно и звучало глупо, и давно утратило настоящий смысл.

Кто-то прекрасно поет, кто-то читает вслух книги так, что каждое слово отпечатывается в памяти. А она голосом передает свою волю. Вкладывает прямо в голову собеседника, словно посылочку, только эта посылочка уже приоткрыта, и захлопнуть крышку нельзя.

Действие ее приказов было очень сильным, но краткосрочным. Они с Католиком проводили эксперименты, и выяснилось, что Марина может эффективно работать около двадцати минут. Если взбодрит себя кофе – двадцать две. Любая выпивка снижает воздействие голоса.

Она не научилась ни создавать иллюзии, ни заставить жертву поверить в события, которых не было. Они пытались, самыми разными способами. От мелких убеждений вроде: «Ты сидел на этом стуле» до крупных внушений: «Ты позавчера вернулся из Египта, где утопил женщину». Ничего не работало. Она подчиняла на время чужую волю – и только.

Эксперименты всё равно не прошли даром. Марина неожиданно для себя освоила «продление» воздействия. «Маршируй вдоль стены», – приказывала она и выходила из комнаты. Куколка продолжала маршировать от одной до пяти минут – в зависимости от устойчивости к голосу. Простую команду, например «Оставайся на месте», люди выполняли охотнее.

Куколками она называла свои жертвы, потому что они вызывали в ней умиление. Человеческое в них гасилось, оставалась оболочка. Глаза теряли выражение. Ротики обвисали. И движения у всех становились одинаковыми: вялыми, расслабленными, как у пьяных.

Шеф всё хотел попробовать ее силы на группе. Но не подворачивалось подходящего случая. Однажды ей удалось подчинить четверых, но то были люди служивые, у которых и так в башке прописано, что нужно слушаться приказов, и к тому же всем было скомандовано одно и то же.

Так вот, голос. Голос был сокровищем. Не просто ее персональным, а общечеловеческим. Как «Мона Лиза», например. И оттого что Марину не выставляли в Лувре, ничего не менялось. Этот огромный дар не мог выпасть Марине просто так, ее выбрали за что-то, но она пока не знала причину, хотя кое-какие догадки у нее имелись.

Тот, кто не подчинялся голосу, оскорблял не саму Марину. Он плевал в ее дар.

Эта девка дважды не послушалась. Допустим, первый раз ей помогла случайность. Но на второй она каким-то образом справилась сама. Случилось всё на глазах Пономарева, что было особенно противно. Как только он увидится с шефом, выложит ему всё в подробностях. И как Марина пыхтела, пытаясь подчинить себе девку, и как та поливала ее бранью, и как унять ее смог только Пономарев.

Можно исправить положение, если все-таки ее подчинить. Разобраться, почему она выскальзывала. Шеф каждый раз повторяет, что если из ошибки был извлечен урок, значит, это был урок, а не ошибка. Марину раньше забавляла эта фраза. Казалась чепухой. Теперь она наконец поняла, что имел в виду шеф.

В подвале валяется ошибка. От Марины зависит превратить ее в урок.

Во время тренировок ей не удавалось добиться от куколок, чтобы они причиняли себе физическую боль. Максимум – щипок. Легкая пощечина. Всерьез навредить себе куколки не могли. Они только изображали попытку.

Девка нужна живой. Но никто не сказал, что она нужна целой.

В Марине было столько ярости, что, казалось, именно сейчас она без труда могла бы подчинить человек десять. «Встаньте и идите!» Или: «Упадите и умрите!»

Сложность состояла еще и в том, что она не представляла, как с полной силой использовать голос. Открыв в себе дар, Бурова пользовалась им, конечно, по необходимости. Но, кроме самого первого раза, эти случаи были мелкие, незначительные.

Заставить провизора отдать лекарство без рецепта. Намусорить – и приказать соседке отмыть грязный пол. Пройти без очереди.

Всё это, по совести говоря, ей быстро приелось.

Именно тогда появился шеф, который придал всему происходящему смысл.

«Всё это не ради меня, – сказала себе Марина, – а ради нашего дела».

Ее охватило радостное предвкушение. Вся ночь впереди, и девка в полном ее распоряжении. Завтра она предъявит шефу сделанный урок. Надо только немного потренироваться.

Сначала она взяла нож, но, подумав, убрала его и заменила на обычную ручку.

Она приплясывала и тихонько напевала, спускаясь по лестнице в подвал. Рюкзачок похлопывал ее по спине. В Марине стремительно вызревала и разбухала ее сила.

Когда она ввалилась внутрь, разве что не пыхтя, девка подняла на нее испуганный взгляд.

К куколкам надо было испытывать ненависть и любовь. Любви могло быть совсем немного, только один ванильный ломтик в большом мясном пироге. Но без нее ничего не получалось. Ненависти в Марине хватило бы на все человечество. Любовь приходилось откуда-то извлекать. Имитация в виде временной симпатии не годилась. Ей обязательно требовалось хоть за что-то полюбить свою жертву.

Касимову она возненавидела еще до того, как увидела своими глазами. Сотни подобных ей непромытых телок тянулись в Москву со всех окраин, готовые ложиться под кого угодно, лишь бы платили. Эта еще и рано начала. Потом они покупали себе квартиры, выходили замуж, рожали детей и стояли в одних очередях с Мариной, как будто имели на это право. Бурова испытывала к ним такое же омерзение, как если бы перед ней были многоножки в человеческом облике.

Когда она встретилась с Касимовой, отвращение только усугубилось.

Подстилка стариковская!

За что можно полюбить девку?

В ней ничего хорошего не было. Но Бурова представила, что, когда шеф закончит свои дела с Гройсом, он разрешит убить эту дрянь. И доверит сделать это ей, Марине. Она ощутила тяжесть камня в своей руке – потому что шлюх во все времена побивали камнями и нет оснований делать для них исключение в наши дни, – а затем вообразила, как бьет камнем в остроносое лицо, так, чтобы первым же ударом сломать этот птичий клюв.

Марина с нежностью улыбнулась Айнур и начала говорить.

Первые слова всегда рождались сами. Ей нужно было только выхватить ниточку из воздуха и свить в предложение. Иногда оно было лишено смысла – как сейчас. Так ей даже легче работалось.

– Ходила-ходила, встала, пошла, – певуче говорила Марина. – Крылья обломила, спалила, золу черной водой залила, сварила, выпила. Встала, пошла, давай садись.

Девка сопротивлялась первые полминуты, не больше. А затем глаза ее остекленели, плечи опустились. Лицо приобрело типичное для куколок туповато-сонное выражение.

– Наклонись вперед, покачайся, свались вбок, – сказала Марина.

Куколка упала со стула, не меняясь в лице. Подняться сама не смогла, Марине пришлось ей помочь. Вдохновленная своим успехом, она даже не стала ее бить.

Бурова вытащила ножницы и перерезала пластиковый хомутик. Руки куколки упали вдоль тела. Марина сосредоточилась, собираясь перейти к главному. Слова наезжали друг на друга, словно камни, ползущие с горы. Но голос не терпел суетливости, и Марина начала неторопливо:

– Возьми ручку, возьми, сожми крепко, держи в кулаке, держи как нож, крепко сожми. – Слова были простыми, значение имел порядок, в котором она их выстраивала. – Держи крепко, покачай туда-сюда, туда-сюда… – Глаза Касимовой были такими же сонными, на ручку в кулаке она не смотрела. – Вонзи ее в свою руку, ударь с размаха, не на месте она сейчас, пусть растет из руки…

Касимова с силой воткнула ручку себе в ладонь. Брызнула кровь. Бурова впилась взглядом в лицо куколки, но у той в глазах отразилось лишь нечто вроде удивления. Ручка выпала и покатилась по полу.

Марина перевела дыхание. У нее получилось!

Она судорожно обдумывала следующую часть эксперимента. Остается около пятнадцати минут. Дать куколке не нож, а шило. Пусть воткнет себе в щеку. Если это получится, то следующий этап – в глаз. Мозг повреждение щеки и руки не считает серьезным, а вот проколоть глазное яблоко – задача со звездочкой.

Ликование Марины нарушила неприятная мысль. Пономарев обязательно скажет, что она сама ранила куколку.

Бурова подобрала ручку с пола, машинально сунула в карман. Прежде чем переходить к новым пробам, нужно повторить то, что сделала девка, на камеру.

Телефон остался наверху. Да, записать, как куколка втыкает ручку… Будет забавно, если она попадет в ту же дырку. Как Робин Гуд, стреляющий так, чтобы одна стрела торчала из хвоста другой.

Марина отвернулась, сделала шаг к двери и спохватилась, что не связала Касимову. Не хватало еще, чтобы девка накинулась на нее, когда она вернется с телефоном. Сунув ладонь в карман за хомутиком, Бурова краем глаза уловила движение и начала поворачиваться, но не успела. У нее никогда не возникало необходимости драться или уходить от удара. Она умела бить пленников и пользоваться голосом. Этого было достаточно.

Но она не успела и рта раскрыть, чтобы сказать «стой», когда ей на голову обрушилась трехлитровая пластиковая бутыль с жидкостью для туалета.

Первым делом Айнур всерьез вознесла молитву богу вещей. Тот надоумил какого-то изобретателя создать бутыли с широкой боковой ручкой. Казалось бы, ничего особенного. Но врезать Буровой обычной канистрой она бы так не смогла.

Сначала Айнур испугалась, что жуткая каменная бабища мертва. Звук был такой, словно голова у Буровой лопнула. Из-под оттянутого века выкатился несвежим яйцом белый глаз. Но жилка на шее пульсировала под ее пальцами. Она обыскала карманы Буровой и нашла стяжку. Длины хомутика едва хватило на толстые запястья.

Айнур заперла подвальную дверь, подумала – и выключила свет.

Постояла, прислушиваясь.

Ее шатало и мутило. Пришлось прислониться к стене и переждать, когда пройдет приступ слабости. Босыми ногами она ощущала холод, поднимающийся от цементного пола. Болела шея и очень хотелось в туалет.

«Сначала мне нужна обувь».

В подъезд из квартиры она вышла в домашних тапочках, и те свалились, когда ее тащили в подвал. Ступня у Буровой в полтора раза больше, но та носила ортопедические ботинки на шнуровке, так что Айнур надеялась затянуть их покрепче.

Она поднялась по лестнице. Снова замерла, приложив ухо к двери. В глубине дома трещало то ли радио, то ли телевизор, но звуков, которые выдавали бы человеческое присутствие, Айнур не улавливала. Люди шаркают, дышат, сопят, кашляют, помешивают чай в стакане. Мужчины за пятьдесят постоянно издают глубокие страдальческие вздохи, сами того не замечая. Как старые кони в стойле. Айнур каждый раз, слыша эти вздохи от хозяев, едва удерживала смешок. Гройс, к ее облегчению, в этом отношении был существом почти беззвучным.

Вряд ли в компании с Буровой оставили другую женщину, но исключать ничего нельзя. Женщины куда тише мужчин. Они не почесываются, не рыгают, не храпят и не хрустят пальцами.

Айнур толкнула скрипнувшую дверь и прокралась в коридор.

Двадцать минут спустя она, пошатываясь, вошла на кухню и выпила залпом кружку холодной воды. Часы показывали половину десятого. За окном изредка шумели машины, но чаще доносился собачий лай.

Айнур сходила в туалет, нашла аптечку, промыла и заклеила пластырем рану на ладони. Ее беспокоило, что она повсюду оставляет за собой кровавые следы, но представив, как перекосит Пономарева, Айнур повеселела. В холодильнике нашелся шоколад, и она съела половину плитки, хотя не любила сладкое. Надо восстановить силы. На столе валялся телефон Буровой. Он был заблокирован, и когда Айнур взяла его в руки, экран включился. Она остолбенело уставилась на дату и день недели под часами.

Пятница?!

Из квартиры Гройса она вышла в среду.

Это на время лишило ее самообладания. Двое суток выпало из жизни. Неудивительно, что ее шатает.

Как ни странно, именно слабость привела ее в чувство. Айнур встала и ощутила, что ноги подгибаются. «Тело меня подводит, – подумала она. – Если и разум будет подводить, что от меня останется? Надо успокоиться».

В любую секунду может вернуться Пономарев. Или кто-то из помощников Католика – Гройс говорил, их много. Он обнаружит, что Буровой нет, и пойдет в подвал, чтобы проверить, не с пленницей ли она. Ну и что? Это даст Айнур время, чтобы удрать.

Успокоиться здесь, среди гомонящей толпы чужих вещей, было непросто. Но Айнур уже видела, что в доме не живут: это временное убежище и место, где можно спрятать таких, как она. Всего две комнаты и низкая душная мансарда. Зато крытый утепленный гараж на три машины, соединенный с домом прямым проходом. Из мансарды она рассмотрела, что от ближайших построек ее отделяют, кроме высоких заборов, по сто метров земли с каждой стороны. Участок был так густо засажен деревьями, что казалось, дом стоит в лесу.

В шкафу нашлись кроссовки. Больше на три размера, но Айнур запихала в носок скомканную газету и хорошенько затянула шнурки. Осмотрев столовые приборы, она выбрала два ножа. Один – вроде грибного, с лезвием-коротышом. Второй чуть побольше, длинный и тонкий. Она понимала, что в драке второй бесполезен: легко сломается. Но в драке и она сама бесполезна.

Ножи ей нужны были для другого.

Чтобы разблокировать телефон Буровой, нужно было ввести четыре цифры. С отпечатком пальца было бы куда проще… Но без телефона не обойтись. Айнур не собиралась уходить отсюда, не дозвонившись до Гройса.

На первый взгляд это решение казалось безрассудным. Надо смываться… Но это решение диктовал страх. «Тебя здесь убьют! Здесь опасно!»

«А где не опасно? – стиснув зубы, спросила Айнур. – У Гройса, которого я оставила с открытой дверью? Или в каморке моей не опасно? Сейчас мне худо везде. Надо хотя бы что-то выяснить, прежде чем ломиться вслепую».

Телефон старика она помнила наизусть. Узнать у Буровой код, позвонить Гройсу и выяснить, что произошло за эти два дня, – вот что нужно сделать.

Она очень старалась действовать хладнокровно. Но при мысли о крови, которая попадет на нее, Айнур замутило. А кровь будет обязательно, потому что Бурова не скажет ничего добровольно. Возможно, она вообще лежит без сознания, и тогда вся затея с ножами изначально обречена.

«С пытками, – поправила себя Айнур. – Затея с пытками, а не с ножами». Очень важно называть вещи своими именами – так учил ее Гройс.

По-настоящему пытать Бурову она не собиралась. По ее замыслу, несколько порезов должны были убедить страшную каменную бабу, что Айнур, озверев в заключении, пойдет на всё. Бурова испугается и назовет цифры кода.

Ничего сложного, верно?

Если бы не кровь…

«Тряпка нужна, – трезво сказала она себе. – И лучше побольше».

Вернувшись на кухню, Айнур поискала полотенца, но нашла только рулон бумажных. В шкафчиках полотенец не оказалось, и она уже решила, что стащит с постели простыню, когда вспомнила про кладовку. Мимо неприметной дверцы в коридоре она прошла, не заглянув внутрь. «Может, хоть там найдется пара тряпок?»

Айнур отдавала себе отчет в том, что оттягивает встречу с Буровой. Ищет ненужную тряпку, притворяется, что занята делом.

«Я только посмотрю».

Тряпка вдруг стала очень важна, без нее нельзя было уходить из кухни. Это было важнее ножей, важнее даже телефона, и Айнур сдалась перед этим настойчивым голосом.

Она открыла дверь, заложенную на тонкую задвижку толщиной не шире ее заколки.

В кладовке на полу лежал Маевский.

Дождь зарядил с самого утра. Стекла умылись до голубизны, по фасадам потекли струи воды. Воздух запах взбитой пылью и одновременно чистотой.

Он вышел на четвертом, отряхиваясь, как охотничий пес после заплыва. Хорошее было время, когда мужчины носили шляпы! А теперь что? Либо кепка, либо зонтик – самое милое и неудобное изобретение человечества. В кепке он выглядел как продавец арбузов. А зонтики любил и регулярно привозил из заграничных поездок. Обитали они в круглой подставке – яркие, точно бабочки, сложившие крылья.

Он вообще любил использовать вещи не по назначению. Зонты, например, были чем-то вроде магнитиков на холодильник. Приятный сувенир на память. Только магнитики – это дрянь. А зонтик – вещь!

По коридорам телестудии разносились всхлипы и сдавленный плач. Он вынул платок, прижал к глазам.

Навстречу ему попалась помощница Иды, зареванная и несчастная.

– Ян Владимирович, как же так? – Девушка пыталась сдержаться, но снова заплакала.

Он обнял ее, отечески погладил по спине.

– Дианочка, невозможно. Не-воз-мож-но! – Он прерывисто вздохнул. – Но нам осталось его детище. Витя хотел, чтобы мы позаботились о нем.

– Да-да, правда… Не могу, постоянно слезы льются…

Он отстранился и отечески взял ее за плечи.

– Надо плакать, Дианочка. Надо. Мы же люди, а не роботы. – Словно в доказательство, что он тоже человек, глаза его увлажнились. – Мы имеем право плакать. Имеем полное право плохо работать в эти дни, болеть, страдать, совершать ошибки. Не упрекай себя ни в коем случае. Я же знаю, ты у нас известный перфекционист…

– Спасибо! – всхлипнула она. – Вы всегда утешаете, Ян Владимирович…

Визажисты в гримерке ревели не скрываясь. Стояли кружком, как три грации, переплетя руки, и тихонько подвывали. А на столе гора коробок из-под пирожных. Сладким утешались, плакальщицы…

– Девочки мои, девочки… – мягко сказал он, постучавшись в открытую дверь. – Милые вы мои, хорошие.

Грации тут же повернулись к нему губами. Тьфу, черт! Рот Фронт какой-то… Пора бы уже привыкнуть к этой моде.

Он нес понимание и жалость, и грации тоже приникли к нему.

– Всё время кажется, что он вот-вот появится здесь, – сказала одна.

– Я буквально голос его слышу, – добавила вторая.

– Это вообще пройдет когда-нибудь? – со страданием в голосе спросила третья.

Он с трудом удержался от смеха. Люди ужасно забавны в своих крайних проявлениях: в ненависти, скорби, любви… У этих троих скорбь была старательная, ученическая, и если бы никто не смотрел, каждая из них с облегчением вернулась бы к своим делам.

– Писатель Джон Грин сказал: «Горе нас не меняет, оно раскрывает нашу суть». А еще он сказал, что только труд излечивает скорбь. И сладкое, – добавил он неожиданно. – Закажите торт, девчонки, и съешьте в память о Вите. Он бы одобрил. Любые траты утверждаю – ну, в пределах разумного, конечно. Но в вашей разумности я никогда не сомневался.

Так он продвигался по коридору, притормаживая на каждом шагу. Мужчинам молча пожимал руку, задерживая рукопожатие на две секунды дольше обычного, – это символизировало общую утрату и заодно преодоление. С женщинами позволял себе теплые объятия. Когда он вошел в свой кабинет, по щекам его текли крупные слезы.

– Ну наконец-то, – сказал Пономарев.

– Здрасьте, – буркнула Марина.

Он повернул ключ, тщательно вытер лицо и сунул платок в карман.

– Плачь и смотри! Со стороны! – вполголоса пропел он, пританцовывая в сторону своего стола.

Двигался он, несмотря на полноту, изумительно грациозно и легко.

– Вообще из другой оперы, – заметил Пономарев.

– Ну-ну, покритикуй меня еще!

– Песня реально о другом…

– Сначала гони должок, Сашенька! – Он плюхнулся в кресло и просиял им навстречу широкой улыбкой. – Я же говорил, что никто разницы не заметит! Талант! Как он запел еще из коридора, а? Это, между прочим, его находка! «Голос входит прежде лица и подготавливает почву для его появления». Прямо птица-пересмешник. Игра-а-ай, рассвет-чародей, на флейтах ветров, на струнах дождей! А вы еще спорили…

– Был один момент, когда всё чуть не накрылось медным тазом, – заметила Марина.

– А-а-а, это когда Ида к нам рванула? У нее глаз-алмаз, да. Но не разоблачили же? Не разоблачили!

– Вы вмешались, – сказал Пономарев, отсчитывая купюры.

– А не было такого уговора, чтобы я не вмешивался!

Кантор деловито спрятал выигрыш в портмоне и крутанулся в кресле.

– Ладно, Мариночка Яковлевна, дай-ка я на тебя посмотрю поближе.

Она не двинулась с места, но света из окна было достаточно. Кантор, прищурившись, разглядывал обвисшее лицо, провалившиеся серые подглазья и запавшие губы.

– Краше в гроб кладут, – резюмировал он. – Твое счастье, что Домбровский сыграл в ящик. Сейчас всё можно списать на душевные страдания. А то зарядили бы тебя на полный чекап, потому что выглядишь ты, извини, как после группового изнасилования. Как выбралась от Калинникова?

Марина плотнее обхватила рюкзак: новый, темно-синий.

– Вам подробностей очень хочется? Может, потом как-нибудь? Вроде бы есть что обсудить…

– Ну, как скажешь, – помолчав, согласился Кантор. – Чирикни только мне на ушко, подчищать надо ли за тобой?

Бурова подумала и коротко мотнула головой.

– Ба! Все живы? – удивился он. – Это что-то новенькое!

– Ну так Саши-то со мной не было… – проговорила она.

Секунду Кантор таращился на нее, а потом зашелся в тихом повизгивающем хохоте.

– Миленькая моя, я тебя не узнаю! Чувство юмора! Жалящая ирония! Как она тебя поддела, а, Сашур? Благородный дон поражен в пятку, ну?

– Поражен, – кивнул Пономарев. – Кого вы хотите на место Домбровского?

– А не решил пока, – легкомысленно отозвался Кантор. – Главное, что Витя закончился. – Его круглое личико посуровело. – Знали бы вы, как он меня задолбал…

Он поднял потемневший взгляд на помощников.

– Знаем, – скупо уронила Марина.

Пономарев только кивнул.

В последний год Домбровский стал невыносим. К советам заместителя он прислушивался всё меньше, лез рулить тем, в чем ни черта не понимал… Но главное – им овладела навязчивая мысль свернуть шоу.

Формальной причиной было падение рейтингов. Однако созданная Кантором машина работала исправно, и было только вопросом времени, когда они выкарабкаются из этого провала.

И всё же Домбровский собирался уничтожить их детище. В кризис среднего возраста он вошел, как в пике, и вынес из него убежденность, что не желает видеть свое имя связанным с «Магическим боем». О том, кто в действительности создатель шоу, мало кому было известно. Для широкой публики лицом и канала, и шоу оставался Домбровский. Он сам приложил к этому руку.

И вдруг передумал. Его, видите ли, тошнит от мудаков, изображающих пассы на камеру. Он, видите ли, понял, что они развращают зрителей. «Витя, голубчик, зрителей развращает зарплата размером с прожиточный минимум и ставка по ипотечному кредиту, – убеждал его Кантор. – А мы даем им надежду и веру в чудо. Мне письма несут ящиками, бумажные, со всей страны. Не веришь – в кабинет мой зайди».

«Яник, я верю, – отбивался Домбровский. – Это ничего не меняет. Потакание низменным инстинктам – так это раньше называлось». – «А вот не надо! Не надо лишать зрителей субъектности и решать за них, что они хотят смотреть!» – «Брось, Яник! В этом смысл телевидения: кто-то решает за толпу, чего она хочет, и потом убеждает ее, что именно этого она и хотела. Мы зрителям объясняем, что это они – сборище жадных тупых уродов». – «Витя, но ведь это правда, – кротко сказал Кантор. – Они такие и есть».

«Это правда, – ответил ему тогда Домбровский. – Но это не вся правда».

Витя вбил в голову, что они несут дурное. Сажают гнилое семя, которое со временем даст ядовитые плоды. С этой догадкой он слишком близко подошел к истине. Да и Ян каждый день ожидал подвоха. Домбровский имел привычку рубить сплеча. Черт его знает, что ему наутро взбредет на ум! Закроет передачу – они и пискнуть не успеют.

Но, слава Гройсу, всё устроилось лучшим образом.

– Есть новости насчет Черткова, – бесцветно уронил Пономарев.

По лицу его было понятно, что ничего хорошего он сообщить не собирается, и Кантор обиженно выпятил нижнюю губу.

– Что ты, Саша, за человек! Миг триумфа моего оборвал на взлете. Может, у нас тут дюжина Домбровских и их отстреливают по осени, как уток? Витя был такой один. Дай насладиться успехом. А ты еще ванговал, что Гройс скопытится… Нет, он молодчага! Вот что значит насыщенная сексуальная жизнь в его-то возрасте…

– Потенцию Гройса с Мариной обсуждайте, мне это малоинтересно, – непочтительно отозвался Пономарев. – Вы, конечно, не в курсе, что на юго-западе вспышка сальмонеллеза в школах? Новости читаете?

– Только те, где мне рассказывают про мой успех. Что еще за вспышка?

– Двести детей по больницам. Чертков под следствием. По неофициальным данным, сальмонеллу нашли в курятине. Мест в больницах не хватает, школьников распихали по всем инфекционным в Москве, родители надрываются и требуют наказания виновных.

Кантор распустил губы и утомленно прикрыл глаза.

– О-о-ох, ну дела. Как же так, стоило отвернуться – и заполыхало! Знаешь, что надо сделать для начала? – Он наконец открыл глаза, и по лицу его расползлась лукавая улыбка: – Для начала, Сашура, подкинь СМИ фамилию человека, ответственного за назначение Черткова.

Пономарев вскинул брови:

– Софья заходила через жену Чиновника, – напомнил он. – Мы его довольно долго обрабатывали.

– И он выполнил всё, что от него требовалось. Мы его, клеща, два года сковырнуть не могли. А теперь, когда Чертков жидко обосрался, полетят все вышестоящие бошки.

– А дети как же? – вдруг спросила Бурова.

Кантор склонил голову набок:

– А что дети? Скажи, Мариночка, не держи в себе. Любую точку зрения приму. Где неправ – постараюсь исправить.

– Они тоже жидко обосрались, – невозмутимо пояснила Марина.

Пономарев поперхнулся водой и закашлялся. Кантор изумленно покрутил головой, восхищенно округлив глаза.

– Медведица моя, второй раз меня поражаешь за это утро! Ведь не было у тебя раньше юмора, ну не было же! Откуда взялся? Да еще и душевный такой…

– Испытания Марину закалили, – отозвался Пономарев. – Ян, мы точно сдаем Чиновника?

– Абсолютно. У меня три кандидата на его место, один лучше другого. И никаких плясок с ними не понадобится. Чертков, милый мой, это пешка, нечистоплотная и тупая. Но пешкой мы сшибли с доски целого слона. Ладно, что по расследованию тройного убийства?

– Для Светловой и Воденниковой предполагают съехавшего на религиозной почве фанатика. Фанатичку, точнее. Я нашел годную кандидатуру, баба там отбитая наглухо, но действовать нужно аккуратно.

– Мы никуда и не торопимся…

– По поводу убийства Игнатова шерстят его соперников. В его любовных делах черт ногу сломит, там полгода можно разбираться…

Пономарев продолжал говорить. Кантор кивал и думал, что простые заблаговременные действия всегда себя оправдывают. Как негодовал Саша, когда он распорядился на все сотовые своим оккультистам поставить программы слежения! «Как мы это сделаем, скажите на милость? А главное, какой смысл? Они через полгода новый телефон купят – и что?»

Ну, во-первых, сделать-то оказалось проще простого. Собрали всех вместе, сообщили, что кто-то сливает информацию о съемках: фоточки, записи разговоров… Так что либо служба безопасности прямо сейчас проверит у всех телефоны, либо считайте, что контракт с вами разорван.

Выдали аппаратики как миленькие. И своими руками разблокировали. Даже не пискнул никто о праве на защиту информации. Дальнейшее было делом техники. На то, чтобы оснастить все айфоны, самсунги, и прочие ксяоми червячком-шпионом, понадобился какой-то час.

Во-вторых, люди все оказались сознательные. Ну, по большей части. За избыточным потреблением не гнались, модели телефонов меняли редко.

Но главное-то в другом.

Десятого мая ровно в десять утра в ватсап Пономареву упало голосовое сообщение. Механический голос с расстановкой прочитал: «Ильичев. Кумякин. Бельченко. Кобзарев. Нутрихин. Хайретдинов. Троянов. Ямских. Поскребышев. Гордиенко. Зелихова. Сорокина. Всё это люди, с которыми работают нанятые тобой экстрасенсы и тарологи. В списке еще пятнадцать человек. Через три дня ты должен перевести деньги на номер счета. Мы не настаиваем. На эту информацию в любом случае найдутся покупатели. Не вы, так кто-то другой. Если вдруг этого не случится, мы выйдем с публичным разоблачением. Денег будет меньше, морального удовлетворения – больше. Ты сейчас говоришь себе, что слова одного человека ничего не значат. Нас – много. Правда выйдет наружу с большим грохотом и шумом. Трое суток. Время пошло».

И сумму прислал отдельно прописью, тварь.

Полчаса спустя Саша уже был в его кабинете. Сонная Марина приползла часом позже.

– Допустим, насчет пятнадцати фамилий – это блеф, – задумчиво сказал Кантор.

– Нам и названных хватит. – Пономарев зубами не скрипел, но был к этому близок. – В этом списке есть те, с кем наши давно не работают. Как их вычислили?

– Саша, давай без нервов…

Но Кантора послание тоже поразило. Чего-то такого он ожидал, но был уверен, что случится единичное выступление. Крик дятла, а не стрелецкий бунт. Хотя насчет «нас много» этот хитрован тоже подвирает. Раздувается, как африканская лягушка, хочет значимости себе придать.

– Максимум двое-трое, – рассудительно сказал он. – Обрабатывали остальных потихоньку, выведывали, куда те ездят, заносили тайком в блокнотик, собирали компромат… Это как раз дело нехитрое.

– Бельченко нас просто перемолотит, – отчужденно сказала Марина. – Когда свиньи трупы сжирают, после них тазобедренные кости хотя бы остаются. После Бельченко ничего не останется. Да и Кумякин…

– Поистери мне еще! – прикрикнул Кантор. – Ладно, к делу. Ты список подозреваемых составил, Саша?

– Я вам его уже даже отправил. Пятнадцать человек.

Кантор прищелкнул языком:

– Многовато. Мы не можем себе позволить вырезать столько народу. Повторяю, реально их двое-трое, не больше… Много – это уже мятеж, а на осмысленный мятеж наши оккультисты не способны. Мы имеем дело с аутсайдерами, которые сбились в кучу. Ну кто там может быть? Воденникова, например. Смутьянка вечная. – Он с силой потер уши. – Что же с ними делать? Может, всех где-нибудь запереть? Марина, сколько человек ты успеешь обработать за трое суток? Чтобы каждый перед нами как перед боженькой отчитался.

Бурова задумалась.

– Десятерых. Максимум. Без гарантий. Вам проще сыворотку правды им вколоть.

– Нет, не вариант. – Он легонько постучался лбом о столешницу, повернул башку набок и уставился на них, словно приговоренный, ждущий лезвия гильотины. – А вот если я вам напомню, что мы им ставили крота?

– Ну и что? – отозвался Пономарев.

– А то! Думаешь, они в закрытом чате обсуждали вероломные свои замыслы? Или все-таки им понадобилась встреча с глазу на глаз?

После этого всё закрутилось очень быстро. Сашура проверил программу, и хотя кого-то в ней уже не было – тех, кто успел обновить телефоны, – хвостики троих сходились девятого мая. Прежде эти трое не встречались, за совместным досугом замечены не были, и повод для того, чтобы собраться в одном месте, должен был у них быть очень веский. Воденникова, Светлова и Игнатов. Игнатов! С баб спрос небольшой, но Борька, неблагодарная сволота! «Вонзил кинжал убийца нечестивый в грудь Деларю»!

Кантор, как всегда, решил использовать мерзавцев с толком. Прикончить так, чтобы остальным неповадно было. Что именно неповадно – им знать не обязательно, но чтоб точно знали: выступать против него вредно, от этого умирают. Он бы еще и головы предателей расставил на пиках вокруг здания на Студеной, будь его воля.

Но одно смущало его. Никто из троих не мог ни придумать, ни воплотить такой план.

– Саша, они тебя боятся как огня, а тут вдруг – целый шантаж! Суммами-то какими оперировали, ты оценил?

– Хватило бы каждому на безбедную жизнь в Каталонии.

– Почему именно в Каталонии? Нет, не объясняй, не до этого сейчас. Кто-то их организовал. До меня не добрался, поверил этим остолопам, что ты всем заправляешь. Потому и письмецо отправили тебе. – Его осенило. – Да ведь они следили за тобой! Вот откуда фамилии! А я тебе сто раз говорил: ты со своим помешательством на личных встречах подведешь нас под монастырь!

Пономарев подвигал челюстью.

– Мое помешательство, как вы выражаетесь, обеспечивало нам до сих пор полную лояльность ваших оккультистов.

– Вижу я эту лояльность! В прямом эфире наблюдаю! Ты не сатана, чтобы лично грешникам являться. Впрочем, уверенности в твоей человеческой природе тоже нету никакой. – Он вдруг хихикнул. – Оккультисты, говоришь… Заправлял ими не оккультист. Вытащить бы из-под лавки ту гниду, которая за тобой следила… Ты хоть раз заметил что-то? Сердечко ничего не подсказало? Не шепнуло – мол, ведут тебя, Сашенька?

Пономарев отрицательно покачал головой.

– Значит, профессионалов наняли. Расстарались. Обыскать надо как следует вещи Игнатова, Воденниковой и Светловой. Может, там хоть какая-то ниточка отыщется… Найдем частного детектива – найдем того, кто нам ультиматумы выдвигал.

Всё вышло совсем не так, как планировал Кантор. Но в итоге сложилось лучше некуда, так что он был не в обиде.

Полина Кравцова пыталась сунуть деньги, но в реанимацию к дочери ее все равно не пустили. Замученный врач коротко поговорил с ней, и все эти пять минут телефон его разрывался от звонков других родителей. «Воспаление оболочек головного мозга, попросту – менингит… Делаем что можем».

Она бы заплакала, но у нее только зубы постукивали в сухой истерике.

Младший, Тимофей, остался в инфекционном отделении. И радоваться бы, что не в реанимации… Но его постоянно рвало, несмотря на капельницы, губы обметало лихорадкой, а кожа, к ее ужасу, посинела. «Воспаление, интоксикация», – отвечали на ее расспросы врачи. Как будто это объясняло, почему у нее ребенок синий.

И посещения запрещены. Слава богу, телефон у ребенка не отняли. Тимофей слал ей селфи и в подробностях описывал, сколько раз его сегодня тошнило, а сколько – поносило.

Полина добрела до скамейки, где ждал ее муж, рухнула рядом с ним и вытащила сигаретную пачку.

– Они мне ребенка угробят, – сказала она, глубоко затянувшись.

Полина сама не знала точно, о ком из двоих детей говорит.

– Передачу приняли, всё нормально? – спросил Гена.

– Ты меня слышишь вообще? У Милены менингит. Она может дурой остаться навсегда. Мы ее с ложечки кормить будем! Она там лежит… без сознания… голая, под простыней, вокруг врачи ходят, а они почти все мужики… Я читала, как это всё в реанимациях устроено! Лежат, как трупы после боя, вповалку… А это дети наши, понимаешь, дети!

Муж поерзал на скамейке и положил руку ей на плечо.

– Поль, ну чего ты, не психуй. Всё обойдется. Сейчас, знаешь как научились лечить!

– Они только взятки научились брать! – выпалила Полина, хотя как раз с этим у нее ничего не вышло.

– Даже рак сейчас лечат, – бубнил Гена. – Раньше это вроде как был приговор. А теперь – нет. Ну чего ты, Поль, ну ничего, как-нибудь выберутся, они у нас котята могучие, вспомни, даже гриппом не болели ни разу, иммунитет у них нормальный, а ты Миленку грудью кормила, считай, до года, это ж такой заряд на всё детство… Ты ее своей сиськой, можно сказать, вооружила, как щитом. Ну, в смысле, не самой сиськой… Ты поняла, короче.

Полина хотела злобно ответить, что ему-то, конечно, всё пофигу, потому что он может себе еще детей настругать хоть дюжину, а вот у нее других уже не будет!.. Но вдруг вспомнила, как держала маленькую Милену на руках. При виде груди девочка начинала смешно причмокивать и закатывать глаза, словно гурман перед столом, уставленным яствами… Они с Геной хохотали до слез и даже, кажется, видео снимали, куда-то оно потом запропастилось, найти бы.

Сигарета обожгла ей пальцы, она вздрогнула и выронила окурок. Гена подхватил ее руку, подул на пальцы. Полина смотрела сбоку на его небритое красное лицо… И вдруг ее поразила простая мысль, что он тоже переживает за детей. Что ему тоже плохо.

Прежде она об этом не задумывалась. В своем воображении втроем с детьми она образовывала непроницаемую ячейку, наполненную страданием, физическим и моральным. А Гена болтался где-то поодаль. Вспомогательный элемент, не основной.

Весь ее обличительный драматизм растаял. Страх за Милену и Тиму никуда не делся. Но она крепко сжала ладонь мужа, и ей стало легче.

– Ну чего ты, Полинка, чего… – Он прижал ее к себе, трясущуюся, мокрую от слез.

– Гена, я вот что не понимаю, – выговорила она наконец. – Разве мы такое заслужили? Чтобы сразу двое детей отравились, и как сильно!

– Да при чем здесь заслужили… Разве такое заслуживают? Ерунду говоришь. Не надо было вообще готовую еду им покупать. Лучше бы мы контейнеры в школу собирали, как раньше.

– Нет, ну правда, Ген! Мы же с тобой родители хорошие и люди вроде неплохие, живем честно, работаем, не воруем… Почему именно с нами такое произошло?! Несправедливо это – то, что с нами произошло! Несправедливо!

Во дворе больницы стояла часовня, похожая на маленький пасхальный кулич. Старуха в черном платке сметала веником мусор с крыльца.

– Хочется, знаешь, зайти туда и прямо у Бога спросить: ну зачем ты так с нами? – Полина махнула в сторону часовни. – Вот каждую икону обойти и головой в нее побиться: за что?! Мы же ни в чем не виноваты. Дети не виноваты! Я ни в чем не виновата!

Муж бормотал что-то утешительное. Грязно-сизые ели неприветливо помахивали ветками у больничного корпуса. Старуха в платке закончила подметать, выпрямилась и кинула стае голубей то ли пшено, то ли хлебные крошки, – но недобросила, и они мелко рассыпались по только что вычищенным ступенькам часовни.

Плыл запах отварной картошки по квартире. Грелась водка в графине, которую Айнур выставила из холодильника. Селедка распласталась на разделочной доске.

Никто из них не притронулся к еде. Гройс только пил воду и заставлял пить Никиту с Айнур.

– Вода есть топливо для работы мозга.

У Никиты было что ответить, но он проглотил колкость и проворчал:

– Вода в меня уже не лезет…

– Вода, значит, в тебя не лезет, зато пиво – как в сухую землю, – язвительно заметил Гройс.

– Безалкогольное же!

– Михаил Степанович, что теперь с нами будет? – спросила Айнур.

Гройс откликнулся не сразу. Он полулежал на диване, укрывшись пледом. По спинке дивана широко вышагивал Прохор, точно медицинское светило у постели сложного пациента, и время от времени категорично щелкал клювом.

Их победное собрание превратилось в тризну.

– Я не знаю, – сказал наконец старик. – Хотелось бы надеяться, что они оставят нас в покое. Мавр сделал свое дело: натравил Калинникова на Домбровского. Мы отлично послужили Канторовичу. На его месте я бы выдал нам медали, но вряд ли он в курсе, что мы обо всем догадались. Именно это нас и защищает до поры до времени. А я-то думал – почему Пономарев так гонит с убийством Калинникова…

– Двое суток, – сказал Маевский, думая о своем. – Как под пресс поместили.

– Или чучело бы из нас набил и поставил в офисе на входе. Как ежедневное напоминание о его гении…

– Да хватит вам себя грызть, – сердито сказала Айнур. – Ну, обманули! Вам, Михаил Степанович, просто обидно, что вас мошенник облапошил. Но он вообще-то не просто мошенник. Он страшный человек. А вы совершили ошибку. Сами же меня учили, что такое случается.

Гройс тяжело вздохнул:

– Это не тривиальный обман. Мы всё время плясали под его музыку. Он только пальцами водил над сценой, а мы дергались в такт его движениям, полагая при этом, что оказываем сопротивление. И гордились собой! Гордился ты, а, Никитушка?

– После того как меня в доме Пономарева упаковали, уже не очень.

Старик не стал щадить его самолюбия:

– Если бы не Айнур, сейчас бы уже в мешке лежал, в землице сырой.

– Если бы не Айнур, мы бы оба лежали, – в тон ему пробормотал Никита.

Он взглянул на девушку. Айнур сидела на своем коврике возле книжного шкафа, и лицо ее было сосредоточенным. «Мы тут как дети, которые устраивают себе убежище под столом, – подумал Маевский. – Палатка из простыни и маминой шубы».

– Айнур, а ты о чем задумалась? – позвал старик.

– Пр-р-равду говори! – выкрикнул Прохор.

Часто он промахивался со своими репликами, но иногда попадал так точно, что это вгоняло в оторопь. Айнур вздрогнула и посмотрела на птицу.

– Мне кажется, я должна вернуться к Левашовым.

Маевский и Гройс уставились на нее. Попугай запрокинул голову назад, словно пытался затылком побиться о собственную спину.

– Проша, что ты об этом думаешь? – хмуро поинтересовался старик.

Попугай молчал.

– Тогда спрошу я. Зачем ты хочешь вернуться?

Айнур задумалась, подбирая слова. Нужно объяснить так, чтобы они поняли. Всё расставлено по своим местам, безумный сумбур последних дней наконец-то упорядочен, и только в одном месте, если взглянуть пристально, – клубящаяся туча хаоса. Казалось бы: не смотри! Но Айнур не могла не смотреть.

– Селиванова убили, да? – начала она. – Мы все в этом уверены?

– Ну допустим…

– Единственное, чего мы не знаем, – кто это сделал. Все повторяют, как заведенные, что в доме никого не было, кроме Лиды и дворецкого. Но это неправда. На кухне оставался повар, в будке – охранник…

– Лида прибежала после выстрела к охраннику, и тот был на месте, – тут же сказал Никита.

– Бурдонов. Да. Но есть еще второй: Кривец. А если они были вдвоем? Кривец мог войти с черного хода, там есть слепая зона. Кто знает о таких пробелах в безопасности лучше, чем охрана! Или его впустил Бурдонов. Записи с камер можно перезаписать?

Попугай вытянул шею и вопросительно уставился на старика.

– Перезаписать можно. – Гройс вздохнул и уселся. – Но дверь в Петину комнату каким образом закрыли изнутри? Код от сейфа с оружием как выяснили?

– Левашов мог сообщить код охране…

– Сомневаюсь.

– Значит, Ирина Мукосеева разузнала, подглядела, например, и передала повару. – Айнур изобрела эту версию на ходу, но она выглядела правдоподобной. – Они же любовники. А Мукосеева отвечает за кабинеты и спальни хозяев. Горничные вообще-то всё знают.

– А вторая горничная, как ее… Романенко? – Оказалось, что Маевский запомнил фамилию Валентины. – Почему ты ее исключаешь?

Айнур развела руками:

– Я не исключаю. Просто она, ну, добрая. И к тому же любила Петра Алексеевича.

– О доброте человека после пары дней знакомства судить опрометчиво, – заметил Гройс. – А что касается любви… Петя в своих планах Романенко не учитывал. Сильный удар для влюбленной женщины.

– Откуда вы знаете?

– Дом рассчитан только на него и сына.

– И кровать-полуторка, – добавил Никита. – Кто для двоих выберет полуторку? Селиванов собирался ее заказать для себя одного.

– И еще он был с Валентиной откровенен, Айнур, а быть откровенным с влюбленной женщиной – это ненужная жестокость, и мужчину она не красит.

– Что вы имеете в виду?

– Петя мог выложить начистоту, что не рассматривает ее в качестве спутницы жизни. Романенко устраивала его как любовница, но он не хотел делать ее частью своей семьи. Семья состояла из него и сына, не уверен, что в нее был доступ кому-то еще. Во всяком случае, не его подругам.

– Она вся серая от горя! – Айнур пыталась защитить Валентину.

– Как многие женщины, убившие своих мужей. И мужья, расправившиеся с женами. Знала бы ты, сколько я видел людей, которые… – Гройс оборвал фразу на полуслове. – Похоже, мы перешли к обсуждению кандидатур потенциального Петиного убийцы.

– Потому что он в доме, Михаил Степанович! Я не знаю, каким образом он выяснил код от сейфа и запер дверь изнутри! Но это кто-то из них! В сговоре с горничными или сам по себе!

– Тише, тише, не горячись… Ну допустим. Но как ты собираешься это выяснить?

– Вы позвоните Левашовой и скажете, что нужен еще один… – Она пощелкала пальцами. – Сеанс! Еще один сеанс, чтобы окончательно изгнать плохую энергию самоубийцы. Пока я нахожусь там, попробую разговорить повара. И всех остальных тоже… попробую. Мукосееву. Романенко. Если получится, и охранников.

Никита хлопнул ладонью по полу и с сарказмом сказал:

– Огонь, а не план! «Попробую разговорить!» Михаил Степанович, Христом-богом прошу: не поддавайтесь! Повар ее там же на месте разделает и подаст Левашовым на обед. Он кореец, у них с этим запросто.

Айнур враждебно уставилась на него.

– Ты считаешь, я безмозглая? Не смогу поговорить с человеком и что-то у него выяснить? Потому что слишком тупая, да?

– Я за тебя беспокоюсь! При чем здесь тупая?!

– Ты заранее уверен, что я не справлюсь!

– Ты даже позвонить не сможешь из дома, если что-то пойдет не так.

– Не надо было тебя развязывать! Лежал бы в кладовке у Пономарева, горя бы не знал!

– В следующий раз сделай милость! Лучше уж в кладовке, чем выслушивать вот это твое все!

Оба спохватились, что свалились в склоку на глазах Гройса, и одновременно замолчали. Айнур поджала губы. Маевский отвернулся.

Гройс замер, что-то прикидывая. Смотрел он в сторону, и лицо у него стало такое, словно он позабыл и про обоих помощников, и про всё, что случилось. Никита уже собирался окликнуть его, когда старик очнулся.

– Я позвоню Левашовой. Если энергопрактик ей больше не требуется, значит, так тому и быть. Настаивать не стану. Помянем Петра Селиванова и забудем.

Возвращаешься на старое место. Туда, где без тебя все шло по накатанной, тихо и неспешно. Туда, где ничего не изменилось.

Но ты изменился, и потому первые часы после возвращения всегда странны. Ты – фигурка из «Тетриса», которая должна была точно заполнить паз, но в полете отрастила дополнительные фрагменты и теперь никуда не вмещается. Сбоку торчит угол треугольника, снизу – отросток из двух клеточек.

Именно так ощущала себя Айнур.

Для обитателей дома Левашовых прошло несколько дней. Наполненных тем же, чем и всегда: монотонной работой, обыденными разговорами. Даже макароны в холодильнике остались в том же контейнере, в который она сама переложила их из кастрюли.

Айнур, глядя на календарь, готова была согласиться на три дня. Но по внутренним часам для нее миновали месяцы, в течение которых ее запирали в подвале, били по лицу, Маевский прижимал ее ладонь в темноте к своим губам, они шли за Гройсом, рюкзак с чужим прахом колотил ее по спине.

– Айнур, вот так сюрприз! – Валентина заулыбалась, увидев ее. – Анастасия Геннадьевна предупредила, что ты приедешь, но я отчего-то всё равно не верила… Ты в прошлый раз исчезла, как Золушка с бала. Что случилось?

– Дома были проблемы, – соврала Айнур и тотчас спохватилась: в каком доме, она же рассказывала, что сирота…

Улыбка Вали померкла. Но ловить Айнур на вранье она не стала.

– Сегодня хозяев не будет до вечера, в такие дни мы всегда генералим. Ну, без перебора, не по полной программе, сама понимаешь. Вычищаем то, что в повседневной уборке обычно не успеваем. Столовую после тебя можно месяц не мыть, Ирина занимается кухней, я с парогенератором ползаю: шторы, диваны, всё такое. Раз приехала, займешься коридорами. У картин разрешается протирать только рамы, ты в курсе? До полотна не дотрагиваешься, боже упаси!

Айнур кивнула.

– А почему Ирина на кухне? Как же Коля готовит?

– Коля уехал, что-то у него случилось дома, – прямо как у тебя. Наготовил столько, как будто мы полгода будем выдерживать осаду.

Айнур отвернулась, чтоб не выдать охвативших ее чувств.

– А когда вернется? – как можно равнодушнее спросила она.

– Три дня его не будет. А что?

– Да просто… Интересно.

Она была переполнена намерением вытрясти всё из повара, разве что не плевалась кипятком. Уверенность, что ей под силу добиться от него правды, никуда не делась. Вот только повара нет.

Айнур почувствовала себя как человек, притащивший к стойлу выбранного скакуна всю амуницию от седла до мундштука и обнаруживший, что лошадь ушла.

Она вытирала пыль с рам, чистила сухоцветы, отмывала подоконники, терла плинтусы – и всё это время над ней стоял маленький надменный дворецкий с распушенными усами. Смешной и пугающий. Преданно служащий своим хозяевам и ненавидящий их. Не прикарманивший ни рубля – и шантажирующий самого опасного человека из всех, что ему встречались. Умный, недобрый, хладнокровный.

Мертвый.

Айнур умела слышать мертвецов. Она знала, что старый казах, от которого ее спасла Наталья, умер год назад. Никто ей об этом не говорил, но он стал появляться в ее снах: нелепый и растерянный, он следовал за ней, словно Безликий за Тихиро в мультфильме Миядзаки. Родители тоже приходили, но Айнур всегда видела их издалека – молодых, веселых… Им не было дела до нее.

А вот дворецкому было. Он стоял над душой, точно надсмотрщик, и презрительно морщил нос, когда она оставляла подтеки воды на плитках.

– Ну что я могу, что? – шепотом спросила Айнур.

Она избегала смотреть на него: мертвые не любят прямых взглядов.

– Ты же знаешь: повар уехал. Почему ты меня выбрал? Иди вон к Валентине.

Дворецкий молчал, неотступно двигаясь за ней. Закончив на втором этаже, Айнур собрала приспособления для уборки в корзину и нащупала в кармане униформы ключ.

В его комнате всё осталось, как было в ее последний визит. В узкое окно стучался ветер, и Айнур распахнула створку. На ветке яблони сидела галка и смотрела на девушку голубыми, как у хаски, глазами.

«Ты поселился в кладовке, подальше от всех, как монах-отшельник. Подсказка – здесь, в твоем укрытии?»

Дворецкий стоял в углу, сливаясь с тенью. «Ты что, двоечница у доски, чтобы ждать подсказок? Ты или способна справиться сама, или нет».

Айнур села на его кровать и задумалась. Она пыталась представить кого-то из обитателей дома возле тела Селиванова, но провалилась в подобие дремоты. Перед глазами проносились расплывчатые образы, и только один выступал из этой туманной очереди: Митя, сын Селиванова, будущее светило математики. Он смотрел куда-то в сторону, и лицо у него было озабоченное.

«Я и так знаю, что ты переживаешь за сына», – сказала дворецкому Айнур.

Она потеряла счет времени и очнулась, когда часы показывали почти час дня. Поднялась и закрыла окно. Бессмысленно ожидать помощи от мертвых, не стоило и пытаться.

Айнур обошла второй этаж. Валентины здесь не было, и она спустилась вниз, пытаясь отогнать растерянность. Когда выяснится, что она ничего не узнала, Маевский ухмыльнется и выдаст что-нибудь неприятное. «Ну, зато полы Левашовым помыла». Что-нибудь такое. А Михаил Степанович вздохнет, погладит ее по плечу и скажет, что она молодец, хорошо, что попыталась, и это будет хуже, чем если бы он ругался и обзывал ее дурой.

Он очень хотел выяснить, что случилось с дворецким. Айнур не понимала, отчего это так важно. Другом Селиванов ему не был. И все же она чувствовала, что Гройс охотно сам занял бы ее место в доме Левашовых, будь у него хоть малейшая возможность.

Она его подвела.

И его, и отца.

В этих тяжелых мыслях Айнур, задумавшись, свернула в левое крыло вместо того, чтобы пройти в гостиную, машинально открыла тяжелую дверь и столкнулась нос к носу с Мукосеевой.

В первую секунду та опешила.

– Здрасьте-мордасти! И кого это к нам занесло?

Щеки у Ирины блестели, как масляные, а в глазах при виде Айнур вспыхнул недобрый огонек.

– Ты с какой стати здесь отираешься? Хозяева в отъезде, повара нету – значит, можно по дому шариться? Сегодня мы в кухне тебя нашли, а завтра откуда вытащим? Из постели Алексанываныча? – Она поправила косынку на голове и вдруг несильно пихнула девушку в грудь. – Отвечай давай! Морда твоя бесстыжая…

Мукосеева подступала к Айнур всё ближе, и девушка уловила запах спиртного. Она пыталась понять, как лучше себя вести. Уйти? Вывести горничную на разговор?

– Молчишь? Я Олегу скажу, чтобы карманы твои проверял после смены отдельно. Зря Анастасия Геннадьевна тебя в дом взяла. Но ты учти, я с тебя глаз не спущу. Шкуру с тебя спущу, а глаз не спущу!

Она захихикала, довольная своим каламбуром, и Айнур задержала дыхание: вблизи от нее разило крепко.

– Ладно, я сегодня добрая. – Мукосеева отступила на шаг. – Сгоняешь кой-куда и, считай, свободна. Другая бы на твоем месте до утра корячилась…

Злоба ее отхлынула так же быстро, как появилась. Она снова поправила платок двумя руками, будто корону, и неожиданно подмигнула девушке.

«Сгоняешь кой-куда и, считай, свободна».

Только сейчас Айнур сопоставила требование старшей горничной немедленно отправиться за мороженым для Лиды – и Бурову, которая встретила ее на парковке. До этого Айнур не приходило в голову, что это события взаимосвязанные. Ей смутно чудилось, что Бурова явилась прямиком из Нижнего мира, как демон албасты; прорезалась снизу сквозь асфальт сразу вместе с машиной. «Надо доехать до супермаркета, купить кое-что по списку», – сказала тогда Мукосеева.

Это она сдала ее Пономареву. Сдала в первый же день, когда Айнур появилась у Левашовых. Это из-за нее она шла на чужих ногах к машине, испытывая такой ужас, которого никогда раньше не переживала. Мукосеева своими руками подтолкнула ее к краю помоста и накинула петлю ей на шею.

Сутки назад это открытие выбило бы Айнур из колеи. Но с тех пор произошло многое.

Лицо ее изменилось так, что старшая горничная попятилась. Айнур со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы и на выходе, на хриплом горле зарычала, как зверь.

Ее охватило бешенство, какого она в жизни не испытывала. Айнур испугалась бы самой себя, если бы к этому мгновению не осознала, какую восхитительную свободу дает исступление.

Она двинулась на Мукосееву. Губы ее выплевывали ругательства, русские и уйгурские вперемешку. Мукосеева была крупнее и сильнее, но перед этим диким напором спасовал бы и более храбрый человек.

– Ты очумела, что ли… – начала Ирина, пятясь в центр кухни.

Айнур краем глаза заметила металлический блеск справа. Одно быстрое движение – и в руках у нее оказался нож.

– А-а-а-а-а! – в полный голос закричала Мукосеева. – Помогите! Валя, убивают!

Она кинулась к выходу, но Айнур бросилась ей наперерез, повалила и уселась верхом. Мукосеева извивалась отчаянно, пыталась сбросить ее, но, почувствовав острие возле горла, замерла.

– Ты что, ты что, – забормотала она, вжимаясь затылком в пол. – Ну ты чего, Айнур, не дури…

– Имя мое вспомнила, сука продажная? – прошипела Айнур. – Когда Пономареву меня продала, тоже имя называла?

– П-п-пономареву?

Айнур сдернула с нее платок, схватила Мукосееву за волосы, приподняла ее голову и опустила на каменную плиту.

– Саше! – обрадованно выдохнула та, словно это действие что-то крепко поправило в содержимом ее черепной коробки. – Господи, вон ты про что!

– Сволочь ты лживая, – шипела Айнур.

Нож врезался в шею Мукосеевой тупой стороной, но Ирина хрипела так, словно горло ей уже перерезали.

– Меня опять снаружи машина дожидается, так? Так или нет?

Она снова вцепилась ей в волосы свободной рукой, но на этот раз Мукосеева ее опередила.

– Айнур, какая машина? Ты что? – Она посерела от страха. – Богом клянусь, не знаю ни про какую машину!

– Ты, может, и не знаешь! Пономарев зато знал! Ты прямо к нему меня за мороженым своим поганым отправила!

У Мукосеевой отвисла челюсть.

– Айнурочка, ты что, ты что такое говоришь, – забормотала она, – я про тебя Пономареву… Ни слова, клянусь! Богом клянусь! Мамой клянусь, Колей, могилой своей, чем хочешь!

– Я тебе язык вырежу, – прошипела Айнур. – Что ты ему натрепала?

– Я вообще про тебя не говорила! – Женщина было задергалась под ней, но прекратила так же резко, как начала. – Я с ним уже не встречалась, когда ты появилась! Мы виделись-то с ним только в марте-апреле, когда он просил про Анастасию Геннадьевну ему кое-что сообщать! Мелочи всякие, ерунду! Ну там что она покушать особенно любит или что в последний год происходило у нее… Как в детстве ее родители растили… Ничего серьезного!

– Врешь ты всё. Прекрасно ты понимала, что это вполне себе серьезно. Это же вы Селиванова грохнули.

– Сдурела? – То ли от возмущения, то ли от страха у Мукосеевой прорезался голос. – Я-то тут с какого боку?! Он себе в голову выстрелил, это все знают! У Вали спроси, если мне не веришь! Я к этому времени с твоим Пономаревым уже и не виделась! Я, может, пожалела двадцать раз, что на легкие деньги соблазнилась!

Айнур отстранилась, не сводя с нее глаз, и ослабила давление лезвия. Ирина перевела дух.

– Я не знаю, что у тебя там с ним произошло… – Она тяжело дышала, но говорить стала спокойнее. – Только имей в виду: я здесь ни при чем. И никуда я тебя не посылала, ни за каким мороженым! Лида захотела, я тебе передала. Ты же сама слышала, говорила с ней!

– Это ты ее убедила меня послать, – сказала Айнур.

– Нет! Не убеждала! – Мукосеева снова брыкнулась. – Кто я ей, по-твоему, подружка, что ли?

– Когда Пономарев с тобой первый раз говорил?

– Не знаю, не помню… А, в марте еще. В самом начале.

– Почему повар уехал?

– Что? – Она растерялась. – А-а-а, Коля… Жена у него рожает. Уже родила.

Стало понятно, почему горничная прикладывалась к бутылке.

Айнур встала, но Мукосеева осталась лежать. Наконец она подняла голову, осторожно ощупала затылок. Села, отползла на карачках к шкафам и прислонилась, тяжело дыша. Волосы у нее торчали во все стороны.

– Хозяйке доложишь обо мне? – негромко спросила она. – Слушай, я про нее ничего такого не растрепала. Что я, не понимаю, что ли… Я к ней так-то со всей душой. Она мне, считай, как дочь…

– Рот закрой, – раздельно сказала Айнур.

Мукосеева замолчала.

Нож Айнур положила на столешницу и замерла, постукивая пальцем по лезвию. Она готова была поклясться, что Ирина ей не врет. Так перепугалась, что выложила правду… В другое время Айнур ужаснулась бы собственной вспышке, но только не сейчас.

– Давай знаешь что? Вообще забудем это всё, – примирительно бормотала за ее спиной Мукосеева. – С чистого листа, так советуют обычно. Погорячились обе! Бывает. Я тебя толкнула, ты уж меня извини. Но ты, знаешь, тоже хороша! На людей с ножом кидаться…

Айнур кинула на нее невыразительный взгляд, и та осеклась. Девушка оторвала бумажное полотенце, намочила и тщательно протерла нож: и ручку, и лезвие.

Она вышла из кухни и быстро направилась к выходу. Навстречу ей попалась Валентина.

– А я тебя ищу… Куда пропала, на кухне, что ли, помогала?

– Потом, – жестко отрезала Айнур и вышла из дома, оставив недоумевающую Валентину таращиться ей вслед.

Она спустилась по вымощенной дорожке к будке охраны и постучала в стекло. Высокий бледный парень с запавшими щеками вышел наружу. Айнур спохватилась, что даже не знает, кто перед ней. Половина Бурдонова и Кривца… Но какая именно, бурдоновская или кривецкая? «Я Олегу скажу, чтобы карманы твои проверял после смены отдельно!» – орала Мукосеева.

– Олег, мне нужно знать точное время смерти Селиванова, – сказала Айнур.

– Чего? – Он вылупился на нее.

С крыльца донесся голос: ее окликала Валентина. У Айнур оставалось не больше минуты – горничная не поленится спуститься сюда и выяснить, что происходит. «Решила, что меня Мукосеева обидела».

– Во сколько был выстрел? Давай соображай быстрее, – поторопила она.

– Да с фига ли…

За спиной послышались торопливые шаги. Нет, минуты у нее не было: Валя уже подбежала и встала у нее за спиной, готовая возмущаться.

Времени на раздумья не оставалось, и Айнур пошла ва-банк.

– Анастасия Геннадьевна меня наняла, чтобы я притянула на себя плохую энергию после самоубийства Петра Алексеевича. Для этого мне нужно знать время его смерти. Молчи! – резко остановила она Валентину, открывшую было рот. – Сейчас я не тебя спрашиваю, а Олега. Если не узнаю времени, все бесполезно. Тогда сами объясняйтесь с Анастасией Геннадьевной.

– А ей ты позвонить не можешь? – мрачно спросил охранник.

Бурдонов, вспомнила Айнур, это точно Бурдонов. Он дежурил в день смерти Селиванова.

– Я ей в концертный зал должна позвонить? – Она понятия не имела, где сейчас находятся Левашовы. – Потому что ты четыре цифры назвать не хочешь?

– Да не помню я точное время, что ты пристала!

– Во сколько Лидия Александровна к тебе прибежала?

– Кто? А, Лида!

– Быстрее соображай! – В голосе Айнур прозвучали властные ноты.

Валентина притихла и пыталась понять, что происходит. Охранник тупо смотрел на Айнур, сунув пальцы за ремень.

Она пожала плечами:

– Ну, я попробовала. Дальше сами.

Отвернулась и пошла к дому.

– Без одной минуты час, – догнал ее гундосый голос на третьем шаге.

– Спасибо, – бросила Айнур, не оборачиваясь.

На развилке дорожек она свернула к Синему дому. Валентина бегом поравнялась с ней и схватила за локоть:

– Что случилось, может, объяснишь?

Девушка остановилась и взглянула ей в лицо.

– Бурдонову можно верить? Или он совсем дурачок?

Под ее жестким взглядом Валентина растерялась:

– Откуда там взяться особому уму? Но всех охранников обучают засекать точное время происшествия. Только зачем тебе Лида понадобилась? Я же знаю, когда Петя умер, даже говорила тебе, ты просто забыла… В двенадцать пятьдесят две прозвучал выстрел, сосед его слышал. А потом Лида прибежала к Бурдонову. Всё сходится.

Не сводя с нее темных глаз, Айнур медленно покачала головой:

– Нет, Валя. Не сходится.

Михаил Степанович Гройс умел скрывать свои чувства. Однако, когда Анастасия Левашова сунула пятитысячную купюру со словами: «Передайте это девушке», ему потребовалось сделать над собой усилие, чтобы ответить спокойно.

– Я бы могла и сама… – Она все-таки уловила флюиды осуждения, исходящие от него. – Но признаюсь откровенно: боюсь! Деньги – это мостик, по которому от нас друг к другу идет энергия.

– Вы опасаетесь принять на себя ту ее часть, которую аккумулировала Айнур, – подхватил Гройс. – Это вполне естественно. Не упрекайте себя. – Он двумя прямыми пальцами, точно пинцетом, сунул купюру в нагрудный карман.

– Как приятно, что вы меня понимаете. – В голосе ее звучало облегчение. – Но вы уверены, что ваша работа здесь закончена? Если вы считаете, что нужно перестраховаться, провести еще несколько сеансов, я обеими руками «за».

– Всё в порядке. Если что-то будет беспокоить, у вас есть мой номер.

Левашова заговорила о том, как она ему благодарна, и Гройс видел, что это не притворство. А впрочем, подумал он, любой человек, которого избавили от страха, будет от души признателен – какое-то время.

– Вы уже нашли нового батлера на место Петра Алексеевича?

– Это как-то нехорошо… Надо выдержать хотя бы сорок дней, да? Иначе Петруше это не понравится.

«Вот так и возникают байки о призраках в старых поместьях. Я могу станцевать нагишом с бубном, но даже это не убедит ее, что Петин дух убрался отсюда».

– Я написала картину в память о Петруше, – сказала Левашова и поднялась. – Хочу показать вам… Конечно, вы его не знали, но вы приняли участие в его… посмертной судьбе. – Она поставила на мольберт прямоугольный холст.

Пожалуй, перед ним было наивное искусство. Круглое желтое лицо без теней, вместо одежды – черный плащ, похожий на пеньюар в парикмахерской… Нарисованный Селиванов выглядел злым карликом. Левашовой каким-то образом удалось создать образ смешной и в то же время зловещий.

Гройс решил, что это самая удачная из всех ее работ.

– По-моему, замечательно.

– В самом деле? А я вот не уверена… Хотела повесить его в кабинете мужа, но он отказался. Придется отнести в Петрушину комнату, что же поделать.

«Петя после смерти наконец-то начал обживаться в доме, – подумал Гройс. – Портретик завел. Нового дворецкого будет гонять в хвост и в гриву».

Он попрощался с Левашовой и вышел, думая о том, как странно складывались отношения между всеми этими людьми.

Лида, предупрежденная о его визите, ждала на лестнице возле окна.

– Быстро вы с мамой расправились! – Она улыбнулась и восхищенно покачала головой. – Я время засекала: двадцать две минуты! Обычно мама ни с кем разговоров меньше, чем по часу, не ведет.

Гройс смотрел на нее, такую хорошенькую, свежую, взволнованную… И с печалью думал, что ей совсем, нисколечко не страшно. Было бы проще, если бы она его боялась. Но она была само воплощение лучезарной юности, той юности, которая приходит и берет свое. Или то, что считает своим.

«Хорошая девочка Лида…»

Он встал рядом и стал смотреть на домик персонала. Где-то там дожидалась его Айнур.

– При нашей первой встрече, Лида, вы рассказали мне интересную историю.

– Я уже не помню… О чем?

– О здании, выкрашенном в зеленый цвет. Вам так хотелось, чтобы оно было синим, что вы стали называть его по-своему. И понемногу все остальные подстроились под вас.

– Если бы здание перекрасили, я бы с вами согласилась. Но оно осталось зеленым.

– В этом-то всё и дело… – Гройс повернулся к ней. – Любопытно, что вы заговорили о времени. Выстрел из комнаты вашего дворецкого прозвучал в двенадцать пятьдесят две. Вам не повезло с соседом: он по профессиональной привычке взглянул на часы. А к будке охранника вы подбежали в двенадцать пятьдесят девять. Семь минут – это очень много. Моя помощница вчера засекла время. Путь от вашей комнаты до ворот занимает сорок секунд бегом, две минуты – спокойным шагом. Вряд ли вы хладнокровно шествовали вниз. Но предположим, что так. На что ушло еще пять минут?

Ничего невозможно было прочесть на этом хорошеньком умном личике. Наконец Лида озадаченно свела брови – с задержкой секунд на десять, отметил про себя Гройс. Удивление должно было появиться раньше.

– Вы же это не серьезно? – Она вопросительно наклонила голову. – У соседа часы, наверное, опаздывали. Или, наоборот, торопились? Постоянно путаю!

– Это в наше-то время электронных девайсов? – усомнился Гройс.

Лида пожала плечами:

– Тогда не знаю. Это важно?

– Ну перестаньте, моя дорогая. Вы не можете позволить себе образ дурочки. Поделюсь с вами, уж простите старику его желание поучать молодежь… Представьте, что вы на сцене. Актриса в амплуа глупышки может поумнеть на глазах зрителя. А вот умная девушка может поглупеть только локально: например, удариться в сыроедение. Это, так сказать, азы. А вы сейчас пытаетесь изобразить всеобъемлющую дурость, словно и впрямь не понимаете, отчего так важны пропавшие пять минут. Скажу вслед за Станиславским: не ве-рю. Вы должны изобрести что-то другое.

Лида задумчиво изучала его.

– Знаете, мне кажется, у вас есть свое объяснение, – сказала она.

– Мудро! – одобрил Гройс. – Выяснить, что известно мне, не открывая своих собственных карт. Это хороший ход, поэтому я отвечу. Вы убили Петра Алексеевича, Лида. Вот в чем состоит мое объяснение.

Она удивленно округлила глаза.

– Я бы рассмеялась, но это даже не смешно! Вы просто… просто старый пранкер какой-то! Если что, это не комплимент.

– Ни одно словосочетание, где есть характеристика «старый», не является комплиментом, – со вздохом заметил Гройс. – А между тем в последнее время я слышу их всё чаще. Вы убили его, Лида, чужими руками.

– Он Митин папа, если вы не забыли!

– Именно поэтому. Вы хотели за Митю замуж. Жить с ним общим домом, рожать ему детей, летать в Италию на майские… Петр же вас не то что на дух не выносил, поймите правильно: вы все для него были отбросами. Он был сноб в исключительной степени, и он прекрасно понимал, чего стоит его сын. Митя стоил дорого. А вы… Вы – дешевка. Я сейчас говорю не от своего имени, вы же понимаете, я надеюсь?..

– И вы не говорите ничего, чего я бы не знала… Петр Алексеевич всё это мне высказывал и сам. Ну, немного смягчал выражения….

Тон ее был спокойным, но по щекам пошли красные пятна.

– Это «лахудру»-то он смягчал? – расхохотался Гройс. – Он вас ненавидел, Лида, и, на свою беду, несколько раз дал вам это понять. Вы для него были хуже пьющего лимитчика, пытающегося обрюхатить профессорскую дочку. И это при том, что вы, Левашовы, – потомственные москвичи, а Петр Алексеич понаехал из Барнаула. Но у него была своя внутренняя кастовая система. Вы понимаете, к чему я веду? Он не позволил бы вам выйти замуж за Митю.

– Кто бы его спросил!

– О нет, моя дорогая! Он оказывал огромное влияние на жизнь сына! Митя был предан отцу не меньше, чем тот ему. Петр собственную жизнь стелил под ноги сыну, чтобы Митя мог идти по красной ковровой дорожке, и мальчик это понимал… Митя мог спорить с отцом, отстаивать свою влюбленность… Но поверьте, Петр Алексеич встал бы насмерть, когда дело дошло до брака. Он не допустил бы вашей свадьбы. Нашлись бы отговорки. «Сначала нам нужно встать на ноги…», «Подождем до тридцати, как это делается во всем цивилизованном мире…» А там возникла бы подходящая девушка Митиного круга. Но вы это всё прекрасно понимали, не правда ли? Вы же умница, Лида. И вы действительно влюблены в Митю.

– Я не влюблена, я его люблю, – поправила она.

– Это не помешало вам убить его отца.

– Вы это уже говорили. А я вам ответила, что это чушь.

– Вам очень повезло. Вы подслушали разговор вашего дворецкого с Ольгой Воденниковой. Не самый первый, когда он узнал в ней свою бывшую жену, а тот, в котором они договорились шантажировать некоего Пономарева.

– Граф узнает жену в графине… – пробормотала Лида.

– Или вы сообразили поставить прослушку в его комнату? – Гройс задумался. – А знаете, Лида, с вас бы сталось. Вы были на войне, тут все средства хороши. Тогда вы слышали все его разговоры с Воденниковой, от первого до последнего слова. Поняли, в чем состоит его замысел. Ваш дворецкий хотел шантажировать Пономарева, и для этого завербовал, так сказать, сразу троих его ассистентов. И вот тут-то вы, прелестное дитя, оказались умнее всех. Вы догадались, что исполнитель не может быть организатором. Что за Пономаревым стоит кто-то еще.

В ее глазах мелькнуло удовлетворение. Все-таки похвала была ей приятна. Но Лида покачала головой:

– Это всё неправда.

– На мне нет звукозаписывающей аппаратуры, – развел руками Гройс. – Убедить вас в этом я не смогу, но я не пытаюсь подстроить вам ловушку. Это означало бы, что я вас недооцениваю. А я не собираюсь повторять Петину ошибку.

– Да, он меня недооценивал. Я буду Мите хорошей женой.

– Не будете. Я расскажу ему то же, что и вам. Что вы догадались, кто из персонала шпионит для Пономарева, прижали к стенке Мукосееву и заполучили его телефон. А когда поняли, что операция началась, позвонили ему, сказали, что знаете, кто его шантажирует, и у вас есть деловое предложение. Ваше появление оказалось исключительно своевременным! С остальными участниками они расправились без вас… Но главу, организатора – его сдали им вы. В обмен на то, что они его убьют.

– Вы с ума сошли, – без выражения сказала Лида.

– Семь минут зазора между выстрелом и тем моментом, когда вы подняли тревогу. Что вы делали в это время?

– Ладно, я вам скажу. – Девушка долго смотрела на него и наконец решилась: – Вы правы. Часы у соседа не врут, выстрел действительно раздался в двенадцать пятьдесят две. Но я же говорила вам, что сразу поняла, где стреляли. Сначала я побежала к комнате Петра Алексеевича… Любой бы так поступил! Он лежал мертвый на кровати. Вокруг всё в крови. И я… Я просто застыла на месте. Я никогда прежде не видела трупы. Меня буквально к полу пригвоздило. Наверное, со мной случилось что-то вроде шока, не знаю… Я стояла и глаз не могла отвести. А потом, когда пришла в себя, мне стало так стыдно… Вот почему я соврала.

Гройс понимающе покивал.

– Через запертую изнутри дверь стояли и смотрели? – кротко спросил он.

Секунду или две ему казалось, она его ударит. Но Лида только испуганным детским жестом завела прядь волос за ухо, словно он сказал что-то очень обидное.

– Репетируете для Мити объяснение?

Она молчала.

– Ну что же вы, Лида! Как неосмотрительно. Ведь ваши семь минут потерялись именно в этом месте. Вы потратили время на то, чтобы запереть дверь снаружи. Это мог сделать только специалист узкого профиля, и он у вас имелся. Человек, которому вы рассказали, как пройти под камерами в слепой зоне, которому вы открыли заднюю дверь, вручили оружие вашего отца и провели к комнате дворецкого. Вряд ли даже ваша мать знает код от сейфа Александра Ивановича. А вот вы – любимица отца, от вас он ничего не скрывает. Да… Так на чем я остановился? Вы открыли сейф заранее и передали пистолет человеку, которого вам прислали. Вместе поднялись наверх, зашли в комнату – Петр Алексеич никогда не запирался, а о гибели троих подельников он не знал, потому что не читал новостей. Убийца подошел к спящему, вложил ствол в его ладонь и выстрелил ему в голову. – Голос Гройса стал тише. – А вы стояли и смотрели, как по вашей воле убивают Петиного отца. Вам понравилось, Лида?

Она молчала и не двигалась, только под глазом дрожала синяя жилка.

– Вы оставили на столе записку, якобы написанную Петиной рукой – догадываюсь я, кто ее написал! – и вышли. Но затем вам потребовалось время. Всё должно было выглядеть как самоубийство. Человек, которого вы своими руками впустили в дом, долго возился с отмычкой, дольше, чем договаривались… Вы, наверное, были в ужасе. Горничные и родители уехали, но внизу оставался повар. Да и охрана могла прибежать… Но все обошлось. С замком следовало обращаться очень бережно, чтобы ни у кого и подозрений не возникло, что над ним поработали. Киллер не торопился. Когда он закончил, вы проводили его вниз, заперли за ним дверь, а потом кинулись к Бурдонову. Вот так всё было, Лида. Я расскажу об этом Мите, потому что он заслуживает знать, кто стоит за смертью его отца.

– У вас нет доказательств. – Она лишь слегка побледнела, и дыхание стало учащенным. – Ни одного. Только ваши старческие бредни.

– Идущий за мною сильнее меня, – задумчиво проговорил Гройс.

– Это вы сейчас к чему?

– Да так… Пришло на ум. Между прочим, это вы сдали мою помощницу Пономареву. Не Мукосеева позвонила ему, когда она появилась, а вы. И это дало ему время подготовиться. Однако это неважно.

Внизу раздались шаги, горничная прошла через холл, не заметив их.

– Если вы станете разносить этот бред, я вас засужу, – сказала Лида, переведя взгляд с нее на Гройса.

Тот усмехнулся.

– Зря вы скалитесь. Вы просто не понимаете, с кем связались. У папы есть отличные юристы. Мы докажем, что вы своей клеветой причинили существенный вред моему здоровью. Я вообще-то вены могу порезать, если Митя меня бросит. Будете потом оплачивать счет из клиники неврозов до конца жизни с вашей пенсии.

– Откуда у меня пенсия, дорогая, – вздохнул старик. – Живу на милостыню и пожертвования.

– И маме скажу, что я соврала насчет энергопрактика. – Лида ткнула в него маленьким белым пальчиком. – Вы меня ввели в заблуждение. Я-то считала, что вы действительно хотите Мите помочь… А вы его просто придерживали для своей этой, как ее… Айнур. Мама вас возненавидит. Знаете, двое Левашовых, которые хотят вас уничтожить… – Она покачала головой. – Если я передам родителям, как вы меня оскорбляли… Они вас просто раздавят. Вы всю жизнь врали и обманывали людей, мне Митя о вас рассказывал. А теперь вдруг заделались праведником? Вам никто не поверит.

Разговаривать больше было не о чем, и Гройс молчал, глядя в окно.

– Ну и чего вы ждете? – с вызовом спросила Лида.

– Пока вы первая покинете меня, моя дорогая. Мне вовсе не хочется получить тычок в спину. Собирай потом старые кости с ваших мраморных ступеней…

Лида изменилась в лице, и стало ясно, что его догадка была близка к истине. Несколько секунд она боролась с собой, чтобы не наговорить лишнего, но воспитание и хладнокровие взяли верх.

– Всего хорошего, берегите себя!

Она взбежала по лестнице и исчезла, оставив на прощанье воздушное облако своего парфюма, легкого и невинного, с нотой зеленых листьев, растертых в пальцах.

– Это она убила Петю, – сказал Гройс.

Хотели обосноваться, как обычно, в гостиной, но Айнур, едва переступив порог, бросилась на кухню. Пальцы ее пробежались по банкам со специями, как по клавишам фортепиано, задержались на керамической ручке шкафа, погладили тюлений бок холодильника. Гройс посмотрел на это и решил, что ужинать, в порядке исключения, будут здесь.

Прохор возмущенно заорал. Но его заперли и накинули покрывало на клетку. Он притих и только изредка гремел клювом по прутьям, точно каторжник – своими кандалами.

– Неужели призналась? – спросил Маевский.

– Лида опасалась, что я записываю каждое ее слово, и была осторожна. Взгляды и интонацию к делу не пришьешь. Она ошиблась только раз – поведала трогательную историю о том, что пять минут не могла отвести взгляда от тела самоубийцы… Жаль, Митя не присутствовал при нашем разговоре. Теперь она изобретет что-нибудь другое.

– Не так-то это просто, – заметил Никита.

– Напротив, легче легкого. Я бы на ее месте сказал, что, услышав выстрел, не сразу осознал, что это было. Вот такая у меня замедленная реакция. Это ничем не опровергнуть, а подтверждений моей версии нет никаких. Айнур, дорогая моя, присядь.

– Может, хотя бы запеченные овощи, Михаил Степанович?

– Ничего не хочу. Эта хорошая девочка испортила мне аппетит. – Он оглядел помощников и негромко хохотнул: – Вид у нас, конечно… Побитые, но несломленные. Впору снимать художественное кино.

Маевский непроизвольно дотронулся до скулы. Гройс за эти дни пожелтел, как осенний лист, Айнур выглядела изможденной.

– Получается, она будет жить как ни в чем не бывало? – хрипловато спросил Никита. – Заказала человека – и всё в порядке?

– Никто и не говорит, что всё в порядке, – отозвалась Айнур.

– Этот Пономарев по Москве ходит, отверткой размахивает безнаказанно…

– Вот ты бы пошел и написал заявление, – ласково предложил Гройс. – Мол, так и так, был свидетелем убийства, опознал в курьере гражданина Пономарева…

Маевский возразил серьезно:

– Вы не хуже моего знаете, что ни к чему это не приведет. У Пономарева окажется алиби, а также деньги на лучшего адвоката. Я буду очень удивлен, если в итоге не меня закроют за убийство Желтухина.

– Не думаю, что Канторович прислал к Лиде Левашовой именно Пономарева. Слишком ценный кадр, чтобы рисковать им… Нет, отправили человечка попроще. Чутье нашептывает, что убийство Игнатова – тоже его рук дело. Любит огнестрельное оружие, умеет обращаться с замками… Но ты прав насчет того, что наши выкладки никого не интересуют.

– Но вы хотя бы Мите расскажете? – сердито спросила Айнур.

– Мите – расскажу. Но в остальном, дорогие мои, нам придется признать: справедливость не восторжествует. Не отольются кошке ни мышкины слезки, ни мышкины синяки. – Гройс покосился на Маевского. – И еще вопрос, кому больше поверит Митя: своей возлюбленной или старому дурню, который выдумывает россказни о наемном убийце. Дедушка уже в маразме, то-се… – Он покрутил пальцем у виска. – Резюмируем! Домбровский, который чем-то мешал Канторовичу, – в морге. Сам Канторович – на коне. Пономарев по-прежнему при нем. А Лида Левашова избавилась от единственного препятствия на пути к браку с Митей и выйдет за него замуж, предсказываю, ровно через год.

– А нам что остается? – обозлившись, но стараясь этого не показывать, спросил Маевский.

– Бога благодарить за то, что живы остались, – без тени улыбки ответил Гройс. – Отделались синяками, ушибами и попранным самолюбием. Смирение, Никита, – один из самых полезных скиллов, как вы, молодежь, выражаетесь.

– Уже лет пять так никто не выражается.

– Напрасно. Емкое слово, хорошее. В общем, надо уметь с достоинством принимать поражение. – Гройс поднялся. – А теперь я на боковую, чего и вам желаю.

Маевский понял наконец, что не дает ему покоя.

– Получается, хорошая девочка Лида посвистела – и Католик тут же прислал киллера? Просто так? Не слишком ли это рискованно? Почему она не попросила пристрелить его где-нибудь на улице? Дать ему поручение, как Айнур, чтобы выманить из дома, – и грохнуть. Или в его собственной квартире…

– А правда, Михаил Степанович, – неожиданно поддержала его Айнур, – зачем такие сложности?

Маевский почему-то обрадовался, обнаружив, что не в одиночку атакует старика расспросами.

– Очевидно, идея принадлежала Канторовичу. Лиду устроил бы любой исход, лишь бы Петя исчез с ее пути. Католик почему-то настоял на том, чтобы имитировать самоубийство. На улице это сделать сложно, в метро человека можно на рельсы столкнуть, но останутся записи… Они выбрали лучший вариант. Если бы не мы, всё получилось бы.

– У них и так всё получилось, – с горечью заметил Никита.

– Ну, не совсем. Мы-то всё же докопались до правды.

– А что толку? Даже, может, и лучше, если б мы ничего не узнали. Не осталось бы такого противного привкуса.

– Ложитесь спать, – помолчав, сказал Гройс. – Слишком мы все устали, чтобы продолжать этот разговор.

Утро было такое, как ему нравилось: прохладное, облачное, но без намека на дождь. После пятидесяти Гройс перестал любить жару. Превратился, как он сам говорил, в северную ящерицу.

Он размышлял, не поехать ли в августе в Карелию, когда вошел Маевский.

– Холодрыга какая! – Он положил перед Гройсом газету и погладил Беляшика, спавшего у старика в ногах. – Михаил Степанович, откройте тайну: чем вас новости в планшете не устраивают?

– Тем, что они не на бумаге.

Айнур появилась, как всегда, бесшумно и поставила на стол кофе.

– Вам просто нравится чувствовать себя барином, – добродушно поддел его Никита. – Чтобы все вокруг вас суетились и хлопотали.

Гройс не удержался от ухмылки: Маевский был не так уж и неправ.

– Видишь ли, Никита, – неторопливо начал он, сделав первый глоток, – мы живем в мире исчезающих привычек. Ничего из того, что я делал в детстве, не сохранилось. Я выбегал во двор, чтобы отдать точильщику старые ножницы, покупал совхозное молоко, которое разносили в бидонах, просыпался под радио, выбивал ковры на свежем снегу, бросал пятак в кассу автобуса и съедал счастливый билетик, пил на улице из автомата с газированной водой, сдавал пустые бутылки, обменивал макулатуру на книги и таскал в кармане двухкопеечные монеты, чтобы позвонить из телефона-автомата. Ничего этого больше не существует. Даже еда изменилась непоправимо. Нет больше ржаного хлеба, который я любил в юности. Он исчез навсегда, как и сливочный пломбир. Пойми меня правильно: это не ностальгическое брюзжание – я лишь объясняю, как сильно изменился мой мир. У меня нет особых сожалений. Но кое-какую память о прежнем мире и о прежнем себе я хотел бы сохранить. Мне помогают в этом две вещи: газеты и бумажные письма.

Маевский кивнул: каждую неделю он опускал в почтовый ящик минимум пять конвертов.

– Письма и газеты – вот два крошечных островка, что остались от необъятной земли. Земля эта затонула. Она покрыта водой, непроницаемым слоем, и только во снах я иногда ныряю – туда, где хлопает на ветру сырое белье, смеется отец и мама зовет меня домой. Прости уж старику эти причуды…

Несчастный Маевский не знал, куда девать глаза.

– Да я вообще не в осуждение, вы чего…

Он поймал острый насмешливый взгляд Гройса.

– Вы надо мной издеваетесь! Нехорошо, Михаил Степанович. Я, может, чуть слезу не пустил!

– Хе-хе! А нечего попрекать старикашку его привычками, нечего.

– Пр-р-ролетарий! – крикнул Прохор, сидевший на своем дереве.

– Неприличными словами не выражаться, – сказал ему на это Маевский. – Ладно, я на рынок. Заказы, пожелания?

– Даже не знаю… – Гройс задумался. – Пресыщен я, Никитушка, ничего мне не нужно. Если что-то вспомню, напишу.

– Из телефона-автомата позвоните, – язвительно сказал Маевский. – Кстати, новости сегодня безрадостные. Если не прочтете, ничего не потеряете.

Гройс открыл газету, как только за ним закрылась дверь, и сразу увидел, о чем говорил Никита. «Крушение “боинга”»

– Ужасная какая новость. – Айнур наклонилась, чтобы забрать пустую чашку, и в глаза ей бросился заголовок статьи. – Часто повторяют, что в автомобильных авариях погибает больше людей, это, наверное, должно успокаивать… Но как представлю, что они там целыми семьями, с детьми… – Она подумала про Наташу и Алексея.

– Да как тут успокоишься. Такое горе.

– На Мальдивы люди летели. Полный самолет счастливых людей. Это, наверное, ничего не меняет, да? Какая разница, летели они отдыхать или нет!

– Никакой, – рассеянно согласился Гройс. Какая-то мысль скользнула на краю сознания. Что-то важное: мелькнуло – и пропало.

– Еще кофе, Михаил Степанович?

– Нет, спасибо…

Искать ускользнувшее ощущение – всё равно что руками вылавливать из пруда малька. Это может получиться только случайно. Путем осознанных усилий – никогда.

– Айнур, что ты сказала до этого?

Она остановилась в дверях.

– О чем?

– Я не помню о чем.

– Про «боинг». Что полный самолет счастливых людей.

– Ну, что они все летели отдыхать на Мальдивы… – растерянно сказала девушка.

Гройс бросил взгляд на первую страницу газеты и вздрогнул: «Вторник, 27 июня». Серебристый малек выпрыгнул из воды и, сверкая, завис в воздухе. В ушах старика зазвучал голос Анастасии Левашовой:

«…Мы в конце июня планировали отдых. Извините, но когда своими глазами видишь Башню и всех этих падающих человечков… Мы делали расклад на ближайшие события, и Марианна даже побледнела, когда ее перевернула. Собирались двадцать седьмого на Мальдивы… Марианна перестала к нам приходить, и я не могу до нее дозвониться».

– Это попросту невозможно, – вслух сказал он.

– Кр-р-р-рутись! Кр-р-р-рутись! – выкрикнул попугай.

Гройс перечитал новость и уставился на него. Понятно, что совпадение, – но какое! Воденникова умудрилась предсказать крушение самолета, в котором должны были лететь Левашовы. Впору в «Книгу рекордов Гиннесса» занести, думал он ошалело, потому что это сочетание – Мальдивы, самолет, дата – казалось невозможным.

Гройс допил кофе, и к нему понемногу вернулось самообладание. Да, совпадение. Они случаются.

Попугай перелетел на спинку его кресла и пытался продырявить обивку клювом.

– А ну прекрати!

Прохор жаждал общения и внимания, но Гройсу было не до него. Он хотел спокойно и в тишине обдумать произошедшее.

Если бы не Воденникова, фамилия Левашовых была бы в списке погибших. Было что-то фантастичное в том, что мошенница, выдающая себя за таролога, так точно предсказала катастрофу. Как если бы его искусственные цветы для фокусов вдруг стали пахнуть розами.

Он вышел на балкон, проследив, чтобы Прохор не сунулся за ним. Двое ребят, юноша и девушка, катились по другой стороне переулка на одном самокате. Возле церкви толпились туристы. Неряшливый старик на ступеньках просил милостыню. Привычное зрелище успокоило Гройса окончательно, словно он убедился, что все находится на своих местах и никуда ненароком не съехало за ночь.

И все-таки, все-таки как это странно…

Вернувшись в комнату, Гройс перечитал статью. Нет, никаких ошибок. Его кольнула неожиданная мысль. Она была настолько вздорной, что Гройс только подивился, как ему пришло подобное в голову.

– Я не собираюсь этого делать, учти, – сказал он Прохору.

Попугай перелетел на свое дерево.

Гройс попытался вернуться к газете, но глаза скользили по строчкам впустую. Он сел за письмо, но не смог сформулировать и простейших вводных фраз.

– Да черт с тобой! – сказал он попугаю и потянулся за сотовым.

Где же она, где… Он ведь записал ее номер…

Вот!

Елена, соседка Воденниковой, была обозначена в записной книжке двумя буквами, но Гройс знал, что это ее телефон.

– Лена? Здравствуй! – Он добавил в голос старческое дребезжание. – Это Иван Денисович, дядя Ольгин… Мы с тобой еще поминали ее, я приехал неожиданно?..

Гройс не думал, что она его вспомнит, и его удивил ее энтузиазм.

– Иван Денисович! Помню, конечно! Как вы? Всё хорошо у вас? Все здоровы?

«Похмелилась уже», – понял он.

– Спасибо, Леночка, всё благополучно… Я вот по какому поводу звоню: жена просит на память об Оле какую-нибудь безделушку… Ну, любой пустяк.

Он хотел оправдать свою просьбу тем, что пока они вступят в наследство, пройдет полгода… Но Лена перебила:

– Иван Денисович, родненький, не получится! Нету меня в городе, я к родным уехала, во Владивосток, вернусь только через три месяца… – Она захлебывалась радостью. – Сто лет своих не видела! Вы простите, у вас такое горе, а у меня счастья полные штаны.

– Что ты, что ты!

– Она ведь права была, Оля! Помните, когда говорила, что я разбогатею?

У Гройса подогнулись ноги. Он не сел, а упал на стул.

– Говорила, – каркнул он.

– Сбылось! Всё сбылось! Это если в книге написать – не поверят! Я старушке одной помогала в соседнем доме, ну там продукты подкупить, убраться, то-се… Она умерла, а квартиру и вклады – мне оставила. Господи, я за нее каждый день молюсь! Вот вы щас подумали, что я сразу бухать с радости начала, да? – Она засмеялась радостно, как девочка. – А я вообще не пью! Как узнала – ни глоточка. Чтобы Олю не подводить. Это ж всё не просто так, да, правда?

– Правда, – еле выговорил Гройс.

Лена, захлебываясь, лила в трубку потоки слов. Неправда, хотел сказать он, это всё неправда. Этого не может быть. Она была алкоголичка. Лживая баба. Она же врала всем напропалую! Ее наняли именно для того, чтобы она подбросила однажды чужую крупную ложь среди своих мелких.

Гройс вклинился в короткую паузу, поздравил Лену и пообещал звонить через три месяца.

Пес вскинул голову и вопросительно уставился на него.

– Так не бывает. – Гройс искал, за что уцепиться. – Не должно быть.

Он пытался осмыслить это… Глупая беспутная Воденникова. Изгнанная из отборочного тура телепередачи. Пьющая. Сидевшая по уши в долгах. Она что же, единственная из всех была… настоящей? Он не мог, не желал в это верить. Мир научно познаваем, рационален и объясним, фокусы – это ловкость рук, предсказания гадалок – трюки, помноженные на знание человеческой натуры плюс фактор случайности…

– Фактор случайности, – вслух повторил Гройс.

Попугай, склонив голову набок, пристально смотрел на него.

– Не будет нам страшных чудес, – сказал старик с облегчением. – Фактор случайности, многоуважаемый Прохор, отлично распространяется и на два события.

Что его, собственно, так испугало? Он ведь холодной испариной покрылся с ног до головы. Но всё объяснимо. Очевидно, Воденникова знала, что ее собутыльница помогает болезненной соседской старушке… Что же удивительного, если она предсказала вполне естественное развитие событий!

– Через две точки только прямую можно провести, – назидательно сообщил он Прохору, окончательно успокоившись. – А чтобы покачнуть мировоззрение взрослого сложившегося человека, нужно как минимум три факта. Слышишь? Не два, а три.

Но как, однако, его потрясло услышанное. Чрезмерно и непропорционально событию. А ведь это нервишки шалят, хочу заметить, Михаил Степанович. И не в Карелию бы вам в августе, ревматизм зарабатывать, а лечиться, мой друг, лечиться, на кислые ездить воды… Надо пройтись. Хорошая прогулка успокаивает и приводит нервы в порядок.

– Слушайся Айнур! – наказал он. – И постарайся, голубчик, вести себя прилично.

– Мистер Андер-р-рсон? – хрипло спросили сзади, когда он был уже в дверях. – Мистер Андер-р-р-рсон, вы слышите, слышите?

Сердце Гройса пропустило удар. Он обернулся, не веря себе. Сквозняк откинул штору. Солнце било в стекла, паркет был утыкан лучами, как стрелами.

Встретившись с ним взглядом, попугай качнулся вперед, взмахнул разноцветными крыльями и протяжно крикнул:

– Добр-р-ро пожаловать в реальный мир-р-р-р!

См. книгу Е. Михалковой «Закрой дверь за совой».