© Государственный русский музей, 2025

© Государственный музей-заповедник «Архангельское», 2025

© Тараторин Д.Б., 2025

© ООО Издательство АСТ, 2025

Каждый русский аристократический род ярок и интересен по-своему. Но князья Юсуповы даже на блестящем фоне прочих представителей имперской элиты – это особая история. И дело не только и не столько в их фантастическом богатстве и оригинальности отдельных представителей фамилии. Дело в том, что буквально от начала до конца самого существования русской монархии представители рода играли в ее судьбе уникальную роль.

Потомки ногайского бия, перешедшие на службу к Ивану Грозному вместе с другими представителями ордынской элиты, своим выбором ознаменовали переход владычества над Евразией от потомков Чингисхана к Московскому правящему дому. Именно этот шаг сыграл решающую роль в его укреплении.

А в финале истории Российской империи именно Феликс Юсупов предпринимает отчаянный шаг – организует убийство Распутина, чтобы спасти авторитет дома Романовых. Безусловно, можно спорить об обстоятельствах и последствиях этого заговора. Но совершенно очевидно, что от сурового ордынского полководца Едигея до последнего князя Юсупова, утонченного аристократа и, как сказали бы сегодня, «иконы стиля», представители рода – это галерея ярких, неординарных личностей.

Первые выстрелы они сделали, когда «барьер» был на тридцати шагах. Николай стрелял в воздух. Он не хотел этой дуэли. Не желал убивать своего противника графа Арвида Мантейфеля. «Гвардеец выстрелил в Николая, промахнулся и потребовал сократить расстояние на пятнадцать шагов. Николай снова выстрелил в воздух. Гвардеец выстрелил и убил его наповал. Но это уже не дуэль, а убийство», – писал в своих воспоминаниях об этих роковых выстрелах брат погибшего Феликс Юсупов.

Гибель Николая обрушилась внезапным и сокрушительным горем на всех его близких. Но события, которые привели к этой трагедии, производят впечатление неотвратимости. Юсуповы просто пытались обмануть себя, буквально уговорить друг друга, что конфликт может быть улажен. Но неумолимые законы чести пришли в действие, и избежать смертельного исхода было невозможно.

Вся предыстория дуэли, как и сама она, – воплощение странной, изысканной и изломанной эпохи, названной Серебряным веком. Николай смотрит с портрета кисти Валентина Серова куда-то мимо нас, в пространство. Глубокие карие глаза, чувственный рот. «Портрет Николая Юсупова не сразу удался. Не выходило схватить капризность выражения его лица», – признавался художник. Заметим, что так и не удалось.

А есть ли в его чертах знаки обреченности? Нет, скорее отрешенность. Но отрешенным он точно не был. Он был страстным, можно сказать, отчаянным человеком. И сама эпоха декаданса не велела себя щадить, не велела брать в расчет, чем может обернуться следование зову бурлящей крови.

Впрочем, сам Николай, возможно, свою обреченность сознавал. Иначе откуда такой псевдоним? Свои стихи, которые затем превращались в довольно популярные в великосветских салонах романсы, он подписывал «Роков». Он и правда чувствовал, что его судьбу предопределяет злой рок или даже проклятье? Или это дань декадентскому влечению ко всему, «что гибелью грозит»?

Феликс Юсупов свидетельствует в своих мемуарах: «Пять лет разницы у нас с братом поначалу мешали нашей дружбе, но когда мне исполнилось шестнадцать лет, мы сблизились. Николай учился в Петербурге, закончил Санкт-Петербургский университет. Как и я, не любил он армейской жизни и от военной карьеры отказался. По характеру был скорее в отца и на меня не походил. Но от матери унаследовал склонность к музыке, литературе, театру. В 22 года руководил любительской актерской труппой, игравшей по частным театрам. Отец этим его вкусам противился и дать ему домашний театр отказался. Николай и меня пытался затащить в актеры. Но первая проба стала и последней; роль гнома, какую он дал мне, оскорбила мое самолюбие и отвратила от сцены».

Но сам Николай, похоже, был одарен подлинным актерским талантом. По крайней мере, об этом свидетельствует переписка Феликса с матерью. В ней он сообщает, что брата пригласил в труппу Московского Художественного театра один из его директоров Алексей Стахович. Мать в ответном письме, впрочем, предположила, что, скорее всего, от Юсуповых ждут финансовой помощи. Хотя, будь молодой наследник бездарностью, в звездный состав тех лет даже за большие деньги его бы не позвали.

Но так или иначе, «Рокову» не дано было испытать свой талант на профессиональной сцене. Переписка, посвященная его театральным перспективам, относится к лету 1907‐го. Ровно через год Николай будет убит.

Да и в Париже, где находились братья, когда старшему пришло приглашение в МХТ, тот был увлечен уже совсем не театром. Феликс пишет в мемуарах: «Брат познакомился с очень известной в то время куртизанкой Манон Лотти и безумно в нее влюбился. Она была молода и элегантна. Жила в роскоши. Имела особняк, экипажи, драгоценности и даже карлика, которого считала талисманом. Притом держала она компаньонку Биби – в прошлом куртизанку, а ныне больную старуху, очень гордую своей давнишней связью с великим князем Алексеем Александровичем. Николай совсем потерял голову. Проводил он у Манон дни и ночи. Изредка вспоминал обо мне и брал меня с собой в ресторан. Но мне скоро наскучило быть на вторых ролях. Я и сам завел любовницу и скромней, и милей Манон».

Но по возвращении в Россию Николая ждала подлинно роковая страсть. Она воплотилась в дочери графа Гейдена, очаровательной девятнадцатилетней Марине. В марте 1908 года она впервые увидела Николая и влюбилась без памяти. В данном случае это даже не фигура речи: девушка сочла ничего не значащим обстоятельством то, что она уже помолвлена с офицером полка конной гвардии графом Арвидом Мантейфелем. Более того, их свадьба уже была назначена на 23 апреля того же года.

С Николаем Марина познакомилась благодаря участию обоих в благотворительном спектакле. Именно она была инициатором их отношений, посылая предмету обожания романтические письма. Вскоре уже и сам Николай был влюблен в нее и тоже не желал думать о последствиях.

Феликс вспоминал: «Он решил жениться. Родители отказались дать согласие. Выбор его они не одобряли. Мне и самому он не нравился – слишком хорошо я знал девицу сию. Но помалкивал, чтобы не потерять братина доверия: еще надеялся остановить его». Надежда оказалась напрасной: «Жениху надоели проволочки, он потребовал назначить день. Николай пришел в отчаяние, девица рыдала и уверяла, что скорей умрет, чем выйдет за немилого».

И вот буквально за несколько дней до свадьбы ситуация вышла далеко за рамки светских приличий. Молодая невеста приехала на «прощальный» ужин в отдельный кабинет одного из модных петербургских ресторанов. Это, правда, не было свиданием наедине, но именно присутствие третьих лиц, оказавшихся посвященными в тайну их любви, сделало положение дел откровенно скандальным.

Например, один из гостей актер Блюменталь-Тамарин после обильных возлияний во всеуслышание стал призывать влюбленных вопреки всем условностям соединить свои судьбы. Невеста разрыдалась, готовая бежать с любимым куда глаза глядят. В ситуацию, выходящую из-под контроля, вмешался Феликс, который привез в ресторан мать Марины. Та забрала девушку домой, а младший брат убедил старшего отказаться от безумных планов. Впрочем, желая спасти его от неизбежного скандала, Феликс, пожалуй, усугубил ситуацию. Как знать, если бы помолвка тогда же была расторгнута, возможно, Николаю не пришлось бы подставлять грудь под выстрел.

Но тогда казалось, что инцидент, как говорится, исчерпан. Свадьба состоялась. Да какая свадьба! Три сотни гостей, среди которых – старший сын великого князя Константина Константиновича, князь Иоанн Константинович и командир полка конной гвардии генерал Гусейн Хан Нахичеванский. Сразу после торжества молодые уехали в свадебное путешествие в Париж. И вполне возможно, что Николай вскоре забыл бы о Марине, снова погрузившись в водоворот светских развлечений и мимолетных увлечений. Но не желала забывать о нем сама молодая уже не невеста, а жена.

Оказавшись в Париже, она безумно затосковала по объекту своей роковой страсти и начала слать ему отчаянные письма, в которых призывала приехать и спасти ее от ужаса жизни с нелюбимым (как она теперь однозначно удостоверилась) мужем. Это было, конечно, чистое безумие – вызов всем нормам и приличиям общества. Но Марина, как и ее возлюбленный, была дочерью Серебряного века и в письме к Николаю откровенно заявляла: «…ты забыл, что у меня ни капли рассудительности, что я никогда не буду жить разумом…».

И Николай тоже напрочь отказывается от рассудительности. Он собирается в Париж. Для бдительно следящей за ситуацией матери, блистательной княгини Зинаиды Юсуповой, он сочиняет довольно нехитрое оправдание внезапному вояжу в столицу Франции – якобы ему просто необходимо присутствовать на концерте Шаляпина, чьи триумфальные гастроли там в это время проходили. Трудно сказать, поверила ли ему мать, или просто понимала, что в любом случае его не удержит. Во всяком случае, княгиня Зинаида отправила вслед за братом куда более хладнокровного Феликса, в надежде, что он сможет держать ситуацию под контролем. Но к его приезду последствия уже были необратимыми…

Марина засыпала письмами не только Николая, но и собственную матушку. Она и ее возлюбленный в Париже поселились в одном отеле. Марина объявила мужу, что уходит от него, и стала появляться в публичных местах – в театре, на выставках – с Николаем.

Арвид Мантейфель еще в Париже намеревался вызвать оскорбителя на поединок. Но, видимо, как человек сдержанный и рациональный, понял, что причиной всему – его отказывающаяся «жить разумом» супруга. Было вполне очевидно, что Николай не имел ни малейшего намерения его оскорбить, а стал заложником рыцарского долга – явиться по зову пребывающей в отчаянии дамы. В такой ситуации представлялось вполне логичным просто развестись с женой и попытаться забыть все происшедшее как абсурдный сон.

Но возвращение в Петербург заставило всех участников рокового любовного треугольника столкнуться с жестокой реальностью. Весь высший свет активно обсуждал скандал. И в дело вмешались однополчане Мантейфеля. Мать Марины отправила Николаю тревожное письмо, в котором сообщала, что они вызвали графа в штаб-квартиру конногвардейцев в Красном Селе для дачи объяснений.

Вскоре состоялось объяснение Мантейфеля и с семьей Юсуповых. Феликс писал об этом непростом разговоре: «К нам явился сам гвардеец и объявил, что помирился с Николаем, винит во всем жену и намерен требовать развода. Дуэли мы, стало быть, могли не бояться и теперь со страхом ожидали последствий развода».

Со страхом, потому что Николай хотел жениться на Марине, а все его близкие совершенно не были в восторге от перспективы брака с такой, скажем так, спонтанной особой. Но, как вскоре обнаружилось, это была отнюдь не самая страшная перспектива.

Феликс в своих мемуарах утверждает, что Юсуповы были уверены – главная опасность миновала. Он рассказывает о своем разговоре с матерью вечером накануне дуэли: «Она сидела перед зеркалом, горничная укладывала ей волосы на ночь. До сих пор помню матушкины счастливые глаза. “Про дуэль все ложь, – сказала она. – Николай был у меня. Они помирились. Господи, какое счастье! Я так боялась этой дуэли. Ведь ему вот-вот исполнится двадцать шесть лет!” И тут она объяснила, что странный рок тяготел над родом Юсуповых. Все сыновья, кроме одного в каждом поколении, умирали, не дожив до двадцати шести. У матушки родилось четверо, двое умерли, и она всегда дрожала за нас с Николаем. Канун рокового возраста совпал с дуэлью, и матушка была сама не своя от страха. Но сейчас она плакала от радости».

Об этом загадочном проклятии и правдоподобии предания поговорим позднее. Эта легенда на все лады пересказывается в самых разных публикациях о роде Юсуповых. Но отметим, что Николай так и не успел стать князем Юсуповым, а носил до последнего дня фамилию отца – Сумароков-Эльстон. Последним представителем рода по мужской линии был его дед.

Впрочем, и этот сюжет разберем детально в дальнейшем, а пока обратимся к тому, как готовился к роковому поединку Николай. Удивительно, но он идет на него как агнец на заклание. Он ничуть не сомневается, что погибнет. В последнем письме к Марине молодой человек пишет: «Мне страшно тяжело, что я не вижу тебя перед смертью, не могу проститься с тобой и сказать тебе, как сильно я люблю тебя. Подумай, как ужасно идти умирать за тебя и даже не знать, думаешь ли ты обо мне в это время. Марина, дорогая моя Марина, ты не знаешь, как я люблю тебя. Теперь около 5 часов, через 2 часа за мной заедут мои секунданты и увезут меня, и я никогда, никогда больше не увижу тебя. Отчего ты так далеко? Ты не услышишь меня, когда в последний раз произнесу твое имя. У меня даже нет твоей фотографии, чтоб поцеловать ее. Единственную вещь, которую я от тебя имею, – это маленькая прядь твоих волос, которую я храню, как святыню. Вот и все. Я не боюсь смерти, но мне тяжело умереть далеко от тебя, не увидав тебя в последний раз. Прощай навсегда, я люблю тебя».

Суд чести Конногвардейского полка постановил, что без дуэли не обойтись. Да, в России в те годы дуэль не была под запретом. Более того, в офицерских кругах даже поощрялась как средство воспитания чувства личной и корпоративной чести и как своеобразная тренировка боевого духа.

В 1894‐м, последнем году правления государя Александра III, были изданы правила об офицерских дуэлях. «Правила о разбирательстве ссор, случающихся в офицерской среде» предписывали командирам все подобные дела направлять в суд общества офицеров. Этот орган мог счесть возможным примирение либо ввиду тяжести оскорблений постановить, что необходим поединок. Причем, что характерно, решение суда о возможности примирения носило рекомендательный характер, а вот решение о поединке было обязательным.

Тот, кто отказывался в такой ситуации идти к «барьеру», обязан был в двухнедельный срок представить прошение об увольнении в отставку. При отсутствии оного его увольняли без дальнейших проволочек решением командира.

Из 322 дуэлей, состоявшихся с 1894 по 1910 год в русской армии, 256 прошли именно по постановлению суда общества офицеров. Впрочем, погибали в поединках немногие. Смертью или тяжелым ранением завершились лишь 30 дуэлей.

Не вполне понятно, впрочем, какое влияние решение суда офицеров могло иметь на действия Николая. Никакой закон, никакой регламент не обязывал его принимать вызов. Он мог бы вообще не возвращаться какое-то время в Россию, путешествуя по Европе, чтобы переждать острую фазу конфликта. Именно к этому его, кстати, призывала Марина.

Но романтическая атмосфера Серебряного века сама провоцировала не только на опасные любовные приключения, но и на подражание роковым образам прошлого. И дуэль снова, как во времена Пушкина, становится распространенным средством выяснения отношений не только в офицерской, но и в литературной среде. Самый громкий поединок состоялся ровно через год после трагической дуэли, унесшей жизнь Николая.

Максимилиан Волошин и Николай Гумилёв сошлись, как они полагали, в том же месте на Черной речке, где дрались Пушкин с Дантесом. Вызов был брошен тоже из-за дамы – поэтессы Елизаветы Дмитриевой, писавшей под звучным псевдонимом Черубина де Габриак. Гумилёв был влюблен в девушку, которая предпочла Волошина. Первый позволил себе нелестным образом отозваться о ней на очередном поэтическом собрании. Узнав об этом, могучий Максимилиан дал сопернику пощечину, которая едва не сбила его с ног.

Волошин так описывал поединок: «На другой день рано утром мы стрелялись за Новой Деревней возле Черной речки – если не той самой парой пистолетов, которой стрелялся Пушкин, то, во всяком случае, современной ему. Была мокрая грязная весна, и моему секунданту Шервашидзе, который отмеривал нам 15 шагов по кочкам, пришлось очень плохо. Гумилёв промахнулся, у меня пистолет дал осечку. Он предложил мне стрелять еще раз. Я выстрелил, боясь, по неумению своему стрелять, попасть в него. Не попал, и на этом наша дуэль окончилась. Секунданты предложили нам подать друг другу руки, но мы отказались».

Почему же таким же бескровным образом не завершилась дуэль, навсегда изменившая жизнь семейства Юсуповых? Казалось бы, оба понимали, скажем так, неадекватность ситуации. Феликс обвинял графа в том, что после выстрела Николая в воздух, его смертельный выстрел в брата – это чистое убийство. Но законы дуэли трактовали ситуацию иначе.

Ирина Рейфман в своем исследовании «Ритуализованная агрессия. Дуэль в русской культуре и литературе» пишет: «Так, например, в дуэли 1857 года между двумя офицерами один отказался стрелять в своего противника, и это великодушие едва не стоило ему жизни. Е.Д. Щепкина, жена актера М.С. Щепкина, рассказывает следующее: “Прежде пришлось стрелять Корсакову. Как взял пистолет, поднял, побледнел и говорит: “Я не могу стрелять, ибо это наверное – убью”, и выстрелил вверх. А Козлов молодой прямо в него, в бок. Тот и упал“. Стреляя в Корсакова, Козлов никоим образом не нарушил дуэльного кодекса: он только воспользовался своим правом выстрела. Поведение же Корсакова можно рассматривать как не вполне правильное, поскольку выстрел в воздух, сделанный первым из стреляющих, мог трактоваться как призыв к противнику ответить тем же. Пуристы дуэльной традиции (Пушкин в дуэли с Кюхельбекером, Михаил Лунин в знаменитой дуэли с Алексеем Орловым) позволяли себе стрелять в воздух только после того, как их противник уже сделал выстрел. Кроме того, отказ стрелять мог быть истолкован и как оскорбление противника – интерпретация, особенно вероятная в данном случае, поскольку Корсаков согласился на дуэль очень неохотно, ссылаясь на плохую репутацию Козлова».

Мог ли Мантейфель трактовать выстрел своего противника в воздух как дополнительное оскорбление? Вряд ли. Но он наверняка понимал, что так его может истолковать неумолимый офицерский суд чести.

Вспомним, что коллизия, когда военный не отказывается от дуэли, но отвергает необходимость следовать жестокому диктату ее правил, описана в русской литературе. Это история обращения будущего старца Зосимы в романе Достоевского «Братья Карамазовы».

Давайте рассмотрим эту историю, поскольку в ней очень наглядно явлена и беспощадность законов чести, и то, как и какой ценой человек в те времена мог подняться над ними. Старец вспоминает: «Расставили нас, в двенадцати шагах друг от друга, ему первый выстрел – стою я пред ним веселый, прямо лицом к лицу, глазом не смигну, любя на него гляжу, знаю, что сделаю. Выстрелил он, капельку лишь оцарапало мне щеку да за ухо задело. “Слава Богу, кричу, не убили человека!” – да свой-то пистолет схватил, оборотился назад, да швырком, вверх, в лес и пустил: “Туда, кричу, тебе и дорога!” Оборотился к противнику: “Милостивый государь, говорю, простите меня, глупого молодого человека, что по вине моей вас разобидел, а теперь стрелять в себя заставил. Сам я хуже вас в десять крат, а пожалуй, еще и того больше. Передайте это той особе, которую чтите больше всех на свете”. Только что я это проговорил, так все трое они и закричали: “Помилуйте, – говорит мой противник, рассердился даже, – если вы не хотели драться, к чему же беспокоили?” – “Вчера, – говорю ему, – еще глуп был, а сегодня поумнел”, – весело так ему отвечаю. “Верю про вчерашнее, говорит, но про сегодняшнее трудно заключить по вашему мнению”.– “Браво, – кричу ему, в ладоши захлопал, – я с вами и в этом согласен, заслужил!” – “Будете ли, милостивый государь, стрелять, или нет?” – “Не буду, говорю, а вы, если хотите, стреляйте еще раз, только лучше бы вам не стрелять”. Кричат и секунданты, особенно мой: “Как это срамить полк, на барьере стоя, прощения просить; если бы только я это знал!” Стал я тут пред ними пред всеми и уже не смеюсь: “Господа мои, говорю, неужели так теперь для нашего времени удивительно встретить человека, который бы сам покаялся в своей глупости и повинился, в чем сам виноват, публично?” – “Да не на барьере же”, – кричит мой секундант опять. “То-то вот и есть, – отвечаю им, – это-то вот и удивительно, потому следовало бы мне повиниться, только что прибыли сюда, еще прежде ихнего выстрела, и не вводить их в великий и смертный грех, но до того безобразно, говорю, мы сами себя в свете устроили, что поступить так было почти и невозможно, ибо только после того, как я выдержал их выстрел в двенадцати шагах, слова мои могут что-нибудь теперь для них значить, а если бы до выстрела, как прибыли сюда, то сказали бы просто: трус, пистолета испугался и нечего его слушать. Господа, – воскликнул я вдруг от всего сердца, – посмотрите кругом на дары Божии: небо ясное, воздух чистый, травка нежная, птички, природа прекрасная и безгрешная, а мы, только мы одни безбожные и глупые и не понимаем, что жизнь есть рай, ибо стоит только нам захотеть понять, и тотчас же он настанет во всей красоте своей, обнимемся мы и заплачем…” Хотел я и еще продолжать, да не смог, дух даже у меня захватило, сладостно, юно так, а в сердце такое счастье, какого и не ощущал никогда во всю жизнь. “Благоразумно все это и благочестиво, – говорит мне противник, – и во всяком случае человек вы оригинальный”.– “Смейтесь, – смеюсь и я ему, – а потом сами похвалите”.– “Да я готов и теперь, говорит, похвалить, извольте, я протяну вам руку, потому, кажется, вы действительно искренний человек”.– “Нет, говорю, сейчас не надо, а потом, когда я лучше сделаюсь и уважение ваше заслужу, тогда протяните – хорошо сделаете”. Воротились мы домой, секундант мой всю-то дорогу бранится, а я-то его целую. Тотчас все товарищи прослышали, собрались меня судить в тот же день: “Мундир, дескать, замарал, пусть в отставку подает”. Явились и защитники: “Выстрел все же, говорят, он выдержал”.– “Да, но побоялся других выстрелов и попросил на барьере прощения”.– “А кабы побоялся выстрелов, – возражают защитники, – так из своего бы пистолета сначала выстрелил, прежде чем прощения просить, а он в лес его еще заряженный бросил, нет, тут что-то другое вышло, оригинальное”. Слушаю я, весело мне на них глядя. “Любезнейшие мои, – говорю я, – друзья и товарищи, не беспокойтесь, чтоб я в отставку подал, потому что это я уже и сделал, я уже подал, сегодня же в канцелярии, утром, и когда получу отставку, тогда тотчас же в монастырь пойду, для того и в отставку подаю”. Как только я это сказал, расхохотались все до единого: “Да ты б с самого начала уведомил, ну теперь все и объясняется, монаха судить нельзя”, – смеются, не унимаются, да и не насмешливо вовсе, а ласково так смеются, весело, полюбили меня вдруг все, даже самые ярые обвинители, и потом весь-то этот месяц, пока отставка не вышла, точно на руках меня носят: “Ах ты, монах”, – говорят».

Но стать монахом – это, конечно, выбор далеко не для каждого. И Николаю такой вариант не мог и в голову прийти. Феликс так описывает страшный момент столкновения с необратимым – 22 июня 1908 года: «На утро камердинер Иван разбудил меня, запыхавшись. Вставайте скорей! Несчастье!.. Охваченный дурным предчувствием, я вскочил с постели и ринулся к матушке. По лестнице пробегали слуги с мрачными лицами. Мне на вопросы никто ничего не ответил. Из отцовской комнаты доносились душераздирающие крики. Я вошел: отец, очень бледный, стоял перед носилками, на которых лежало тело брата. Матушка, на коленях перед ним, казалось, обезумела».

Красавица Зинаида Юсупова была совершенно сражена горем. С тех пор она уже никогда не танцевала на прежде столь любимых балах. И на судьбы всех причастных трагедия легла тяжелой черной тенью. На все отчаянные письма Марины, в которых она заклинала позволить ей проститься с любимым, никто из Юсуповых не ответил. Вскоре после похорон Николая состоялся развод.

Марина, осуждаемая всем высшим светом, уехала в Париж, где прожила до Первой мировой войны. Вернувшись на родину, она вышла замуж в 1916 году за полковника свиты императрицы Александры Федоровны Михаила Чичагова. Но вскоре пришлось покинуть Россию снова и уже навсегда. Муж скончался в эмиграции в 1932 году. Сама Марина умерла в 1969 году уже в совсем другом мире, где не было дуэлей и неумолимых законов чести, оставив книгу воспоминаний с характерным названием «Рубины приносят несчастье».

Парадокс в том, что убивший ради чести полка человека, к которому сам никакой ненависти не питал, Арвид Мантейфель все равно очень скоро уволился со службы. Утверждается, что сослуживцы отвернулись от него после роковой дуэли. С их точки зрения, при всем стремлении соблюсти все тонкости дуэльного кодекса, он все же поступил неправильно, застрелив Николая. В 1910 году он женился на Марии Шрейдер, после революции также покинул Россию и умер в эмиграции в 1930 году.

А несчастный Николай отправился в последнее свое путешествие – решено было похоронить его в родовом гнезде – усадьбе Архангельское. Когда поезд с гробом прибыл в Москву, на перроне его встречала великая княгиня Елизавета Федоровна. Она хотела поддержать, как могла, княгиню Зинаиду. От ближайшей к Архангельскому станции Павшино шесть километров до самого имения гроб несли на руках скорбные крестьяне.

Николай был погребен рядом с Татьяной Юсуповой, рано ушедшей сестрой княгини Зинаиды, у стен церкви Михаила Архангела на высоком берегу реки Москвы.

Князь Феликс Феликсович Юсупов вскоре закажет знаменитому архитектору Роману Клейну проект храма с усыпальницей. Туда и должны были перенести останки Николая. Усыпальница с величественной колоннадой не была полностью закончена до рокового 1917 года. Провести печальную церемонию перезахоронения не успели. И мавзолей стал памятником Николаю и одной из архитектурных и смысловых доминант ансамбля Архангельского, привнеся особую атмосферу светлой грусти в этот роскошный дворцово-парковый комплекс.

Убитый горем отец настоял на том, чтобы его прекрасный молодой сын был положен в гроб не в мрачном черном фраке, а в элегантном белом костюме. В нем он и запечатлен на посмертном портрете кисти Константина Маковского.

И в этом портрете уже нет ни «капризности», которую хотел поймать Серов, ни следов страстей. Есть только юность, которую оборвал жестокий рок. Он не дожил до 26 лет. Сбылось родовое проклятье?

Откуда же взялось «проклятие Юсуповых»? Кто и за что его наложил? Во всех версиях оно связано с тем, что потомки бия Ногайской орды Юсуфа перешли из ислама в православие, то есть отреклись от веры предков. Это, конечно, очень странная история. Дело в том, что количество родов ордынского происхождения и в русской высшей аристократии, и во дворянстве в целом исчислялось многими десятками. И это были славные фамилии, громкие имена.

Князья Кантемиры, Кочубеи, Урусовы, Ширинские-Шихматовы, историк Николай Карамзин, герой войны 1812 года Алексей Ермолов, великий флотоводец Федор Ушаков, наш классик Иван Тургенев – да всех не перечесть – имели ордынские корни. Их предки когда-то перешли из ислама в православие. Но никто на эти роды никакого проклятия не накладывал. Так что одна из тайн Юсуповых так и останется неразгаданной.

Корни этого рода уходят в глубь веков. И если верить версии, которой придерживался сам Феликс, то он древнее не только Романовых, но даже и Рюриковичей.

«Основателем нашей семьи назван в семейных архивах некто Абубекир Бен Райок, потомок пророка Али, племянника Магомета. Титулы нашего предка, мусульманского владыки – Эмир эль Омра, Князь Князей, Султан Султанов и Великий Хан. В его руках была вся политическая и религиозная власть. Его потомки также правили в Египте, Дамаске, Антиохии и Константинополе. Иные покоятся в Мекке, близ знаменитого камня Каабы.

Один из них, именем Термес, ушел из Аравии к Азовскому и Каспийским морям. Захватил он обширные территории от Дона до Урала, где образовалась впоследствии Ногайская орда.

В XIV веке потомок Термеса Эдигей Мангит, слывший великим стратегом, ходил в походы с Тамерланом, основателем второй татаро-монгольской империи, бил хана-изменника Кыпчака, а потом ушел на юг к Черному морю, где основал Крымскую орду, иначе Крымское ханство. Умер он в глубокой старости, после его смерти наследники переругались и перерезали друг друга», – такой краткий экскурс в глубины своей родословной дает в воспоминаниях Феликс.

Увлекательная история, не правда ли? Вот только большинству читателей этот перечень имен мало что говорит. Давайте «расшифруем» это сообщение последнего князя Юсупова, ведь в нем содержится невероятно увлекательная история.

Во-первых, кто такой этот Абубекир, с которого род якобы и начинается? Вадим Трепавлов в своей «Истории Ногайской Орды» описывает следующую коллизию: «Происхождение рода от святого проповедника Ходжа Ахмеда Баба Туклеса послужило обоснованием власти мангыто-ногайских биев (так называли беков и беклербеков в восточном Дешт и Кипчаке). Традиция приписывает формулировку этой легитимности Нураддину. Когда он убил Тохтамыша и стал править его подданными, те принялись судачить: покойный хан доводился де потомком Чингисхану, а Нураддин “не из этого племени”. Новый властитель отозвался так: “Я от рождения верил и почитал единого Бога; сам Бог мне всюду покровительствовал; читал я много священных наших книг. А что я не из рода Чингизхана, то это меня ничуть не унижает, ибо я из племени славного турецкого богатыря Хочахмат-Бабатуклы”. Народ, выслушав эту речь, успокоился (Ананьев 1900, с. 12). Баба Туклес считался потомком халифа Абу Бекра, и в мусульманском обществе Золотой Орды XV в. такое обоснование правления, судя по всему, показалось достаточным. В Ногайской Орде данная концепция стала официальной, и мирзы считали свои родословные от эпохи Мухаммеда и первых халифов».

То есть ни много ни мало дальний предок Феликса, ногайский воитель Нураддин утверждал, что ведет свое происхождение от самого Абу Бакра, первого праведного халифа (владыки всех мусульман), правившего в 632–634 годах и являвшегося ближайшим сподвижником пророка Мухаммеда и его тестем, помимо всего прочего. Очень, если честно, сомнительно. Но у Нураддина не было иного выхода. Ему нужно было обосновать свою легитимность. Ведь Тохтамыш был законным ханом. А ханом мог стать только потомок великого Чингисхана. Чем-то надо было «перебить этот козырь». И вот версия о происхождении от повелителя всех, кто поклоняется Аллаху, конечно, должна была впечатлить кочевников.

Убеждает ли она современных исследователей? Скажем так, у нас нет никаких твердых аргументов ни за, ни против. Но о чем можно говорить с полной уверенностью, так это о том, что отец самого Нураддина Едигей был фигурой такого масштаба, что более чем годится на роль родоначальника Юсуповых. Это был буквально человек-легенда. О нем было сложено степное эпическое сказание, которое в разных версиях было известно среди народов, которые сформировались после распада Золотой Орды.

Вот отрывок из татарского варианта:

То есть реальный «великий стратег», как его именует Феликс, в памяти степняков стал эпическим богатырем и защитником народа от тирана Тохтамыша. Уточню сразу же, что речь идет о том самом Тохтамыше, который в 1382 году взял и сжег Москву, обнулив, как ему казалось, тем самым результаты Куликовской битвы.

На самом деле взаимоотношения этого знаменитого хана и Едигея были куда сложнее, чем рисует их сказание. Вообще, перипетии борьбы за власть между золотоордынскими претендентами на ханство превосходят любые плоды воображения авторов современных фэнтези типа «Игры престолов».

Поначалу оба они служили Урус-хану, жестокому правителю, казнившему во избежание конкуренции всех ближайших родственников. Но когда палачи хана добрались и до отца Тохтамыша, тот бежал к великому «потрясателю вселенной» Тимуру в Самарканд. Почему к нему на службу перешел Едигей, история умалчивает. Возможно, он просто понял, что будущее за человеком, который не стесняется строить пирамиды из черепов, как это прекрасно изобразил много позже современник Феликса Юсупова Василий Верещагин на своем полотне «Апофеоз войны».

Тимур Ленг (Тимур Хромец – отсюда европеизированная форма Тамерлан) поддержал претензии на трон царевича-Чингизида Тохтамыша, дал ему войско, и тот начал биться сначала с Урус-ханом, который, впрочем, вскоре скончался, а потом и со всеми, кто стоял на его пути. Но со временем главной неодолимой преградой станет для него именно Едигей.

Между тем в Золотой Орде к тому времени уже более двадцати лет продолжалась «Великая замятня», как назван этот период непрерывной войны в русских летописях. Начался он с того, что «доброго царя» (так его называют опять же в летописях) Джанибека убил собственный сын Берлибек. А того – его брат Кульпа.

Георгий Вернадский в своем исследовании «Монголы и Русь» пишет: «Следует отметить, что два сына Кульпы носили русские имена – Михаил и Иван; первое имя было популярно у тверских князей, а второе – у московских. Нет сомнений, что оба сына Кульпы были христианами. Их крещение, должно быть, оскорбило мусульманское большинство князей и вельмож и помогло младшему сыну Джанибека Наврусу организовать другой дворцовый переворот, в котором убили и Кульпу, и его сыновей (примерно 1360 год)».

Но это было только начало. Уже через год убивают и Навруса, а на престол вступает представитель другой ветви Чингизидов. После чего начинается кровавая карусель бесконечной смены ханов, в которой брат шел на брата, а сын – на отца. Именно эта ситуация и позволила, кстати, московским князьям задуматься об освобождении от ордынской зависимости.

В этот период возвышается всем известный Мамай. Вот только ханом называть его совершенно неправильно, ибо, как и Едигей, Чингизидом он не был и на престол претендовать не мог. Зато он мог сажать на него марионеточных ханов. Позднее ровно тем же займется и Едигей.

Конфликт Мамая с Москвой возник именно из-за того, что он, не имея на подобный диктат формальных прав, потребовал платить «выход» (дань) в том же размере, что и при Джанибеке. И строго говоря, Дмитрий Донской, ведя войско на Куликово поле, действовал в интересах Тохтамыша, который стремился раз и навсегда устранить «делателя королей» Мамая и сам стать единственным и непререкаемым степным владыкой.

Поэтому, когда Мамай после поражения, понесенного от русских ратников, собирал новую армию для нового похода на Москву, внезапный и сокрушительный удар ему нанес именно Тохтамыш. После понесенного от него поражения Мамай бежал в Крым, в Каффу (ныне Феодосия), город, который находился под контролем генуэзцев. При себе у него была казна, на которую он собирался нанять новых воинов, но генуэзцы его просто зарезали, «и так окончилось во зле зло Мамаевой жизни», – подвел итог русский летописец.

Одержав победу, Тохтамыш потребовал от князя Дмитрия того же, чего хотел его противник, – выплат по прежним, утвержденным до «замятни» ставкам. Но московский князь, видимо, полагал, что в благодарность за борьбу с Мамаем ему полагается скидка. Это противоречие и привело к тому, что Тохтамыш пошел на Москву и в 1382 году, обманом захватив ее, сжег. Дмитрий, как известно, загодя ее покинул, чтобы, как утверждается, собрать войска. Но ничего собрать он не успел и вынужден был принять условия победителя. А они были суровыми.

Вернадский пишет: «От всех русских княжеств требовалось возобновить регулярные выплаты дани и других налогов по ставкам, установленным во время правления Джанибека, которые были значительно выше ставок периода великой смуты в Орде. Народу Великого княжества Владимирского в 1384 году нужно было выплатить тяжелые контрибуции или золотом (тамга), или серебром (дань). Новгородцы были обложены Черным бором. Более того, Русь опять должна была поставлять воинские отряды в армию хана, когда бы он их ни затребовал. Хотя в русских источниках нет определенного свидетельства о возобновлении воинской повинности, из персидских источников известно, что в 1388 году русские войска составляли часть великой армии Тохтамыша».

То есть русским пришлось идти в поход на Тимура. Как только Тохтамыш утвердился на престоле, он решил, что ничего своему благодетелю не должен, и между ними началась кровавая борьба. И в этой борьбе родоначальник Юсуповых Едигей был сначала верным слугой Тимура, а потом начал свою игру, да такого масштаба, что, без преувеличения, решил судьбу всей Восточной Европы.

Проблема Тохтамыша была в том, что его энергия и амбиции не соответствовали его полководческим талантам. Тимур разгромил его в первый раз на берегах Сырдарьи. Представьте, в такую вот даль ходили русские ратники во главе с сыном Дмитрия Донского Василием! К счастью, значительной части из них, включая самого молодого князя, удалось вернуться на родину.

Но беда была в том, что Тимур запомнил, что русские были союзниками Тохтамыша. И когда «железный хромец» сам пойдет в поход в земли Золотой Орды, угроза снова нависнет над Москвой.

В 1391 году неподалеку от современной Самары Тимур снова разгромил Тохтамыша. С ним был и верный Едигей. А еще через четыре года, в очередной раз нанеся поражение неблагодарному хану, Тимур отправился в карательный поход на Москву. Но взяв Елец, он по неизвестной причине развернулся и снова ушел в степь.

Согласно православному преданию, он увидел во сне сияющую Деву, которая велела ему не посягать на Москву. Как раз в это время в нее был из Владимира перенесен чудотворный образ Богородицы. Если вам трудно поверить в эту версию, то, честно говоря, предположение, что непобедимый Тимур мог опасаться тех сил, которые способны выставить против него русские, гораздо менее вероятно.

А на обратном пути он вдобавок разорил два главных центра Золотой Орды – Астрахань и Новый Сарай, или Сарай-Берке. После этого о возрождении ее могущества можно было только мечтать. Тохтамыш не собирался отказываться от своей цели – вернуться на престол Бату-хана. Но на его пути встал уже сам Едигей. Он провозгласил новым ханом другого царевича-Чингизида – Тимур-Кутлуга. И большинство степняков ему присягнули.

И тогда Тохтамыш решился на очень нестандартный ход. Во главе уже совсем небольшого войска он прибыл в Киев и обратился за помощью к знаменитому воителю – великому князю Литовскому Витовту. Вот у кого амбиции вполне совпадали с дарованиями. При нем государство буквально на глазах стало превращаться в сверхдержаву, контролирующую огромные территории от Балтики до Черного моря.

Витовт понимал, что если Тохтамыш с его помощью вернет власть, то сам он фактически сможет не только контролировать политику хана, но и подчинит себе Москву, которая была его главным конкурентом в деле консолидации русских земель. Отметим, что в его войске были князья Андрей Полоцкий, Дмитрий Брянский и знаменитый воевода Дмитрий Боброк – герои Куликовской битвы, которые считали, что Витовт своими дарованиями вполне заслуживает право стать гегемоном Восточной Европы.

Но в армию, которую он начал собирать, входили не только литовские и русские полки. К нему присоединились и польские витязи, и даже отряд рыцарей Тевтонского ордена. Это было мощное, в основном европейское войско, противостоящее степной орде.

В начале августа 1399 года две враждующие армии встретились на берегах Ворсклы (приток Днепра), вероятно, недалеко от того места, где однажды будет построен город Полтава и Петр Великий в 1709 году разобьет шведов. В истории так нередко бывает, что старые поля сражений будто притягивают к себе новые битвы. Например, тот же Тохтамыш разгромил Мамая на реке Калке, видимо, неподалеку от того места, где состоялась самая первая схватка русских с монголами.

Вернадский так описывает столкновение, которое решило участь гигантских евразийских пространств: «Согласно Никоновской летописи, хан Тимур-Кутлуг предлагал Витовту заключить соглашение, а не воевать. Витовт потребовал, чтобы хан признал себя его вассалом, и имя Витовта появилось на монетах Золотой Орды. Едигей от лица Тимур-Кутлуга отверг требования Витовта и, в свою очередь, потребовал, чтобы его тамгу (герб рода) чеканили на литовских монетах. Теперь единственным выходом стала война. Яростная битва свирепствовала несколько часов. Войска Витовта были, казалось, на пороге победы над монгольской армией под командованием Едигея, когда резервные отряды Тимур-Кутлуга атаковали литовцев с тыла. Татары Тохтамыша первыми приняли бой, и скоро вся армия Витовта была смята. Тогда как самому Витовту с небольшой свитой удалось спастись, большое количество русско-литовских князей погибло в бою, среди них Андрей Полоцкий, Дмитрий Брянский и Дмитрий Корятович (Боброк-Волынский). “И кто мог счесть всех литовцев и русских, и поляков, и германцев, павших в этот день?” – горько замечает летописец».

Это была вершина военной карьеры сурового Едигея, предка утонченного, никак уже не похожего на ордынца, Феликса. После победы на Ворскле Едигей начинает «наводить порядок» на всем пространстве владений Золотой Орды. Вскоре занялся он и Русью. Чтобы полностью ее контролировать, надо было подорвать могущество московских князей. И Едигей решает повторить успех Тохтамыша – внезапным ударом захватить этот слишком много возомнивший о себе город.

В декабре 1408 года его войско подступило к стенам Москвы. Но простояв под ними три недели и не дождавшись пушек, которые обязался предоставить тверской князь, он вынужден был, взяв огромный выкуп, отступить.

Тем не менее этот поход, благодаря полученной весьма крупной сумме, еще больше поднял его авторитет. Беклербек (князь князей) Едигей единолично решал, кому быть ханом. И казалось, что никто не может бросить ему вызов. Ведь Тимур уже умер, а Тохтамыша убил сын Едигея Нураддин. Впрочем, он одновременно был и внуком своей жертвы. Такие были сложные семейные у них отношения. Ведь Едигей был женат на дочери Тохтамыша Джанике. То есть родственные связи никак лютой вражде не препятствовали. С этим столкнулся и сам Едигей. В 1410 году он дал согласие на воцарение сына Тимур-Кутлуга Тимур-хана. Едигей, чтобы еще больше его к себе привязать, отдал за него одну из своих дочерей. Но это не сработало. Тимур-хан внезапно решил избавиться от его опеки. И «великий стратег» потерпел поражение.

Впрочем, Тимур-хан просчитался, оставшись без поддержки Едигея, – его вскоре сверг сын Тохтамыша Джалал ад-Дин. Сам бывший беклербек продолжал, несмотря на преклонный возраст, свою борьбу. Пока возмездие не настигло и его – он был убит в 1419 году в столкновении с другим сыном Тохтамыша Кадыр-Берди. Неутомимому степному воителю было тогда 67 лет.

Интересный факт: одна из достопримечательностей Крыма – великолепный дворец Юсуповых в Кореизе. Прославлен он не только своей уникальной архитектурой и тем, что принадлежал славному роду, но и тем, что в 1945 году, во время решающей для послевоенного мироустройства Ялтинской конференции, именно здесь была резиденция Сталина.

На самом деле Юсуповы связаны с Крымом со стародавних времен, как раз с эпохи Едигея. Его супруга и одновременно дочь Тохтамыша Джанике жила здесь после смерти мужа и отца. В горах, в развалинах древнего пещерного города Чуфут-Кале, по сей день высится ее мавзолей. Она совершила паломничество в Мекку и благодаря этому стала известна во всем мусульманском мире. Свое влияние она использовала, чтобы поддержать первого независимого крымского хана Хаджи-Гирея в борьбе с сыновьями Тохтамыша, своими братьями.

Разветвленность родового древа, как видим, создает немалые проблемы. Поэтому то, что в семье Юсуповых всегда был только один наследник (в силу ли проклятия или по каким-то иным причинам), долгое время способствовало росту богатства рода, – оно не распылялось, а концентрировалось в одних руках.

Едигей был не только родоначальником Юсуповых, но и фактически «отцом народа» – ногайцев. Сейчас это сравнительно небольшой этнос (чуть более ста тысяч человек), представители которого проживают на Северном Кавказе и в Нижнем Поволжье. Но их предки были создателями грозной Ногайской Орды, контролировавшей территорию от реки Эмбы, что ныне протекает по территории Северо-Западного Казахстана, до Волги. Впрочем, изначальное название этого степного государства – Мангытский юрт.

Сам Едигей и был мангытом. Это монгольское племя, которое в составе войск Чингисхана и его потомков переселилось на эти земли. Его представители были уважаемыми людьми в государстве, созданном Батыем. Не только Едигей, но и его отец были беклербеками, то есть, можно сказать, «первыми министрами» при дворе ханов. Правда, с тем отличием, что беклербек был величиной постоянной, а ханы – переменной.

Но слабость этой позиции была в том, что верховная власть, как ни крути, могла принадлежать лишь потомку Чингисхана. И должно было пройти немало времени, чтобы потомки Едигея осознали, что «право имеют». Но даже когда они станут самостоятельными правителями, будут именоваться не ханами, а биями, то есть князьями, а не царями.

Едигей не только сумел стать легендой и тем самым консолидировать всех, кто был впечатлен его удивительной судьбой. Он, что не менее важно, создал экономическую базу для формирования новой орды. Беклербек добился от Тохтамыша во времена, когда они еще не вступили в многолетнюю смертельную схватку, освобождения от налогов кочевий, располагавшихся к востоку от Волги. И туда, разумеется, стали стекаться степняки разного происхождения, а не только его собратья мангыты.

Обстоятельства, приведшие к гибели Едигея, не вполне ясны. Судя по различным и противоречивым источникам, у него произошел конфликт со старшим сыном Нураддином. И не сошлись они во мнениях как раз по поводу того, какого именно претендента-Чингизида стоит возвести на престол на этот раз.

Самая красивая версия гласит, что старый воин, дабы не вступать в сражение с родным сыном, уехал в Хорезм на какое-то время. А Нураддин занял отцовский пост. Скончался он, похоже, еще при жизни отца. Степной эпос гласит, что после очередного похода у него открылись старые раны. Он был погребен в кургане на берегу Волги, который и столетия спустя местные жители называли «могила Нураддина».

Этот лихой воин остался в памяти потомков, и впоследствии имя его стало титулом. Второй человек после бия в Ногайской Орде именовался нурадином. Как бы то ни было, после его смерти титул беклербека остался в семье. Он переходил, в зависимости от того, какой хан был на престоле, к его братьям, многочисленным сыновьям Едигея. Но их взаимоотношения нас не интересуют, поскольку наша цель не изучать хитросплетения степной политики, а проследить за тем, как в нее вплетается нить великого рода Юсуповых. И следующий узелок на ней – сын Нураддина, Ваккас.

Он был беклербеком хана Узбекского улуса Абулхайра. Название это к современному Узбекистану имеет очень отдаленное отношение. Достаточно сказать, что территория этого улуса простиралась от реки Урал на западе до озера Балхаш на востоке, от низовий Сырдарьи и Аральского моря на юге до среднего течения Тобола и Иртыша на севере.

Мусульманские хронисты того времени отмечают тесную дружбу владыки и его «первого министра». Утверждается, что Ваккас дважды ходил в успешные походы на запад, завоевывая для хана те земли, которые входили в ядро державы Батыя. Несмотря на то что Мангытский юрт входил в состав государства Абулхайра, он уже рассматривался как вполне определенное и в значительной степени автономное территориально-племенное сообщество.

В это время начинается вражда мангытов с Большой Ордой, то есть с державой на Волге, которая фактически по прямой наследовала Золотой Орде. И этот конфликт будет иметь далеко идущие последствия.

Точных сведений о кончине Ваккаса нет. Но все источники сходятся на том, что он был убит. А вот кем, почему и каким образом – достоверно неизвестно. Следующим в юсуповской линии стал сын Ваккаса Муса. Он и его братья делают столицей Мангытского юрта город Сарайчик на берегах реки Урал. Сейчас его развалины раскапывают археологи в Атырауской области Казахстана. Развалили его, кстати, русские казаки в ходе разбойного похода, но произошло это более чем через сто лет после того, как здесь обосновались сыновья Ваккаса.

Смерть последнего датируется 1440 годом. И после этого его наследники отказываются подчиняться Абулхайру. И причина была более чем весомой – это был слишком сильный и самостоятельный хан, а лидерам мангытов подходил только такой, который «царствовал бы, но не управлял», словно королева Великобритании. Муса делает ханом ничем не примечательного Чингизида по имени Ядгар, а тот на радостях назначает его «великим бием».

Исследователи считают, что именно Муса может полноправно считаться основателем независимой Ногайской Орды. Под его властью объединяются не только мангыты, но и другие степные племена, обитавшие в его зоне контроля. Подданные обращались к нему «бий хазрат» – «княжое величество», как этот титул трактовался в русских источниках той поры. Но крымские ханы и другие Чингизиды, признавая силу ногаев, не относились к нему как к ровне. Поэтому номинальным сюзереном Муса признавал хана Сибирского юрта Ибака.

Муса вступил в дипломатическую переписку с великим князем Московским Иваном III. Интересно, что в ордынской иерархии они были равны по статусу, поэтому обращался он к нему как князь к князю. Вольно или невольно ногаи оказали в правление Мусы немалую услугу московскому правителю.

В 1481 году Ибак, Муса и его брат Ямгурчи пошли в поход на хана Большой Орды Ахмата, того самого, который годом ранее пытался вернуть контроль над Русью. Именно его войско стояло против московского на берегах реки Угры, но так и не решилось ее перейти и вступить в сражение, поскольку хан не дождался помощи от польского короля, на которого рассчитывал в борьбе с русскими. А тот не решился отправиться в поход, опасаясь вторжения крымского хана. Вот такая была сложная военно-дипломатическая игра в борьбе за «ордынское наследство».

И вот, когда деморализованное бесплодным походом войско Ахмата вернулось в приволжские степи и уже было распущено по улусам, на ханскую ставку внезапно обрушились сибиряки и ногаи. Последовали резня и разгром. Причем самого хана Ахмата убил лично Ямгурчи.

Это событие некоторые исследователи и считают точкой отсчета подлинной независимости ногаев. После такой победы Муса почувствовал себя еще уверенней. В последующие годы его могущество только росло. После смерти бия, последовавшей в 1502 году, наследовал ему сначала Ямгурчи, а после него следующий брат – Хасан. Ему не удалось удержать власть – на нее претендовали многочисленные и воинственные сыновья Мусы. Победителем из этой борьбы выйдет один из них – Юсуф. Вот он-то и даст свое имя самому в будущем богатому княжескому роду Российской империи.

У Мусы от нескольких жен (скольких именно, неизвестно) было немалое количество сыновей. Точное число тоже остается спорным. И мало того, что отношения между детьми от разных матерей были напряженными, так еще и разные центры силы начали активно влиять на ногайских вожаков. На правобережье Волги это были Великое княжество Московское и Крымское ханство. На левом берегу – недавно сложившееся Казахское ханство и Сибирское.

Жизнь в Ногайской степи была опасна и непредсказуема. Каждый мирза (сын бия) мог претендовать на высшую власть, мог вынашивать планы нападения как на соседей, так и на своих собратьев. Но и соседи могли внезапно нанести удар. Так и поступил крымский хан Менгли-Гирей, прознав про замыслы ногаев напасть на его государство. Пока те только готовились, он послал огромное, в двести пятьдесят тысяч всадников, войско проучить дерзких потомков Мусы и их союзников. В 1509 году оно обрушилось на ногайские кочевья, разгромило их и разграбило, уведя в Крым огромные стада захваченного скота.

А уже на следующий год разгорелся конфликт между двумя сыновьями Мусы от разных жен – Алчагиром и Шейх-Мухаммедом. Каждый из них провозгласил себя бием, и началась кровавая распря. Вскоре в нее вмешались на стороне первого сына астраханский хан Джанибек и сыновья убитого ногаями хана Ахмата. Они разгромили Шейх-Мухаммеда, и тот приехал к брату признать поражение. Но вместо того, чтоб проявить ценимую степняками широту души, победитель посадил его за решетку. Это, конечно, вызвало протест даже у сторонников Алчагира, и часть из них выступила против него.

Поэтому вскоре ситуация радикально изменилась. Узник обрел свободу, а вместе с ней, после разгрома брата, и титул бия. А Алчагир со своими сторонниками укрылся от расправы в Крыму.

Но пока братья увлеченно делили власть, за этим с раздражением наблюдали правители казахов Бурундук и Касим, которые считали, что потомки Едигея вообще не имеют права самостоятельно решать, кто из них старший. Старшими по определению всегда будут потомки Чингисхана. И казахи нанесли удар по основным ногайским владениям на левом берегу Волги. Не в силах противостоять вторжению, ногаи побежали на правый берег.

В ходе этих драматичных событий и погиб человек непростой судьбы Шейх-Мухаммед. Ученые точно не знают, от чьей руки – казахов ли, воинов астраханского хана или потомков хана Ахмата. Примерно в это же время сгинул (и тоже неведомо, по чьей вине) и его главный противник Алчагир.

Но вскоре степное счастье снова улыбнулось ногаям. Предводитель казахов Касим умер, а его сын оказался не способен организовать эффективный отпор жаждавшим реванша сыновьям Мусы, среди которых все более заметную роль начинает играть Юсуф.

В 1522 году ногаи настолько осмелели, что решились пролить ханскую кровь. Крымский властитель Мухаммед-Гирей I захватил Астрахань, претендуя на то, чтобы контролировать все пространство от своего наследственного владения до Волги. Такая перспектива совершенно не понравилась ногаям. И их новый лидер Мамай, брат Юсуфа, организовал внезапное нападение на крымцев, в ходе которого погибли и сам хан, и его сыновья. А затем воодушевленные ногаи двинулись на Крым. В жестокой сече прорвали оборону его защитников, ворвались на полуостров и основательного его разграбили.

В 1537 году после всех этих походов, битв и интриг ногайские вожди решили, наконец, определить внутреннюю иерархию не на поле боя, а «за столом переговоров». На этой «мирной конференции» сыновей Мусы титулы распределили следующим образом: Саид-Ахмед был признан равным по положению хану. Его наследником избрали Шейх-Мамая. Беклербеком – Хаджи-Мухаммеда. А его заместителем – Юсуфа.

В этот период роста ногайского могущества они даже потребовали от Москвы «выхода», то есть дани, которая полагалась лишь наследником Чингисхана. Но логика тут была простая – одного из них, крымского хана, мы убили – теперь выплаты нам причитаются. Но Москву эти аргументы не убедили. А попытаться заставить платить военным путем ногаи не рискнули.

Впрочем, вскоре они вновь начали выяснять отношения друг с другом. Саид-Ахмеду бросил вызов его «заместитель» Шейх-Мамай, которого поддержали братья Юсуф и Исмаил. Дети от первой жены бия Мусы поднялись против сыновей от второй. И победили. На какое-то время в степях настало относительное спокойствие. После смерти (наконец-то ненасильственной) Шейх-Мамая высшая власть перешла к Юсуфу. И орда в годы его правления обрела, наконец, полную независимость и вошла в силу.

Вадим Трепавлов в «Истории Ногайской Орды» пишет: «Пышная титулатура, едва намечавшаяся у его предшественника, предваряла теперь послания Юсуфа в Москву: “Государя государем над вселенскими государи и князем князя Юсуфово княжое слово”; “Вселенским государем государя князем князя Юсуфово княжое слово” и т. п. В грамотах то и дело приводились теперь ссылки на Коран, на авторитет “наших книжников”, иногда адресант пускался в рассуждения о бренности земного бытия, неизбежности смерти. Очевидно, Юсуф был неплохо образован в религиозных вопросах или же находился в окружении умудренных богословов. Учитывая данные о тесной связи бия с Бухарой, можно догадываться о мавераннахрском источнике просвещенности его или ученой свиты».

Но Москву пышными фигурами речи было не удивить. Ведь там совсем молодой еще Иван IV, которого впоследствии вполне справедливо нарекут Грозным, принимает титул куда более внушительный – царский. К концу правления в полном варианте он звучал так: «Божией милостию великий государь, царь и великий князь Иоанн Васильевич всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, государь Псковский, великий князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и иных, и всея Сибирския земли и Северныя страны повелитель, и государь земли Вифлянской и иных».

Именно из-за «царства Казанского» у Ивана IV с Юсуфом и обострились отношения. Надо учитывать, что провозглашение Ивана царем виделось очень по-разному на Западе и на Востоке. В первом случае это воспринималось как преемственность по отношению к Византийской империи или просто как констатация могущества и контроля над гигантской территорией. Многие европейские государи без особых проблем этот титул признали, хотя, строго говоря, резкий прыжок в императоры из герцогов (а именно так мог толковаться титул великого князя) – довольно неоднозначный кульбит.

Но с точки зрения Чингизидов претензия московского «бека» фактически на ханский титул – это абсолютный скандал, оскорбление и вызов. Кстати, ханы в русских летописях именовались царями и никак иначе.

Сам Иван Грозный прекрасно понимал опасность этой коллизии. Поэтому когда он захватил Казань и Астрахань, то писал в своих посланиях, что их «престолы издревле царские». То есть, заняв их, он дополнительно легитимизировал свой новый титул.

Но все это совершенно не убеждало крымских ханов, ведь их род Гиреев вел свое происхождение от великого Чингисхана, а значит, они и только они имеют право на первенство по эту сторону Волги. Именно во имя утверждения этого права они и ходили в походы на Москву. И гордому Ивану приходилось убегать вглубь своих владений.

А чтобы избежать такой перспективы, он однажды устроил непонятную даже для многих историков рокировку – отдал свой престол на время крещеному Чингизиду Симеону Бекбулатовичу. Это был сигнал Крыму – у нас всё в порядке, всё согласно степным законам. А когда угроза очередного вторжения миновала, Грозный благополучно вернул себе и трон, и титул. Так что это был тонкий политический ход, а вовсе не шутовство, приступ безумия или что-то подобное, что царю вменяют те, кто упускают специфику постордынской легитимности.

Этот экскурс был необходим для понимания остроты «казанского вопроса». Впрочем, для «государя государей» Юсуфа он стал предельно болезненным еще и из-за дочери – легендарной царицы Сююмбике.

Башня, названная в ее честь, является одним из самых узнаваемых архитектурных символов Казани. И с самим этим сооружением, и с царицей связаны увлекательные легенды.

Согласно одной из них Сююмбике была настолько прекрасна, что страстью к ней воспылал сам Иван Грозный. Но взаимности не добился. И тогда пошел в поход на Казань. Вот какова, согласно сказаниям, его подлинная причина! Чтобы избавить город от разрушений, а его жителей от истребления, царица приняла предложение Грозного, но в качестве условия выдвинула требование построить за семь дней высокую башню. Русский государь мобилизовал все ресурсы и выполнил поставленную задачу.

Тогда Сююмбике поднялась на самый высокий ярус и бросилась головой вниз – погибла, чтобы посрамить завоевателя.

Вторая версия не столь драматична. Но тоже трогательна. Якобы Сююмбике построила башню в память о своем любимом муже Сафа-Гирее. Ее возвели рядом с могилой хана. И отправляясь в плен в Москву, царица, лишенная престола, проливала здесь горючие слезы.

На самом деле, как часто бывает в подобных случаях, исторические события переплетены здесь с бродячими сказочными сюжетами. Не только реальная Сююмбике не прыгала с этой башни, но и, по мнению многих исследователей, строение это было возведено уже после взятия Казани, в российский период жизни этого замечательного города. И тем не менее в этих легендах передано главное – трагичность судьбы последней ханши.

За влияние на Казань после разгрома Большой Орды спорили Москва и Крымское ханство. На ее престоле сменялись ставленники то одной, то другой стороны. И вот в 1532 году в результате интриг, инспирированных московскими агентами, в Казани вспыхнули волнения, и представитель Крымской династии Сафа-Гирей был свергнут с престола, но не убит, а лишь изгнан.

Местная знать согласилась принять того, кто будет представлять интересы Москвы. Но очень просила, чтобы не присылали уже сидевшего на казанском троне и очень не полюбившегося жителям касимовского хана Шах-Али. Соглашались принять его младшего брата Джан-Али.

Но кто такие касимовские ханы? С ними связан зримый процесс перетекания власти в Евразии от различных осколков Орды к московским сначала князьям, а потом царям.

Основателем династии стал сын казанского хана Улу-Мухаммеда Касим. В 1445 году его отец Улу-Мухаммед и брат Юсуф были убиты, а ему удалось бежать к великому князю Московскому Василию II, внуку Дмитрия Донского. Это был не первый прецедент, когда ордынцы, воспринимая растущее русское государство как прочный берег в океане степной смуты, переселялись на его земли.

Но впервые это сделал столь высокий представитель степной элиты. Князь выделил Касиму Городец Мещерский, названный по его имени Касимовом. И здесь образовалось автономное царство, ханы и подданные которого служили Москве. Поэтому для Василия III, отца Ивана Грозного, было не принципиально, какой из братьев будет отстаивать его интересы в Казани.

Джан-Али взошел на престол 29 июня 1532 года. А уже в июле в Москву поступило прошение дать согласие на его брак с дочерью Юсуфа Сююмбике. И возражений не последовало. Этот союз должен был обеспечить стабильность новой власти. Расчет был вполне очевиден. Прежний, свергнутый казанский хан Сафа-Гирей вовсе не вернулся за Перекоп, он обосновался в кочевьях ногайского мирзы Мамая. И для нового хана Джан-Али, конечно, принципиально важно было обезопасить себя с этой стороны. Наилучший способ – жениться на дочери другого ногайского вождя – Юсуфа.

После свадьбы казанская элита получила от ногаев грозное предупреждение, что если они начнут злоумышлять и против этого хана, теперь зятя Юсуфа, то у них возникнут серьезные проблемы – степняки ударят по ним в союзе с Москвой.

Но все обернулось совсем иначе. Брак оказался несчастливым. И Сююмбике начала жаловаться отцу, что муж ее не любит, и вообще она хочет домой. Разумеется, Юсуф немедленно изменил свою позицию. И потребовал от казанской знати сместить Джан-Али с престола. Те охотно откликнулись и убили молодого хана. Так все результаты московской политики пошли прахом – в Казань вернулся, при поддержке все тех же ногаев, Сафа-Гирей. И вскоре взял в жены Сююмбике, оставшуюся без супруга. Брак этот санкционировал, разумеется, и сам Юсуф.

На этот раз союз был более удачным. В нем родился наследник ханского престола Утямыш. Но воспользоваться своим правом ему не довелось. Возвращение Сафа-Гирея и его более или менее устойчивое правление пришлись на период малолетства Ивана IV, потерявшего в трехлетнем возрасте отца, а в восьмилетнем возрасте – мать, талантливую правительницу Елену Глинскую. Но как только московский владыка «вошел в возраст», у Сафа-Гирея начались проблемы.

В 1546 году вспыхивает новое восстание. Хан бежит к ногаям и вновь просит их помощи. В Казани тем временем опять воцаряется Шах-Али, неизменный московский ставленник. Но совсем ненадолго. Сафа-Гирей возвращается во главе ногайского войска и снова захватывает престол. Но уже через три года хан внезапно умирает. Точные причины нам неизвестны. Однако прекрасно известны последствия.

Два года Казанью правила Сююмбике в качестве регентши при своем малолетнем сыне. А потом царь Иван потребовал выдать ее Москве, а на трон снова посадил свою марионетку Шах-Али. Впрочем, Грозный прекрасно понимал, что тот слаб, не пользуется авторитетом у подданных, а значит, надо решать казанскую проблему окончательно и бесповоротно. Уже было решено, что хан сдаст город русскому воеводе. Но прознав об этом, жители вновь взбунтовались и пригласили на престол астраханского царевича Ядыгар-Мухаммеда. Вот этого царь Иван уж точно стерпеть не смог и лично повел войско на беспокойный город, который был взят и присоединен к Русскому царству.

За всеми этими событиями бий Юсуф наблюдал безо всякого энтузиазма. Ему совершенно не нравился рост могущества Москвы. Более того, став властелином ногаев, он потребовал от правительства Ивана IV признания и себя равным по рангу золотоордынским и крымским ханам. Кроме того, как только в Московских землях оказались фактически в плену его дочь и внук, он начал требовать их выдачи.

Но царь не собирался ни статус его признавать, ни Сююмбике с Утямышем выдавать. В ответных посланиях Юсуфу разъяснялось, что они и на Руси себя прекрасно чувствуют. А чуть позднее Сююмбике выдали замуж в третий и последний раз за хана-неудачника Шах-Али, и она поселилась в его «царстве» – Касимове. И оттуда стали приходить в степь какие-то совсем тревожные слухи. Рассказывали, что злобный и уродливый Шах-Али изувечил Сююмбике, изрезав ей лицо. Москва организовала оперативное посещение Касимова ногайскими послами, дабы они удостоверились, что женщина жива и здорова. Впрочем, уже вскоре (когда, точно неизвестно) она умерла. Возможно, это случилось в 1554 году, когда был убит и ее отец бий Юсуф.

Кто же поднял на могучего бия руку? Его собственный брат Исмаил. Он же многие годы фактически блокировал попытки брата перейти от дипломатических конфликтов с Москвой к вооруженному. И убив бия, он написал в Москву, что сделал это ради царя. Иван ему этого, конечно, не приказывал, но таким итогом был доволен. Исмаил никак не мог тягаться с Юсуфом авторитетом. А кроме того, убийство немедленно развязало очередную братоубийственную войну в ногайских степях.

Когда Юсуф стал бием, Исмаил был провозглашен нурадином – вторым человеком в орде. Если Юсуф контролировал коренные земли ногаев – от казахских степей до Волги, то Исмаил кочевал на правом берегу великой реки. И таким образом, геополитически братья тяготели к разным центрам. Первый – к Бухаре, а второй – к Москве. Исмаил имел право (и активно им пользовался) самостоятельно вести дипломатические дела с царем.

С подданными государя всея Руси он вел и торговые операции. И подарки из Москвы получал. Поэтому, когда Юсуф в 1552 году собрал войско, чтобы воспрепятствовать планам Ивана Грозного подчинить Казань, брат отказался присоединиться к нему со своими воинами. И операцию пришлось отменить.

И через год он опять сорвал поход. Зато вскоре до Юсуфа дошли слухи, что брат готов присоединиться к русским войскам в их походе на Астрахань. Тут терпение бия лопнуло. И брат пошел на брата. Впрочем, возможно, еще был шанс примириться. Две силы сошлись в степи, постояли друг против друга и разошлись. И тем не менее известно, что в конце 1554 года бой все же произошел. И Юсуф пал в этом сражении.

Реакцией на гибель бия стала внутренняя распря такого масштаба, который был еще не известен ногаям. Восемь сыновей Юсуфа жаждали мести. Прочие потомки Едигея разошлись по двум лагерям, и началась борьба не на жизнь, а на смерть. Взаимоистребление и разорение достигли такого размаха, что в степи разразился голод.

Надо отметить, что Иван Грозный, наблюдая за этими процессами, вовсе не стремился обеспечить победу Исмаила. Он с интересом присматривался и к сыновьям Юсуфа, и они не считали царя своим врагом.

Поэтому в 1558 году, после очередного раунда противостояния старший сын Юсуфа Юнус объявился в Астрахани и изъявил желание поступить на службу к Ивану. Наследник убитого бия был принят в Москве с распростертыми объятиями, и царь даже объявил, что признает его права на титул отца. Почет, оказанный племяннику в Москве, совершенно обескуражил Исмаила.

И хотя Юнус скончался через три года, это вовсе не означало, что его братья сложат оружие. В 1563 году двое из них, Ибрагим и Иль, попали к дяде в плен. Рука на них у Исмаила не поднялась. Но угроза от братьев, безусловно, исходила, поэтому бий предпочел передать их московскому послу как бы в заложники. Возможно, он надеялся, что таким способом, не обагряя лишний раз руки кровью родственников, он просто выведет их из игры. И оказался прав.

Иван IV их, как и старшего брата, уважил и предоставил им во владение городок Романов (ныне Тутаев) с деревнями и селами. Ибрагим этим даром не соблазнится и позже уедет к крымскому хану, одному из самых опасных врагов царя Ивана. А вот Иль останется верен новому сюзерену. Его-то прямые потомки и станут князьями Юсуповыми.

Иль-Мурза, в отличие от брата, всерьез и основательно решил строить жизнь свою и своих потомков заново, не особо, видимо, вникая в то, что творилось в дальнейшем в Ногайских степях. И строго говоря, немудрено. Он получил возможность более стабильной и богатой жизни, нежели та, которую он с юности вел в родных ковыльных просторах.

Иль-Мурза получил весьма обширные наделы – ему и его сыновьям были переданы даже некоторые дворцовые, то есть государевы, села. Доходы (в том числе с ямского промысла) с них шли в счет жалованья мурзы. Впрочем, с этих доходов он должен был содержать служилых татар с казаками, которые там проживали. Мурза, разумеется, отвечал не просто за их сытость, но и за полную боеготовность. А нужда в опытных воинах у Ивана Грозного была большая.

Середина 60‐х годов XVI века, когда Иль-Мурза начинает обживаться на Руси, – это время очень сложное и воистину переломное. Прежде всего, начинаются серьезные проблемы в ходе Ливонской войны. Начавшаяся в 1558 году блестящими победами над Ливонским орденом, а потом его полной ликвидацией, в дальнейшем она обернулась долгим противостоянием с Речью Посполитой, которая возникла в результате унии Польши и Великого княжества Литовского.

В 1565 году Иван Грозный учреждает опричнину. Это явление по сей день – предмет споров историков. Мы не будем давать ему оценки. Лишь отметим, что как раз новых татарских подданных царя карательные акции того периода не затронули. Иван им-то как раз доверял, в отличие от представителей старинных русских родов. Характерный пример – описанная ранее коллизия с временной передачей трона Чингизиду Симеону Бекбулатовичу.

Татарские контингенты активно использовались в ходе Ливонской войны. Неоднократно в свидетельствах современников, как русских, так и иноземных, упоминаются ногайские всадники. Но сам Иль-Мурза не особенно заметен на страницах хроник тех лет. Другое дело его родственник, известный нам муж, а в описываемый период уже вдовец прекрасной Сююмбике, и в прошлом казанский хан – Шах-Али.

В исследовании Ярослава Пилипчука «Татары в Ливонской войне» подробно рассматриваются деяния его воинов. Он, в частности, отмечает: «Наиболее обстоятельно о событиях Ливонской войны сообщал Балтазар Руссов. Он рассказывал, что опустошениями занимались русские, а войско возглавлял пленный татарский правитель Сигалей, а также, что ливонцы не исполнили своего обещания русским, и поэтому царь послал татарина им отомстить. Чтобы прекратить русские набеги, ливонцы должны были заплатить дань в 40 тыс. Под 1560 г. сообщалось, что русские устроили триумф и на нем были два пленных татарских царя: казанский и астраханский. Один из них плюнул на пленных ливонцев и назвал их немецкими собаками. Балтазар Руссов указывал, что русское войско вторглось в земли Ливонского Ордена в землю Вирланд, воевали близ Дерпта и Риги. Сигалею было приказано осуществить вторжение в Лифляндию. Для сообщений всех немецких хронистов общим является то, что татары жестоко опустошили ливонские земли. Швед Петер Петрей же изображал Шах-Али «уродом», который был непопулярным среди татар (шведский хронист заимствовал сей пассаж у Сигизмунда Герберштейна). Нужно отметить, что, по мнению А. Белякова, рассказы немцев о зверствах татар могли быть одним из приемов ведения информационной войны против русских, хотя в отдельных случаях, как, например, при взятии Ашерадена в 1577 г., сведения о жестокости татар не лишены оснований».

Участвовал в Ливонской войне и сын Сююмбике и, соответственно, племянник Иль-Мурзы царевич Утямыш, принявший крещение под именем Александр. В 1563 году в составе государева полка он участвовал в походе на Полоцк.

После смерти Грозного Иль-Мурза остается уважаемым и ценимым московским двором подданным. Известно, что он обращался к царю Федору Иоанновичу с просьбой не учитывать доход с принадлежавших ему деревень в счет его жалованья, утверждая, что такая практика применяется в отношении других татарских владетелей. И государь его пожаловал.

Спорной является роль Иль-Мурзы и его сыновей в событиях Смутного времени. Автор двухтомного сочинения «О роде князей Юсуповых» князь Николай Борисович Юсупов – младший, разумеется, старается доказать, что его далекий предок не признавал легитимности самозванцев. Однако то, что и первый, и второй Лжедмитрии подтверждали его права на имевшиеся владения и давали новые пожалования, говорит скорее об обратном.

Довольно подробно и основательно этот вопрос разбирается И.И. Смирновым в статье «К характеристике политики Лжедмитрия II по крестьянскому вопросу».

«Жалованная грамота Лжедмитрия I от 5 января 1606 г. представляет собой подтвердительную грамоту, выданную взамен (жалованной грамоты царя Федора Ивановича (“…велел тое грамоту переписати на свое царское имя, и велел им на их села я деревни дати сю свою царскую жалованную новую грамоту, таковую ж, какова у него, прежде сего, брата нашего жалованная грамота была”). В соответствии с этим основная формула грамоты Лжедмитрия I, определявшая права Иль-Мурзы Юсупова в отношении его владений, гласила: “Пожаловал есми его Иль-Мурзу с детьми, теми селы, со всеми доходы, по прежнему, и доходы ему свои с детьми имати со хрестьян, чем их он изоброчит”», – приводит исследователь доказательства лояльности Иль-Мурзы Лжедмитрию I.

Со вторым самозванцем отношения сына бия Юсуфа были сложными и неоднозначными. И все же говорить о неприятии им человека, прозванного «Тушинским вором», никак не приходится.

Смирнов указывает: «Вторая из жалованных грамот – грамота Лжедмитрия II – относится к самому концу деятельности второго самозванца, ко времени его похода на Москву, летом 1610 г. Она была дана (как говорится в тексте грамоты) “на нашем стану, под Москвою, в Коломенском”. И хронология, и обстановка получения Иль-Мурзой Юсуповым жалованной грамоты Лжедмитрия II стоят в прямой связи как с положением, в котором находился в это время Лжедмитрий II, так и с некоторыми моментами поведения самого Иль-Мурзы Юсупова. Когда в октябре 1608 г. в Романов были посланы эмиссары Лжедмитрия II – Тимофей Бирдюкин-Зайцев и др. для приведения населения к присяге на имя Лжедмитрия II, то Иль-Мурза Юсупов “с своими детишками и с племянниками своими государю царю и великому князю Дмитрею Ивановичю, всея Руси, по своей вере шертовал и со всеми своими с татары”. Однако уже в марте 1609 г. народно-освободительное движение против Лжедмитрия II и польских интервентов привело к освобождению Романова из-под власти тушинцев. Во время боев за Романов между отрядами народного ополчения и воеводами Лжедмитрия II Иль-Мурза Юсупов выступал на стороне Лжедмитрия II и, как он сам писал ему, “под Романовым, с нашими изменники бился”, а затем ушел из Романова в Ростов. Однако этот последний шаг – то, что Иль-Мурза Юсупов не поехал к Лжедмитрию II в Тушино, а предпочел остаться в Ростове – был расценен Лжедмитрием II как нелояльный поступок и повлек за собой соответствующие санкции. Уже 13 мая 1609 г. касимовский царь Уразмагмет (тоже сторонник Лжедмитрия II) в отписке Яну-Петру Сапеге пишет о том, что “государь, царь и великий князь Дмитрей Иванович всея Русии”, т. е. Лжедмитрий II, “пожаловал” его “своим царским жалованьем, в Романовском уезде Иль-Мурзинским поместьем, волостью Богородицкою и с деревнями”. Вряд ли это пожалование имело практическое значение, так как власть тушинцев и Лжедмитрия II над Романовским уездом в это время уже была потеряна. Но самый факт такого пожалования, означавший конфискацию владений у Иль-Мурзы Юсупова и, несомненно, известный последнему, конечно, не мог его не беспокоить. Это заставляло Иль-Мурзу Юсупова добиваться новой жалованной грамоты Лжедмитрия II на свои владения в Романовском уезде, что ему и удалось в августе 1610 г., когда Лжедмитрий, подошедший к Москве, стоял в Коломенском. К этому моменту отношения между Лжедмитрием II и Уразмагметом резко ухудшились. Когда 27 декабря 1609 г. Лжедмитрий II бежал из Тушина в Калугу, Уразмагмет не последовал за ним, а поехал в лагерь к Сигизмунду III под Смоленск, а затем вместе с гетманом Жолкевским участвовал в походе на Москву. Правда, после Клушинской битвы Уразмагмет вновь переехал к Лжедмитрию II. Но это не изменило враждебного отношения Лжедмитрия II к касимовскому царю, и 22 ноября 1610 г. он был убит в Калуге Лжедмитрием II».

Из этого короткого рассказа становится вполне очевидно, как непросто было разобраться в то во всех смыслах смутное время, за кем правда и кто имеет реальные политические перспективы. Поэтому с высоты нашего знания последующей истории России судить Иль-Мурзу абсолютно некорректно. Ведь не замешанными в сотрудничестве с кем-то из самозванцев или поляками из тогдашних влиятельных людей Русского царства остались буквально единицы.

И кстати, Иль-Мурза был человеком явно осторожным и отнюдь не рвался в первые ряды сторонников самозванцев. Потому и не поехал в Тушинскую ставку второго Лжедмитрия. Он только всячески старался закрепить за собой и потомством своим пожалованные еще Иваном Грозным земли. А кем на самом деле являются оба Лжедмитрия, он вникать не хотел.

Зато чрезвычайно активен был еще один родственник Иль-Мурзы – Петр Урусов. Он был внуком ногайского бия Уруса. А сам Урус был сыном, представьте себе, того самого Исмаила, убийцы Юсуфа, который и сыграл решающую роль в судьбе Иль-Мурзы и его братьев.

В 1580 году Урус-бий и его сыновья принесли присягу на верность Ивану Грозному. А внуки нового правителя ногаев после его гибели в очередной битве за власть над степью были отосланы как заложники в Москву и там крещены. Так Урак бин Джан-Арслан превратился в Петра Урусова.

Несмотря на кровавую распрю, которая кипела между двумя ветвями рода потомков Едигея на их беспокойной родине, на Руси вражда между ними утихла. И Юсуфовы, и Урусовы стали русскими княжескими родами, и их представители включились в сугубо русские дела. Одну из национальных проблем того времени, вошедшую в историю под именем Лжедмитрий II, успешно решил Петр Урусов.

Завязка этой коллизии упомянута выше, во фрагменте из исследования Смирнова. Два татарских аристократа – касимовский хан Ураз-Мухаммед и Петр Урусов, в отличие от Иль-Мурзы, со всей страстью погрузились в авантюрные сюжеты Смутного времени. В подмосковный лагерь в Тушине, где обосновался человек, выдававший себя за спасшегося от расправы сына Грозного Дмитрия, стекались очень разные личности. От представителей знатнейших родов до совершенно безродных казачьих вожаков. И все стремились в этой мутной, а точнее кровавой воде, поймать «золотую рыбку» покрупнее.

Если по поводу первого самозванца сложился какой-никакой исторический консенсус (хотя это и не означает, что все так и было) – он считается беглым монахом Григорием Отрепьевым, – то по поводу второго вообще ничего определенного сказать нельзя. И если насчет первого Лжедмитрия многие современники могли искренне заблуждаться и действительно считать его законным наследником, то поверить, что он мог выжить после того, как в Москве его тело сожгли, а пеплом выстрелили из пушки в сторону Польши, никто из представителей высших слоев не мог.

Тем не менее прервалась династия Рюриковичей, правившая на Руси искони, и для людей той эпохи это означало, что теперь возможно всё. Кроме того, вряд ли что-то могло стеснять представителей татарской знати, у которых были личные обязательства по отношению к покойному Ивану Грозному, но никак не по отношению к России как таковой. Да, и не было тогда еще такого, как в наши дни, понимания Родины и патриотизма. Было стремление защитить православие от католиков поляков. Но у татарских князей и этого не было.

Поэтому ни Петр Урусов, ни его друг Ураз-Мухаммед не сочли чем-то предосудительным поиск более выгодного сюзерена. Король Польши Сигизмунд III, стоявший с войском под Смоленском, принял их весьма благосклонно. Зачем они вернулись к Лжедмитрию, доподлинно неизвестно. Но самозванец решил, что они готовят его убийство.

И решил сработать на упреждение – во время охоты зарубил Ураз-Мухаммеда и сбросил его тело в реку. Свите он объявил, что хан напал на него первым. И только Урусов рискнул обвинить «царя» в убийстве. За это был немедленно схвачен и посажен под арест. Но за него по неизвестной нам причине ходатайствовала Марина Мнишек, и его выпустили из узилища.

Как только он обрел свободу, немедленно на ближайшей же охоте зарубил уже самого Лжедмитрия. И тем самым фактически закрыл один из этапов Смуты. Впрочем, не утихомирился, а напротив, попытался в Астрахани выдвинуть собственного самозванца, а когда интрига не удалась, бежал в Крым, где был казнен. Хану был ни к чему такой беспокойный персонаж.

Вот в такой калейдоскопически меняющейся обстановке воину уже преклонных лет Иль-Мурзе приходилось лавировать, чтобы не допустить фатальной ошибки. Князь Николай Борисович Юсупов в своей истории рода утверждает, что два его сына Бай-Мурза и Инь-Мурза «кончили жизнь свою, по всей вероятности, на поле битвы против поляков». Сам Иль-Мурза скончался по вполне естественным причинам в 1611 году. И последнему его сыну Сеюш-Мурзе пришлось заново доказывать свои права на город Романов и окрестности.

«Бояре князь Трубецкой и Заруцкий, “по совету всей земли” утвердили за Сеюш-Мурзою поместье его», – пишет Николай Юсупов. А кто определил Трубецкого и Заруцкого в бояре (последний просто казачий атаман)? Все тот же покойный уже Лжедмитрий II. Они, впрочем, сделали оговорку в грамоте, подчеркнув, что пожалование это еще предстоит утвердить новому, пока неведомому государю. Поэтому скреплен был временный документ черной печатью, а вот царев уже получил бы, как полагается, красную. Черная печать символизировала скорбь в связи с отсутствием богоданного самодержца.

«Боярин» Иван Заруцкий скорбел, похоже, не очень, потому что не признал вскоре избранного Земским собором Михаила Романова и вместе с Мариной Мнишек попробовал начать очередной раунд Cмуты. Но был схвачен и посажен на кол. А вот Сеюш-Мурза сумел пройти через искушения и опасности того драматичного периода без потерь и получил в итоге подтверждение прав на всё пожалованное прежними правителями его отцу и стал преданным слугой новой династии.

В 1649 году Сеюш-Мурза Юсупов-Княжево (так именовались потомки Юсуфа с того периода и вплоть до конца XVIII века) участвовал в походе русских войск против извечного врага Москвы – крымского хана. И в целом являл пример верного и отважного воина. Скончался он в 1656 году. У него было четверо сыновей от двух жен, но трое умерли, не достигнув зрелых лет, так что все движимое и недвижимое состояние отошло единственному выжившему – Абдул-Мурзе. Если верить в легенду о фамильном проклятии, то действие его началось еще до перехода Юсуповых из ислама в православие. Более того, совершил его как раз тот наследник, который и уцелел. Причем произошло это в связи с довольно анекдотическим случаем.

Согласно фамильному преданию, как-то в пост к Абдул-Мурзе пожаловал в гости высокопоставленный представитель духовенства. Говорят даже, что это был патриарх Иоаким. Однако Николай Юсупов в своем летописании истории рода не называет имени. Не будем и мы ничего утверждать. Этот священнослужитель, естественно, был приглашен отведать изысканно приготовленные кушанья, ел да похваливал.

А после трапезы поинтересовался у хлебосольного хозяина, что это за странная рыба была, которая ему так понравилась. Абдул-Мурза рассмеялся и сообщил, что это вовсе не рыба, а гусь. После этого ему, впрочем, стало совсем не до смеха. Гость прогневался не на шутку, поскольку мусульманин ввел его в грех – накормил мясом, что строжайше в этот день воспрещалось. Но упреками со стороны владыки дело не ограничилось.

О происшествии было доложено государю. А сын Алексея Михайловича, Федор Алексеевич, был в этих вопросах строг. Все случившееся было расценено как тяжкое оскорбление, нанесенное священнослужителю, и Абдул-Мурза угодил в опалу, а большая часть его земель была изъята в казну.

Современному человеку может показаться странной и даже невероятной такая резкая реакция на столь незначительный проступок. Но в те времена мыслили совершенно иначе. Вспомним, что это был период, который позже назовут страшным словом раскол. Он был вызван стремлением патриарха Никона и царя Алексея Михайловича привести русские богослужебные тексты и практики в соответствие с общеправославными. И делалось это неспроста, а потому, что царя всея Руси начинают рассматривать как потенциального главу всего восточного христианства.

То есть на кону стояла, как сейчас бы сказали, геополитика. А кроме того, царь Алексей Михайлович искренне был уверен, что у греков все правильнее, чем у русских, а значит, надо все исправлять и приводить в соответствие. И эта политика наталкивается на сопротивление ревнителей старины, во главе которых стоял протопоп Аввакум. Очень характерны его слова «Умрем за единый Аз». То есть святость всего изначально принятого и утвержденного несомненна. И ни одна буква, ни один жест не могут быть изменены.

Его бесстрашной последовательницей (ныне почитается старообрядцами как святая) была княгиня Евдокия Урусова, сестра знаменитой боярыни Морозовой, той самой, которой посвятил свое выдающееся полотно Василий Суриков. Ногайскую фамилию она получила от мужа, князя Петра, праправнука бия Уруса. Так вот, Евдокию вместе с сестрой за несогласие с богослужебными исправлениями, несмотря на пол и высокородность, подвергли пытке на дыбе, а потом уморили голодом в земляной тюрьме. А от сожжения их спасла только принадлежность к самым элитным семьям.

А вот Аввакума, их учителя, ничего не спасло. Пока жив был хорошо лично его знавший царь Алексей Михайлович, он протопопа щадил. Но Федор Алексеевич, обидевшись на весьма нелестные высказывания проповедника в адрес батюшки, велел спалить его в срубе – традиционно русская форма огненной казни.

Так что на фоне таких ужасов Абдул-Мурза понимал – его легкомысленное игнорирование постных ограничений может обойтись ему очень дорого. И он объявил о желании принять православие. В крещении он получил новое имя – Дмитрий, и все у него пошло на лад. Отнятое было возвращено. Более того, служилые мусульмане были лишены права иметь крещеных крепостных, но новоявленный православный никакими подобными ограничениями теперь стеснен не был.

И сам он был приближен к государю и пожалован высоким придворным званием стольника. А именовать его стали с тех пор уже не мурзой, разумеется, а князем. Это и было точкой отсчета истории собственно русского княжеского рода Юсуповых.

Отличился Дмитрий Сеюшевич и на ратной службе – участвовал в войнах с Польшей и, как и его отец, с Крымским ханством. Но, возможно, главное в его карьере – то, что он сделал однозначный и своевременный выбор в тревожном 1682 году. После кровавого стрелецкого мятежа власть фактически оказалась в руках князя Хованского. Этот краткий период вошел в историю под наименованием хованщина. Рисковый политик пытался запугать царскую семью тем, что только он контролирует буйных стрельцов, и без его твердой руки никак не обойтись.

Но царевна Софья, которая играла роль регента при малолетних братьях Иване и Петре (оба незадолго перед этим были венчаны на царство), решила обмануть князя. Ей под предлогом поездки на богомолье удалось вырваться из-под опеки и укрыться вместе с братьями за стенами Троице-Сергиевой лавры. И одним из первых, кто встал на защиту царственных беглецов, стал Дмитрий Сеюшевич. С верным контингентом служилых татар он явился к Лавре и выразил полную готовность пролить кровь за государей.

Хованский, столкнувшись с тем, что у него нет ни достаточных сил, ни народной поддержки, чтобы идти против легитимных правителей, приехал на переговоры. Но никто с ним разговаривать не собирался – его схватили и казнили. А вот Дмитрия Сеюшевича пожаловали обширными земельными угодьями с крестьянами, которые теперь уже передавались в потомственное неотчуждаемое владение, а не так, как раньше, – до первого серьезного проступка. Князь еще преумножил свои богатства, женившись на богатой вдове Катерине Сумароковой, дочери весьма уважаемого при дворе окольничего Хомутова.

Скончался Дмитрий Сеюшевич в 1694 году, когда Россией уже безраздельно правил молодой Петр, которого позже назовут Великим. Бывший мурза оставил потомкам прочную материальную базу, которая и стала год от года прирастать. Но шок, связанный с гусем, который едва не стал причиной крушения амбиций этой выдающейся семьи, в родовой памяти остался.

Характерно, что в правление Екатерины II блестящий вельможа Николай Борисович Юсупов, о котором мы подробно поговорим позднее, как-то за обедом поведал государыне, какая угроза может таиться в этой, казалось бы, довольно безобидной птице.

Когда к столу подали замысловато приготовленного гуся, императрица поинтересовалась у князя, умеет ли тот его разделывать.

«Мне ли не знать, – отвечал Юсупов. – Эта птица давно нам знакома и дорого обошлась нашему роду, предок мой поплатился за нее половиной своего имения!»

Григорий Дмитриевич Юсупов стал следующим продолжателем теперь уже княжеского рода. Два других сына Дмитрия Сеюшевича Матвей и Иван умерли, не оставив наследников. Но память о себе в истории оставили. Особенно Иван. Он принимал активное участие в войне с Польшей. А по ее завершении внес свою лепту в заключение чрезвычайно выгодного для России мира, когда Речь Посполитая признала право русских царей именоваться «пресветлейшими, державнейшими Киевскими, Черниговскими и Смоленскими государями». Соответственно признавались права России на украинские земли, борьба за которые началась еще по призыву гетмана Богдана Хмельницкого.

Впрочем, проливать (в самом прямом смысле) кровь за эти края придется позже и его брату Григорию. Он с детства был близок к царевичу Петру Алексеевичу. Его называют товарищем детских игр будущего государя. И это вполне возможно, ведь он был всего лишь четырьмя годами младше Петра.

Со временем он становится одним из ближайших сподвижников первого императора. Петр был с детских лет крайне увлечен ратным делом, собирая из мальчишек разного звания и происхождения «потешные полки», и войдя в возраст, принялся воплощать свои мечты о величии уже с помощью совсем не смешных военных сил. И впервые проявить отвагу Григорию Дмитриевичу довелось уже «в начале славных дел Петра», в ходе Азовских походов.

Обычно считается, что целью этих военных операций было обеспечить России выход в Черное море. Но фельдмаршал Миних уже после смерти Петра заявлял, что устремления императора были куда шире. Якобы тот всегда стремился отнять у турок древнюю столицу Византийской империи Константинополь, а самих их «изгнать в Азию». По утверждению этого военачальника, походы на крепость Азов, которая занимала важное стратегическое положение при впадении Дона в Азовское море, и были началом реализации этого плана.

Позже Петр переориентируется на борьбу за выход к Балтике, но именно самая первая его война станет уникальной школой и для самого молодого царя, и для его совсем юного сподвижника Григория Юсупова. Во время первого похода, проходившего летом – осенью 1695 года, князю было всего девятнадцать лет.

Русские войска взяли турецкую крепость в осаду. Но она не была блокирована с моря. А значит, неприятель без проблем получал как провиант, так и боеприпасы. Петр, несмотря на это, надеялся на бесстрашие русского солдата. И войска дважды ходили на приступ, но оба раза были отброшены неприятелем. Царь поразмыслил и понял, что допустил ошибку – если не отсечь Азов от снабжения по воде, успех невозможен. И он отдал приказ войскам возвращаться домой.

Великий наш историк Сергей Соловьев вполне справедливо отмечал: «С неудачи азовской начинается царствование Петра Великого». Этот государь отличался удивительным свойством – каждый свой провал он воспринимал не как трагедию и повод отказаться от решения поставленной задачи, а просто как важный урок, делал выводы, принимал меры и добивался в дальнейшем успеха. И на подобных примерах он не только учился сам, он формировал абсолютно новую, необходимую для проведения его немыслимых реформ элиту – тех, кого Пушкин назовет «птенцами гнезда Петрова». И Григорий Юсупов был одним из самых выдающихся среди них.

Вернувшись в Москву, Петр немедленно начинает подготовку к новому походу. Главной составляющей становится строительство флота. Его спешно заложили в Воронеже. И хотя качество судов, как потом выяснится, оставляло желать лучшего, свою задачу они выполнили. Крепость была блокирована и с суши, и с моря. И 20 июля 1696 года изнуренный осадой, обессилевший от голода гарнизон крепости сдался русским.

За героизм, проявленный в боях за крепость, князь Юсупов был пожалован Петром в есаулы. Это младшее офицерское звание в казачьих войсках. Но самого себя царь именовал «бомбардир Петр Михайлов». То есть он был уверен, что и он сам, и даже самые родовитые его приближенные должны постигать военную науку с нижних чинов.

Петр не просто создавал новую армию, основанную на жесткой дисциплине и передовых европейских практиках, он видел армию как идеальный образ общества. Он мыслил ее в том числе и как школу управленцев. Солдат и офицер – это для Петра и есть идеальные подданные. И царь был уверен, что самолично должен являть им пример.

Секретарь прусского посольства Фоккеродт писал, что царь «не имеет никакого преимущества перед другими, а, подобно своим товарищам, с ружья, даже с барабана и будет выслуживаться постепенно: для такой цели он в этом случае слагал самодержавную власть в руки князя Ромодановского, который должен повышать его в чины наравне с другими солдатами по его заслугам и без малейшего потворства. Так, пока жив был вышепомянутый князь, именно до 1718 года. Петр разыгрывал такую комедию, что получил от него повышение в генералы и адмиралы, которые должности ему угодно было возложить на себя. Это объявление имело то действие, что дворяне из самых знатных фамилий, хотя и не покидая и предрассудка о достоинстве своего происхождения… однако ж оставались с ним на службе и стыдились заявлять такие притязания, которые могли показать, будто бы они думают быть лучше их государя».

Потомок ногайского бия, надо думать, прекрасно понимал этот замысел Петра и рос в чинах вместе с ним, начиная с самых первых совместных баталий. Армия царя с триумфом вернулась в Москву в конце сентября 1696 года, и рядом с государем в торжественном шествии был и Григорий Дмитриевич Юсупов.

Но урок первого Азовского похода был далеко не самым суровым. Через четыре года Петра и его сподвижников ждало по-настоящему сокрушительное поражение. 19 ноября 1700 года король Швеции Карл XII нанес внезапный удар по вчетверо превосходившей его силы русской армии, осаждавшей Нарву. Результатом стала подлинная катастрофа – полный разгром царского войска и его капитуляция. Помимо всего прочего, враг захватил всю артиллерию. Из-за этого Петр и прикажет потом переплавлять церковные колокола в пушки.

Характерно, что самого государя с войском не было. Он его покинул накануне, как будто предвидя «конфузию». С этой сцены и начинается, собственно, знаменитый фильм 1937 года «Петр Первый», который и сформировал для нескольких поколений наших соотечественников образ великого государя. Казалось, что все его планы рухнули, однако именно этот тяжкий урок заставил царя предпринять все возможное для недопущения подобного впредь.

Григорий Юсупов был под Нарвой и в часы разгрома, и через четыре года, когда после упорной осады город был взят штурмом русскими войсками.

В ходе долгой и тяжелой Северной войны князь будет сражаться со шведами и на суше, и на море. Но наибольший героизм он проявил, пожалуй, в самом знаменитом сражении не только этой кампании, но и во всей русской истории. Николай Борисович Юсупов – младший в повествовании о своем роде пишет: «В 1708 году под Лесным был тяжело ранен в правую руку и в левую ногу, но это не помешало ему вести храбрых в пыл битвы перед героем Полтавской победы, а под Переволочной быть при взятии в плен остального шведского корпуса». В этих боях Юсупов уже участвовал в звании майора лейб-гвардии Преображенского полка.

Выражение «разбит, как швед под Полтавой» давно стало синонимом сокрушительного разгрома. Но как скандинавы оказались так далеко от своей северной родины, и чем это грозило России? Что решалось на этом кровавом поле, и почему не щадил себя израненный князь Юсупов? Чтобы оценить подвиг его и других «птенцов гнезда Петрова», стоит объяснить, как и почему началась эта война. И что было ставкой в той геополитической игре, которую затеял Петр.

Мы помним, что изначально устремления Петра были направлены на юг, против Османской империи. Но после поездки в Европу он многое переосмыслил. Весной 1697 года царь отправляется на Запад вместе с Великим посольством. Это было нечто не просто невиданное, но и прежде абсолютно немыслимое – православный государь едет в еретические края. Ну, а уж как он себя там вел – это и вовсе скандал. Посольство посетило Австрию, Голландию, Англию и ряд германских государств. Но царя интересовало прежде всего кораблестроение, а не церемонное общение с коллегами-монархами.

Он сам весьма умело орудовал топором на европейских верфях. И это производило и на местную элиту, и на простых горожан неизгладимое впечатление. Но Петра мало беспокоило, что о нем думают, его волновало только дело. А одной из главных задач своей жизни он считал создание фактически с нуля русского флота. Но и флот не был самоцелью. Самоцелью было величие России.

И во имя торжества державы над давним врагом Петр всячески убеждал партнеров по переговорам объединить усилия в борьбе с османами. Но его усилия были безуспешны. К тому времени в Европе перестали воспринимать султанов как экзистенциальную угрозу и, соответственно, не хотели тратить на борьбу с ними свои силы. Зато были страны, весьма заинтересованные в подрыве могущества Швеции.

Прежде всего, это был саксонский курфюрст и по совместительству польский король Август Сильный. Он был действительно весьма силен, чем и оказался близок Петру, который тоже славился своими физическими кондициями. Но, разумеется, Петр согласился начать войну со Швецией не по дружбе. Было очевидно, что победа над ней – это шанс заявить о России как о великой европейской державе. А кроме того, что было очень важно для царя, выйти к Балтике означало завершить триумфом неудачную Ливонскую войну, которую вел его предшественник Иоанн Васильевич Грозный.

Нам сегодня очень трудно вообразить, что представляла собой тихая и нейтральная Швеция триста лет назад. Тогда Стокгольм был центром настоящей североевропейской империи, контролировавшей Балтику и серьезно влиявшей на положение дел в Европе в целом. Сделал ее такой блестящий полководец Густав III Адольф, благодаря победам, одержанным в ходе Тридцатилетней войны (1618–1648). У России он отобрал ее прибалтийские владения – Карельский уезд и Ингрию (ижорские и новгородские земли). Наследники этого короля тоже были воинственны. Ну а Карл XII превзошел их всех.

Взойдя на престол в 15 лет (на поле под Полтавой ему, кстати, было всего 27 лет), он вскоре покинул родину, отправившись воевать, и так и не оставил этого занятия вплоть до своей гибели в войне с Данией, когда ему было 36 лет. Кстати, он вошел в историю как последний европейский монарх, павший в бою. И вот с таким непреклонным врагом пришлось иметь дело Петру и его соратникам.

Фатальной ошибкой Карла было то, что он недооценил русского противника и не воспользовался разгромом под Нарвой, чтобы нанести смертельный удар. Он переключился на Августа Сильного, который не смог противостоять полководческому таланту оппонента. После серии поражений в Польше, когда шведская армия вторглась в Саксонию, он предпочел остаться хотя бы курфюрстом и отрекся от польской короны. Это стало фактически предательством Петра, которого он сам же и втянул в этот конфликт.

В начале 1708 года Карл XII, решив свои задачи в Польше и посадив там на престол своего ставленника Станислава Лещинского, начал поход на Москву. Его армия вступила на белорусскую землю и двинулась на Смоленск. В планах Карла было лишить Петра престола и разделить Россию на части, тем самым устранив навсегда ее претензии на величие.

Петр, прекрасно сознавая угрозу, отдает приказ создать на пути врага зону «выжженной земли». Шведы сталкиваются с отсутствием провианта и вынужденно сворачивают на Украину. Но там их ждала совсем другая армия, не та, которую они громили под Нарвой.

Преамбулой Полтавы стала битва при Лесной. Возле этого местечка русские перехватили корпус генерала Левенгаупта, который шел из балтийских земель на соединение с Карлом. Шведов атаковал русский летучий кавалерийский отряд – «корволант». Командовали им Петр и Меншиков. А гвардии майор, наследник ногайских биев Григорий Юсупов бесстрашно рубился с потомками викингов.

Поражение шведов при Лесной лишило их обоза с боеприпасами, который вез Левенгаупт и на который они очень рассчитывали. Тем не менее русским понадобилась концентрация всех сил, чтобы противостоять в полевом сражении лучшей армии Европы. Поэтому Юсупову и пришлось, несмотря на раны, снова сесть в седло. Царь Петр и себя не щадил, и ценил эту готовность в подданных больше любых дарований.

О многом говорит речь Петра перед битвой. Есть мнение, что сочинил ее главный идеолог царя архиепископ Феофан Прокопович. Но даже если он облек слова Петра в такую яркую и связную форму постфактум, безусловно, в них суть той идеи, которой Петр стремился заразить своих сподвижников.

«Воины! Вот пришел час, который решит судьбу Отечества. И так не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу веру и церковь. Не должна вас также смущать слава неприятеля, будто бы непобедимого, которой ложь вы сами своими победами над ним неоднократно доказывали. Имейте в сражении пред очами вашими правду и Бога, поборающего по вас. А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе, для благосостояния вашего».

Бой был упорным и кровавым. И все же доселе уверенные в своем необоримом превосходстве королевские воины дрогнули. Вспомним, как описывает Пушкин финал сражения в своей поэме «Полтава»:

Полтавское сражение закончилось полным разгромом врага. Карл вместе с гетманом Мазепой, который поверил в счастливую звезду шведского короля, бежали с небольшим отрядом в турецкие пределы.

А Петр недаром устроил после битвы пир, на котором чествовал плененных шведских генералов как своих «учителей». Ведь именно их жестокие уроки помогли ему не только создать армию абсолютно нового для России типа, но и, преодолевая суровые вызовы Северной войны, сформировать когорту сподвижников, которые были людьми весьма необычными, воистину универсальными, годными к выполнению самых разных задач на службе государю и Отечеству.

Вот и Григорий Юсупов после ратных трудов был отправлен царем в Польшу организовывать там сбор провианта для армии. А впоследствии на долгой службе государю он будет строить по его заданию корабли на Волге и вести расследование по делу проворовавшихся чиновников. Петр был уверен, что гвардейский офицер должен быть готов к выполнению любых поручений. Это был его элитный корпус, с помощью которого он и осуществлял в стране свою «метаморфозис», по выражению канцлера Петра Шафирова.

Мы с детства знакомы с образом Петра Великого. Он, несомненно, самый известный и популярный по сей день русский царь. Но мы часто не осознаем, что именно он совершил, почему еще при его жизни в Европе начали писать о нем труды. А дело в том, что деяния его и избранных им сподвижников не имеет аналогов в мировой истории. Они преобразили страну до неузнаваемости. Они так круто повернули руль ее государственного корабля, что любая другая система управления такого бы не выдержала. Но их воля и энергия сотворили подлинное чудо. И как никто другой, примером этого преображения был Григорий Юсупов – сын татарского мурзы стал, как сейчас сказали бы, высокоэффективным европейским кризис-менеджером.

Впрочем, от организации продовольственной логистики царь Петр оторвал князя Григория уже в 1711 году, чтобы взять его в печально знаменитый Прутский поход в качестве командира драгунов. Новый конфликт с османами вспыхнул из-за подстрекательства Карла XII, засевшего на их территории и убеждавшего султана нанести удар по общему врагу.

Впрочем, Петр не стал дожидаться атаки турок и сам перешел в наступление. Его замысел был, как всегда, масштабен. Валашский и молдавский господари убедили его, что православные подданные султана непременно поддержат русского царя и восстанут. Петр начинает засылать письма балканским славянам, призывая их к бунту. А сам тем временем переходит границы Османской империи. Но до Балкан ему добраться было не суждено, а уж тем более до Константинополя. Его армия попала в западню на реке Прут в Молдавии.

Русские столкнулись со вчетверо превосходящими их силами врага. Надежды на поддержку валашского и молдавского господарей не оправдались. Первый был схвачен турками и запытан до смерти, а второй, хотя и привел подмогу, но ее качество и количество никак не соответствовало ожиданиям.

Русские построили укрепленный лагерь и заняли оборону. Но ситуация была отчаянная. Царь и его верный сподвижник князь Григорий пережили, наверное, тогда самые тяжелые дни за все время их походов и сражений. Было очевидно, что без снабжения водой, едой и боеприпасами долго не продержаться. Спасли, как это не раз бывало, хладнокровие и отвага. Туркам было напрямую заявлено, что царь готов заключить мир на очень выгодных для османов условиях, но если это предложение не будет принято, вся армия готова идти на прорыв с отчаянием обреченных, и там уж как Бог даст – пусть турки взвесят, готовы ли они сами умереть.

Позднее Петр писал: «Потом, когда ответом замешкалось, тогда послали к ним говорить, чтоб скоряя дали отповедь короткою, хотят ли миру или нет, ибо более ждать не можем. Потом, когда и на ту посылку отповедь замешкалась, тогда велели полкам выступать. И когда сие учинилось и наши несколько десятков сажен выступили, тогда от турков тотчас прислали, чтоб не ходили, ибо оне мир приемлют…»

Впрочем, помимо демонстрации непреклонной решимости был, судя по всему, и другой аргумент. Якобы накануне переговоров, когда было еще не ясно, пойдут ли на них турки, жена Петра Екатерина, которая была с ним в походе, предложила подкупить визиря, командовавшего турецким войском, имеющимися при ней и на ней драгоценностями. Уже в 1724 году, когда Петр организует ее коронацию, в указе по этому поводу он напишет: «…в которых вышеписанных наших трудах наша любезная супруга, государыня императрица Екатерина, великою помощницею была, и не точию в сем, но и во многих воинских действах, отложа немощь женскую, волею с нами присутствовала и елико возможно вспомогала, а наипаче в Прутской баталии с турки (где нашего войска 22 000, а турок 270 000 было) почитай отчаянным времяни как мужески, а не женски поступала, о чем ведомо всей нашей армии, и от них несумненно всему государству».

А князь Григорий и в коронации этой тоже принимал активное участие – был в числе шести генерал-майоров, поддерживавших на серебряных древках балдахин, под которым шествовала в собор государыня.

Но до этого радостного события будет и весьма мрачное, в котором князь тоже, в прямом смысле слова, отметился, – его подпись стоит под приговором царевичу Алексею.

Смерть наследника престола – самая темная страница правления Петра. Часто наследника представляют как полностью негодного к государственным делам человека. Это было, конечно, вовсе не так. По поручению отца царевич курировал поставки фуража и провианта из Польши и вполне с задачей справлялся.

Проблема была в другом – слишком разные они были с Петром люди. Рожденный от Евдокии Лопухиной, первой жены Петра, которую тот насильно постриг в монахини, Алексей изначально относился к отцу больше с опаской, чем с любовью.

А неистовый Петр не видел в тихом и слабом здоровьем наследнике преемника того дела переустройства России, которому он посвятил всю свою жизнь. Кроме того, в 1715 году у царя от Екатерины рождается сын Петруша, которому он и начинает подумывать передать в перспективе престол.

А Алексей, понимая, что он теперь лишний, совершает роковой шаг – бежит во владения императора Священной Римской империи. Сложно сказать, всерьез ли он надеялся получить поддержку в борьбе за престол России, но этот монарх явно не видел смысла ссориться из-за него с Петром. Но и выдавать его отцу тоже не планировал. Однако царь нашел другой способ.

Специальный посланник императора Петр Толстой сумел убедить царевича, что отец не станет карать его, если он вернется с повинной. Но когда Алексей оказался в России, сразу же завертелось следствие. Известно, что Юсупов лично участвовал в аресте и допросе под пыткой камердинера царевича Ивана Афанасьева. Да, и такие поручения должны были выполнять слуги государевы.

Но вовсе не чьи-то показания решили судьбу Алексея Петровича. Отец-император был заложником и своего неистового темперамента, и собственного проекта новой России. Он не хотел, чтобы после его смерти кто-то использовал первенца, чтобы отнять престол у второго сына – Петруши.

Алексей был приговорен к смерти. Но умер не под топором палача. А как умер, похоже, мы не узнаем никогда. Одна из самых страшных версий – что под пыткой, которой его велел подвергнуть отец. А через год после этого царя настигло возмездие – умер четырехлетний Петруша. И над столь дорогим государю проектом его жизни поднялся неумолимый вопросительный знак – кому завещать престол.

И когда сам император будет метаться на смертном одре, по словам приближенных, последними его словами будет: «отдайте всё…». А вот кому – он якобы сказать уже не успел.

А может, и успел, но ни Екатерина, ни Алексашка Меншиков («полудержавный властелин», по определению Пушкина) не захотели услышать. Ведь оба были в последний год жизни императора в немилости и под угрозой кары. Императрица по причине неверности супругу, а Меншиков из-за немыслимого казнокрадства. В результате на престол взошла Екатерина.

Во всех этих поворотных моментах истории князь Григорий Дмитриевич тоже играл заметную роль. Николай Юсупов в сочинении о своем роде сообщает об этих событиях следующие сведения: «При погребении Императора Петра Великого в 1725 г. князь Григорий Дмитриевич был в числе трех маршалов, следовавших за гробом государя, пред императрицею, поддерживаемою ассистентами: князем Александром Даниловичем Меншиковым и генерал-адмиралом графом Федором Матвеевичем Апраксиным.

По восшествии на престол Екатерины I, в самый день учреждения Ордена св. Александра Невского, по преднамерению Петра Великого, князь Григорий Дмитриевич был из первых пожалованных государынею кавалеров. В 1725 году он был в числе двенадцати генерал-лейтенантов.

По кончине ее, он в чине генерал-поручика и майора гвардии Преображенского полка, столько изъявил усердия и преданности новому государю, юному императору Петру Второму, сыну царевича Алексея Петровича, и пользовался таким его благоволением, что получил от него в подарок обширный дом в Москве, в приходе Трех Святителей и пожалован им (в октябре 1727) в подполковники Преображенского полка, в котором сам государь считался полковником».

Петр II правил всего три года. Он скончался в четырнадцать лет от оспы. Но успел за время краткого правления пресечь карьеру, казалось, непотопляемого Меншикова. Тот был лишен всех владений и отправлен в ссылку. И многие деревни и угодья, принадлежавшие потерпевшему крушение недавно еще всесильному Данилычу, были пожалованы «в вечное и потомственное владение» князю Григорию Юсупову. После смерти Петра Великого все стремительно изменилось.

Нам трудно представить, чем была для сподвижников смерть императора, которому вполне официально был присвоен титул отца Отечества. С одной стороны, он их сотворил буквально по своему образу и подобию. А с другой – он, с его неистовой, почти нечеловеческой энергией и дикими вспышками гнева, никому не давал ни покоя, ни каких-то гарантий. А и того и другого многим хотелось.

И эту раздвоенность хорошо демонстрируют два памятника той эпохи. Первый – это «Слово на погребение Петра Великого» архиепископа Феофана Прокоповича. Вот на какой высокой, трагической, близкой к отчаянию ноте оно начинается: «Что се есть? До чего мы дожили, о россиане? Что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем! Не мечтание ли се? Не сонное ли нам привидение? О, как истинная печаль! О, как известное наше злоключение! Виновник бесчисленных благополучий наших и радостей, воскресивший аки от мертвых Россию и воздвигший в толикую силу и славу, или паче, рождший и воспитавший прямый сый отечествия своего отец, которому по его достоинству, добрии российстии сынове бессмертну быть желали, по летам же и состава крепости многолетно еще жить имущего вси надеялися, – противно и желанию и чаянию скончал жизнь».

Но вот второй памятник – полная противоположность. Это лубочная картина «Как мыши кота хоронили», получившая распространение после смерти императора. На ней кот имеет явные черты сходства с Петром. Довольные мыши, которые везут его на санях на кладбище, конечно, никого из придворных внешне не напоминают, но совершенно очевидно, что не только у опальных Екатерины и Меншикова были причины радоваться. Для многих вельмож смерть грозного самодержца и неопределенность с наследниками, которую он же и породил, открывали возможность не только для выгодных политических комбинаций, но и для радикальных изменений в самом государственном устройстве.

И после смерти последнего представителя рода Романовых мужского пола, юного Петра II, у высших сановников империи появился шанс самим выбрать не только кто будет править, но и больше того – как. Во время недолгого царствования Екатерины I был создан интересный орган – Верховный тайный совет. Поначалу в него вошли в основном старые сподвижники Петра Великого, а ведущую роль играл Меншиков. Но в годы после кончины матушки-императрицы, в период очень краткого правления царя-подростка состав этого органа заметно изменился. Во-первых, был отправлен в ссылку Меншиков, а во‐вторых, совет пополнился представителями высшей знати – князьями Долгоруковыми. Молодой представитель этого рода Иван был ближайшим другом и неизменным спутником Петра II. Больше того, сестра фаворита, Екатерина, была невестой императора.

Естественно, после смерти последнего группировка решила добиться для себя гарантий неприкосновенности при новом правлении. Выбирая, кому предложить престол, они остановились на кандидатуре вдовы Курляндского герцога, дочери старшего, сводного брата Петра Великого Иоанна – Анне. Ей предъявили документ под названием Кондиции, подписание которого было условием коронации.

Основным автором Кондиций считается один из членов Совета, князь Дмитрий Голицын. Среди условий, перечисленных в Кондициях, были такие:

«Ни с кем войны не всчинять,

Миру не заключать.

Верных наших подданных никакими новыми податми не отягощать.

В знатные чины, как в статцкие, так и в военные, сухопутные и морские, выше полковничья ранга не жаловать, ниже к знатным делам никого не определять, и гвардии и прочим полкам быть под ведением Верховного тайного совета.

У шляхетства живота и имения, и чести без суда не отымать.

Вотчины и деревни не жаловать.

В придворные чины, как русских, так и иноземцев, без совету Верховного Тайного совета не производить.

Государственные доходы в расход не употреблять – и всех верных своих подданных в неотменной своей милости содержать. А, буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны российской».

Анна подписала. Но все пошло не по плану.

Кондиции были зачитаны на заседании Совета, на которое в силу экстраординарности обстоятельств приглашены были сановники, чиновники, высшие военные.

И вот, нежданно для верховников, восторга собравшиеся не выказали. Феофан Прокопович и после смерти Петра I оставшийся убежденным сторонником самодержавия, злорадно писал: «…которые вчера великой от сего собрания ползы надеялись, опустили уши, как бедные ослики, шептания во множестве оном пошумливали, а с негодованием откликнуться никто не посмел, и нельзя было не бояться, понеже в палате оной, по переходам, в сенях и избах многочинно стояло вооруженнаго воинства, и дивное было всех молчание, сами господа верховные тихо нечто один с другим пошептывали и, остро глазами посматривая, притворялись, будто бы и они, яко неведомой себе и нечаянной вещи, удивляются».

Очевидно, что этот документ фактически отменял самодержавие. Императрица, в случае его подписания, оказывалась под полным контролем Верховного тайного совета. Анна Иоанновна приняла Кондиции. Очень уж ей хотелось вырваться из унылой Курляндии. Но когда она прибыла в Москву, оказалось, что многие старые соратники Петра Великого, да и дворянство очень обеспокоены перспективой перехода власти в руки членов Верховного тайного совета.

И в обстановке взаимного недоверия и напряжения между разными группировками историческую роль выпало сыграть князю Григорию Юсупову. Именно он в решающий момент испросил у императрицы позволения передать ей «прошение, содержащее наши единодушные желания». Она позволила, и князь Черкасский выступил с призывом сохранить самодержавие. Это же требование прозвучало от гвардейцев, которые заявили, что готовы немедленно «повергнуть к ее ногам головы тиранов».

Почувствовав столь мощную поддержку, императрица разорвала Кондиции и объявила себя самодержицей. Верховный тайный совет был упразднен, князья Долгоруковы были отправлены в ссылку. А Григорий Юсупов, напротив, был облечен доверием – ему было поручено провести инспекцию имущества опального Ивана Долгорукова и изъять всё, что тот, возможно, присвоил из казны.

Князь Юсупов был произведен в генерал-аншефы и включен в число сенаторов. Но несмотря на карьерные успехи, здоровье Григория Дмитриевича оказалось подорвано. Предвидел ли он, чем обернется вручение самодержавной власти такой правительнице, как Анна Иоанновна? Этого мы никогда не узнаем. Но, похоже, неспроста он скончался еще совсем нестарым человеком в том же 1730 году, когда и произошли все эти драматические события.

На надгробном камне по воле безутешной вдовы его Анны Никитичны были выбиты прожитые князем 55 лет, 9 месяцев,19 дней, 1 час и 55 минут.

Если Григорий Дмитриевич сам себя «творил» как личность в битвах и походах, имея образцом обожаемого государя, то сын его Борис Григорьевич, можно сказать, с младых лет был «Петра твореньем», одним из первых русских европейцев. Сама система воспитания и образования, которую создал для избранных отпрысков знати первый император, задала однозначный вектор формирования его личности.

В 17 лет Борис именным указом государя был послан в Ревель (Таллин) обучаться в тамошней гимназии иностранным языкам. Затем он был определен в Морскую академию. В краткой автобиографии князь Борис Григорьевич уже на склоне лет напишет: «В начале 1716 года определен гардемарином и служил на кораблях «Архангел Гавриил» и «Девоншир», в команде бывших тогда капитанов Бранта и Наума Синявина на Балтийском море». В том же году Петр I посылает его на голландском корабле сначала в Копенгаген, а затем в Амстердам.

А еще через год император делегирует его во французский флот, по-прежнему гардемарином. Затем Борис обучался в морском училище в Тулоне. Участвовал в боевых операциях на Средиземном море. Побывал у испанских, африканских и итальянских берегов. В 1721 году произведен во Франции во флотские подпоручики. Мы видим, как работает правило, введенное Петром I, – военную и морскую науку будущий государственный муж должен постигать, начиная с нижних чинов.

В 1723 году он приобщается, впрочем, и к высоким дипломатическим делам – французский король делегирует Юсупова в Константинополь в составе посольства. Но уже через год его, наконец, вызывают на родину. Великий Петр скончался, и приказ исходит уже от императрицы Екатерины. Она жалует Бориса придворным званием камер-юнкера и отправляет в составе посольства в Швецию.

После восшествия на престол Анны Иоанновны в 1730 году начинается серьезный карьерный рост. И в этом же году, буквально через сорок дней после смерти отца, князя Григория, была арестована его сестра Прасковья.

Это очень странная, загадочная, темная история. По словам историка Даниила Мордовцева, «судьба Юсуповой представляется тайной, до сих пор неразгаданной; одно ясно, она была жертвой личного на нее неудовольствия императрицы Анны… говорили, что княжна была жертвой семейной интриги, что ее брат Борис ненавидел ее по разным причинам, и чтобы завладеть всеми отцовскими имениями, искусно подготовил ссылку сестры».

Впрочем, прежде чем рассказать эту печальную повесть, необходимо упомянуть о судьбах всех отпрысков князя Григория. Ведь Борис был вовсе не единственным наследником. Но остался в итоге в гордом и весьма прибыльном одиночестве.

У него было два брата – Григорий и Сергей, а также упомянутая уже сестра Прасковья. Сергей скончался еще в 1734 году, Григорий, запутавшийся в долгах, умер, находясь в своем полку, в 1737 году. Он оставил примечательное завещание, в котором предписывал передать супруге, в случае его кончины, причитавшуюся ему часть фамильных земель и недвижимости.

Фрагмент этого документа приводится в повествовании Николая Борисовича Юсупова – младшего. В целом он старается не бросать тень на своих предков. Тем не менее слова, адресованные Григорием брату Борису, весьма красноречивы: «Молю, чтоб жену мою не обидеть, и душу мою на оном свете не заключить, а ежели он жену мою в чем обидит и сему завещательному письму стане прекословить, и я предаюсь с ним на том свете в суд пред Богом».

Удивительно то, что Прасковья, единственная дочь Григория Дмитриевича, пережила всех братьев, включая Бориса. Но что это была за жизнь…

Первым пунктом ее мытарств стал Введенский женский монастырь в Тихвине. Режим ссылки был, впрочем, довольно вольготным. Саму ее в монахини не постригли, кроме того, ей оставили служанку, и она могла общаться не только с насельницами обители. Это Прасковью, впрочем, и погубило.

Не желая мириться со своей судьбой, княжна как-то заявила некоему стряпчему Шпилькину: «Брат мой, князь Борис сущий супостат, от его посягательства сюда я и прислана. Государыня царевна Елизавета Петровна милостива и премилостива и благонравна, и матушка государыня императрица Екатерина Алексеевна была до меня милостива же, а нынешняя императрица до меня не милостива… Она вот в какой монастырь меня сослала, а я вины за собой никакой не знаю. A взял меня брат мой Борис да Остерман, и Остерман меня допрашивал. А я на допросе его не могла вскоре ответствовать, что была в беспамятстве… Ежели бы государыня царевна Елизавета Петровна была императрицей, и она бы в дальний монастырь меня не сослала. О, когда бы то видеть или слышать, что она бы была императрицей!»

Кроме того, она весьма нелестно отозвалась о самом монастыре, обозвав его «шинком», что оскорбило игуменью, до которой дошли эти слова. Режим содержания Юсуповой стал суровее. Прасковья в ответ решилась на авантюру – тайно отправила в Петербург свою служанку с жалобой на притеснения. Узнав об этом, игуменья отправила встречный донос на саму Прасковью.

Ее служанка Анна Юленева была схвачена и подвергнута допросу под пыткой в Тайной канцелярии. Девушка не выдержала и поведала о крамольных речах хозяйки. Немедленно было велено доставить в Петербург и ее, и несчастного стряпчего. После допроса последнего и стали известны недопустимые высказывания в адрес государыни Анны Иоанновны и мечтания Прасковьи о воцарении дочери Петра Елизаветы.

По итогам розыска было вынесено следующее решение: «За злодейственные и непристойные слова, по силе государственных прав, хотя княжна и подлежит смертной казни, но ее императорское величество, милосердуя Юсуповой за службу ее отца, соизволила от смертной казни ее освободить и объявить ей, Юсуповой, что то упускается ей не по силе государственных прав – только из особливой ее императорского величества милости».

Вместо смертной казни велено было «учинить наказанье – бить кошками и постричь ее в монахини, а по пострижении из тайной канцелярии послать княжну под караулом в дальний, крепкий девичий монастырь, который по усмотрению Феофана, арх. новгородского, имеет быть изобретен, и быть оной, Юсуповой, в том монастыре до кончины жизни ее неисходно».

Кошки – это плети с девятью хвостами, каждый из которых заканчивался железным наконечником, а то и крюком. На спине они оставляли рваные раны. А Феофан, которому в приговоре предписывается определить несчастную в монастырь на его усмотрение, – этот тот самый архиепископ Прокопович, идеолог Петра, а теперь ревностный сторонник новой самодержицы. И он определил: княжну, спешно постриженную в монахини под именем Прокла, отправили в Сибирь, в Тобольскую епархию, во Введенский девичий монастырь.

Но она и там не смирилась, а продолжила бунтовать. В ответ на жалобы монастырского начальства из Петербурга пришел приказ заковать ее в ножные кандалы, как матерых каторжников, и держать под охраной.

Прасковья действительно оставалась в монастыре до конца своих дней. Самое в этой истории странное, что в ее судьбе ничего не изменилось и после того, как на престол в 1741 году взошла Елизавета Петровна, на милость которой она так уверенно уповала. Может быть, кому-то было совсем ни к чему, чтобы эта милость была проявлена? Впрочем, это уже область догадок и инсинуаций…

Отметим, впрочем, что брат монахини Проклы, Борис, был весьма успешен при обеих, столь, казалось бы, несхожих и ненавидевших друг друга императрицах.

Между тем, чтобы не просто выжить, но и преуспеть, во времена правления Анны Иоанновны требовались изрядные дипломатические дарования, и они у Бориса Юсупова, несомненно, имелись. Уже в марте 1730 года князь получил грамоту «за собственноручным подписанием императрицы Анны Иоанновны» на пожалованный ему «за верность и ревностное радение чин действительного камергера с рангом действительного генерал-майора». Но это было только начало.

В 1740 году государыня назначает князя Бориса московским губернатором и присваивает чин тайного советника. Учтем, что это был период, который в русской историографии рассматривается как время засилья иностранцев на ключевых постах. И шло это, разумеется, сверху – всесильным фаворитом императрицы был привезенный ею из Курляндии местный дворянин Эрнст Иоганн Бирон, который по воле императрицы превратился в герцога.

Сын фельдмаршала Миниха, Эрнст, так описывал отношения государыни и ее фаворита: «Никогда на свете, чаю, не бывало дружественнейшей четы, приемлющей взаимно в увеселении или скорби совершенное участие, как императрицы с герцогом Курляндским. Оба почти никогда не могли во внешнем виде своем притворствовать. Если герцог являлся с пасмурным лицом, то императрица в то же мгновение встревоженный принимала вид. Буде тот весел, то на лице монархини явное напечатывалось удовольствие. Если кто герцогу не угодил, то из глаз и встречи монархини тотчас мог приметить чувствительную перемену. Всех милостей надлежало испрашивать от герцога, и через него одного императрица на оные решалась».

Генерал Манштейн дает самому Бирону такую оценку: «Характер Бирона был не из лучших: высокомерный, честолюбивый до крайности, грубый и даже нахальный, корыстный, во вражде непримиримый и каратель жестокий».

Но даже с этим коварным и опасным человеком Юсупов научился ладить. В одном из писем Бирон пишет Борису Григорьевичу: «Государыня не только партикулярно, но и при всем Дворе о достаточных трудах и добрых поступках князя упоминать изволит». Бирон уверяет Юсупова в своей дружбе и подчеркивает, что «не оставит своим участием к его благоугождению».

Но князь не только находил общий язык с влиятельными иноземцами. Более того, ему самому поручалось надзирать за благонадежностью инославных подданных. Например, известно об очень деликатной и весьма характерной для той эпохи повышенной подозрительности миссии губернатора. Императрица велела выяснить, насколько благонадежны проживающие в ее государстве католики. Нет, она не планировала изучать внутренний мир каждого представителя этой конфессии. Ее интересовало подлинно, с ее точки зрения, существенное: кого на церковной службе поминают в первую очередь – ее или императора Священной Римской империи, австрийского монарха?

Разумеется, узнать это надо было скрытно. Санкции бить католического священника хлыстом на дыбе государыня не давала. И Юсупов с блеском справился. Он поручил переводчику Иностранной коллегии Ивану Меркурьеву внедриться в католическую общину и дать ему затем подробный отчет по поводу очередности вознесения молитв.

Агент губернатора исполнил все наилучшим образом. Он начал регулярно посещать службы и через некоторое время втерся в доверие к настоятелю храма. А потом зазвал его к себе на обед, где в непринужденной обстановке все и выведал.

Князь поспешил доложить государыне, что крамолы не обнаружено. И что, хотя священник, согласно канонам, произносит интересующие ее молитвы «тайно», то есть шепотом, но в результате оперативной разработки точно установлено, что первым он поминает папу римского, потом государыню Анну Иоанновну и только потом «Римского Цезаря». Как было не ценить и не награждать такого эффективного и инициативного сотрудника?

Участвовал князь Борис и в разбирательстве дела чрезвычайной государственной важности. В 1737 году он был членом особого генерального суда для рассмотрения поступков и виновности сенатора князя Дмитрия Михайловича Голицына, главного идеолога «затейки верховников» – так презрительно стали именовать попытку ограничить самодержавие при вступлении Анны Иоанновны на престол.

Евгений Анисимов, автор монографии об императрице, так описывает суть дела: «Конечно, вряд ли Анна забыла нанесенную ей верховниками обиду – она только ждала удобного случая для расправы с ними. В 1736 году Анна сумела добраться до Дмитрия Михайловича Голицына, которому исполнилось уже 69 лет. <…> По-видимому, бывший глава верховников вел себя очень осторожно и не давал повода для императрицына гнева. Но в 1736 году в Кабинет министров из Сената поступило дело об имении, право на владение которым оспаривали вдова покойного молдавского господаря Димитрия Кантемира – Настасья и ее пасынок – князь Константин Димитриевич Кантемир, который приходился зятем Д. М. Голицыну».

И вот это, сугубо «хозяйственное», дело было использовано для того, чтобы предъявить старику Голицыну политические обвинения. На одного из дворовых людей Кантемира надавили, и тот принялся писать доносы и на хозяина, и на его тестя. Чтобы привлечь князя Дмитрия к следствию, требовался только повод.

И в декабре 1736 года Голицын был вызван на допрос. Он был настолько болен и слаб, что не мог самостоятельно передвигаться. Однако силы духа ему было не занимать. Он отказался отдавать шпагу прибывшим за ним гренадерам и выбросил ее в окно. Не позволил он им и вынести себя из дома. Это по его приказу проделали его собственные слуги.

Во время следствия он также вел себя дерзко и неуступчиво. Поэтому в приговоре указывалось, что выносится он не только за злоупотребления служебным положением, но и за «противности, коварства и безсовестныя вымышленыя поступки, а наипаче за вышеупомянутые противные и богомерзкие слова».

Князя присудили «казнить смертию». Однако императрица заменила казнь тюрьмой, что, впрочем, ничего принципиально не изменило. В конце января его доставили в Шлиссельбургскую крепость, а уже в апреле он там же скончался.

Так что времена были очень опасные. Только безоговорочная преданность и непричастность к разным «затейкам» давала вельможам надежду не только выжить, но сохранить и приумножить свои богатства. И Борис Юсупов ни в чем компрометирующем в период, когда по доносу можно было запросто лишиться головы, замечен не был.

Тем временем у него на глазах пал древний рода Долгоруких, тех, кто при Петре II чуть не породнился с государем. Утвердившись на престоле, Анна Иоанновна отправила видных представителей рода в Сибирь, в Берёзов, где незадолго перед этим скончался сосланный туда ранее Меншиков.

В 1738 году, на основании доносов на крамольные речи о государыне, которые вел князь Иван уже в ссылке, Долгоруких вывезли в Тобольск, где подвергли допросам с применением дыбы для обеспечения сугубой откровенности.

Показания, данные под пыткой, свидетельствовали о том, что ими было составлено подложное завещание Петра II, в котором он якобы передавал престол своей невесте, так и не ставшей ему женой, – Екатерине Долгорукой. И хотя задуманная интрига так и не осуществилась, участники ее были обречены.

Итогом следствия стал страшный приговор. 8 ноября 1739 года в Новгороде князя Ивана Алексеевича четвертовали, Иван и Сергей Григорьевичи, а с ними Василий Лукич были обезглавлены.

Меньше чем через год покатилась с плахи голова и представителя одного из древнейших родов, сподвижника Петра Великого Артемия Волынского. Его уличили в составлении некоего «прожекта» ограничения самодержавия. Но изначальной причиной следствия был только и исключительно его конфликт с Бироном.

В том же году скончалась и Анна Иоанновна. Императором был провозглашен сын племянницы почившей государыни Анны Леопольдовны, двухмесячный младенец Иоанн Антонович. Но фактическая власть осталась в руках Бирона. Он стал регентом. Однако, понимая, что теперь его положение далеко не так прочно, как прежде, он попытался наладить государственные дела. Французский посланник при петербургском дворе Шетарди пишет в одном из донесений: «Он непрерывно занят тем, что может его сделать угодным народу; последний много терпел от затруднений и медлительности, которыми отличалось ведение здешних дел; для того, чтобы сократить срок делопроизводства, Бирон отправился третьего дня в сенат, оставался там по крайней мере четыре часа и будет туда являться отныне каждый четверг».

Но это его не спасло. Буквально через месяц временщик был свергнут, и власть перешла к родителям императора-младенца Анне Леопольдовне и принцу Антону Брауншвейгскому. Впрочем, и им не удалось удержаться на вершине.

Через год при поддержке гвардии дочь Петра Великого Елизавета отстраняет их от власти. Супруги были отправлены в ссылку в Холмогоры, где впоследствии и скончались. А Иоанн Антонович с детских лет стал узником. Сначала его просто изолировали от родных, а в юношеском возрасте заточили в Шлиссельбургскую крепость. Там, уже в правление Екатерины II, в ходе неудачной попытки освобождения несчастный был убит.

У Бориса Григорьевича было четыре дочери и один сын-наследник – Николай. Об этом самом, пожалуй, выдающемся представителе рода Юсуповых поговорим в следующей главе. А сейчас нельзя обойти своим вниманием судьбу его несчастной сестры – Евдокии.

Все дочери блестящего вельможи Бориса Юсупова были весьма удачно выданы замуж. Старшая Елизавета стала супругой генерал-майора князя Голицына. Младшая вышла за генерала Измайлова. Но самая удачная партия, как казалось, выпала средней – Евдокии, ставшей герцогиней Курляндской и Семигальской. Неизвестно, впрочем, как отнесся бы к этому браку сам Борис Григорьевич, будь он еще жив на тот момент. Ведь он слишком хорошо знал отца жениха – канцлера Бирона. Знал и русскую поговорку про яблочко, которое падает недалеко от яблони. Но в данном случае отпрыск даже перещеголял родителя.

Курляндия – это нынешняя Западная Латвия. Конечно, не ахти какое большое государство. Но титул, безусловно, громкий. Наверное, он впечатлил и саму невесту, и ее матушку, вдову князя Юсупова Ирину Михайловну, которая и устраивала судьбы дочерей после смерти супруга. Впрочем, инициатором этого брака была новая императрица – Екатерина II. По-видимому, таким образом она хотела иметь возможность неформального контроля над действиями Петра Бирона, отпрыска бывшего всесильного фаворита.

Кстати, Бирону-старшему, надо сказать, очень повезло. Когда герцог был отстранен от власти, он, конечно, был уверен, что его не помилуют. И обстоятельства свержения временщика были в этом смысле весьма угрожающими.

Соратник Петра Великого фельдмаршал Миних приказал арестовать Бирона своему адъютанту Христофу Герману Манштейну. Тот впоследствии вспоминал, что, когда он во главе гвардейцев ворвался посреди ночи в спальню регента, тот с перепугу залез под кровать. А извлеченный оттуда солдатами, принялся сопротивляться с отчаянием обреченного.

«Встав, наконец, на ноги и желая освободиться от этих людей, сыпал удары кулаком вправо и влево; солдаты отвечали ему сильными ударами прикладом, снова повалили его на землю, вложили в рот платок, связали ему руки шарфом одного офицера и снесли его голого до гауптвахты, где его накрыли солдатской шинелью и положили в ожидавшую тут карету фельдмаршала», – рассказывает Манштейн.

Несмотря на такое отношение, Бирон не был казнен, хотя угроза была вполне реальна. Анна Леопольдовна отменила приговор, осуждавший его на четвертование, и отправила Бирона в ссылку в Западную Сибирь. Но вскоре судьба ему вновь улыбнулась. К власти пришла Елизавета Петровна, которая, вспомнив, что в пору своего всевластия герцог оказывал ей некие важные услуги, перевела его на жительство в Ярославль.

Когда воцарился Петр III, он призвал ссыльного в Петербург и вернул ему прежние ордена и знаки отличия, ну, а Екатерина, взойдя на престол, вернула и герцогство Курляндское.

Бирон-младший переживал все эти перемены вместе с отцом. Сказалось ли это на его характере? Есть соблазн объяснить аномалии в поведении исторических деятелей «травмами детства». Но так или иначе, Евдокия Юсупова повторила судьбу своей знаменитой родственницы – царицы Сююмбике. Как та страдала от мужа-тирана Шах-Али, так и новоиспеченная герцогиня столкнулась с грубостью и взбалмошностью своего супруга.

Современники утверждали, что тот третировал молодую жену с суровостью, «достойной Средних веков». Возможно, связано это было и с тем, что амбициозный Петр Бирон тяготился контролем со стороны Екатерины Великой и вполне обоснованно видел в жене ее агента.

Впрочем, надо отдать должное императрице, она была женщиной сострадательной и, видимо, чувствовала свою ответственность за печальную судьбу, на которую она обрекла Евдокию во имя своих геополитических расчетов. Поэтому государыня решила избавить ее от выпавших на ее долю мучений. Приглашенная в октябре 1776 года, по прошествии всего четырех лет супружества, на бракосочетание наследника престола Павла Петровича в Петербург, она более не вернулась в Курляндию. А через два года состоялся официальный развод с герцогом. Разумеется, он был санкционирован сердобольной государыней.

Петр Бирон снова женился. На этот раз на представительнице германского аристократического рода. Однако и она его со временем покинула. Постоянно конфликтовал он и со своими подданными – курляндским дворянством. Да к тому же, вместо того, чтоб хранить верность российскому престолу, заигрывал с Пруссией. Все это в конце концов надоело Екатерине Великой, которая в итоге просто заставила его отречься от власти, а Курляндию присоединила к Российской империи.

Всего этого уже не увидела Евдокия Юсупова. Она скончалась менее чем через два года после развода. Секретарь французского посланника барон де Корберон сделал характерную запись в своем дневнике, которая, по-видимому, отражает реакцию на ее смерть петербургского высшего света: «Завтра мы поедем навестить Измайлову, сестру герцогини Курляндской, скончавшейся в среду, в 10 часов вечера. Она была рожденная Юсупова, молодая, приветливая; думают, что она умерла с горя. Герцог, год тому назад, развелся с нею, и эта женщина, хорошо поставленная при дворе, имея орден св. Екатерины, 50 тысяч ежегодной пенсии, которую государыня заставила герцога выдавать ей, не была счастлива, страдая от непомерного, неудовлетворенного честолюбия».

Оставим на совести французского дипломата этот «диагноз». Близкие считали, что именно горести, перенесенные ею в Курляндии, необратимо подорвали здоровье совсем молодой еще женщины.

Кто еще удостаивался столь восторженных строк от Александра Сергеевича Пушкина? Кого он еще со столь глубоким уважением мог назвать «счастливым человеком»? Нет больше подобных примеров.

Блестящий стихотворный портрет яркой личности – что еще скажешь? Но оказывается, современники говорили очень разное. А реакция в литературной среде на это послание «К вельможе», адресованное князю Николаю Борисовичу Юсупову, была порой крайне негативной.

Литературовед Вадим Вацуро в исследовании, посвященном этому произведению, пишет: «Стихотворение возбудило толки в обществе и очень резкую журнальную полемику. Ксенофонт Полевой свидетельствует в своих записках, что “все единогласно пожалели об унижении, какому подверг себя Пушкин. Чего желал, чего искал он? Похвалить богатство и сластолюбие? Пообедать у вельможи и насладиться беседою полумертвого, изможженного старика, недостойного своих почтенных лет? Вот в чем было недоумение и вот что возбуждало негодование”. Свидетельство это явно пристрастно: оно возникло в полемике и ради полемики и отражало мнение совершенно определенных кругов, близких к Н. Полевому, который сам был ее непосредственным и не слишком удачливым участником».

Далее Вацуро показывает, как развивалась полемика и какими скандальными слухами сопровождалась: «H. Полевой откликнулся на послание памфлетом “Утро в кабинете знатного барина”, с прозрачной фамилией “князь Беззубов”, где есть прямой намек и на Пушкина – некоего стихотворца, от имени которого князю приносят стихи; в стихах сказано было, что князь мудрец и умеет наслаждаться жизнью; что он ездил в чужие земли, чтобы взглянуть на хорошеньких женщин; что он пил кофе с Вольтером и играл в шашки “с каким-то Бомарше”. Князь говорит, что обеды, которые он давал стихотворцу, не пропали даром, и велит впредь звать его по четвергам, но при этом не слишком поощрять его, чтобы не забывался; о самих же стихах замечает: “Недурно, но что-то много, скучно читать” – и велит перевести по-французски. Этот пасквиль очень накалил атмосферу (отзвуки его появились потом и в повести Булгарина “Предок и потомки”); Юсупов жаловался московскому генерал-губернатору кн. Д. В. Голицыну, который сделал выговор Полевому, хотя и в очень мягких тонах; зато цензор журнала С. Н. Глинка был отрешен от должности и за него ходатайствовали Вяземский и Пушкин. Перепечатка фельетона в отдельном издании “Живописца” (1832) была запрещена Главным управлением цензуры. Между тем распространился слух, что Юсупов велел побить Полевого палками».

Ничего себе поворот сюжета, не правда ли! Современники сообщают, что сам Пушкин забавлялся тем эффектом, который возымели его стихи. И тем не менее в чем тут дело? Что спровоцировало такое возмущение? Личность ли адресата послания или что-то иное? И что, собственно, хотел сказать этими стихами Пушкин, только ли это дань уважения весьма пожилому и умудренному жизнью вельможе?

Сам литературовед отмечает, что Пушкин не мог не понимать, что он делает, когда брался за перо. Вацуро пишет: «Он берет в свои герои колоритнейшего представителя “фамусовской” Москвы. Дряхлеющий меценат, державший при себе триста портретов своих любовниц, владелец крепостного гарема и кордебалета, сбрасывавшего одежды по условленному знаку; крепостник, в лучших традициях XVIII столетия отправлявший на конюшню “зефиров и амуров” и защищавший распродажи их “поодиночке”; расточитель, тративший миллионы на мгновенную прихоть, и скупец, заменявший дрова опилками, от чего произошел разрушительный пожар в Архангельском, – Юсупов скорее мог бы быть персонажем сатирической повести или комедии типа “Горя от ума”».

Что же, поэт всего этого не замечает в своем герое? Почему же, Пушкин, разумеется, вполне обо всем этом осведомлен. И все-таки фактически воспевает князя. Парадокс? Нет, любил он старика не за это.

Конечно, прежде всего он любил князя как совсем не чужого ему с детства человека. Семейство Пушкиных в 1801–1803 гг. квартировало в одном из принадлежавших Юсупову домов. Вполне возможно, что у Александра Сергеевича были еще детские впечатления о «вельможе». И после он бывал гостем в его новой резиденции в Архангельском.

Но не только эти причины побудили его создать небольшой поэтический шедевр. В каком-то смысле он был программным. И направлен против другой программы, которую отстаивал главный критик стихотворения – Николай Полевой. Последний вошел в историю русской литературы как один из первых идеологов купеческого сословия и нарождающейся буржуазии. Поэтому его демократические вкусы были глубоко оскорблены апологией «барства», явленной в пушкинском творении.

Но Александр Сергеевич видел в князе Юсупове не «крепостника», а аристократа в подлинном смысле этого слова и истинного русского европейца. Несомненно, его восхищало, что тот общался на равных с властителями дум второй половины XVIII века. И сам врожденный аристократизм тоже его, несомненно, восхищал, вопреки демократическим вкусам «передовой» журналистики. Поэтому вполне можно сказать, что Николай Борисович вдохновил Пушкина на создание своеобразного эстетического манифеста.

Да, и чего уж там, вечно стесненный в средствах поэт по-хорошему завидует князю Юсупову. Вспомним, что Пушкин признавался: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Именно в состоянии покоя и воли, на склоне лет он и живописует блестящего вельможу. Впрочем, счастлив он, конечно, был не только этим. Поэт описывает удивительную жизнь своего умудренного старшего друга. И ярче, чем Пушкин, о ней, конечно, не расскажешь. Но подробней точно можно. Что мы и сделаем.

Немало места в своих воспоминаниях посвящает знаменитому прапрадеду князь Феликс Юсупов. И в этих строках явно чувствуется восхищение этой яркой личностью екатерининской и александровской эпох, которые несомненно были богаты сильными характерами и выдающимися дарованиями.

«Семи лет он был записан в лейб-гвардейский полк, в шестнадцать стал офицером», – пишет Феликс. И дальше обращается к весьма интересной характеристике предка, взятой из мемуаров его младшей современницы госпожи Яньковой, записанных ее внуком и изданных под непритязательным заглавием «Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово». На самом деле это очень ценный источник – собрание живых характеристик множества представителей высшего света.

Феликс обращает внимание на следующий фрагмент, посвященный Николаю Борисовичу: «В особенности выдвинуло молодого Юсупова вперед расположение, которым он некоторое время пользовался при императрице Екатерине. Говорят, у него была даже прекрасная картина, на которой под видом мифологических изображений Венеры и Аполлона были представлены Екатерина и он сам, смолоду весьма красивый. Эта картина была в его спальне. Император Павел знал про эту картину и при восшествии своем на престол приказал ее убрать, но моему двоюродному брату, графу Петру Степановичу Толстому, служившему при князе Николае Борисовиче, довелось не раз ее видеть».

Но этим рассказом госпожа Янькова не ограничивается, она рисует портрет неоднозначной, но во всех своих проявлениях выдающейся личности.

«Николай Борисович Юсупов был один из самых известных вельмож, когда-либо живших в Москве, один из последних старожилов екатерининского двора и вельможа в полном смысле», – как видим, тут «бабушка» абсолютно солидарна с Пушкиным.

Отмечает она характерные черты личности князя, которыми, очевидно, и поэт был очарован: «Князь Юсупов был очень приветливый и милый человек безо всякой напыщенности и глупого чванства, по которому тотчас узнаешь полувельможу, опасающегося уронить свое достоинство; с дамами отменно и изысканно вежлив. Когда, бывало, в знакомом ему доме встретится ему на лестнице какая-нибудь дама, знает ли он ее или нет, всегда низко поклонится и посторонится, чтобы дать ей пройти. Когда летом он живал у себя в Архангельском и гулял в саду, куда допускались все желающие гулять, он при встрече непременно раскланяется с дамами, а ежели увидит хотя по имени ему известных, подойдет и скажет приветливое слово. Подчиненные его очень любили, и брат Петр Степанович (граф Толстой) его всегда очень хвалил и говаривал, что с ним очень легко быть и приятно беседовать. Вдовствующая императрица Мария Феодоровна к нему была очень благосклонна и на балах всегда танцевала, то есть ходила, “польский”. При этом он снимал обыкновенно с правой руки перчатку и клал ее на два пальца (указательный и средний) и подавал их императрице, которая протянет ему тоже два пальца, и так они идут польский, а чтобы к императрице не обращаться плечом, что, разумеется, было бы непочтительно и невежливо, он как-то откинется назад и все идет боком».

Рассказывает Янькова о несметном, «легендарном» состоянии Николая Борисовича: «Он не знал на память всех своих имений, потому что у него были почти во всех губерниях и уездах, и я слыхала, что у него с лишком сорок тысяч душ крестьян. Когда у него спрашивали: “Что, князь, имеете вы имение в такой-то губернии и уезде?” – он отвечал: “Не знаю, надо справиться в памятной книжке”. Ему приносили памятную книжку, в которой по губерниям и уездам были записаны все его имения, он справлялся, и почти всегда оказывалось, что у него там было имение. Он был богат как по себе, так и по своей жене, которая, как все племянницы Потемкина-Таврического, имела несметное богатство. <…> По смерти князя Потемкина им досталось все его наследство, и говорят, что будто бы на долю каждой пришлось по восемнадцати миллионов, кроме недвижимых имений и движимости, стоившей многих миллионов».

Интересно, как «бабушка» описывает Юсупова как раз того периода, когда Пушкин посвятил ему свое «Послание»: «Последние годы своей жизни старичок Юсупов провел в Москве, и все его очень уважали; за обходительность он был любим, и если б он не был чересчур женолюбив, то можно было бы сказать, что он был истинно во всех отношениях примерный и добродетельный человек, но эта слабость ему много вредила во всеобщем мнении. Впрочем, за это нельзя его судить слишком строго, потому что он родился и был молод в такое время, когда почти и сплошь да рядом все вельможи так живали и, считая себе все дозволенным, не очень-то строго наблюдали за своею нравственностью, не считая даже и предосудительным, что не могли обуздать своих порочных слабостей. То, что они делали хорошего, да послужит им в искупление за их дурные увлечения».

При этом отмечается, что «вельможность» князя Юсупова проявлялась не столько в его светскости и публичной любезности, но в безукоризненной порядочности: «Вот еще прекрасная черта его характера, доказывающая благородство его души: он был в дружественных отношениях с графом Ростопчиным, но почему-то у них вышла размолвка, и они перестали некоторое время видаться. Один меняла из их общих знакомых, желая подслужиться, вздумал Юсупову говорить дурно про Ростопчина; он остановил злоязычника на первом слове: “Вот что, мой любезный, я скажу тебе: хотя мы с графом теперь и не в ладах, но я не потерплю, чтобы мне кто-либо про него злословил, и я вполне уверен, что и он тоже этого не допустит; не теряй времени даром у меня, и если хочешь бранить его, ищи себе другого места, а в моем доме его нет для злоязычников”».

Янькова искренне печалится: «Очень жаль, что не осталось писанного его дневника: много любопытного мог бы передать этот вельможа, служивший более шестидесяти лет при четырех государях, видевший три коронации, знавший стольких иностранных королей, вельмож, принцев и знаменитостей, живших в течение более полувека».

В юности князь в полной мере воспользовался возможностями, которые предоставляли фамильное состояние, а также «вольность дворянства», обретенная не без участия его отца. В 24 года он отправляется в длительное заграничное путешествие. Князь учился в Голландии в Лейденском университете, а для расширения кругозора посещал Англию, Португалию, Испанию, Францию, Италию, Австрию. Он был представлен ряду европейских монархов, дружески общался с философами – властителями дум той эпохи.

Вот как Феликс пишет об этом периоде в жизни своего предка, а заодно и об анекдотическом случае, связанном с судьбой одного из уникальных даров, им обретенных: «Находясь в Париже, князь Николай был нередко зван на вечера в Трианон и Версаль. Людовик XVI и Мария Антуанетта были с ним в дружбе. От них получил он в дар сервиз из черного севрского фарфора в цветочек, шедевр королевских мастерских, поначалу заказанный для наследника. Что сталось с сервизом, никто в семье не знал, но в 1912 году посетили меня два француза-искусствоведа, изучавших севрский фарфор. Пришлось мне заняться розысками прадедовского сервиза. Нашел я его в чулане. Более века пылился там подарок Людовика XVI».

Феликс продолжает: «Князь Николай мог похвалиться дружбой и с прусским королем Фридрихом Великим, и с австрийским императором Иосифом II. Беседовал с Вольтером, Дидро, Д’Аламбером и Бомарше. Этот последний посвятил ему оду».

Отметим, что если Пушкин посвятил стихи князю, когда тот был на склоне лет, то в молодости его почтил этой честью прославленный автор «Севильского цирюльника» и «Женитьбы Фигаро» Пьер Бомарше. И мы можем с вами легко обнаружить, что Александр Сергеевич описывал характер, сформировавшийся в том числе в результате «педагогики» Бомарше и близких ему европейских мыслителей.

Полный тезка екатерининского вельможи Николай Борисович – младший приводит в своем повествовании «О роде князей Юсуповых» буквальный перевод этого напутствия молодому русскому князю. И хотя мы не можем оценить поэтических достоинств этого небольшого стихотворения, давайте вникнем в его философское содержание, в то, к чему призывал Бомарше явно симпатичного ему собеседника из далекой страны:

«Любезный князь! Желая все обозревать, всему учиться, все узнавать, презирайте ярость волн, плывите, куда судьба ведет вас! Хорошо путешествовать, когда собирают столько плодов, странствуя по свету. Но когда, князь, вы все увидите, то убедитесь, что повсюду на земном шаре, везде, где бы вы ни бросили якорь, среди радостей или печалей, среди разных нравов, верований, противодействий, слабостей, несправедливостей, все те же проступки и те же пороки, налагающие оковы на народы; различие их заблуждений совершенно ничтожно. Князь, люди везде те же для того, кто хорошо знает их. Везде носят те же оковы, и чем внимательнее вы будете их рассматривать, тем более увидите с удивлением, что легкомыслие и глупость сильны в мире, но безрассуден тот, кто об этом печалится и возмущает свое спокойствие таким древним злом, которое ничто не переменит и ничто не исправит. Служите честно красоте, объявите тихомолком войну мужьям, но берегите вашу свободу, не забывая, что предусмотрительность – мать здоровья. Рассматривайте каждое верование, чтобы избегнуть заблуждений, подвергайте все, не горячась, наблюдению опытности. Чтите везде мужество, уважайте, но без излишнего доверия, дарования, пользующиеся известностью, а по желанию моего сердца, будьте всегда любовником науки и баловнем счастья!»

Не правда ли, это вполне законченная жизненная программа? И мы с вами, исходя из отзывов современников, можем убедиться, что именно ей князь Юсупов и следовал всю жизнь.

Но не напоминает ли вам текст Бомарше, другую программу, сформулированную, впрочем, более кратко? Конечно, это снова Пушкин! Стихотворение «Поэту»:

И самое интересное, что оно относится к тому же 1830 году, что и послание «К вельможе». А князь Юсупов, хотя и не известен нам как стихотворец, но, несомненно, он был поэтом собственной жизни – она сама и есть его произведение.

Николай Борисович ненадолго приезжает на родину, чтобы присутствовать на бракосочетании сестры с герцогом Курляндским, и вскоре вновь отправляется за границу, продолжая, по завету Бомарше, «все обозревать, всему учиться, все узнавать».

Как раз в этот период он посещает Вольтера в его доме в Фернье и производит на того самое благоприятное впечатление своей любезностью и остроумием, о чем философ не преминул сообщить императрице, состоявшей с ним в переписке. А она, польщенная тем, что один из ее подданных получил столь высокую оценку, в свою очередь отвечала: «Если вы довольны князем Юсуповым, то я должна за него засвидетельствовать, что он восхищен вашим приемом и всем, что вы говорили в то время, когда он имел удовольствие видеть вас».

И лишь в 1781 году, он, возвратясь в отечество, от частной жизни переходит к деятельности на государственном поприще. Впрочем, и тут оказались востребованы приобретенные им познания о быте и нравах зарубежных стран. Пару лет прослужив в Комиссии по коммерции, он был по высочайшему повелению отправлен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Турин ко двору сардинского короля Амедея III.

Екатерина Великая поручает князю самые непростые и деликатные задачи. Например, в Рим на встречу с папой Пием VI она просит его отправиться не в ранге посланника, а как «путешествующего кавалера Российского Двора». От него требовалось убедить понтифика возвести в сан кардинала Могилевского архиепископа Сестренцевича. Государыня считала, что тем самым католики, проживающие на территории ее империи, окажутся под управлением подконтрольного ей церковного владыки, а не какого-то неблагонадежного из числа проживающих в чужих владениях.

Затем, уже как вполне официальное лицо, князь приезжает в Венецию. В те времена она еще была независимой аристократической республикой, за влияние на которую в этот период боролись Англия и Австрия. Николай Борисович был призван наладить отношения с ее элитой.

Затем его делегировали еще и к неаполитанскому двору короля Фердинанда I. Но князь выполняет отнюдь не только дипломатические поручения. Его любовь к искусству и изысканный вкус делают его совершенно бесценным агентом по поиску для государыни различных произведений искусства и разнообразных редкостей. Например, сохранились письма, в которых она особо благодарит князя за пополнение ее коллекции камей – резных полудрагоценных камней с рельефными изображениями, представляющими собой самые разные сюжеты – от портретов до многофигурных композиций. Наиболее ценными считаются античные образцы. Екатерина тогда начала формировать ставшую впоследствии знаменитой их эрмитажную коллекцию.

Интересно, что в одном из писем императрица в конце замечает, что ни разу не упомянула про войну с Турцией, которая была в разгаре, и, казалось бы, с посланником надлежало обсуждать прежде всего эту тему. Но с князем императрица отдыхала душой от государственных забот, поскольку тот, вполне следуя наказам Бомарше, наслаждался прекрасным во всех его проявлениях, что и стало для него смыслом жизни.

По просьбе императрицы он вновь приезжает в Рим к папскому двору, но на этот раз не с политической миссией, а во имя стремления приобщиться к прекрасному. Николай Борисович сумел получить согласие папы на снятие русскими мастерами копий с фресок работы Рафаэля в Ватиканском дворце. Они были воспроизведены в Эрмитаже и стали одной из его жемчужин. Когда вы в очередной раз побываете в этом музее и посетите Лоджии Рафаэля, то, наслаждаясь их великолепием, вспомните, что обязаны вы этими возвышенными минутами тяге императрицы Екатерины к прекрасному и обходительности князя Юсупова.

Разумеется, Николай Борисович интересовался не только творениями прошлого. Он свел знакомство с самыми известными живописцами того времени – Жаном-Батистом Грёзом, Ангеликой Кауфман, Жаком Луи Давидом и другими. А выдающийся скульптор Антонио Канова и вовсе считал князя своим другом. И конечно, в те годы Юсупов активно формировал свою уникальную коллекцию самых разных произведений искусств – от живописи до ювелирных изделий.

Князь и лично, и в письмах сопровождал и направлял наследника престола Павла Петровича и его супругу великую княгиню Марию Федоровну в 1781–1782 годах во время их путешествия по Европе, которое они совершали под именами графа и графини Северных. По поручению будущего императора Николай Борисович также заказывал книги и картины в Париже и Риме для пополнения Эрмитажа.

В начале 90‐х годов XIX века князь наконец завершает свое длительное пребывание за границей и возвращается на родину. Пришла пора обзаводиться семьей и создавать фамильное гнездо.

Феликс Юсупов пишет: «В 1793 году князь Николай женился на Татьяне Васильевне Энгельгардт, одной из пяти племянниц князя Потемкина. В младенчестве она уже покоряла всех. Двенадцати лет была взята императрицей и находилась при ней неотлучно. Вскоре завоевала двор и имела множество поклонников. В то время посетила Санкт-Петербург английская красавица и оригиналка герцогиня Кингстонская, графиня Бристольская. Имелась у ней яхта с дорогими мебелями. На палубе был устроен экзотический сад, на ветвях распевали райские птицы.

В Зимнем герцогиня познакомилась с юной Татьяной и сильно к ней привязалась. Уезжая, она просила государыню отпустить Татьяну в Англию, где думала сделать ее наследницей своего огромного состояния. Государыня пересказала Татьяне просьбу. Татьяна, и сама горячо привязанная к англичанке, не захотела покинуть родину и государыню.

Двадцати четырех лет она вышла за князя Николая Юсупова. Тому было в ту пору более сорока. Поначалу все шло хорошо. Родился сын Борис».

До Юсупова Татьяна была замужем за дальним родственником – генерал-майором Михаилом Потемкиным, от которого у нее были сын и дочь. Но в браке они прожили лишь около шести лет – супруг скончался. И уже через два года после этого молодая вдова нашла новую блестящую партию.

Княгиня, как и Николай Борисович, отнюдь не была чужда прекрасному. И ей род Юсуповых обязан еще одной, ставшей легендарной коллекцией – драгоценностям.

Феликс свидетельствует: «Княгиня была дельным человеком и думала о красе ногтей. Особенно любила украшения и положила начало коллекции, впоследствии знаменитой. Купила она брильянт “Полярная звезда”, брильянты французской короны, драгоценности королевы Неаполитанской и, наконец, знаменитую “Перегрину”, жемчужину испанского короля Филиппа II, принадлежавшую, как говорят, самой Клеопатре. А другую, парную к ней, говорят, царица растворила в уксусе, желая на пиру переплюнуть Антония. В память о том князь Николай велел повторить на холсте фрески Тьеполо из венецианского палаццо Лабиа “Пир и смерть Клеопатры”».

Но семейная жизнь в традиционном смысле слова была явно не для князя. И конечно, надо учитывать, что он жил в Европе во время расцвета либертинажа – философии свободы нравов, отказа от религии и традиционных устоев. Значительная часть французской аристократии ей более или менее откровенно следовала. Достаточно сказать, что князь был современником де Сада. Скандально знаменитый маркиз был десятью годами старше князя Юсупова. И хотя за наиболее вопиющие свои выходки этот основоположник философии порока был даже приговорен к смерти (ему удалось бежать), но осуждалась лишь его демонстративность, а отнюдь не то, что он проповедовал.

Феликс так пишет о взаимоотношениях прадеда и прабабки: «Князь по-своему любил жену и оплачивал всякое новое ее приобретение. Он и сам отличался, одаривая ее. Однажды преподнес ей на именины парковые статуи и вазоны. Другой раз презентовал зверей и птиц для зверинца, им же в усадьбе устроенного. Счастье, однако, длилось недолго. С годами князь стал распутничать и жил у себя как паша в серале. Княгиня, не терпя этого, переселилась в парковый домик “Каприз”, ею построенный. Удалилась она от света и посвятила себя воспитанию сына и делам благотворительности. Мужа пережила на десять лет и умерла в 1841 году в возрасте семидесяти двух лет, сохранив до конца знаменитые свои ум и шарм».

Заметим только, что, конечно, княгиня не осталась жить отшельницей в «парковом домике». И более того, вопреки весьма свободному в отношении фактов Феликсу, исследователи утверждают, что княгиня, возможно, и вовсе не бывала в Архангельском.

Она действительно посвятила себя воспитанию сына, но это не мешало ей быть хозяйкой известного петербургского салона. В своем доме на Английской набережной она принимала известных литераторов той эпохи. А Гавриил Романович Державин даже посвятил ей стихотворение «К матери, которая сама воспитывает детей своих». Это для высшего света действительно было что-то достойное изумления и восхищения. И это небольшое произведение тоже стоит процитировать. Державин обращается к Татьяне Васильевне:

Но, разумеется, и князь отнюдь не уединился в Архангельском после возвращения из-за границы. Это имение он приобрел лишь в 1810 году. А в 1791‐м он от дипломатической карьеры переходит к трудам на поприще искусств – Юсупов назначен Екатериной Великой директором императорских театральных зрелищ. И князь взялся за дело со всей присущей ему энергией. Восемь лет он, как сказали бы в галантный век, служил Мельпомене. Это было время становления профессионального театра в России. Он немало сделал для обеспечения достойного жалованья для актеров, но и требовал от них «трудовой дисциплины». А для зрителей он придумал важное нововведение – нумерацию мест. Да, то, что мы считаем привычным и само собой разумеющимся, – результат деятельности князя.

Впрочем, государыня привлекала его к решению иных, совсем не театральных задач. Так, в 1795 году Николай Борисович по секретному высочайшему повелению вошел в состав особого Комитета «для рассмотрения произведенного в Смоленской Комиссии следствия над преступниками, прикосновенными к бывшему возмущению в Польше».

В следующем году князь в ознаменование разнообразных заслуг был пожалован орденом Святого Александра Невского.

А еще через год скончалась Екатерина Великая, государыня и многолетний его друг. Впрочем, это никак не ослабило его положения при императорском дворе, хотя Павел I отнюдь не жаловал любимцев своей матушки. Но Юсупов, как мы помним, давал будущему государю дельные экспертные советы во время путешествия по Европе. И Павел питал к нему самые добрые чувства. Он назначает князя верховным маршалом своей коронации. И в тот же день новый император жалует Николая Борисовича орденом Святого Андрея Первозванного.

Отметим, что с тех пор Юсупов еще дважды исполняет почетную роль верховного маршала коронации – при восхождении на престол Александра I и Николая I. Безупречный вкус князя и понимание самой сути церемониала были вне конкуренции.

Павла называли государем-рыцарем. И он действительно был увлечен не только средневековой эстетикой, но и духом той эпохи. Поэтому, когда к нему обратились рыцари Мальтийского ордена, изгнанные из своего средиземноморского владения войсками революционной Франции, с просьбой дать им приют и их возглавить, он с радостью согласился стать Великим магистром. И вскоре после обретения этого титула в знак особого расположения император жалует Юсупова званием Командора ордена.

В 1797 году, не оставляя театрального поприща, князь становится директором Эрмитажа. За время правления Екатерины Великой было создано весьма внушительное собрание картин: в посмертной описи имущества императрицы перечисляется 3996 произведений. Один из величайших мировых музеев начинался именно с собрания этой государыни. В его основе – коллекция произведений искусства и разнообразных редкостей, которыми она нередко любовалась в одиночестве. «У меня целый лабиринт комнат, – писала императрица одному из своих корреспондентов барону Гримму, – …всё это полно роскоши… и раз туда попадешь, то трудно оттуда уйти – столько там всего интересного и любопытного». И кому же было доверить это собрание, как не многолетнему конфиденту императрицы.

В том же году князь был назначен президентом Мануфактур-коллегии и занялся усовершенствованием работы шпалерной мануфактуры, а также фарфорового и стеклянного заводов. В ноябре 1800 года оба эти предприятия посетил император Павел, ознакомился с производственными процессами и остался весьма доволен князем. После этой инспекции Юсупов был назначен еще и министром Департамента уделов. Напомним, что он продолжал при этом курировать театральную сферу и Эрмитаж.

В марте 1801 года Павел I был убит заговорщиками. Император-рыцарь слишком раздражал тогдашнюю элиту своими оригинальными взглядами, а главное, яростным стремлением воплотить свои идеи в жизнь. Его фигура по сей день предмет споров: кто-то видит в нем благородного монарха, а кто-то – полубезумного самодура.

Павел впервые попытался ограничить крепостное право – запретил отнимать детей у родителей и разделять супругов при продаже помещиками семей крепостных, а также ограничил барщину (работу на помещика) тремя днями.

Но эти меры никак не могли понравиться дворянству. А император вдобавок попытался снова превратить его в служилое сословие. Дворян, уклоняющихся от гражданской и военной службы, он приказал предавать суду. Кроме того, он отменил привилегию, защищавшую дворян от телесных наказаний. Их снова можно было пороть. Причем не только за серьезные преступления, но и, например, за пьянство на службе.

Мы не знаем, как князь Юсупов расценивал деяния Павла и как он отнесся к его убийству. Многие современники и потомки сожалели, что столь информированный человек не оставил мемуаров. Сожалеем и мы.

Новый император Александр I ценил князя не меньше, чем отец и бабка. И в день своего восшествия на престол он наградил маршала своей коронации алмазными знаками ордена Святого апостола Андрея Первозванного.

Впрочем, при Александре Юсупов прослужил недолго. Николай Борисович – младший рассказывает: «В 1804 году князь по расстройству его здоровья был Всемилостивейше уволен от должности до выздоровления, с дозволением ехать в чужие края. Расскажем здесь происшествие, случившееся во время пребывания князя в Париже. Когда он прибыл туда и был принят при дворе Наполеона I со всем почетом, соответственным его высокому значению, Наполеон, показывая особое уважение к нему, предоставил ему право присутствовать при всех спектаклях в императорской ложе, благосклонность, которою дотоле пользовались одни владетельные особы царственного рода. В один вечер, когда князь Николай Борисович прибыл в театр, придверник ложи, предполагая ошибку, остановил его вопросом: “А вы король?” “Нет, – отвечал с достоинством Николай Борисович, – Я русский князь”. И придверник, почтительно поклонясь, отворил императорскую ложу».

Трудно судить, насколько повод ухода с государевой службы – «расстройство здоровья» – соответствовал действительности. В своем труде «Другой Юсупов» исследовательница Валентина Иванова отмечает: «Существовала и другая, неизвестная широкому кругу читателей сфера деятельности Юсупова, крупного землевладельца, хваткого предпринимателя, оборотливого “фабриканта”, расчетливого собственника колоссальной недвижимости и практичного хозяина “Большого Каменного дома” в Москве. В управлении своими многочисленными поместьями Юсупов опирался не только на традиционные для крепостнической России формы ведения хозяйства (землевладение с земельной рентой в виде барщины или натурального и денежного оброков), но и на развитие мануфактурного производства и установление прочных рыночных отношений с торговыми, финансовыми и промышленными кругами России».

Вот развитием своего более чем обширного хозяйства князь и занялся со всей присущей ему энергией. Иванова пишет: «К моменту приобретения подмосковного имения Архангельское (1810) в собственности Юсупова уже находились 55 вотчин в 15 губерниях России с населением свыше 22 тыс. человек, из которых 8 тыс. трудились на барщине, а остальные 14,5 тыс. крепостных крестьян облагались натуральным и денежным оброком. <…> Сам князь Н. Б. Юсупов в ежегодном “Объявлении” в Московское Губернское дворянское собрание о своих “оброчных и других экономических денежных доходах” писал 16 апреля 1812 г.: “На основании Высочайшего Манифеста, последовавшего сего года в 11‐й день февраля, с состоявшего за мною имения в губерниях: Московской, Тульской, Рязанской, Калужской, Ярославской, Костромской, Нижегородской, Володимерской, Псковской, Астраханской, Курской, Слободско-Украинской, Воронежской и Полтавской за вычетом по залогу в Государственных заемных банках я имею на сей год доходу двести тысяч рублей, с коих по табели раскладки сбора следует двадцать тысяч рублей, которые взнесены быть имеют в Московскую Казенную палату. В другие же губернии по состоянию моего имения о объявлении здесь сего взноса дано знать особо. Подлинное подписано тако: к сему объявлению князь Николай княже Борисов сын Юсупов руку приложил”».

Исследовательница дополняет эти сведения: «В “Объявление” не вошли данные о доходах, получаемых князем с астраханских рыбных ловель и по “фабрикантской сумме” (Ракитянская, Никольская, Спасская суконные мануфактуры, шерстяная фабрика в Подмосковном селе Толбине, а также Ряшковская суконная и Купавинская шелковая мануфактуры)».

Весьма показательно, что, даже пребывая во Франции и пользуясь гостеприимством, оказанным ему Наполеоном, князь, похоже, ни на день не забывал о своих российских имениях и посылал из Парижа распоряжения по поводу самых простых хозяйственных задач.

Князь писал управляющему Ракитянской канцелярии И. М. Щербакову:

«Иван Матвеевич. Я приехал в Париж и пробуду несколько недель. Прошу выполнить все, что было мною предписано. Ибо, как вам известно, точность – душа порядка…

…Если можно продать в городах просо, то сделать расчеты, чтобы перевозить наймом… Я замечаю затем, что опасаюсь, чтобы в скирдах хлеб не попортился от времени, и для того прошу посмотреть, хороши ли сверху оные скирды закрыты, риги также чтоб были отделаны, и машину, которая, надеюсь, уже из Москвы привезена и теперь на месте и в действии, и чтоб мастер, которого привезти постараюсь, дабы исправить старую молотильню, которую я видел в риге, прошу, как он будет оную ставить, чтобы слесарь старик писаревский тут был и чтобы он после мог, если что попортится, исправить…»

Согласитесь, это поразительно – собираться, возможно, в этот момент в королевскую театральную ложу и помнить при этом «старика слесаря писаревского». Это очень характерный момент для понимания личности князя.

А вот еще один совершенно потрясающий образец деловой переписки Юсупова – его послание управителю в Москву по поводу ненадлежащей ситуации в одном из имений: «Иван Щедрин. Я пишу из Ракитной… Приказчика некто Кондратович нанял почти полоумного, ничего не знает, все его обманывают, и никто не слушает. Управлял всем Сидорка, которого я отправил в Ряшки, чтобы их, приказчика и Сидорку, развели… Надобно искать в Москве человека умного и надежного и не пожалею 1000 рублей жалования, чтобы быть покойны и сохранить мужиков, ибо и их он от глупости разорил…»

«…Ради Бога, как получишь сие письмо, то… скачи ко мне как можно поскорее… Я тебя более 5‐ти дней здесь не задержу. Меня Кондратович совсем разорил, и ты себе не можешь представить, как запутаны дела и как их распутать…»

Князь регулярно объезжал свои владения. Несмотря на с годами пошатнувшееся здоровье, Николай Борисович ежегодно покрывал тысячи верст, проверяя, как справляются в разных концах страны с управлением его хозяйством местные «сидорки».

Отметим, что помимо вечной, можно сказать, классической проблемы – ухабистых летом и непролазных осенью дорог – в путешествиях по России можно было столкнуться не только с парной дорогам проблемой – дураками, но и с разбойниками. Как правило, князя сопровождал конвой, состоявший из сотни вооруженных мужиков.

В частности, для подобных поездок Николай Борисович использовал дорожную карету-дормез. Увидеть ее можно и сегодня в Архангельском. Она очень неплохо сохранилась. И осмотрев ее, легко представить себе все особенности путешествий князя по просторам России.

Сиденье в кузове легко трансформировалось в спальные места. Отсюда и термин «дормез», от французского слова dormir – спать. Вертикальные S-образные рессоры обеспечивали меньшее раскачивание кузова при движении по грунтовым дорогам. Еще одна характерная деталь: снаружи на задней стенке имеется полукруглый выступ – футляр для хранения клинкового оружия, защиты от лихих людей. Кроме того, сзади в дормезе предусмотрено место для отдыха кучера. Предполагалось, что карета может продолжать движение круглосуточно, если возничие будут сменять друг друга.

Со временем князь все больше времени проводит в Москве. Имперский Петербург его уже не манит своим блеском. Юсупов достиг высших почестей, и он сосредоточивается на своем любимом владении.

6 октября 1810 года Николай Борисович приобретает «село Архангельское с деревнями» с населением «мужска пола 350 душ, а женска 381 душа со всеми от них рожденными после 5 ревизии обоего пола детьми».

Обосновавшись в Москве, Николай Борисович первые годы, пока не приобрел Архангельское, жил в родовом гнезде Юсуповых в Большом Харитоньевском переулке. Особняк был пожалован императором Петром II еще князю Григорию Дмитриевичу за верную службу.

Николай Борисович заранее планировал свои будущие «покой и волю». Разумеется, он должен был иметь возможность наслаждаться различными искусствами, не покидая своей резиденции. И он озаботился найти людей, которые могли бы ему эти наслаждения обеспечить.

Очень характерно его письмо управляющему Ивану Щедрину, датированное еще январем 1800 года. Князь писал:

«В Московскую мою домовую канцелярию. Потребно набрать из великороссийских моих вотчин мальчиков 30 человек и из оных отдать в учение инструментальной музыке 24, а достальных по способности в другие науки употребить. Брать же оных, во‐первых, если найдутся из сирот и бедных, а потом и от семей от 15 и не свыше 20 лет холостых, однако ж с тем подтверждением, чтоб были здоровы и безувечны. А из которых вотчин какой счет брать, в особом при сем регистре означено, в согласность которого канцелярии иметь во все вотчины повеления свои разослать. По присылке мальчиков подтвердить, дабы оные без дальнейшего промедления… присылать в Московский мой дом».

Разумеется, приказ князя был исполнен. Мальчиков свезли в Москву и разместили непосредственно в «Большом доме». И к 1808 году, когда князь возвратился из-за границы, его встретил собственный оркестр из 25 музыкантов. Репертуар, которым успели овладеть молодые виртуозы, был довольно разнообразен. В нем были не только вальсы и менуэты, но даже четыре симфонии. Исполняли они творения Моцарта, Гайдна и других известных композиторов.

Разумеется, княжеские крепостные после соответствующего обучения становились не только музыкантами, но и художниками, скульпторами, мастерами различных ремесел.

В 1806 году на территории его московской усадьбы было по велению князя возведено новое здание в изысканном арабо-мавританском стиле, которое получило название Татарский домик.

Валентина Иванова в «Другом Юсупове» рисует впечатляющую картину подлинно «барского» образа жизни князя в Москве. Исследовательница пишет: «Что касается собственно “Большого Каменного дома”, то он жил своей замкнутой, скрытой от посторонних глаз жизнью, выстраиваемой в рамках устоявшегося десятилетиями домового уклада. Ежедневно рано утром из ворот дома выезжал обоз с водовозными бочками и направлялся в дворцовое село Преображенское за чистой родниковой водой, которая отпускалась по предъявлению покупного годового билета стоимостью в 2 рубля 30 коп. Преображенская вода предназначалась исключительно для барских нужд (питья, приготовления пищи, умывания, стирки белья и пр.). Дворовые пользовались колодезной и речной водой.

<…> С восходом солнца тишину спящего дома оглашали звуки птичьего концерта: канарейки, чижи, синицы, “переклётки”, соловьи, говорящие попугаи, ученые вороны – все это многочисленное племя пернатых обитало в простых и позолоченных клетках, расставленных и развешенных по всему дому. По строгому указанию князя за “господскими птичками” присматривал татарин Мамбек, он же ежемесячно покупал для них на базаре “пшенные крупы”. В доме жила обезьяна – предмет особого внимания, гордости и заботы Юсупова. Каждый раз, покидая Москву, он наказывал управителю регулярно сообщать ему об ее здоровье, что доставляло И. М. Щедрину немало хлопот. В одном из доношений от 14 апреля 1810 г. управитель с беспокойством сообщал князю в Париж о том, что “птицы живы, но обезьяна, кажется, нездорова и делаются припадки, однако ж теперь вроде стала повеселее…”.

По рекомендации врачей обезьяну, чтобы не простудить, “для освежения вместо купания” опрыскивали особой лечебной водой, которую специально покупали для этой цели на рынке. Для опрыскивания птиц использовали ведро белого вина».

Но только на просторах Архангельского Николай Борисович смог реализовать свои самые смелые фантазии. В том числе и в своем пристрастии к экзотическим животным. Феликс Юсупов пишет: «В зоологическом саду – редкостные животные, выписанные князем из-за границы. Государыня Екатерина подарила ему целое семейство тибетских верблюдов. Когда везли их из Царского в Архангельское, особый курьер ежедневно сообщал князю о состоянии их здоровья».

Изначально имение Архангельское именовалось Уполозы и под этим названием впервые упоминается еще в документах времен Ивана Грозного. Тогда это было небольшое село с деревянным храмом Михаила Архангела. От храма и позднейшее название – Архангельское. Это имя закрепляется за селом в 60‐х годах XVII века, когда по повелению тогдашних владельцев на месте деревянной церкви возводят каменную, в которой и по сей день, вот уже пятый век, идут службы.

Следующий значимый этап в истории Архангельского – начало XVIII века, когда оно перешло во владение князю Дмитрию Михайловичу Голицыну. Вспомним его роль в попытке ограничить самодержавие при восхождении на престол Анны Иоанновны и его печальную участь в годы ее правления. Он любил это место. Видимо, оно изначально обладало некой притягательностью. И именно Голицын начал преображать его, превращать его в пространство, организованное в соответствии с эстетическими идеалами века.

Дмитрий Михайлович построил новый двухэтажный дом и велел разбить сад. Впрочем, реализовать свои замыслы в полной мере он не успел. После его ареста имение было конфисковано в пользу казны.

Когда через несколько лет власть сменилась и императрицей стала Елизавета Петровна, она возвратила Архангельское наследнику опального князя – Алексею Дмитриевичу. Но лишь его сын, тайный советник, сенатор Николай Голицын превратил Архангельское в объект, не побоимся этого слова, вожделения князя Юсупова.

В 1780 году в Париже был приобретен проект дома, созданный архитектором Жаном-Жакобом Герном, который уже русскими зодчими был удачно «привязан» к местности. Вокруг него был разбит большой парк. Но все свои замыслы князь реализовать не сумел – закончились деньги. После выхода в отставку в 1798 году этот вельможа, не обладавший деловыми качествами Юсупова, не сумел организовать бизнес-процессы, которые обеспечили бы его ресурсами. В результате, когда в 1809 году он скончался, вдове пришлось расстаться с имением.

Николай Борисович выкупил его вместе со всеми долгами, которые обременяли эту недвижимость, за 245 тысяч рублей ассигнациями. И немедленно начал преобразовывать имение в соответствии со своими изысканными вкусами.

А замысел его, конечно, был более чем амбициозным – он хотел не просто создать пространство, в котором все радовало бы глаз, его целью было превратить имение в «мусейон», наполненный произведениями живописи и скульптуры, с богатой библиотекой. Юсупов писал управляющему: «Как Архангельское не есть доходная деревня, а расходная и для веселья, а не для прибыли, то стараться то заводить, что редко, и чтобы все было лучше, нежели у других».

Однако буквально через два года после приобретения Архангельского разразилась «гроза Двенадцатого года». Князь возглавил Московский комитет по обеспечению русской армии продовольствием. Но толком развернуть работу этот орган не успел. Кутузов принял решение о сдаче первопрестольной Наполеону. Разумеется, Юсупов покинул свою резиденцию и отправился в более отдаленное имение.

Снова обратимся к князю Феликсу: «В 1812 году князь, бросив усадьбу, сидел в Турашкине, куда отступили гонимые французом войска. Долгое время известий о своем добре не имел. По окончании войны он вернулся в Москву. Оказалось, что московский дом цел и невредим, а Архангельское в состоянье плачевном. Статуи разбиты, деревья поломаны. Увидав, что боги с богинями безносы, князь воскликнул: “Свиньи-французы заразили сифилисом весь мой Олимп!”. В доме ставни и двери были сорваны, вещи перебиты и валялись на полу вперемешку. Гибель всего того, что так любовно он собирал, потрясла князя, даже заболел он от горя».

Впрочем, Николай Борисович справился со стрессом и вскоре был вновь призван возглавить дело государственной важности – восстановление пострадавших от французов строений Московского Кремля. В повествовании «О роде князей Юсуповых» так рассказывается о новом его поприще: «Многое в самом Кремле представляло необходимость к возобновлению. Для сей цели князь Николай Борисович высочайше назначен был главноуправляющим экспедицией Кремлевских строений и Московскою Оружейной палатой. Ему поручено было восстановление Дворца и новое устройство Оружейной палаты, драгоценного хранилища отечественных воспоминаний».

То есть князю пришлось возглавлять два важнейших, наиболее значимых музея России – Эрмитаж и Оружейную палату. С новой непростой задачей он, несмотря на возраст (ему было уже за шестьдесят), блестяще справился. И тот же источник нам сообщает: «Известия о быстром восстановлении Москвы, возродившейся как Феникс из пепла, изумляли Европу и привлекали в Москву многих из иностранных принцев. Во время пребывания в Москве с 1816 года наследного Саксонского принца Карла, князь Николай Борисович принял его с таким радушием и усердием, что не только принц по возвращении из Москвы благодарил его признательным письмом, но и сама императрица Мария Федоровна свидетельствовала князю свою благодарность в самых искренних выражениях, со всей сродной ей приветливостью».

За новые труды на благо отечества князь был пожалован в августе 1816 года орденом Святого Владимира первой степени. В 1823 году Николай Борисович, при всей его склонности к частной жизни, был назначен императором членом Государственного совета – его опыт и государственный ум по-прежнему были востребованы.

А в 1826 году уже 76‐летний Юсупов вновь выполняет функции верховного маршала коронации. На этот раз при восшествии на престол Николая I. Начиналась совершенно новая эпоха. На пороге ее прогремели залпы на Сенатской площади – восстание декабристов было уже не «затейкой верховников», а результатом заговора дворян, которые стремились не просто ограничить самодержавие, но радикально изменить систему правления в России.

Юсупов не только из-за возраста был далек от подобных устремлений. В конце концов, графа Николая Мордвинова, который был лишь на четыре года моложе князя, декабристы ценили и уважали. «Мордвинов заключает в себе одном всю русскую оппозицию», – писал о нем Пушкин. А о князе Юсупове, как мы помним, он писал совсем другое. Николай Борисович был в полном смысле просвещенный крепостник.

Он не был деспотом для своих крестьян, но отказываться от тех широчайших возможностей для реализации своих представлений о прекрасном, которые предоставляла система, существовавшая в России, ему, конечно, и в голову не приходило.

Валентина Иванова в «Другом Юсупове» пишет: «По отношению к своим подданным князь был взыскателен, неукоснительно суров, но справедлив. Не прощал крестьянам недоимок, но погорельцам, а в неурожайные годы и неимущим, оказывал помощь в виде временного освобождения от уплаты оброка, “выдачи ссуд в хлебе”, снабжения “лесом на построение изб”, предоставления “в натуре ссуды в яровых семенах” и лошадей на период посевной, выделения средств на лечение больных и приобретения для них лекарства. Однако провинившихся крестьян строго наказывал и меры наказания применял самые разные.

Для приведения в чувство и состояние остепенения не в меру разгулявшихся холостых “шалунов” приказывал сажать под замок, искать для них невест и женить. Крестьян, замеченных в краже барского или крестьянского имущества, подвергали телесным наказаниям, а затем вместе с семьями отправляли в другие вотчины. Находившихся “в бегах” или пытавшихся бежать после их поимки отдавали под суд, подвергали телесным наказаниям, отправляли на тяжелые работы в Ракитную или Астрахань.

Применялись штрафные санкции и по отношению к тем, кто самовольно занимался порубкой леса или покосами в барских угодьях, “за пьянство и потерянную, едучи из Москвы, собственную свою шапку”, “за драку с женою и тещей”, за навет на родственников или соседей, “за ослушание и за дерзкие слова приказчику”, за “неявившиеся (пропавшие. – В. И.) в дороге сено и разный хлеб” и пр. Самым тяжелым видом наказания была отдача в рекруты».

Но при этой непреклонной строгости к «шалунам» князь помогал не только своим нуждающимся крестьянам, но и множеству лиц самого разного чина и звания, которые оказывали ему некие услуги. Если они или их родственники оказывались в стесненных обстоятельствах, они вполне могли рассчитывать на поддержку князя.

В приходно-расходных книгах его московской домовой канцелярии имелся раздел под названием «пансионеры». В эту категорию входили люди, получавшие от Юсупова ежегодные денежные пособия, а то и жившие на полном его обеспечении.

«Он пышно потухал восьмидесяти лет, окруженный мраморной, рисованной и живой красотой», – так описал последние годы князя Александр Герцен.

Скончался старый князь 15 мая 1831 года во время эпидемии холеры в своем московском доме «у Харитонья». Камергер Александр Булгаков в одном из писем так описывал последние часы Николая Борисовича: «Единственно, чем теперь занята Москва, это смерть князя Юсупова. Во вторник еще он был совсем здоров, поужинал с большим аппетитом, съел много персиков, винограда и дыни. Ночью жаловался на боли в желудке. Люди, боясь как бы это не холера, послали за доктором. Затем появилась рвота. Люди, видя, что доктора в большом страхе, послали за священником, которого держали спрятанным рядом с комнатой больного, когда больному предложили исполнить свой долг церкви, он с радостью согласился и его исповедовали и причастили. После этого он почувствовал себя еще хуже, и к 6 часам утра его уже не стало».

И если Пушкин, как все мы помним, «памятник себе воздвиг нерукотворный», то князь Юсупов – абсолютно рукотворный – это, несомненно, Архангельское и есть.

Впрочем, однажды своеобразие князя чуть не стало причиной гибели этого памятника. Феликс Юсупов так писал об этом ярко характеризующем предка эпизоде: «Колоссальное состояние позволяло любую прихоть, и тут он тратил без оглядки. Зато в быту был странно скуп, а скупой платит дважды. Экономя на дровах, он велел топить опилками. В один прекрасный день вспыхнул пожар. Дом загорелся и выгорел изнутри целиком. Один из московских его приятелей писал в письме: “А на Москве такие вести: дворец в Архангельском сгорел по милости старого князя. Сей из скупости приказал топить опилками вместо дров. А это верный пожар. Погибла вся библиотека и живописи немало. Спасая от огня картины с книгами, кидали их прямо из окон. Знаменитой скульптуре Кановы ‘Амур и Психея’ отбили руки и ноги. Бедняга Юсупов!”»

Когда последствия этой катастрофы были успешно устранены, князь продолжил созидать свой «парадиз». В чем же секрет очарования этого места? Лучше всего об этом сказал Феликс. Уже в эмиграции, сочиняя свои мемуары и описывая место, с которым были связаны многие прекрасные воспоминания его детства и юности, князь писал: «Повидал я немало дворцов и особняков, видел и пышней, и роскошней. Но гармоничнее – никогда. Нигде искусство не сочеталось так счастливо с природою».

И никак не скажешь, что Феликс пристрастен. Напротив, его взгляд вполне объективен. Так и есть, по сей день. Архитектурно-ландшафтная гармония, несмотря на смену эпох и общественно-исторических формаций, завораживает любого, кто здесь оказывается.

Не остался равнодушен к этим красотам и сам Лев Троцкий. Создатель Красной армии поселился здесь, уже, разумеется, после революции, после того, как хозяева дворца были вынуждены его покинуть. Когда советское правительство перебралось в Москву, нарком одним из мест обитания избрал бывшую княжескую усадьбу.

Согласно местным легендам, Троцкий даже познакомился с одним из призраков Архангельского. Да-да, в поместьях с такой богатой историей нередко есть предания о бесплотных обитателях. Феликс так писал о том, с кем довелось познакомиться Льву Давидовичу: «Главным управляющим служил у князя француз, некто Дерусси. Барину он подчинялся во всем, но с крестьянами был жесток до крайности. Те ненавидели его и однажды вечером столкнули с крыши, а труп выбросили в реку. Виновников схватили. Им дали по пятнадцать ударов кнутом. Потом им вырвали ноздри и выжгли на лбу клеймо “убивец”. После всего заковали и сослали в Сибирь».

По поводу этого Дерусси существуют разные версии. Помимо той, что изложена Феликсом, есть и та, что обвиняет в убийстве француза не крестьян, а русских зодчих, занимавшихся отделочными работами в Овальном зале дворца. Будто бы там они и столкнули со строительных лесов придирчивого управляющего.

Рассказывают, что с тех пор его призрак можно встретить в парке. Впрочем, он не проявляет агрессии, а просто вздыхает. Активизируется он, по слухам, когда начинаются какие-нибудь строительные работы. Это, конечно, очень древний сюжет – при возведении чего-нибудь вековечного принести человеческую жертву. В истории Архангельского эту роль сыграл, согласно легенде, несчастный француз.

Овальный зал, при строительстве которого Дерусси якобы и погиб, – это композиционный центр дворца. Мощные колонны поддерживают хоры, над которыми в купольном пространстве парят «Зефир и Психея» – так называется живописное творение Николя де Куртейля, украшающее плафон и создающее и в самом деле очень воздушную и легкую атмосферу.

В теплое время года двери Овального зала раскрывались в сад, и пространство дворца органично сливалось с пленительным ландшафтом. Таков и был замысел князя – создать пространство созерцания прекрасного, где произведения искусства сливаются с природными красотами.

По сторонам от Овального зала располагаются парадные покои, в которых размещалась богатая коллекция живописных работ. Гордостью Юсуповых была обширная библиотека, в которой имелись подлинно уникальные книги.

Феликс Юсупов вспоминает: «В детстве я боялся подойти к библиотеке, потому что в ней сидела за столом заводная кукла в костюме и с лицом Жан Жака Руссо. Заведешь – движется».

Перед дворцом – верхняя терраса. На ее балюстраде расставлены мраморные вазы. С ее высоты открывается захватывающий вид на нижнюю террасу и большой партер.

И террасы, и лестницы украшены многочисленными скульптурами. Прогуливаясь здесь, князь мог мысленно общаться с мраморными героями, императорами и полководцами Античности. В парковом пространстве также «поселились» прекрасные скульптуры. Они именно «живут» в нем, настолько органично статуи там расположены. Многие были созданы в московских мастерских Кампиони, а также в петербургской – братьев Трискорни, из мрамора, который по заказу Юсупова доставлялся из итальянской Каррары.

Обрела достойное место среди красот и диковинок Архангельского и статуя Екатерины Великой. Феликс пишет про дань, отданную ей Николаем Борисовичем: «В парке в честь боготворимой государыни воздвиг храм с надписью “Dea Caterina” на фронтоне. Внутри на пьедестале высилась бронзовая статуя императрицы в образе Минервы. Перед статуей стоял треножник, на нем – курильница с пахучими смолами и травами. В глубине на стене прочитывалось итальянское: “Tu cui concede il cielo e dietti il fato voler il giusto e poter cio che vuoi”. То есть: “Ты волею неба жаждешь правосудия, ты волею судьбы творишь его”».

Николай Борисович, рассматривая Архангельское исключительно как место, где все должно способствовать эстетическим наслаждениям, запретил здесь какие-либо сельскохозяйственные работы, но зато открыл три фабрики.

Феликс пишет: «Близ парка поставил князь две фабрики – фарфора и хрусталя. Выписал мастеров, художников, материалы севрской мануфактуры. Все изделия фабрик дарил друзьям и почетным гостям. Вещи с клеймом “Архангельское 1828–1830” нынче на вес золота». Расскажем об этих затеях князя чуть подробнее.

Разумеется, возглавляя дворцовые стекольный и фарфоровый заводы, князь досконально вник в соответствующие процессы и захотел создать собственные образцовые производства. Хрустальный завод появился в Архангельском еще в 1814 году. Специально обученные мастера занимались здесь гранением, шлифовкой, полировкой привозных заготовок. Изделия создавались по образцам, которые присылал сам князь. В основном все эти графины «водошные», бокалы, чаши под варенье и много другое производилось для нужд самого владельца. Впрочем, уже в 1825 году предприятие было признано убыточным и вскоре закрыто.

А вот фарфоровое производство было куда ближе сердцу Юсупова. Здесь можно было поставить перед своими мастерами цель создать подлинные шедевры. Фарфоровое «белье» закупалось на Севрской мануфактуре, заводах Мейсена, Парижа и Вены. Крепостные художники расписывали посуду в соответствии со вкусами хозяина. Часто на юсуповском фарфоре можно увидеть цветочные букеты, гирлянды из листьев, трав и цветов.

В качестве образцов для рисунков использовались изделия Венского и Севрского заводов, альбомы гравюр. Кроме того, обширная живописная коллекция князя также служила источником сюжетов.

Самые известные произведения фарфорового заведения Юсупова относятся к 1820‐м годам. Среди них прославленные Аракчеевский сервиз, серия тарелок с видами села Грузина, а также небольшие сервизы дежене (для завтраков) на одну-две персоны, преподнесенные в 1826 году императору Николаю I и членам царской семьи. После кончины Николая Борисовича это производство было закрыто его сыном Борисом как не приносящее дохода.

А вот фаянсовая фабрика в Архангельском была вполне прибыльной. Общепризнано, что качество фаянса, а также методы декорирования, там применявшиеся, ставят ее на уровень ведущих производств того времени.

Но, несомненно, самой оригинальной из всех художественных затей князя стал Театр Гонзаги. Курируя театры по высочайшему повелению, Николай Борисович не мог, конечно, не создать у себя актерскую труппу из крепостных. Театральные пространства он оборудовал и в старом доме «у Харитонья», и в приобретенном им «доме Позднякова» у Никитских ворот, и, конечно, в Архангельском. Но Театр Гонзаги – это нечто совершенно особенное.

Итальянский художник Пьетро ди Готтардо Гонзага (1751–1831) был приглашен в Россию по рекомендации Юсупова. Князь познакомился с его творчеством в период, когда был посланником при дворе сардинского короля.

Гонзага был знаменитым мастером, немало лет проработал в миланском театре Ла Скала, который, собственно, и открылся в 1778 году постановкой в его декорациях. Это была опера Антонио Сальери (да-да, того самого) «Признанная Европа». Но художник создавал декорации для театров самых разных итальянских городов – Генуи, Пармы, Рима, Мантуи, Монцы, Венеции.

В 1792 году Гонзага приезжает в Россию, где и остается навсегда. Он создавал декорации для спектаклей Эрмитажного, Большого Каменного, Деревянного и Малого театров в Петербурге, Петровского (Медокса) в Москве, дворцовых театров Гатчины и Павловска. Он также был автором декоративных монументальных росписей в Павловске, эскизов оформления придворных празднеств и церемоний.

Его работы вызывали заслуженное восхищение публики. Вот что, например, писал известный литератор и театрал Жихарев об оформлении оперы «Князь-невидимка»: «Великолепие декораций, быстрота их перемен, пышность костюмов, внезапность переодеваний изумительны… В первый раз в жизни мне удалось видеть такой диковинный богатый спектакль, в котором чего хочешь, того и просишь. Декорации большей части кисти Корсини и Гонзага. Это – настоящие чародеи, машинист не отстал от них… видите вы слона, который ходит по сцене как живой, поворачивает глазами и действует хоботом…».

Один из своих шедевров художник создал в Павловском парке в 1814 году к прибытию победоносной русской гвардии из Парижа, после похода, увенчавшегося разгромом и свержением Наполеона. Он оформил фон для представления, которое было посвящено встрече воинов.

Сергей Глинка, издатель «Русского вестника», прекрасно описал удивительный эффект, которого умел добиваться Гонзага: «Я прошел за Розовый павильон и увидел прекрасную деревню с церковью, господским домом и сельским трактиром. Я видел высокие крестьянские избы, видел светлицы с теремами и расписными окнами, видел между ними плетни и заборы, за которыми зеленеют гряды и садики. В разных местах показываются кучи соломы, скирды сена и проч. и проч. – только людей что-то не видно было; может быть, думал я, они на работе!.. Уверенный в существенности того, что мне представлялось, шел я далее и далее вперед. Но вдруг в глазах моих начало делаться какое-то странное изменение: казалось, что какая-то невидимая завеса спускалась на все предметы и поглощала их от взора. Чем ближе я подходил, тем более исчезало очарование. Все, что видно было выдающимся вперед, поспешно отодвигалось назад, выпуклости исчезали, цветы бледнели, тени редели, оттенки сглаживались – еще несколько шагов, и я увидел натянутый холст, на котором Гонзага нарисовал деревню. Десять раз подходил я к самой декорации и не находил ничего; десять раз отступал несколько сажен назад и видел опять все!.. Наконец я рассорился со своими глазами, голова моя закружилась, и я спешил уйти из сей области очарований и волшебства»

Художник, опережая свое время, работал, как позднее импрессионисты, – добивался иллюзии реальности объема и глубины, если наблюдатель находился на определенном, точно рассчитанном расстоянии от картины.

И князь Юсупов как никто другой смог оценить гений Гонзаги – он решил дать ему возможность реализовать оный во всей полноте, создав театр, в котором декорации и были бы «действующими лицами».

Этот «авангардный» для России театр решено было построить в ходе подготовки к празднованию пятой годовщины победы над Наполеоном, которая свершилась уже на полях Европы в 1813 году.

Театр возводился на основе проекта Гонзаги. В нем все задумано с тем расчетом, чтобы зрители имели возможность с правильного ракурса наблюдать за сменой созданных художником декораций. И хотя в нем возможны театральные действа разных жанров, но прежде всего этот уникальный зал предназначен для показа именно «спектакля декораций».

Гонзага написал не менее десяти (а некоторые исследователи считают, что 12 или даже 16) их перемен. До сегодняшнего дня сохранились лишь четыре – «Храм», «Таверна», «Тюрьма», «Мраморная галерея», а также живописный занавес, продолжающий архитектуру зала.

Замысел художника, которым полностью проникся и князь, состоял в том, чтобы сотворить «музыку для глаз». Зрители должны были наслаждаться игрой оркестра и погружаться в созерцание сменяющихся перед их глазами картин.

Разумеется, обеспечивала этот эффект специально разработанная машинерия. То есть театр Гонзаги был абсолютно цельным и при этом, безусловно, экспериментальным явлением. Оставалось узнать, как воспримут это новаторство венценосные гости.

8 июня 1818 года состоялся визит в Архангельское императора Александра I и короля Пруссии Фридриха Вильгельма III. Их сопровождали и члены российской императорской фамилии, и свита короля, и представители российской аристократии. Свидетели премьеры оставили воспоминания, и они свидетельствуют о провале…

Графиня Разумовская описывает впечатление государя и прочей публики так: «Вечер был превосходный, но праздник самый плачевный… После получасовой прогулки подъезжаем к театру. Все ожидают сюрприз и точно сюрприз был полный. Переменили три раза декорацию, и весь спектакль готов. Все закусили себе губы, начиная с государя. В продолжение всего вечера была страшная несуразица. Августейшие гости не знали решительно, что им делать и куда деваться».

Только со временем гений Гонзаги и художественное чутье Николая Борисовича были оценены по заслугам. Но после смерти князя в театре представления более не проводились, а часть декораций перевезли в Петербург.

Впрочем, в 1861 году в Архангельском принимали Александра II, и император посещал театр. Однако там ставились вполне традиционные спектакли и пели оперные знаменитости. Правда, на фоне одной из знаменитых декораций.

Сегодня театр Гонзаги отреставрирован и открыт для посетителей, которые могут оценить, хотя бы отчасти, и художественный вкус, и эксцентричность Николая Борисовича Юсупова, воплотившиеся в этом удивительном здании.

Единственный сын и наследник эксцентричного владельца Архангельского Борис Николаевич был человеком совсем другого склада. Это отмечали все современники. Да и Феликс Юсупов в своих мемуарах особо подчеркивает: «После смерти князя Николая Архангельское наследовал его сын Борис. На отца он нисколько не походил, характер имел совсем иной. Независимостью, прямотой и простотой нажил более врагов, чем друзей. В выборе последних искал не богатство и положенье, а доброту и честность. Однажды ожидал он у себя царя с царицей. Церемониймейстер вычеркнул было кое-кого из списка гостей, но встретил решительный отпор князя: “Коли оказана мне честь принять государей моих, она оказана и всем близким моим”».

Да, этот стиль мало походит на манеры дипломата и блестящего царедворца Николая Борисовича. Сын не любил и его детище – Архангельское. Это было чрезвычайно затратное имение, а одной из задач Бориса Николаевича стало разобраться с отцовскими долговыми обязательствами. Но, помимо этого, место для него ассоциировалось и с образом жизни старого князя, вызывавшим вопросы о его моральных устоях.

Феликс пишет: «Унаследовав громадное состояние, дела он вел как мог. По правде, отец его долгое время колебался, оставить ли Архангельское сыну либо завещать казне. Видно, чувствовал, что князь Борис все переменит в нем. И действительно после смерти старого князя, при молодом, именье стало не для “растрат и услад”, а для прибыли. Почти все картины и скульптуры перевезли в Петербург. Зверинец продали, театр разогнали. Император Николай вмешался было, но поздно: что случилось, то случилось».

Борису Николаевичу наследство и впрямь досталось огромное – 250 тысяч десятин земли, более 40 тысяч крестьян в разных губерниях России, но долги блистательного отца были тоже весьма внушительными. Впрочем, в молодости сын тоже любил покутить, поэтому в двух миллионах долга, который требовалось погасить, была и его личная доля, но, конечно, не сопоставимая с той, которая ушла на все виды «увеселений» батюшки.

Так что, решая эту проблему, Борис Николаевич не только отдал на откуп пруды для ловли рыбы и продал Московскому университету значительную часть ботанических коллекций, но даже в «Капризе» и жилых павильонах при оранжереях за плату разместил дачников.

Это была, пожалуй, некая «отмена» самого образа жизни почившего князя. Марина Яковлева в статье «Из них был славен не один», посвященной отцу и сыну, размышляет о сложности их отношений: «И насколько с благоговением Борис относился к своей матери, настолько не уважал он отца. Судя по воспоминаниям современников, отношения отца и сына были довольно сложные. И не оттого, что якобы Борис не был такой артистической натурой, как его отец, и именно поэтому им было сложно найти общий язык. Противоречивая личность Бориса Юсупова не исключала серьезного увлечения искусством. Известно, что он переводил статьи о музыке для различных журналов. А когда в Россию в 1839 году приехал никому еще тогда не известный бельгийский виолончелист Анри Франсуа Серве, Борис Николаевич был одним из первых, кто стал пропагандировать его талант. К тому же Серве писал концерты для виолончели со скрипкой совместно с Анри Вьетаном – учителем музыки сына Бориса Николаевича. А Вьетан же, как известно, стал впоследствии одним из самых выдающихся скрипачей XIX века». Так что при желании отношения отца и сына могли сложиться самым благоприятным образом. Кто был виной тому, что этого не вышло? А может быть, и сама Татьяна Васильевна, как всякая оскорбленная женщина, приложила руку к тому, чтобы сын принадлежал только ей?! «Сына своего, – вспоминал И. А. Арсеньев, – князь Николай Борисович терпеть не мог и говорил всегда про него: Ce gros benet a la nature d’un maigre commercant («Большой простофиля и мелкий коммерсант»). Кажется, что Борис Николаевич и Архангельское не любил потому, что это имение так дорого было его отцу. «Князь Борис Николаевич, – утверждала Е. П. Янькова, – никогда не живал подолгу в Архангельском, и ни разу никто у него там не выпил и чашки чаю».

Недаром популярная мудрость гласит: «Посеешь характер – пожнешь судьбу». Судьбы у отца и сына были очень разными. Интересно, что сыну один великий поэт тоже посвятил свои строки. Гавриил Державин написал в альбом его матери Татьяны Васильевны, хозяйки салона, куда поэт нередко захаживал:

Очень трогательно. Но есть и нечто печальное в этом образе – ведь в зрелом возрасте никто Борису Николаевичу стихи и не подумал посвящать. Впрочем, поведаем по порядку о жизненном пути этого очаровательного младенца.

Начало было блестящим. Шутка ли, «Эрот» стал крестником императора Павла I. И уже в детстве был включен в Мальтийский орден, чтобы впоследствии к нему перешло потомственное звание командора ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Начальное образование он получил, как и многие дворянские дети, на дому. А затем оказался в знаменитом пансионе иезуита аббата Шарля Николя, который впоследствии стал директором Ришельевского лицея в Одессе, а затем и вовсе ректором Парижской академии.

Высшее образование юный князь получал в Санкт-Петербургском Педагогическом институте. А по его окончании пошел по стопам отца – поступил на службу в Министерство иностранных дел. Вот как об этом периоде пишет сын Бориса Николаевича: «Его благородный, радушный характер, исполненный искренности, совершенно соответствовал видам его непосредственного начальника, графа Каподистрия; но столкновения с мелочными происками расчетов и честолюбия некоторых из сослуживцев возмущали князя и иногда вызывали с его стороны колкие остроты и насмешки, возбудившие против него тайное недоброжелательство, а между тем и граф Каподистрия, призываемый обстоятельствами возвратиться в свое отечество, Грецию, готовился к отъезду. Все это могло сделать для князя менее привлекательным поприще тогдашней его службы, и в 1824 году он испросил отпуск за границу».

Тем не менее служба оставила у князя неизгладимые впечатления. Впоследствии он вспоминал, какую школу жизни он прошел: «В моей молодости поручил мне граф Каподистрия составить одним делам опись, она была составлена аккуратно, но при переписке сделана неважная ошибка, и за то, что не прочитал ее с черновою, граф, несмотря на то, что я князь Юсупов, меня на три дня арестовал у себя на хлеб и воду, и спасибо ему за это».

Иоанн Каподистрия был выдающимся государственным деятелем, более того, подлинно исторической фигурой. Он происходил из аристократического греческого рода. На русскую службу поступил, когда эскадра адмирала Федора Ушакова очистила от французских сил Ионические острова и под контролем великого флотоводца там ненадолго возникла греческая республика.

В России Каподистрия сделал блестящую дипломатическую карьеру. Но как раз в те годы, когда под его началом служил князь Борис, его интересы как греческого патриота вошли в противоречие со служебным долгом. Император Александр I не поддерживал борьбу земляков графа за свободу своей родины. Политика Российской империи тогда была ориентирована на противодействие всем революционным движениям в Европе. Поэтому Каподистрия отбыл в 1822 году в бессрочный отпуск в Швейцарию.

Там он организовал помощь тайному обществу «Филики этерия», боровшемуся за независимость Греции. И когда страна обрела независимость, бывший имперский министр стал ее правителем. Впрочем, уже в 1831 году он стал жертвой покушения, заказчики которого по сей день остаются неназванными.

Это трагическое событие случилось, когда в России уже правил Николай I. Как мы помним, верховным маршалом его коронации был старый князь Николай Борисович, а вернувшийся из-за границы Борис также был включен в Коронационную комиссию.

При новом государе он продолжил службу, прерванную зарубежной поездкой: значится на различных должностях в Министерстве внутренних дел и в Министерстве финансов. Сын его Николай, рассказывая об отце, весьма скупо повествует о его служебных успехах. Отмечает только, что «он не переставал преследовать своими остротами всякое лицемерие, всякий, по его мнению, несправедливый поступок». И делает вывод: «Может быть этому должно приписать, что он не всегда успевал в видах своей благородной борьбы».

И надо отметить, что это не приукрашенное сыновней почтительностью описание. Барон Корф, лицейский приятель Пушкина, а затем член Государственного совета в правление Николая I, свидетельствует: «Несметное богатство, блестящее имя, разные причудливые странности и репутация ограниченного ума, усвоили Юсупову какое-то исключительное положение в свете и дали ему особенный колорит, совершенно отличавший его от других наших вельмож, по крайней мере, петербургских. Он ничем не стеснялся в выражении своих мыслей и понятий ни в свете, ни даже в разговорах с государем и позволял себе такую непринужденную откровенность изъяснений, которой не спустили бы никому другому».

Очевидно, что князь Николай совершенно не страдал честолюбием, и высокие посты его вовсе не манили, поэтому он и не стеснял себя в выражениях. С другой стороны, он, видимо, и не отличался дарованиями блистательного отца – Николая Борисовича.

С гораздо большим рвением князь Борис приводил в порядок хозяйственные дела семьи. Он отмечал: «При жизни родителя моего множество было предпринято заведений и куплено вещей, но они, кроме значительных убытков, не принесли никакой пользы».

Борис Николаевич сумел не только рассчитаться с долгами отца, но и многократно приумножить семейное состояние. Причем он был довольно грамотным бизнесменом – успешно инвестировал в нарождающуюся угольную промышленность Донбасса. Ходили слухи, что не брезговал князь и тем, чтоб давать деньги в рост, что считалось недостойным дворянина занятием.

Феликс пишет о прадеде: «Он был настоящим русским барином, однако весьма заботился о крестьянах, был для них истинным благодетелем, и они платили ему искренней и неподкупной любовью».

И действительно, сам Борис Николаевич указывал в письме управляющему слободы Ракитной: «Вы должны знать мои мысли, что все богатство свое я поставлю в благоденствие моих крестьян». И назидательно добавлял: «Прозорливый помещик тогда богат, когда крестьяне в хорошем состоянии и когда они благословляют жребий свой».

И слова, надо признать, у него не расходились с делом. Он строил в своих имениях больницы для крестьян и комплектовал их знающими врачами. А когда в 1834–1835 годах случился неурожай, который вызвал массовый голод, князь открыл благотворительные столовые, в которых кормили до 70 тысяч человек.

Если о здоровье и благосостоянии крестьян он реально заботился, то вот образование считал не просто излишним, но вредным. Тому же управляющему в Ракитное он писал: «Я узнал, что некоторые из моих подданных отдают своих детей церковникам для научения грамоте. Знаю из опытов, что крестьянину грамота не приносит сущей пользы, ибо мы видим часто людей неграмотных, кои будучи выбраны своим обществом в сельские атаманы, есаулы и прочие громадские должности, своей честностью и бескорыстным поведением и благоразумием снискали общую к себе любовь и уважение; а так называемые письменные были самыми негодными людьми и делали самое большое зло обществу и самим себе, и потому-то желаю, чтобы мои подданные передавали своим детям одни только правила доброй нравственности и знание всех отраслей землепашества, которое в крестьянском быту составляет единственное богатство и благосостояние, а не пустую и бесполезную грамоту».

Заметим, что в годы правления Александра I и Николая I в русском обществе и непосредственно во властных кабинетах бурно обсуждались разные проекты освобождения крестьян от крепостной зависимости. Но чаще всего их создателям предъявляли убийственный аргумент: как сможет распорядиться своей свободой неграмотный крестьянин? И вполне лицемерно утверждалось, что под «отеческим» присмотром помещиков крестьяне, мол, постепенно будут получать образование и таким образом со временем станут пригодны для ответственного и добропорядочного образа жизни на воле.

Однако на примере Бориса Юсупова прекрасно видно, что в реальности этого не происходило. И когда при Александре II откладывать решение вопроса стало невозможно, крестьяне в большинстве своем по-прежнему оставались неграмотными. И в принципе не считали себя с дворянами одним народом. Все это, конечно, аукнулось в 1917‐м. Но князь Борис кем-кем, а прозорливым человеком точно не был.

Не был он, похоже, и счастливым человеком. В 1815 году князь женился. И, видимо, по любви. Его избранницей стала двадцатилетняя Прасковья Щербатова. Она была очаровательна и обладала добрым нравом. Но брак их был недолог – в 1820‐м княгиня скончалась во время родов. Младенец также не выжил. Можно себе представить трагедию мужа и отца.

Тем не менее горе не могло быть бесконечным. Известно, что в 1824‐м и 1826‐м князь Борис сватался к юным представительницам разных аристократических родов. И оба раза получал отказ. И наконец в январе 1827 года он женился на красавице Зинаиде Нарышкиной. Молодой князь был счастлив. Однако некоторые предзнаменования говорили о том, что в этом браке он вряд ли обретет душевную гармонию.

Марина Яковлева в работе «Важны лишь доброта и честность», посвященной князю и его супруге, пишет, какие происшествия обсуждали в свете: «23 января 1827 года вездесущий А.Я. Булгаков оповестил об этом брата: “Бореньку посадили, повезли к венцу, у почтамта вспомнили, что уехали, забывши благословение отцовское; для этого надобно было, по требованию барынь (и весьма, впрочем, справедливому), воротиться. В церкви, как стали разменивать кольца, то невеста уронила свое, и оно закатилось так далеко, что никому в голову не приходило, так что искать надобно было очень долго; уверяют, будто и не нашли, а подсунули другое, чтобы сделать конец остановке. Иные говорят, что это очень худо для невесты, другие – для жениха, а третьи, что не годится для обоих. У необыкновенного жениха должны быть необыкновенные происшествия. Все говорят, что она была очень весела, а Боренька задумчив и нахмурен”».

И отметим, что хмурился он не зря. Княгиня Зинаида была действительно очаровательна. Но очаровательна настолько, что перед ее обаянием не могли устоять личности куда более яркие, чем ее муж. В том числе и сам государь…

Впрочем, эта женщина заслуживает отдельной главы. Она была действительно незаурядной личностью, светской львицей и пережила первого своего супруга ни много ни мало на 44 года. И продолжала блистать.

Начиналась, как казалось, совместная жизнь молодых вполне счастливо. Уже в октябре 1827 года у них родился сын, которого назвали в честь деда Николаем. Но затем при родах умерла дочь. И больше детей у них не было. И тут уж дело точно не в «фамильном проклятии».

Заметим, что отношения князя Бориса с сыном, судя по переписке, были куда более теплыми и близкими, нежели у него самого с собственным отцом. Давайте вчитаемся в строки послания, которое адресовано двадцатилетнему Николаю. Они многое могут рассказать о характере самого автора.

«Милый Николай! Я был тронут, прочитав в Вашем письме о чувствах, которые Вы питаете ко мне. Будьте уверены, что у Вас нет лучшего друга, чем я. И если бы я высказал свое заветное желание, то это видеть Вас счастливым и в числе тех людей, которые обладают высокими нравственными качествами, отличаются от толпы тех, кто извиняет пороки, беспорядочность во всем, и могут лишь вызвать общее презрение.

Оставайтесь всегда, мой дорогой друг, благородным человеком, свято выполняйте свои обязанности. Будьте человеком, поведение которого и вся деятельность могли бы приводить только к хорошему – и Вы будете утешением и гордостью своих родителей. Я очень доволен тем, как серьезно Вы относитесь к своим занятиям, чтобы сдать Ваш третий экзамен, не пренебрегаете искусством в минуты досуга.

Запомните, милый Николай: настоящие друзья очень редки, и если на жизненном пути Вы встретите одного или двоих – это много, а те, кого мы часто полагаем друзьями, – льстецы, которых следует избегать. На первых порах, кроме меня и Вашей Матушки, которые пекутся о Вашем счастье, пусть скрипка и кисть станут Вашими друзьями – эти не предадут.

Но достаточно философии и рассуждений. С нетерпением ожидаю нескольких образцов Ваших музыкальных произведений и покажу их только дамам, они будут, я думаю, снисходительны…

Обнимаю Вас столь же нежно, как и люблю.

Борис Юсупов».

Людей нашего века, конечно, удивляет это «Вы» по отношению к собственному сыну. Но это была общая норма в дворянских семьях той поры. Однако сквозь эту официальность мы ощущаем и искреннюю любовь князя к сыну, и желание своими советами как-то защитить его от той боли, которую может принести предательство друзей. Согласитесь, что вряд ли он делал бы на этом акцент, если бы сам не испытал подобное.

И мы видим сквозь строки характер ранимый, но достаточно твердый, а главное – это человек, который явно стремится быть честным и порядочным в мире, который не особенно ценит эти качества. И мысли, высказываемые князем, никак не характеризуют его как примитивного и банального человека, каким является нам его образ в письмах тогдашних светских сплетников.

В 1837 году князь окончательно уволился со службы. Впрочем, сын его Николай отмечает: «Такой человек не мог однако же оставаться в удалении от деятельности, и в 1839 году, исполняя обязанности гофмейстера при Высочайшем дворе, присутствовал и в Опекунском совете в звании почетного опекуна, заведуя опекою вдов, сирот и питомцев Воспитательного дома в Санкт-Петербурге. В том же году Петербургское дворянство избрало его уездным своим Предводителем, а Царскосельское дворянство своим представителем в Петербурге».

Показательно, что увольнение князя со службы совпало с новосельем – в том же 1837 году Борис Юсупов устроил торжества по поводу окончания ремонта и переоборудования новой фамильной резиденции в Санкт-Петербурге – роскошного дворца на Мойке.

Это здание было приобретено еще Николаем Борисовичем в 1830‐м, за год до смерти. Обошелся ему дворец весьма недешево – князь заплатил его хозяйке Александре Браницкой, которая была, между прочим, сестрой его жены Татьяны Васильевны, двести пятьдесят тысяч рублей.

Дворец был построен в 70‐х годах XVIII века известным архитектором Валлен-Деламотом для графа Андрея Шувалова. И первоначально был гораздо меньших, нежели ныне, размеров. Без изменений сохранились лишь парадный двор с колоннадой и тремя воротами, а также Садовый павильон, находящийся в глубине территории усадьбы. Все прочее – результат архитектурно-строительной активности Юсуповых.

Активные работы по преображению здания начались сразу после смерти старого князя. Их курировал известный петербургский архитектор, один из признанных мастеров позднего классицизма Андрей Михайлов. Здание было надстроено, оно обзавелось пристройками и павильонами.

Усадьба располагается на двух гектарах земли от реки Мойки до Офицерской улицы. Это, конечно, не Архангельское, с его просторами и перспективами, но довольно обширный по петербургским меркам пейзажный парк здесь тоже есть. И в нем – тоже мраморные скульптуры, беседки, скамейки, зовущие к созерцанию прекрасного. При всей несхожести отца и сына князь Борис, конечно, тонко чувствовал и рукотворную, и природную красоту.

В феврале 1837 года по поводу новоселья Юсуповых здесь был устроен грандиозный бал. Его описание оставила Мария Каменская, представительница древнего рода Толстых, которая была в числе приглашенных: «Войдя в швейцарскую, которая была превращена в какой-то волшебный сад, мы поднялись по обитой сукном лестнице, по обеим сторонам которой, на каждой ступеньке, стояло по лакею в каких-то необыкновенно богатых ливреях. Бал уже начался. В бальной зале гремела музыка».

Этот бал стал началом блестящей традиции – вплоть до первых лет прошлого столетия хозяева устраивали здесь впечатляющие празднества.

Перестройка дворца, разумеется, продолжалась и после официального новоселья. В 1840‐х годах часть интерьеров подверглась серьезным изменениям. И они поражали воображение. Новые гостиные описал поэт и драматург Борис Федоров: «Зала фонтанов напоминала одну из зал Бахчисарайского дворца, где путешественники слушают журчание фонтана, воспетого Пушкиным. Там же и княгиня Зинаида Ивановна Юсупова во время своего путешествия начертала на стене несколько стихов из поэмы Пушкина, и вот Бахчисарайский фонтан как будто волшебною силой перенесен в ее чертоги».

Но наслаждаться всеми этими красотами самому Борису Николаевичу суждено было уже недолго. Вот как описывает последние дни князя его сын Николай: «По воле императора Николая I, помнившего его труды по званию Мануфактурного совета и Комиссии о ремесленниках, летом 1849 года князь Борис Николаевич был назначен главным директором выставки промышленных произведений в Санкт-Петербурге. Срок определенного времени для открытия выставки был короток и должно было в одно время озаботиться и приготовлением места для выставки, и всеми распоряжениями по ее размещению и открытию. Желая ускорить труды, князь Борис Николаевич проводил целые дни в обширных залах, загроможденных вносимыми предметами, и среди толпы работников, отдавая приказания по всем частям выставки. Здоровье его, уже расстроенное припадком холеры, не могло на этот раз вынести утомления, при быстрых переменах сырости и холода. Невзирая на зловещие признаки болезни, князь не переставал распоряжаться работами до окончания выставки, и жертва своего усердия, подвергся тифозной горячке, преждевременно похитившей его у отечества».

Жена князя Бориса, Зинаида Ивановна, стала легендой еще при жизни. Ну, а правнук постарался, чтобы ее увлекательная жизнь предстала перед нами в каком-то совершенно уже мифологизированном виде. Феликс писал: «Прабабка моя была писаная красавица, жила весело и имела не одно приключенье. Пережила она бурный роман с молодым революционером и поехала за ним, когда того посадили в Свеаборгскую крепость в Финляндии. Купила дом на горе напротив крепости, чтобы видеть окошко его каземата».

Сразу зафиксируем, что никто из исследователей так и не сумел идентифицировать этого «молодого революционера». И, собственно, остается загадкой, откуда Феликс вообще взял эту историю. Сочинил? Все же сомнительно, даже учитывая его артистический нрав и весьма развитое воображение.

Причем на этом он не останавливается, а добавляет в свою историю зловещие черты, достойные готического романа. «В 1925 году, живя в Париже в эмиграции, прочел я в газете, что при обыске наших петербургских домов большевики нашли в прабабкиной спальне потайную дверь, а за дверью – мужской скелет в саване… Потом гадал и гадал я о нем. Может, принадлежал он тому юному революционеру, прабабкиному возлюбленному, и она, устроив ему побег, так и прятала его у себя, пока не помер? Помню, когда, очень давно, разбирался я в той спальне в прадедовых бумагах, то было мне очень не по себе, и звал я лакея, чтобы не сидеть в комнате одному», – сообщает нам Феликс.

Княгиня, кстати, любила готические интерьеры. Но эта история выглядит чересчур даже для ее увлекающегося и авантюрного характера. Более объективные источники рисуют нам образ скорее легкомысленный, нежели роковой.

С Борисом Юсуповым Зинаида Нарышкина познакомилась в Москве во время коронационных торжеств 1826 года. Ей было шестнадцать. Ему – тридцать два. Но он, похоже, по-юношески в нее влюбился. Об этом можно судить хотя бы по этим строкам из его послания будущей теще: «Моя дорогая маменька! Уезжая из Москвы, я надеялся вскоре быть счастлив, соединив свою жизнь с жизнью Зенеиды. Но маман, против воли которой я никогда не посмею пойти, просила отложить свадьбу. Огорчения мои были так велики из-за этой задержки, что я едва не заболел. Утешением мне служит лишь скорая встреча с моей дорогой Зенеидой».

А что же сама избранница? Александр Булгаков, дипломат, остроумный автор богатой переписки, сообщал брату: «Вчера развозили карточки, объявляющие о помолвке сахарчика Бориньки с фрейлиной Зинаидой Ивановной Нарышкиной. Надобно будет ехать поздравить старика и жениха. Невеста сидела вчера в “Отелло” в юсуповской ложе вся в бриллиантах, вероятно, женихом подаренных».

Булгаков продолжает сплетничать буквально через несколько месяцев после свадьбы: «А ея отец сказывал мне, что она пишет, что ей очень скучно в Петербурге. Да с Боренькой где не соскучишься, хотел я ему сказать в ответ».

«Боренька» не мог, конечно, не знать, о чем шепчутся у него за спиной. Вот пример тогдашних оценок этой пары уже из уст историка и публициста Александра Тургенева: «Она показалась мне трогательно покорной провидению. Всё пляшет вокруг нее. Она имеет вид прикованного зефира. Всё в ней еще – поэзия. Только ее муж напоминает презренную прозу».

«Трогательно покорной провидению» Зинаида оставалась недолго. Уже очень скоро у светских сплетников появился новый предмет для пересудов – роман молодой княгини с блестящим кавалергардом.

Надо отметить, что даже достаточно ревниво относившаяся к Зинаиде Дарья (Долли) Фикельмон, внучка фельдмаршала Кутузова, признавала ее несомненное очарование: «Высокая, тонкая, с очаровательной талией, с совершенно изваянной головой, у нее красивые черные глаза, очень живое лицо с веселым выражением, которое так чудесно ей подходит». А граф Соллогуб писал: «В устах всех были слышны имена графини Завадовской, Фикельмон, фрейлины княжны Урусовой и девицы Нарышкиной, впоследствии княгини Юсуповой. Все четыре были красавицы писаные, все четыре – звезды первой величины тогдашнего петербургского большого света».

И вот, согласно письмам и дневникам представителей этого «большого света», у Зинаиды в 1830 году возникли романтические отношения с Николаем Жерве. Долли Фикельмон писала: «Заметен и чересчур затянувшийся и всепоглощающий флирт очаровательной княгини Юсуповой с Жерве, офицером Кавалергардского полка. Она вызывает всеобщий интерес, ибо молода духом, как, впрочем, и годами, веселая, наивная, невинная. С удивительным простодушием отдалась она во власть своего чувства».

А вот что она же пишет о реакции Бориса Николаевича на это «простодушие»: «Ореол веселости, окружавший его красивое и столь молодое лицо, вдруг разом исчез. Боюсь, что причиной этому – Жерве».

Мы не знаем доподлинно, как долго длились эти отношения. Зато известно, что в 1835 году за весьма незначительный проступок (шумели с приятелями «после вечерней зари») Жерве был арестован полковым командиром. А затем последовало совершенно несоразмерное наказание, которое не могло быть назначено без воли императора – молодой офицер был переведен на Кавказ в Нижегородский драгунский полк. Кстати, там он повстречался с Лермонтовым, с которым и ранее был знаком.

За отвагу в боях с горцами Жерве был произведен в штабс-капитаны. Однако в 1838 году он был уволен со службы «по домашним обстоятельствам». Вскоре они снова встретились с Лермонтовым в Петербурге – оба входили в состав «кружка шестнадцати». До конца не понятно, что представляла собой эта группа. По свидетельству еще одного ее члена, Ксаверия Браницкого, они «после скромного ужина, куря свои сигары, рассказывали друг другу о событиях дня, болтали обо всём и всё обсуждали с полнейшей непринужденностью и свободой, как будто бы Третьего отделения вовсе и не существовало». То есть вольнодумство участников очевидно. Но как далеко заходили они в своих «непринужденностях»?

Большинство из них в 1840 году уехали на Кавказ. Знаменитое стихотворение Лермонтова «Прощай, немытая Россия» относится именно к этому времени. Давайте вспомним эти строки:

Похоже, возвращение Жерве в 1840 году на военную службу было связано именно с желанием «сокрыться от пашей», то есть от Третьего отделения, бдительно следившего за инакомыслием.

Они вновь встречаются с Лермонтовым в военном лагере под крепостью Грозной. Оба участвуют в военных экспедициях в Малую и Большую Чечню. В 1841 году князь Михаил Лобанов-Ростовский со слов Ксаверия Браницкого пишет, что у «меланхоличного Жерве» буквально на лице написана обреченность: «…у него такой вид, как будто он погибнет в первом же деле». И действительно, он был смертельно ранен в бою с горцами за два месяца до дуэли Лермонтова. Но умерли они практически одновременно. «Жерве умер от раны после двухмесячной мучительной болезни. А Лермонтов, по крайней мере, без страданий…» – записал Александр Васильчиков, секундант поэта и также один из «шестнадцати», 30 июля 1841 года.

А вот как откликнулась на две эти смерти императрица Александра Федоровна в письме к своей подруге графине Бобринской: «Вздох о Лермонтове, об его разбитой лире, которая обещала русской литературе стать ее выдающейся звездой. Два вздоха о Жерве, о его слишком верном сердце, этом мужественном сердце, которое только с его смертью перестало биться для этой ветреной Зинаиды».

Не правда ли, знаменательное замечание. Для Жерве это не был случайный роман. А почему Зинаида названа ветреной?

Вот как Феликс прозрачно намекает на ее роман с самим государем: «Впоследствии, разбирая прабабкин архив, среди посланий от разных знаменитых современников нашел я письма к ней императора Николая. Характер писем сомнений не оставлял. В одной записке Николай говорит, что дарит ей царскосельский домик “Эрмитаж” и просит прожить в нем лето, чтобы им было где видеться. К записке приколота копия ответа. Княгиня Юсупова благодарит Его Величество, но отказывается принять подарок, ибо привыкла жить у себя дома и вполне достаточна собственным именьем! А все ж купила землицы близ дворца и построила домик – в точности государев подарок. И живала там, и принимала царских особ».

В дневнике Долли Фикельмон тоже есть упоминание об их отношениях. Правда, поскольку она сама была неравнодушна к императору, Долли не могла избежать довольно ехидных комментариев: «Он восхищался ею, когда она украшала балы своими грациозными танцами и красивыми туалетами, но он не был в нее влюблен. Она совсем не умна, ни даже интересна как характер. Неизменная доброта императора и удовольствие, которое он испытывает, останавливая свой взор на красивом и изысканном лице, – вот единственная причина, которая заставляет его продолжать выказывать ей свое почитание».

Теперь мы лучше понимаем смысл написанного императрицей – несчастная государыня, конечно, страдала от «ветрености»… собственного супруга.

Между тем с самой Зинаидой внезапно случилось несчастье. Снова заглянем в светскую «хронику» Долли: «Несчастный случай отнял у танцующих княгиню Юсупову, истинную сильфиду балов. Минувшей осенью в Москве она упала с дрожек и сломала бедро, теперь передвигается на костылях и, как считают, едва ли оправится полностью…»

Впрочем, причину травмы некоторые приводят иную. Вот что пишет Мария Каменская: «Хозяйка дома, красавица Зинаида Ивановна Юсупова, совсем не танцевала на своем бале, потому что в начале зимы этого года, катаясь с кем-то с ледяной горы, сильно зашибла себе ногу, прихрамывала и, не опираясь на костыль, даже ходить не могла. Помню, что на бале у нее в руке был костыль какой-то дедовский, старозаветный, черного дерева, до половины палки и по всей рукоятке сплошь усыпанный крупными бриллиантами. В одном уж этом костыле было что-то сказочное, волшебное. Должно быть, к нему же княгиня подобрала и весь свой наряд: платье на ней было не легкое, не бальное, а тяжелого голубого штофа; на голове у нее около лба горела одна только большая бриллиантовая звезда, в заднюю прическу волос были как-то впутаны два газовые шарфа; один голубой с серебряными звездами, а другой белый с золотыми, и оба они упадали до самого пола. Удивительно хороша была она в этом наряде! Не знаю, как другим, а мне она даже совсем не казалась похожа на простую смертную, а скорей на какую-то фею или добрую волшебницу из сказочного мира. Особенно княгиня была эффектна, когда прогуливалась по своим великолепным чертогам под руку с красавцем, русским богатырем, императором Николаем Павловичем». Удивительно, но со временем княгиня научилась танцевать так, что хромота не была заметна. Князь Мещерский свидетельствует: «К сожалению, вследствие какого-то несчастного случая она прихрамывала, что не мешало ей, однако, страстно любить танцы и в них не проявлять никакой хромоты».

И даже ревнивая Долли вынуждена была признать: «Эта молодая женщина мужественно и не унывая переносит свое горестное состояние… Она всюду является разодетой, находит удовольствие в тысячах мелочей и сохраняет веселость».

Но самым оригинальным образом отреагировал на травму, которая явно была предметом оживленного обсуждения в свете, поэт Петр Вяземский, посвятивший ей стихотворение «Костыль»:

Но княгиня не только самозабвенно танцевала на балах, она после смерти мужа занялась серьезным делом – строительством дома. Дворец на Мойке она отдала сыну. А себе возводила по своему вкусу новый – «в Литейной части». Известный архитектор Людвиг Бонштедт принялся за дело в 1852 году. А завершились основные работы в 1859 году.

Журнал «Архитектурный вестник» высоко оценил творение княгини: «В Петербурге, с Симеоновского моста на Фонтанке, по направлению к Литейному проспекту, предстает глазам зрителя перспектива улицы, которая замыкается роскошно обделанным фасадом; грандиозные формы и пропорции производят на зрителя приятное впечатление, нравятся артисту и профану, мужчине и женщине. Если некоторые детали и не выдержат, может быть, строгой критики, то, с другой точки зрения, вся отделка, вместе взятая, производит эффект великолепный; самые прихотливые фантазии женского вкуса не могли быть выполнены более удачно и более удовлетворительно; самые изысканные условия помещения европейской дамы удовлетворены этой постройкой в совершенстве».

Но самое поразительное, что княгиня после завершения строительства вовсе не осталась в Петербурге наслаждаться изысканностью и уютом нового жилища, она внезапно решила круто изменить свою жизнь. Феликс так писал об этом новом этапе: «Поссорившись с императором, она уехала за границу. Обосновалась в Париже, в купленном ею особняке в районе Булонь-сюр-Сен, на Парк-де-Прэнс. Весь парижский бомонд Второй Империи бывал у нее. Наполеон III увлекся ею и делал авансы, но ответа не получил. На балу в Тюильри представили ей юного француза-офицера, миловидного и бедного, по фамилии Шово. Он ей понравился, и она вышла за него. Купила она ему замок Кериолет в Бретани и титул графа, а себе самой – маркизы де Серр. Граф де Шово вскоре умер, завещав замок своей любовнице. Графиня в бешенстве выкупила у соперницы замок втридорога и подарила его тамошнему департаменту при условии, что замок будет музеем».

У Феликса всегда истина причудливо переплетается с полетом фантазии. Новый избранник княгини не был в прямом смысле слова беден. Другое дело, что в сравнении с Юсуповыми могли считаться нищими, пожалуй, и некоторые европейские монархи.

Насчет неверности молодого супруга, впрочем, Феликс не погрешил против исторической правды. Так аукнулась Зинаиде ее собственная «ветреность». Муж был на двадцать лет моложе нее, и как она когда-то была очарована юсуповскими бриллиантами, так он не мог устоять перед роскошной недвижимостью.

Правда, у исследователей вызывает серьезные сомнения утверждение Феликса о том, что де Шово завещал средневековый замок, который Зинаида превратила в роскошный дворец, своей любовнице. Да и умер второй ее супруг вовсе не «вскоре» – они прожили вместе 28 лет.

Последние свои годы княгиня провела во Франции. Феликс вспоминал: «Каждый год мы ездили к прабабушке в Париж. Она жила одна с компаньонкой в своем доме на Парк-де-Прэнс. Поселялись мы во флигеле, соединенном с домом переходом, и в дом ходили по вечерам. Так и вижу прабабку, как на троне, в глубоком кресле, и на спинке кресла над ней три короны: княгини, графини, маркизы. Даром что старуха, оставалась она красавицей и сохраняла царственность манер и осанки. Сидела нарумяненная, надушенная, в рыжем парике и снизке жемчужных бус. В иных вещах проявляла она странную скупость. К примеру, угощала нас заплесневелыми шоколадными конфетами, какие хранила в бонбоньерке из горного хрусталя с инкрустацией. Я один их и ел. Думаю, потому она и любила меня особенно. Когда тянулся я к шоколадкам, которые никто не хотел, старушка гладила меня по голове и говорила: “Какое чудное дитя”. Умерла она, когда ей было сто лет, в Париже, в 1897 году, оставив моей матери все свои драгоценности, брату моему булонский особняк на Парк-де-Прэнс, а мне – дома в Москве и Санкт-Петербурге. В прабабкином булонском доме долго никто не жил, потом его сдали, потом продали великому князю Павлу Александровичу, а после его смерти продали еще раз. Заняла его женская школа Дюпанлу, где позже училась моя дочь».

И снова остается удивляться легкости необыкновенной, которую Феликс проявляет, приводя цифры и факты. Умерла она не в 1897‐м, а четырьмя годами раньше. И конечно, было ей не сто лет, а восемьдесят три года. Тоже возраст почтенный, но все же не такой, какой нарисовал ей правнук. Впрочем, Зинаида пережила не только обоих мужей, но и собственного сына.

С этим человеком мы уже знакомы – в предыдущих главах не раз приводились цитаты из его фундаментального труда «О роде князей Юсуповых». И конечно, очень символично, что эту книгу написал последний князь Юсупов – на Николае Борисовиче – младшем прямая мужская линия наследования пресеклась. У него было две дочери. Но невозможно было вычеркнуть этот славный род из списка русской аристократии – высочайше утвержденным мнением Государственного совета княжеская фамилия продолжила жить, перейдя к зятю, а затем ко внуку.

Внук, Феликс Юсупов, и продолжил вести летопись: «Дед мой по матери, князь Николай Борисович Юсупов, сын графини де Шово от первого брака, был человек замечательный и удивительный. Блестяще закончив Петербургский университет, он поступил на государственную службу и всю жизнь служил отечеству».

Со службой отечеству все сложилось не так однозначно. Но опишем жизненный путь князя Николая с самого начала. Имя новорожденный сын Бориса Николаевича и Зинаиды Ивановны получил в честь деда – блистательного екатерининского вельможи. Он был еще жив и здоров, и 20 октября 1827 года с удовлетворением писал: «Сего октября, 12‐го числа, супруга жительствующего в Санкт-Петербурге сына моего князя Бориса Николаевича княгиня Зинаида Ивановна благополучно разрешилась от бремени рождением их сына, а мне внука, князя Николая Борисовича…».

Крестил младенца сам император Николай I. Позднее он сыграет не самую позитивную роль в судьбе крестника. Николай Борисович оставил нам не только историю своего рода, но и неопубликованные записки о собственной службе. Ирина Никифорова в своих «Материалах к биографии князя Н.Б. Юсупова-младшего» приводит перевод этих записок, которые были писаны, как и принято было у образованных представителей аристократии, по-французски.

Этот своеобразный автопортрет незаурядного человека позволяет заглянуть в его внутренний мир, понять его устремления и мотивации. Князь пишет: «К счастью, обладая независимым характером, и желая только свободы действий и мысли, я мог рассматривать несправедливость и жизненные несчастья этого мира с точки зрения христианской философии, которая прощает ошибки и стремится к свету правды.

Много раз я хотел оставить службу из-за того, что мне было предоставлено слишком мало инициативы в осуществлении моих действий, продиктованных интересами службы, действий, которые повели бы, вследствие моих усилий, к еще большему расширению моих полномочий. Два непреодолимых барьера, два чувства останавливали меня: любовь к Родине и любовь к Государю.

Славной памяти Николай I распорядился принять меня, с 3‐го курса Университета, без выпускного экзамена, во второй отдел его особой канцелярии. Хотя я был тронут, и признателен Государю, я отклонил Августейшее предложение, желая своей учебой заслужить научную степень факультета, на который был записан.

Я последовал, таким образом, порыву всякого человека, имеющего чувство собственного достоинства и силы. Сдав экзамен, я получил степень бакалавра наук. При таких обстоятельствах я поступил в канцелярию Императора, шефом которой был граф Блудов.

Он принял меня самым доброжелательным образом, долго говорил о моем дедушке, о котором он сохранил незабываемое впечатление, и с похвалой отозвался о прямом характере отца. <…>

Я вошел в плеяду служащих, которые, к несчастью, обычно стремились устроить свою карьеру, не думая о службе. Два года я привыкал подчиняться приказам шефа. Некоторое время спустя, по приказу Императора, внимательного к своему лейтенанту князю Юсупову, я был сослан на Кавказ по мотивам, о которых я сказал в другом месте. Именно там я и заработал болезнь, от которой страдаю до сего времени».

Что же вызвало эту горькую иронию князя по поводу «внимательности» императора? Причиной тому реакция государя на «запретную любовь» молодого князя.

Избранницей его стала Татьяна Александровна Рибопьер, состоявшая с ним в довольно близком родстве. Напомним, что для бабки князя Николая Борисовича, княгини Татьяны, брак с его дедом был вторым. А от первого супруга, генерала Потемкина, у нее были сын Александр и дочь Екатерина. Последняя вышла замуж за русского дипломата швейцарского происхождения Александра Рибопьера. И вот их-то дочерью и была прекрасная Татьяна, любовь к которой полностью захватила воображение молодого князя.

Но согласно канонам православной церкви, подобный близкородственный брак был совершенно недопустим – ведь у влюбленных была общая бабка. Собственно, через нее они и познакомились. Естественно, внучка бывала во дворце у Татьяны Васильевны с детства. Там она и повстречались с Николаем, и детская дружба постепенно переросла в любовь, от которой, несмотря на все преграды, ни он, ни она не желали отрекаться.

Есть версия, что к ссылке на Кавказ приложила руку собственная мать Николая, воспользовавшись особыми отношениями с императором. Так она пресекла намерение молодых тайно обвенчаться. Но избежать этого все равно не удалось.

Четыре года влюбленные мучились в разлуке, и все же в 1856 году обвенчались. Помог им отец невесты, который единственный из родни понимал, что нельзя разрушать жизнь двух молодых людей. Тем не менее по доносу Святейший синод возбудил дело о незаконном венчании. Однако новый император Александр II был мягче своего несгибаемого отца и повелел «оставить супругов в браке без разлучения».

Однако еще во время разлуки, когда из-за ухудшившегося здоровья князь Николай уехал за границу, он не забывал о своем долге подданного и патриота. И когда грянула Крымская война, обратился к Николаю I с инициативой экипировать за свой счет два пехотных батальона. Император благосклонно откликнулся на это предложение и в благодарность пожаловал ему придворный чин камер-юнкера. В своих записках князь признавался, что присвоение ему этого низшего ранга, как в свое время и Пушкин, он воспринял как оскорбление.

Эта война стала роковой для самого императора. Поначалу твердо уверенный в мощи своей армии, он, когда англо-французские войска в Крыму стали добиваться успехов, а русские – терпеть поражения, был совершенно сломлен.

Фрейлина Анна Тютчева писала своем дневнике, как военная катастрофа была восприняты в высшем свете: «Моя душа полна отчаяния. Севастополь захвачен врасплох! Севастополь в опасности! Укрепления совершенно негодны, наши солдаты не имеют ни вооружения, ни боевых припасов; продовольствия не хватает. Какие бы чудеса храбрости ни показывали наши несчастные войска, они будут раздавлены простым превосходством материальных средств наших врагов. Вот 30 лет, как Россия играет в солдатики, проводит время в военных упражнениях и в парадах, забавляется смотрами, восхищается маневрами. А в минуту опасности она оказывается захваченной врасплох и беззащитной. В головах этих генералов, столь элегантных на парадах, не оказалось ни военных познаний, ни способности к соображению. Солдаты, несмотря на свою храбрость и самоотверженность, не могут защищаться за неимением оружия и часто за неимением пищи. В публике один общий крик негодования против правительства, ибо никто не ожидал того, что случилось. Все так привыкли беспрекословно верить в могущество, в силу, в непобедимость России. Говорили себе, что если существующий строй несколько тягостен и удушлив дома, он, по крайней мере, обеспечивает за нами во внешних отношениях и по отношению к Европе престиж могущества и бесспорного военного и политического превосходства. Достаточно было дуновения событий, чтобы разрушилась вся эта иллюзорная постройка… Мы увидели, что вахтпарады не создают солдат, и что мелочи, на которые мы потеряли тридцать лет, привели только к тому, что умы оказались неспособными к разрешению серьезных стратегических вопросов».

Но методы «воспитания» солдат в те годы не ограничивались «вахтпарадами». Вот что писал Лев Толстой в рассказе «Николай Палкин»: «Мы ночевали у 95‐летнего солдата. Он служил при Александре I и Николае. <…> – А мне довелось при Николае служить, – сказал старик. – И тотчас же оживился и стал рассказывать.

– Тогда что было, – заговорил он. – Тогда на 50 палок и порток не снимали; а 150, 200, 300… насмерть запарывали. Говорил он и с отвращением, и с ужасом, и не без гордости о прежнем молодечестве. – А уж палками – недели не проходило, чтобы не забивали насмерть человека или двух из полка. Нынче уж и не знают, что такое палки, а тогда это словечко со рта не сходило, Палки, палки!.. У нас и солдаты Николая Палкиным прозвали. Николай Павлыч, а они говорят Николай Палкин. Так и пошло ему прозвище».

Александр Герцен так описывал императора в пору, когда до роковых событий было еще далеко: «Он был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое так беспощадно обличало характер человека, как его лицо. Лоб, быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая за счет черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное – глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза».

А вот как передает Тютчева облик монарха в последние месяцы его жизни: «Его высокая фигура начинает сгибаться. У него какой-то безжизненный взгляд, свинцовый цвет лица, чело, еще недавно надменное, каждый день покрывается новыми морщинами».

Мы с вами помним, что государь очень любил балы и хорошеньких женщин. Но мнил, что и в военном деле силен, и в дипломатии. И, когда перед ним открылась страшная истина, заключающаяся в том, что именно его недальновидная политика, его ограниченный кругозор привели Россию к поражению, он не сумел справиться с этим ударом.

«Его нервы в самом плачевном состоянии. Видя, как жестоко он наказан, нельзя не жалеть его, а между тем приходится признать, что он пожинает то, что посеял», – пишет та же Тютчева.

Недаром смерть государя 2 марта 1855 года породила слухи о самоубийстве. Никто из серьезных историков эту версию не разделяет. Однако большинство согласны с тем, что император просто не хотел жить. Иначе невозможно объяснить то, что он, уже больной, за две недели до смерти в 23‐градусный мороз без шинели присутствовал на смотре маршевых батальонов.

Во время этих драматических событий, переменивших судьбу России, Николай Юсупов находился за границей. Он рассказывает: «Устав от бродячей жизни, хотя и свободный от службы, занимая свой досуг интересующими меня науками, я сообщил о своем согласии направить меня посланником за границу. Меня назначили атташе Имперской Российской миссии в Мюнхене».

Это был для князя интересный опыт. Как сам он признавался, собственно штат миссии состоял из ее главы, опытного дипломата Дмитрия Северина, и его самого. Посланник был другом отца князя, поэтому Николай Борисович был рад взять на себя обширный круг задач, чтобы, как он пишет, «доказать шефу мое усердие и продемонстрировать мои способности».

И Северин высоко ценил своего подчиненного, настолько, что стал ходатайствовать о продвижении Николая Борисовича по службе. Впрочем, результатом этого ходатайства стало для князя новое разочарование, о чем он с сарказмом и повествует: «Этот великолепный человек полагал, что должность канцлера была бы отличием, заслуженным мною за усердие, которое я проявлял насколько хватало сил. В Министерстве имели иное мнение: они сочли мою должность слишком низкой для того, чтобы имя князя Юсупова могло фигурировать в списке канцлеров. Все они, надо думать, спасли Родину, чтобы заслужить честь состоять в этом списке. После шести лет службы, я получил должность коллежского советника».

Собственно, этот ранг соответствовал в военной системе чину полковника и давал его носителю право на то, чтобы к нему обращались «ваше высокоблагородие». А вот канцлер находился на вершине всей иерархической конструкции Табели о рангах, созданной Петром Великим. Поэтому, конечно, претензии князя на столь высокий чин выглядят несколько странно. Их, очевидно, питала не столько завышенная самооценка, сколько развитое родовое сознание – убежденность, что князь Юсупов как представитель славной фамилии, разумеется, достоин большего.

Не удалось шефу князя и организовать его участие в Парижском мирном конгрессе, который должен был определить условия окончания Крымской войны и наметить перспективы отношений между европейскими странами. После этого Николай Борисович делает перерыв в своей дипломатической карьере.

Он пишет: «В июне 1856 года я вернулся в Россию, чтобы присутствовать на короновании нашего любимого Государя в должности Церемонимейстера – обязанности, порученной мне благодаря всегдашней благожелательности графа Андрея Шувалова, который вспомнил, быть может, что моя семья не стояла в стороне при коронованиях Павла, Александра и Николая, на которых мой дед присутствовал в чине главного Церемонимейстера».

Но, конечно, вернулся князь не только из любви к государю, но прежде всего влекомый любовью к своей Татьяне. Ведь именно смена императора давала шанс наконец преодолеть высочайшее вето и обвенчаться. А вскоре после женитьбы последовало и новое предложение по службе. Блестящий дипломат граф Киселев, назначенный посланником во Франции, предложил Николаю Юсупову вернуться к дипломатической деятельности под его началом. Князя это предложение чрезвычайно обрадовало.

Он пишет: «…такое неожиданное обстоятельство было мне очень кстати: во‐первых, я прекрасно бы устроился в Париже на первое время после моей женитьбы, и потом – это означало находиться в первом городе мира, в центре интеллектуальной жизни, в окружении прекрасных и симпатичных коллег, подчиняться приказам расположенного ко мне начальника.

По приезде в Париж я вспомнил указания, данные мне князем Горчаковым во время прогулки по улицам Москвы, относительно обустройства моего образа жизни: “Не забудьте, – говорил он мне, – что я ожидаю от князя Юсупова представительства, достойного его имени. Я надеюсь, – говорил он, улыбаясь, – что приемы будут безупречны, и что вы дадите парижанам пример поведения русского вельможи, да и парижанкам, которые, между прочим, тонкие знатоки всего, что имеет отношение к великолепию”».

Новый министр иностранных дел Александр Горчаков был личностью безусловно незаурядной. Еще в молодости он удостоился стихотворного послания от Пушкина.

Стихотворение это весьма красноречиво – и в характеристиках высшего света, и государственной службы, и в оценках самого Горчакова. Очевидно, что он не внял призывам поэта и сделал-таки блестящую карьеру, более того, стал исторической личностью.

Тем не менее он принял предложение Александра II возглавить внешнюю политику Российской империи, поскольку, как сам утверждал, обнаружил совпадение их взглядов. Взгляды предыдущего императора ему не были близки.

И вот, вместо ориентации на Австрию и Пруссию, а также поддержки наиболее консервативных сил Европы, новый министр стремится обеспечить России дружбу с недавним врагом – Францией.

В первом же своем циркуляре русским послам князь Горчаков объявил: «Мир, заключенный в Париже, является началом новой политической эры. Волнения ожесточенной борьбы заменяются сношениями, полными взаимного доброжелательства. Этот результат, столь желательный, может быть достигнут лишь доверием, которое мы внушаем, и тем, что сами испытываем. Государь Император надеется, что чувства, одушевляющие его в этом смысле, будут разделены всеми правительствами, которые по окончании войны снова вступают в свободное распоряжение своими интересами».

Фраза Горчакова «Россия сосредотачивается» стала поистине крылатой. Но каков ее смысл?

Министр объясняет российским дипломатам: «Император решился посвятить преимущественную заботливость благосостоянию своих подданных и сосредоточить на развитии внутренних средств страны деятельность, которая будет распространяться за пределы Империи, лишь когда того безусловно потребуют положительные пользы России… Говорят, Россия дуется. Нет, Россия не дуется, а сосредотачивается в самой себе».

То есть Россия не держит ни на кого обид, она сосредотачивается на своих внутренних делах. А дела ей предстояли невероятные по своей сложности – великие реформы Александра II, важнейшей из которых стала, конечно, отмена крепостного права.

В этом контексте становится вполне понятным напутствие Горчакова князю Юсупову. Этот выдающийся дипломат и тонкий психолог хотел использовать и финансовые ресурсы Николая Борисовича, и его личное обаяние для того, чтобы создать новый образ России в глазах французов.

Но вышло все совсем не так, как задумывалось…

Николай Юсупов пишет: «Имея твердое намерение достойно заслужить мнение, составленное обо мне князем, я снял один из самых красивых особняков в Париже, который элита общества удостаивала своим посещением; обеды, собрания и суаре следовали один за другим и становились одними из самых элегантных.

Можете себе представить? Мой образ жизни стал причиной ярой вражды со стороны всех служащих посольства, начиная с посла, который, под влиянием недоброжелателей, принимал мое понятное желание поддерживать честь моего звания за безграничное тщеславие, не имеющее иной цели, кроме как с помощью моего богатства затмить самое посольство. Официальные лица Парижа, как и аристократия Сен-Жерменского предместья, не были осведомлены обо всех этих частностях и демонстрировали любезность и вежливость».

Князь утверждает, что ситуацию усугубило то, что сам император Наполеон III оказывал ему и его супруге особые знаки уважения. Это еще больше разожгло к нему зависть и ревность. Сложившаяся ситуация стала для Николая Юсупова невыносимой, и он решился окончательно покинуть дипломатическую службу.

Между тем Феликс в своих мемуарах свидетельствует, что впоследствии жизнь в Петербурге доказала: приемы у князя Николая Юсупова были подходящим местом для решения важнейших международных вопросов: «На одном из таких пиршеств в 1875 году состоялся исторический разговор между русским императором Александром III и французским генералом Ле Фло. Бисмарк разозлился на Францию и объявлял во всеуслышание, что “покончит с ней”. Перепуганные французы послали Ле Фло в Петербург просить царя уладить дело. Деду поручено было устроить прием, где могли бы переговорить царь с посланником.

В тот вечер в домашнем театре играли французскую пьесу. Было условлено, что после спектакля царь остановится у окна в фойе, и француз подойдет к нему. Когда дед увидал их вместе, он подозвал мою мать и сказал: “Смотри и помни: на твоих глазах решается судьба Франции”.

Александр обещал помочь, и Бисмарка предупредили, что, если он не угомонится, в дело вмешается Россия».

Князь после печального дипломатического опыта в Париже возвращается на какое-то время в Россию и пытается быть полезным отечеству на иных поприщах. Но и там, по его словам, сталкивается с непониманием, завистью и интригами.

Николай Юсупов сетует: «Так как я, к несчастью, не был прирожденным придворным и избегал двусмысленного пути и интриг, чтобы добиться своей цели, я встретил равнодушие и холодность со стороны тех, кто мог быть мне полезен. Я вовсе не хочу сказать этим, что они не заслуживали моего уважения; но их характер, слишком доверчивый в подобном окружении, заставлял их оказывать покровительство лицам, использовавшим все средства, чтобы напомнить о себе.

Можно привести множество примеров подобных случаев выдвижения людей, которые этого не заслуживали; а я, который никогда не забывал о долге, встречал препятствия в удовлетворении справедливых претензий. Так, например, когда я хотел занять вакантное место помощника директора Императорской библиотеки, его предоставили мне после долгих обсуждений, как если бы это назначение оказало влияние на состояние бюджета. Нужно добавить, что я не требовал никакого вознаграждения за службу. Позже, когда я вступил в должность церемонимейстера на срок более двух лет, мои коллеги были выше меня по рангу. Мой родственник предложил подумать о присвоении мне звания церемонимейстера, ибо я, по его убеждению, это заслужил за долгое время выполнения моих обязанностей. На это ему возразили о несоответствии моего ранга подобной милости».

Это перечисление княжеских обид оставляет довольно тягостное впечатление. Конечно, не вызывает сомнений, что интриганы и завистники, действительно, создавали препоны его карьере. Но, с другой стороны, и он сам, и его отец глубоко переживали подобные вещи, неизбежно сопоставляя себя с блестящим вельможей Николаем Борисовичем – старшим, своим дедом и отцом. И наверное, они не могли не понимать, что у того недоброжелателей было точно не меньше, но его разнообразные таланты и энергия были настолько неоспоримы, что интриговать против него было практически бесполезно.

Его потомки болезненно воспринимали то, что именно его фигура венчала восходящую линию роста влияния и блеска рода Юсуповых, а они сами будто светили его отраженным светом. Впрочем, этот комплекс исчезнет в следующем поколении. И Зинаида, и Феликс будут и самодостаточными личностями, и яркими представителями древнего рода, вне зависимости от места в Табели о рангах.

Тем не менее нельзя сказать, что труды на государевой службе князя остались вовсе без оценки и вознаграждения. Николай Борисович – младший был награжден орденами Святого Владимира, Станислава I и II степени, баварским орденом Командорским Св. Михаила. Правда, на лестнице чинов выше действительного статского советника не поднялся.

Но объективно, если бы этот чин прилагался не к громкой фамилии Юсуповых, он бы рассматривался как более чем достойный. Характерен в этом смысле анекдот, который рассказывал в советские уже годы патриарх Алексий I, начинавший свою карьеру еще при «царском режиме»: «Отпевают одного высокого чиновника. Диакон молится: “…об упокоении раба Божия…” – а кто-то в толпе говорит: “Какой же он ‘раб Божий’, если он – действительный статский советник?”»

У записок Николая Борисовича – младшего очень характерный финал. Князь так подводит итог своей государственной службе: «Если я не нашел в моих начальниках справедливой оценки моих способностей, то думаю, однако, что выполнил свой долг. Одного этого чувства достаточно, чтобы придать жизни нравственный облик и иметь безупречную совесть. С этой точки зрения, человеческие несчастья не имеют силы, и, если их встречают на своей дороге, на них совершенно не обращают внимания».

Что ж, несомненно, Николай Юсупов был, в отличие от блистательного деда, действительно нравственным человеком, любящим мужем и отцом, глубоко верующим христианином. У него было трое детей: сын Борис, умерший во младенчестве, и две красавицы дочери – Татьяна и Зинаида.

И он сам, и его жена смогли пронести через годы то юношеское чувство, из-за которого так много страдали. Оба были слабого здоровья и значительную часть времени проводили «на водах» в Европе. Князь даже купил виллу в одном из курортных местечек Швейцарии, которую назвал именем своей супруги. К несчастью, она рано, всего лишь на пятьдесят первом году жизни покинула этот мир. И утешением Николая Борисовича стали дочери. Однако через девять лет после матери скончалась и младшая из них – Татьяна (ее судьбе будет посвящена следующая глава).

Князь нашел утешение в православии. Исповедовал его один из великих святых той поры, яркий проповедник Иоанн Кронштадтский. Ему же князь был обязан спасением старшей дочери Зинаиды. В 1884 году у нее после тяжелых родов началось заражение крови. Даже такое светило медицины, как Сергей Петрович Боткин, которого призвали на помощь, давал неутешительные прогнозы.

Николай Борисович в своей книге «Светлая страница жизни» свидетельствует: «Я вспоминаю одно утешительное явление, где ясно видима была десница Божия и отрадное знамение покровительства Заступницы усердной Матери Господа Вышнего. Тяжкая и продолжительная болезнь посетила существо, близкое нашему сердцу. Несмотря на все усилия науки одолеть грозные болезненные потрясения, отозвавшиеся в нас самым жестоким испытанием, – все было тщетно».

Князь утверждает, что в одну из ночей Зинаида в видении узрела отца Иоанна, и наутро она попросила пригласить его. Святой, возложив на голову больной руки, сказал: «Она не умрет». И после второго посещения Иоанна и причащения княгиня, проспав несколько часов, проснулась практически здоровой.

«Уж это не мы сделали», – признался профессор Боткин.

Феликс Юсупов пишет о святом: «К матушке о. Иоанн сохранил дружбу и часто ее навещал в детские годы мои. Не забуду его ясный проницательный взгляд и добрую улыбку. Последний раз я видел его в Крыму незадолго до его смерти. В тот день он сказал мне: “Веянье Господне душе все равно что воздух телу. Тело дышит воздухом земным, душа – горним”. Я помню слова его. О. Иоанну было семьдесят восемь лет, когда, вызвав якобы к умирающему, его заманили в ловушку и избили. И убили бы, не подоспей кучер, привезший его. Он вырвал старца из рук негодяев и отвез назад полуживого. От увечий о. Иоанн так и не оправился. Несколько лет спустя он умер, так и не открыв имена палачей. Смерть его была величайшим горем и для России, и для царя, потерявшего в нем советчика верного и мудрого».

Но не только вера поддерживала князя. Его отрадой и подлинным его призванием буквально с детских лет была музыка. «Князь до страсти любил искусство и всю жизнь покровительствовал талантам. Обожал музыку и сам прекрасно играл на скрипке. В его коллекции скрипок были Амати и Страдивари. Матушка, решив, что я унаследовал от деда способности к музыке, наняла мне консерваторского преподавателя. Но ни он, ни даже “Страдивари” не помогли. Преподавателя рассчитали, бесценную скрипку убрали в футляр», – пишет Феликс.

А вот Николай Борисович охотно учился. И его наставниками были выдающиеся скрипачи, которые отмечали у него незаурядные способности. Позднее князь сочинял музыкальные произведения для скрипки и фортепьяно, писал книги о музыке и музыкальных инструментах. Николай Борисович был почетным членом Римской музыкальной академии, Парижской консерватории и Филармонической академии Болоньи.

В Государственном архиве Российской Федерации в фонде Юсуповых хранится очень интересный документ, иллюстрирующий эту сторону личности князя. В брошюре «О произведениях князя Юсупова» собраны публикации во французской прессе, посвященные его музыкальному творчеству.

Вот довольно красноречивый отрывок из одной статьи: «Наши современные мэтры часто видят величие в трудности; и почти всегда публика остается холодной из-за слишком многих сложностей в произведении, которые, впрочем, затрудняют и исполнителя. Совсем иной характер имеют сочинения князя Юсупова, и именно с его творчеством мы намерены познакомить читателя. Уже широко известные в Германии, Италии, Бельгии, они зарекомендовали себя одновременно простотой и глубиной. Очень разнообразные, то строгие и величественные, то полные изящества и мелодичности, трогательные, они всегда легки для прочтения и исполнения. Чувствуется, что композитор, чтобы добиться желаемого эффекта не мучает своего воображения. Он слушает внутренний голос и воспроизводит его речи. Ему не нужно усложнять мелодику фраз, нагромождать звуки: то, что он хочет сказать, он выражает естественно и без усилий».

Любимый инструмент князя, скрипка, конечно, идеально соответствовал и его характеру, и даже внешности. Очень изящный, ранимый, глубоко чувствующий прекрасное и по-настоящему добрый человек, он стремился использовать свои богатства для благотворительности и милосердия.

Внук Феликс пишет об этой стороне жизни князя: «В войну русско-турецкую подаренный им армии санитарный поезд перевозил раненых из полевых лазаретов в госпитали Петербурга. Благотворил князь и в гражданской жизни. Основал множество благотворительных фондов, занимался, в частности, институтом для глухонемых».

Но были у него, впрочем, как у его предков, странности. Жизненные ли драмы тому виной, чувство неполной реализованности, уязвленное самолюбие? Феликс не ищет ответов на эти вопросы, а просто констатирует: «Однако был он человек крайностей. Щедро давал деньги другим и ничего не тратил на себя. Когда путешествовал, останавливался в самых скромных гостиницах, в самых дешевых номерах. Уезжая, он выходил через служебный выход, чтобы не давать чаевых гостиничным лакеям. И, по натуре угрюмый и несдержанный, отпугивал от себя всех. Моя мать до смерти боялась ездить с ним. Дома в Петербурге, экономя на гостях, он запретил жечь свет в части комнат, и вечерами в освещенных гостиных было битком. Вдовствующая императрица, вспоминая дедовы странности, рассказывала, что на столе у него стояла серебряная посуда, но в вазах фрукты натуральные были перемешаны с искусственными. Однако пиры он задавал неслыханной роскоши».

Ни в чем не схожий характером со своим знаменитым дедом, Николай Борисович имел с ним общее пристрастие. Феликс отмечает: «Коллекцию князя Николая-старшего продолжал князь Николай-младший, любя, как и дед, все изящное. В шкафах в его рабочем кабинете собраны были табакерки, хрустальные кубки, полные самоцветов, и прочие дорогие безделушки. От бабки Татьяны передалась ему страсть к драгоценностям. При себе он всегда носил замшевый мешочек с гранеными камнями, которыми любил поиграть и похвастаться. И рассказывал, что часто забавлял меня, ребенка, катая по столу цельную восточную жемчужину: столь крупна и совершенна она была, что дырку в ней делать не стали».

Продолжал пополнять князь и семейную коллекцию живописи. Покровительствовал многим художникам.

Но все эти увлечения очевидно не могли заглушить горечь двух утрат – любимых жены и дочери. В последние годы он продолжал жить за границей. Скончался князь шестидесяти трех лет от роду в 1891 году от разрыва сердца.

Феликс, в свойственной ему изящно-циничной манере, так завершает свой рассказ про него: «Дед умер в Баден-Бадене после долгой болезни. Там, помнится, в детстве я и видел его. По утрам мы с братом навещали больного в скромной гостинице, где проживал он. Сидел в вольтеровском кресле, покрыв ноги шотландским пледом. Рядом на столике с пузырьками и склянками непременно стояла бутылка малаги и коробка печенья. Там-то и вкусил я свой первый аперитив».

«Мне абсолютно невозможно отныне быть счастливой, что бы ни произошло. Дружба – самое чистое Божье благословение, но я не сумела сохранить это сокровище, и я умру, не осуществив мечту всей моей жизни. Как и ты, Поль, я не являюсь чьей-то половиной. Меня мало заботит мысль о том, что я постарею, но я очень не хочу стареть одинокой. Я не встретила существа, с которым хотела бы жить и умереть, а если и встретила, то не сумела удержать возле себя», – это строки из дневника младшей дочери князя Николая Борисовича, Татьяны. Она умрет на 22‐м году жизни. Официальный диагноз – тиф. Неофициальный… Слухи и версии обсуждаются по сей день. Среди них – самоубийство из-за несчастной любви. И основания для такой версии есть. Среди них не только эта дневниковая запись, не только проникнутые глубокой тоской стихи Татьяны, но и телеграммы того далекого лета.

Вот тексты посланий от Зинаиды и Феликса Сума-роковых-Эльстон князю Николаю Борисовичу:

«Семи лет матушка моя была готовой светской дамой: могла принять гостей и поддержать разговор. Однажды бабке нанес визит некий посланник, но та велела дочери, малому ребенку, принять его. Матушка старалась изо всех сил, угощала чаем, сластями, сигарами. Все напрасно! Посланник ожидал хозяйку и на бедное дитя даже не смотрел. Матушка исчерпала все, что умела, и совсем было отчаялась, но тут ее озарило, и она сказала посланнику: “Не желаете ли пипи?” Лед был сломан. Бабка, войдя в залу, увидела, что гость хохочет как сумасшедший», – писал о первых светско-дипломатических успехах своей матери Феликс.

И действительно, ее очарование проявлялось буквально с детства. Зинаида Николаевна, похоже, всегда сознавала эту власть своего обаяния и всегда была независима в своих суждениях и поступках.

И первый абсолютно самостоятельный выбор, проявивший непреклонность ее характера, княжна сделала при выборе супруга.

Николай Борисович, как мы видели, всю жизнь не мог обрести гармонию между высоким родовым статусом и собственными скромными успехами на государственном поприще. Тем сильнее было его стремление еще больше возвысить фамилию Юсуповых, хотя бы через брак своей красавицы дочери. И прямо по Пушкину – «и жених сыскался ей – королевич Елисей».

Отец уже видел ее ни много ни мало – королевой. Жених, которого Николай Борисович подыскал дочери, был весьма родовит и перспективен. Племянник императрицы, принц Александр Баттенбергский должен был вот-вот стать королем Болгарии. И заметим, вскорости стал.

Подруга детства Зинаиды, княгиня Вера Голицына, в своих записках оставила свидетельство того, как рухнула отцовская мечта: «Это была прелестная барышня. Как внешностью, так и по характеру, и самая богатая наследница в России. Графине Тизенгаузен, придворной даме при Дворце, было поручено организовать частный вечер, с целью сблизить обоих молодых. Среди очень немногочисленных приглашенных находился ее племянник, граф Сумароков-Эльстон, поручик-кавалергард и очень хорош собой. Феликс Сумароков был представлен в тот же вечер, что и Принц Баттенбергский, невесте, которую предназначали последнему. Вернувшись домой, она заявила, что не выйдет замуж за Принца Болгарского. Ее сердце заговорило, Сумароков не догадывался о произведенном впечатлении, но тоже мечтал о Зинаиде!»

Это заявление дочери князя, разумеется, не порадовало. Он еще довольно долго надеялся на то, что Зинаида одумается. Целых два года молодые люди имели возможность проверить свои чувства. Но ведь сам князь Николай остался верен своей любви, несмотря на более серьезные преграды. Дочь в этом пошла в отца, она и не думала отступать.

Семейная легенда Юсуповых даже гласит, что она первая предложила графу Феликсу руку и сердце. А тот, окрыленный, отправился к будущему тестю, и честно заявил: «У меня лишь скромное состояние, но нет ни копейки долгов!» Стоит отметить, что общий капитал Юсуповых составлял в то время в движимом и недвижимом имуществе, ценных бумагах и денежных капиталах немыслимую сумму в 21,7 млн рублей.

Князь, конечно, был тронут кавалергардской прямотой и натиском, однако даже после этого откровенного предложения не сразу дал свое благословение.

Но наконец 4 апреля 1882 года в Никольском соборе Петербурга состоялось венчание 20‐летней княжны Зинаиды Юсуповой и 25‐летнего графа Феликса Сумарокова-Эльстона.

Эта пара оказалась весьма гармоничной. Феликс Феликсович трогательно писал жене: «Когда ты приедешь, мы будем вместе молиться по вечерам, и вместе Евангелие читать по утрам». Несмотря на то что у них были очень разные увлечения, духовно они были всю жизнь очень близки.

Менее чем через год Зинаида родила первенца – сына Николая. Но потом начался подлинно трагический период в жизни молодой семьи – один за другим родились еще двое сыновей, но они умерли во младенчестве. Поэтому, когда 24 марта 1887 года на свет появился маленький Феликс, он стал объектом повышенной заботы и предметом всеобщей любви. А он всю жизнь очень трепетно относился к матери.

«Матушка была восхитительна. Высока, тонка, изящна, смугла и черноволоса, с блестящими, как звезды, глазами. Умна, образованна, артистична, добра. Чарам ее никто не мог противиться. Но дарованьями своими она не чванилась, а была сама простота и скромность. “Чем больше дано вам, – повторяла она мне и брату, – тем более вы должны другим. Будьте скромны. Если в чем выше других, упаси вас Бог показать им это”. Руки ее просили знаменитые европейцы, в том числе августейшие, однако она отказала всем, желая выбрать супруга по своему вкусу. Дед мечтал увидать дочь на троне и теперь огорчался, что она не честолюбива. И уж совсем расстроился, узнав, что она выходит за графа Сумарокова-Эльстона, простого гвардейского офицера», – писал Феликс Феликсович – младший.

Он с детских лет и на всю жизнь сохранил это чувство абсолютного восхищения собственной матерью. К отцу у него были более сложные чувства.

О нем он писал так: «“Прямою дорогой” – таков девиз Сумароковых. Мой отец оставался всю жизнь верен ему. И нравственно был выше многих людей нашего круга. Собой он был очень хорош, высок, тонок, элегантен, кареглаз и черноволос. С годами он погрузнел, но статности не утратил. Имел более здравомыслия, чем глубокомыслия. За доброту любили его простые люди, особенно подчиненные, но за прямоту и резкость порою недолюбливало начальство.

В юности захотелось ему воинской карьеры. Он поступил в гвардейский полк и впоследствии командовал им, а еще позже стал генералом и состоял в императорской свите. В конце 1914 года государь отправил его с миссией за границу, а по возвращении назначил московским генерал-губернатором».

Казалось бы, чудесный портрет – «слуга царю, отец солдатам». Но вот беда – самому Феликсу подобные образ жизни и умонастроение были абсолютно чужды.

Он откровенно признается: «С женой они были совсем разные, и понять он ее не мог. По природе солдат, ее ученых друзей не жаловал. Но из любви к нему матушка пожертвовала привычками и привязанностями и лишила себя многого, в чем могла бы найти радость жизни».

Феликс не просто обожал мать, – они были очень близки и по характеру, и по темпераменту. Ничего похожего не было у него с отцом. «В отношениях наших с отцом всегда была дистанция. Утром и вечером мы целовали ему руку. О нашей жизни он ничего не знал. Ни я, ни брат разговора по душам никогда с ним не имели», – делится воспоминаниями Феликс.

Очень показательна его реакция на один довольно скандальный эпизод. Он не сочувствует явно оскорбленному отцу, главное для него то, что его мать, достойная абсолютного восхищения от всех и каждого, в очередной раз получает его: «В те дни еще один случай потряс мое детское воображение. Однажды, обедая, услыхали мы топот копыт в соседней комнате. Дверь распахнулась, и явился нам статный всадник на прекрасном скакуне и с букетом роз. Розы он бросил к ногам моей матери. Это был князь Грицко Витгенштейн, офицер государевой свиты, красавец, известный причудник. Женщины по нем с ума сходили. Отец, оскорбясь его дерзостью, объявил ему, чтобы не смел он впредь переступать порог нашего дома. Я поначалу осудил отца. Верхом несправедливости показались мне его слова – кому! – истинному герою, идеальному рыцарю, какой не побоится выразить любовь свою поступком, исполненным изящества».

Впрочем, Феликс восторгается не только внешностью, но и незаурядным умом матери. «Политики и министры ценили матушкину прозорливость и верность сужденья. Была она истинной правнучкой прадеда своего, князя Николая, могла бы держать политический салон. По скромности, однако, оставалась в тени, но тем вызывала к себе еще большее уваженье. Матушка не дорожила своим богатством и распоряжаться им поручила отцу, а сама занялась благотворительностью и попеченьями о своих крестьянах. Выбери она иного супруга, возможно, сыграла бы свою роль не только в России, но и в Европе», – заявляет Феликс. Его восхищение матерью здесь доходит почти до полного отрицания отца.

Сложно тут не вспомнить доктора Фрейда с его эдиповым комплексом… Но судьбе Феликса и его психологическим особенностям будет посвящена следующая глава.

Впрочем, восхищался Зинаидой Николаевной не только собственный сын, но и весь высший свет, причем не только его российские представители, но и титулованные зарубежные гости.

Испанская инфанта Эулалия пишет в своих «Мемуарах»: «Более всего поразило меня празднество в мою честь у князей Юсуповых. Княгиня была необычайно красива, тою красотой, какая есть символ эпохи. Жила среди картин, скульптур в пышной обстановке византийского стиля. В окнах дворца мрачный город и колокольни. Кричащая роскошь в русском вкусе сочеталась у Юсуповых с чисто французским изяществом. На обеде хозяйка сидела в парадном платье, шитом брильянтами и дивным восточным жемчугом. Статна, гибка, на голове – кокошник, по-нашему, диадема, также в жемчугах и брильянтах, сей убор один – целое состояние. Поразительные драгоценности, сокровища Запада и Востока, довершали наряд. В жемчужных снизках, тяжелых золотых браслетах с византийским узором, серьгах с бирюзой и жемчугом и в кольцах, сияющих всеми цветами радуги, княгиня была похожа на древнюю императрицу…»

Княгиня Лидия Ростопчина в Лондонском журнале «Трон» восторгается княгиней: «Совершенная красота – это дар». Но подчеркивает, что очарование княгини не только во внешнем совершенстве: «Каждый с восхищением преклоняется перед той, которая помимо перечисленных даров обладает еще выдающейся, редкой добротой; та, которая умеет заставить как любить себя, так и преклоняться перед собой, заслуживает всяческих почестей, и я пишу здесь имя Зинаиды, Княгини Юсуповой, Графини Сумароковой-Эльстон с одинаковым уважением и привязанностью. Это самая драгоценная жемчужина на всех праздниках, повелительница всех сердец. Несмотря на ее многочисленные богатства, ее знаменитые ларцы с драгоценностями, которые превосходят те, что находятся у других дам Высшего Общества, ее Московские и Петербургские дворцы, несмотря на счастливое существование среди всех, у этой крестницы всех фей нет завистников, и она любима всеми».

Эти восторженные отзывы можно множить и множить. Но обратим внимание на важную характеристику – «красота, которая есть символ эпохи». Она очень точно соответствует и образу княгини, и ее внутреннему миру. И то и другое сумел отразить в своем потрясающем портрете Валентин Серов. Безусловно, он сумел схватить характер каждого члена этой удивительной семьи: высокомерие несчастного Николая, утонченную ироничность Феликса, прямоту и незамысловатость их отца (подбоченясь восседает на белом коне) и, наконец, неподражаемую стать Зинаиды.

Сергей Глаголь (Голоушев), художественный и театральный критик, так описывал свое впечатление от этого портрета: «Я никогда не видал эту женщину в действительности, но я чувствую, что предо мною сидит маркиза нашего времени. Я чувствую эту женщину большого света и во всех деталях, окружающих ее: в этой собачке, лежащей подле нее на диване, в окружающем атласе и безделушках. Я чувствую, что эта женщина живет какой-то особой жизнью, быть может, совершенно чуждой мне, на какой-то особой высоте от всего окружающего, отделенная, обособленная от всего, нежная, изящная и утонченная, живет именно той жизнью, какой жили когда-то маркизы. Эти белые напудренные волосы, эта странная поза, – все это дает право сказать, что это именно маркиза нашего времени».

Символом эпохи была, на самом деле, поляризация – с одной стороны, аристократия становилась все более утонченной, а с другой, – как писал в те же годы Александр Блок:

Феликс осознает в те годы роль аристократического начала как необходимого и ведущего элемента общества. Он пишет матери из Франции: «Жизнь за границей очень изменила направление моих мыслей. Мне кажется, что я сделался гораздо более аристократом. В конце концов, весь мир вертится кругом богатого класса, и он всегда будет иметь преобладающее значение. Это в особенности чувствуется во Франции. Несмотря на свою анархию, как Франция все-таки держится высшего класса и с каким достоинством держит себя здешняя аристократия, не то, что у нас…»

Но именно во Франции впервые случилось то, что повторится в России, – аристократия была пущена под нож гильотины.

Образ утонченной французской аристократки княгиня Зинаида воплотила 11 февраля 1898 года на сцене Большого дома московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, который скоро станет одной из жертв тех, кто готовил «невиданные мятежи».

Там состоялся «великосветский любительский» спектакль. Интересно, что это была первая совместная режиссерская работа двух будущих театральных корифеев – Константина Станиславского и Владимира Немировича-Данченко. Одну из самых ярких ролей в пьесе Эдмона Ростана «Романтики» сыграла княгиня Зинаида. «Казалось, – писал один из зрителей граф Дмитрий Толстой, – она задалась целью всякого обворожить и очаровать, и всякий, кто к ней приближался, невольно попадал под ее очарование. Очень приятное лицо с очаровательными светло-серыми глазами, которые она то прищуривала, то как-то особенно открывала, улыбаясь при этом прелестным маленьким ртом. Стройная фигура и рано поседевшие волосы придавали ей впоследствии вид напудренной куколки». Станиславский так был впечатлен игрой Зинаиды Николаевны, что стал звать ее в свою труппу. Но, впрочем, вряд ли он всерьез рассчитывал на то, что княгиня откликнется на это предложение.

С семьей великого князя Сергея Александровича Юсуповы были очень дружны. Они были соседями. Поблизости от Архангельского располагалось Ильинское – имение, в котором проводили лето московский генерал-губернатор и его супруга, сестра будущей императрицы Александры Федоровны, Елизавета.

Их бракосочетание состоялось в 1884 году, то есть через два года после свадьбы Юсуповой и Сумарокова-Эльстона. У двух этих пар было много общего. Уже через два года Феликс Феликсович был назначен адъютантом великого князя Сергея Александровича. Но подлинно задушевные отношения на многие годы сложились у двух замечательных женщин – Зинаиды Николаевны и Елизаветы Федоровны. И начиналось все с самой обыкновенной «дачной» дружбы.

Об этом начальном этапе великая княгиня Елизавета так писала императрице Марии Федоровне: «В среду мы едем к Сумароковым-Эльстон. Мы с княгиней вместе готовим свои наряды, она столь любезна, что помогает мне скроить сорочку – дело не из легких. Со своими соседями мы видимся очень часто; все они такие приятные люди, что я сразу же почувствовала себя с ними как дома». Письмо датировано 14 июля 1884 года. Все еще молоды. И роковые события, которые круто изменят жизнь обеих женщин, были далеки. А пока они наслаждаются тем, чем судьба их так богато одарила.

В первопрестольной они встречались в старинном родовом гнезде Юсуповых, «у Харитонья». Зинаида Николаевна решила вдохнуть новую жизнь в эти палаты. Известному архитектору Николаю Султанову была поручена радикальная реконструкция дворца. И его внешний облик, и интерьеры должны были преобразиться в популярном тогда русском стиле. Характерно, что зодчего представил Юсуповым великий князь Сергей Александрович. Султанов выполнял множество его заказов и, в частности, работал над внутренним убранством дома генерал-губернатора на Тверской улице, где и давали памятный «любительский спектакль», в котором блистала Зинаида.

В дневнике Султанова есть свидетельства об обеих высокородных семьях: «24 сентября / 4 октября [1891 года]. Около 2‐х ездил осматривать дом Юсуповых. С 5 до 3‐х ночи ездил в Архангельское и потом в Ильинское. Князь и княгиня Юсуповы были очень милы; буду у них отделывать “русскую палату”».

Через два года масштабные работы были завершены. И благодарные хозяева пригласили архитектора на званый обед по этому поводу. Султанов пишет: «Был на “большом” новоселье у Юсуповых; у них обедали великие князья Сергей и Павел Александровичи, Елизавета Федоровна, свита, Истомин, Жуковский, граф Белевский и я. Дом произвел фурор: великий князь и великая княгиня пили “за зодчего”. Мое торжество было полное».

Интерьеры дома получили высочайшую оценку и у профессионалов. Дом был признан одним из наиболее совершенных образцов русского стиля. В подлинно русском стиле через три года в Москве была организована и церемония коронации нового императора – Николая II.

Ее блеск навсегда запечатлелся в памяти свидетелей. И особенно ярко те дни сияли на фоне того ужаса и тьмы, который ждал впереди многих их участников.

Коронация была назначена на май 1896 года. Накануне торжеств Архангельское гостеприимно распахнуло свои двери для множества знатных гостей, съезжавшихся на это историческое событие. Среди них был и румынский престолонаследник Фердинанд с женой княгиней Марией, и брат будущей российской императрицы Александры Федоровны, великий князь Гессенский Эрнст Людвиг с женой Викторией. Для развлечения гостей Юсуповы в те дни устраивали балы, на которых, разумеется, бывали и соседи из Ильинского.

И наконец, наступил день коронации. Многие представители элиты оставили свои воспоминания об этом событии. Вот что писал, например, великий князь Константин Константинович: «Как будто снился мне волшебный сон, и я теперь проснулся, не верится, что все виденное, слышанное и перечувствованное было наяву… Загудел колокол Ивана Великого, раздался салют, на небе не было ни облачка, солнце яркими лучами заливало Соборную площадь, высоко, под самыми голубыми небесами, с пронзительными криками реяли ласточки… Войска уже построились, зрители занимали места на трибунах… крики на площади возвестили нам шествие Их Величеств… И вот вошли Их Величества и совершили поклонение местным иконам. Государь был сосредоточен, лицо его имело набожное, молитвенное выражение, во всем облике его сказывалось величие. Молодая царица – воплощение кротости и доброты. Императрица Мария казалась так же молода, как и 13 лет назад, в день своего коронования… Мне плохо было видно, как он возложил на себя корону и взял скипетр и державу… Только когда все опустились на колени, а Государь один стоял во весь рост, я мог на него налюбоваться. Государь поцеловал меня; я чуть не заплакал и сказал ему: Христос с тобой».

А вот как вспоминает о том дне Феликс Юсупов. И поскольку это уже не дневниковые записи, а сделанные по прошествии многих лет, он видит те далекие дни сквозь призму будущих «неслыханных мятежей» и говорит об одной из трагических ошибок, допущенных тогда их «дачным» соседом.

«Утром из Большого Кремлевского дворца шествие двинулось в Успенский собор. После церемонии царь и обе царицы в коронах и царских мантиях, сопровождаемые всею царской семьей и иностранными принцами, из собора направились во дворец обратно. Золото, брильянты, рубины сверкали в тот день на солнце ярче самого солнца. Только в России могло иметь место подобное зрелище! Царь с царицей, представшие перед толпой, были и впрямь помазанники Божьи! И кто бы мог подумать, что двадцать два года спустя от всего великолепья и величья останется одно воспоминанье?

Рассказывают, что, одевая царицу к коронации, одна из ее женщин уколола палец о застежку мантии, и капля крови упала на горностай.

Три дня спустя была ходынская трагедия. Вследствие плохой организации на раздаче народу царских подарков случилась чудовищная давка. Тысячи людей были растоптаны. Кое-кто усмотрел в том мрачное предзнаменованье для нового царствования.

Почти все коронационные торжества были после того отменены. Однако нашлись у Николая дурные советчики. Царь уступил и в день Ходынки явился на бал к французскому послу. Меж великими князьями вспыхнула ссора. Трое братьев великого князя Сергея Александровича, тогдашнего московского генерал-губернатора, желая приуменьшить катастрофу, за какую был немало ответствен их брат, заявили, что программу торжеств изменять не должно. Им решительно возразили четверо Михайловичей (великий князь Александр, мой будущий тесть, с братьями) и были обвинены в интриганстве против родных».

Конечно, никто из участников того спора не знал, что Ходынка тоже будет включена террористами-эсерами в перечень обвинений, когда они будут выносить приговор великому князю Сергею Александровичу. Элита не осознавала, что по одним с ними улицами ходят или ездят в пролетках те, кто уже очень скоро возьмет на себя роль и судей, и палачей.

«Я радуюсь заранее победе. Я вижу кровь на мундире. Вижу темные своды церкви, зажженные свечи. Слышу пение молитв, душный ладан кадила. Я хочу ему смерти. Я хочу ему “огня и озера огненного”. Эти дни я как в лихорадке. Вся моя воля в одном: в моем желании убить», – так описывал в своей повести «Конь бледный» свою страстную жажду уничтожить генерал-губернатора один из лидеров боевой организации социалистов-революционеров Борис Савинков.

А элита продолжала веселиться с энтузиазмом и изысканностью, напоминавшими роскошь двора Людовика XVI и Марии-Антуанетты, которая сменилась вакханалией революционного террора.

22 января 1903 года состоялся один из самых потрясающих (если не самый) балов Российской империи. Это было костюмированное действо, приуроченное к 290‐летию правления дома Романовых. Все участники должны были явиться в русских костюмах XVII века. Это была не просто дань памятной дате, а программное заявление нового императора, который без особых симпатий относился к реформам Петра Великого и хотел продемонстрировать, какую именно эпоху считает золотым веком России.

Разумеется, княгиня Юсупова, несмотря на то что юность ее явно миновала (ей было уже 42 года), собиралась блеснуть. Она явилась на бал в роскошном платье, отделанном ювелиром Картье драгоценными камнями по всему подолу. Но, конечно, к балу подготовилась не только она. Сестра императора великая княгиня Ольга Александровна так описывает костюмы Николая II (Ники) и его жены Александры Федоровны (Аликс): «Мы все появились в придворных платьях XVII века. У Ники был костюм Алексея, второго царя из рода Романовых, малиновый с золотом и серебром, а некоторые вещи специально привезли из Кремля. Аликс была просто неотразима. Она была царица Мария Милославская, первая жена Алексея. На ней был сарафан из золотой парчи, расшитый изумрудами и серебряной нитью, а серьги у нее такие тяжелые, что она не могла наклонить голову».

А вот великий князь Александр Михайлович увидел бал как противоборство двух неотразимых красавиц и близких подруг – Елизаветы Федоровны (Эллы) и княгини Юсуповой: «На балу шло соревнование за первенство между Эллой и княгиней Зинаидой Юсуповой. Сердце мое ныло при виде этих двух “безумных увлечений” моей молодости. Я танцевал все танцы с княгиней Юсуповой до тех пор, пока очередь не дошла до “русской”. Княгиня танцевала этот танец лучше любой заправской балерины, на мою же долю выпали аплодисменты и молчаливое восхищение».

Но уже очень скоро в жизни обеих этих удивительных женщин произойдут трагедии, которые навсегда сделают их участие в балах немыслимым. Сначала смертный ужас коснулся Елизаветы Федоровны. Она и племянники великокняжеской четы Дмитрий и Мария, которых они воспитывали как родных детей, оказались на краю гибели.

Борис Савинков, которому партия поручила ликвидацию великого князя Сергея Александровича, в своих «Воспоминаниях террориста» писал:

«Дора Бриллиант остановилась на Никольской в гостинице “Славянский Базар”. Здесь, днем 2 февраля, она приготовила две бомбы: одну для Каляева, другую для Куликовского. Было неизвестно, в котором часу великий князь поедет в театр. Мы решили, поэтому, ждать его от начала спектакля, т. е. приблизительно с 8 часов вечера. В 7 часов я пришел на Никольскую к “Славянскому Базару”, и в ту же минуту из подъезда показалась Дора Бриллиант, имея в руках завернутые в плед бомбы. Мы свернули с нею в Богоявленский переулок, развязали плед и положили бомбы в бывший со мной портфель. В большом Черкасском переулке нас ожидал Моисеенко. Я сел к нему в сани, и на Ильинке встретил Каляева. Я передал ему его бомбу и поехал к Куликовскому, ожидавшему меня на Варварке. В 7.30 вечера обе бомбы были переданы, и с 8 часов вечера Каляев стал на Воскресенской площади, у здания городской думы, а Куликовский в проезде Александровского сада. Таким образом, от Никольских ворот великому князю было только два пути в Большой театр – либо на Каляева, либо на Куликовского. И Каляев, и Куликовский были одеты крестьянами, в поддевках, картузах и высоких сапогах, бомбы их были завернуты в ситцевые платки. Дора Бриллиант вернулась к себе в гостиницу. Я назначил ей свидание, в случае неудачи, в 12 часов ночи, по окончании спектакля. Моисеенко уехал на извозчичий двор. Я прошел в Александровский сад и ждал там взрыва.

Был сильный мороз, подымалась вьюга. Каляев стоял в тени крыльца думы, на пустынной и темной площади. В начале девятого часа от Никольских ворот показалась карета великого князя. Каляев тотчас узнал ее по белым и ярким огням ее фонарей. Карета свернула на Воскресенскую площадь, и в темноте Каляеву показалось, что он узнает кучера Рудинкина, всегда возившего именно великого князя. Тогда, не колеблясь, Каляев бросился навстречу наперерез карете. Он уже поднял руку, чтобы бросить снаряд. Но, кроме великого князя Сергея, он неожиданно увидал еще великую княгиню Елизавету и детей великого князя Павла – Марию и Дмитрия. Он опустил свою бомбу и отошел. Карета остановилась у подъезда Большого театра.

Каляев прошел в Александровский сад. Подойдя ко мне, он сказал:

– Я думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?..

От волнения он не мог продолжать. Он понимал, как много он своей властью поставил на карту, пропустив такой единственный для убийства случай: он не только рискнул собой, – он рискнул всей организацией. Его могли арестовать с бомбой в руках у кареты, и тогда покушение откладывалось бы надолго. Я сказал ему, однако, что не только не осуждаю, но и высоко ценю его поступок».

Весьма показательно, что эти «высокоморальные» убийцы проложили дорогу тем, кто через тринадцать лет расстреляет всю царскую семью, ничуть не заботясь о том, какого кто пола и возраста. Впрочем, Савинков сам закончит свою жизнь, бросившись в пролет лестницы внутренней тюрьмы ЧК на Лубянке. Но ничего этого террористы тогда не предвидели. Они маниакально стремились завершить задуманное.

И уже 4 февраля им это удалось. Борис Савинков так вспоминал об этом кровавом деле: «Каляев, простившись со мной, прошел, по условию, к иконе Иверской божией матери. Он давно, еще раньше, заметил, что на углу прибита в рамке из стекла лубочная патриотическая картина. В стекле этой картины, как в зеркале, отражался путь от Никольских ворот к иконе. Таким образом, стоя спиной к Кремлю и рассматривая картину, можно было заметить выезд великого князя. По условию, постояв здесь, Каляев, одетый, как и 2 февраля, в крестьянское платье, должен был медленно пройти навстречу великому князю, в Кремль. Здесь он, вероятно, увидел то, что увидел я, т. е. поданную к подъезду карету и кучера Рудинкина на козлах. Он, считая по времени, успел еще вернуться к Иверской и повернуть обратно мимо Исторического музея через Никольские ворота в Кремль, к зданию суда. У здания суда он встретил великого князя.

«Против всех моих забот, – пишет он в одном из писем к товарищам, – я остался 4 февраля жив. Я бросал на расстоянии четырех шагов, не более, с разбега, в упор, я был захвачен вихрем взрыва, видел, как разрывалась карета. После того, как облако рассеялось, я оказался у остатков задних колес. Помню, в меня пахнуло дымом и щепками прямо в лицо, сорвало шапку. Я не упал, а только отвернул лицо. Потом увидел шагах в пяти от себя, ближе к воротам, комья великокняжеской одежды и обнаженное тело… Шагах в десяти за каретой лежала моя шапка, я подошел, поднял ее и надел. Я огляделся. Вся поддевка моя была истыкана кусками дерева, висели клочья, и она вся обгорела. С лица обильно лилась кровь, и я понял, что мне не уйти, хотя было несколько долгих мгновений, когда никого не было вокруг. Я пошел… В это время послышалось сзади: “держи, держи”, – на меня чуть не наехали сыщичьи сани, и чьи-то руки овладели мной. Я не сопротивлялся. Вокруг меня засуетились городовой, околоток и сыщик противный… “Смотрите, нет ли револьвера, ах, слава богу, и как это меня не убило, ведь мы были тут же”, – проговорил, дрожа, этот охранник. Я пожалел, что не могу пустить пулю в этого доблестного труса.

“– Чего вы держите, не убегу, я свое дело сделал”, – сказал я… (я понял тут, что я оглушен). “Давайте извозчика, давайте карету”. Мы поехали через Кремль на извозчике, и я задумал кричать: “Долой проклятого царя, да здравствует свобода, долой проклятое правительство, да здравствует партия социалистов-революционеров!” Меня привезли в городской участок… Я вошел твердыми шагами. Было страшно противно среди этих жалких трусишек… И я был дерзок, издевался над ними. Меня перевезли в Якиманскую часть, в арестный дом. Я заснул крепким сном…»

А вот что пишет об этом теракте Феликс: «Великая княгиня находилась в тот момент в Кремле, в ею же организованных мастерских по пошиву теплой одежды для войск в Маньчжурии. Заслыша взрыв, она выбежала в чем была, не накинув шубы. На площади лежали раненый кучер и две убитые лошади. Тело великого князя было буквально разорвано. Части его разбросало по снегу. Она собственными руками собрала их и перевезла к себе во дворцовую часовню. Бомба рванула так, что пальцы великого князя, еще в перстнях, были найдены на крыше соседнего здания. Все это рассказала нам сама великая княгиня. Трагическую весть услышали мы в Петербурге и тотчас же примчались в Москву».

Этот взрыв стал одним из страшных апокалиптических знаков (Савинков очень любил апокалиптические образы) начала крушения трехсотлетней монархии Романовых. Но для Елизаветы Федоровны и для всех близких и друзей великого князя и прежде всего для Юсуповых, конечно, это была страшная трагедия и невосполнимая утрата.

Но Елизавета Федоровна нашла в себе силы прийти к убийце своего мужа в камеру.

Снова дадим слово Савинкову: «Из Якиманской части Каляева перевели в Бутырскую тюрьму, в Пугачевскую башню. Через несколько дней его посетила жена убитого им Сергея Александровича, великая княгиня Елизавета Федоровна. “Мы смотрели друг на друга, – писал об этом свидании Каляев, – не скрою, с некоторым мистическим чувством, как двое смертных, которые остались в живых. Я – случайно, она – по воле организации, по моей воле, так как организация и я обдуманно стремились избежать излишнего кровопролития.

И я, глядя на великую княгиню, не мог не видеть на ее лице благодарности, если не мне, то, во всяком случае, судьбе, за то, что она не погибла.

– Я прошу вас, возьмите от меня на память иконку. Я буду молиться за вас.

И я взял иконку.

Это было для меня символом признания с ее стороны моей победы, символом ее благодарности судьбе за сохранение ее жизни и покаяния ее совести за преступления великого князя.

– Моя совесть чиста, – повторил я, – мне очень больно, что я причинил вам горе, но я действовал сознательно, и если бы у меня была тысяча жизней, я отдал бы всю тысячу, не только одну.

Великая княгиня встала, чтобы уйти. Я также встал. “Прощайте, – сказал я. – Повторяю, мне очень больно, что я причинил вам горе, но я исполнил свой долг, и я его исполню до конца и вынесу все, что мне предстоит. Прощайте, потому что мы с вами больше не увидимся”».

Иван Каляев будет приговорен к смертной казни и 10 мая того же года повешен в Шлиссельбурге.

От бомбы террористов позже едва не погибла и сама Зинаида Николаевна. Феликс свидетельствует: «Летом 1906 года в Петербург пришло известие, что премьер-министр Столыпин стал жертвой покушенья в летней своей усадьбе. Матушка в тот день после полудня уехала навестить его, и, пока она не вернулась, мы сходили с ума от волнения. Но покушенье, как она, вернувшись, рассказала, случилось несколько минут спустя ее ухода. Не успела она сесть в карету, как раздался взрыв. Столыпин также не пострадал, но была тяжело ранена его дочь».

Елизавета Федоровна и прежде, до своей трагедии много сил и средств отдавала благотворительности, а теперь она, создав Марфо-Мариинскую обитель милосердия, полностью посвятила себя помощи больным и обездоленным. Ее подруга Зинаида Николаевна всегда охотно участвовала в ее начинаниях и теперь активно их поддерживала.

Впрочем, она и сама всегда была никак не чужда благотворительности. Интересная, о многом говорящая деталь – еще в 1900 году супруги Юсуповы составили весьма необычное завещание, в котором указывали, что «в случае внезапного прекращения рода» их дворцы, а также бесценные коллекции должны отойти государству «для удовлетворения эстетических и научных потребностей Отечества».

Великий князь Александр Михайлович писал: «Женщина редкой красоты и глубокой духовной культуры, она мужественно переносила тяготы своего громадного состояния, жертвуя миллионы на дела благотворительности и стараясь облегчить человеческую нужду».

И конечно, после гибели сына Николая в 1908 году она так же, как и ее подруга, еще глубже погрузилась в нужды несчастных. Но сначала ей самой понадобилось время, чтобы вернуться к жизни после этого страшного горя. И Елизавета Федоровна несколько месяцев буквально неотлучно оставалась с ней в крымском имении Юсуповых в Кореизе.

А когда она оказывалась вдали от подруги, писала ей письма, с такими, например, трогательными обращениями: «Я была счастлива повидать Вас на днях, деточку мою – такую робкую, подавленную страдальческой жизнью, как нежный цветок, тронутый морозом».

Жизнь Юсуповых круто изменилась после пережитой ими трагедии. Елизавета Красных, автор биографии Феликса Юсупова «За все благодарю», пишет о том, как происходили эти перемены: «Сама княгиня Зинаида училась жить заново. Дача в Царском Селе только что была перестроена, там она проводила зиму и писала сыну в Москву: “В Царском хорошо и уютно. Папа так доволен своими комнатами, что по вечерам сидит за пасьянсом и даже спать не идет! У него в кабинете прелесть как мило. Все приезжают, конечно… перебывало много народа, но здесь состав общества гораздо приятнее, чем в Петербурге, и можно жить гораздо спокойнее”. В день именин Николая княгиня была очень тронута вниманием императрицы Александры Федоровны, ответившей на ее поздравление императора с именинами. Это время было трудным и для князя Юсупова. Он готовился к сдаче кавалергардского полка, которым командовал с 22 июля 1905 года. Княгиня Зинаида Николаевна потребовала от мужа уволиться из полка сразу после гибели Николая, не желая видеть военных в своем доме и сталкиваться с представителями полка конной гвардии на маневрах. Князю трудно было выполнить просьбу жены, но состояние его здоровья также не позволяло продолжить полковую службу. Приказ о сдаче полка был подписан уже 28 октября 1908 года, и в этот же день он был назначен командиром 2‐й бригады 2‐й гвардейской кавалерийской дивизии. Фактическое же прощание с полком было назначено на конец декабря, это был очень горький момент для князя, привязанного к своим сослуживцам. О событиях, предшествующих прощанию, княгиня писала сыну: “Папа получил ленту Св. Станислава!.. Вотков, по-прежнему, приходит к Папа, как к “начальству”. <…> Все в полку трогательно относятся к Папа, и он этим очень взволнован, хотя не хочет того показывать!»

Через десять лет после смерти сына Зинаида Николаевна лишится и дорогой подруги, которая оказала не только ей, но и Феликсу неоценимую поддержку в их горе. Великая княгиня Елизавета Федоровна приняла мученическую смерть вместе с несколькими другими представителями рода Романовых. 18 июля 1918 года она была заживо сброшена большевиками в шахту под Алапаевском. Шахту затем забросали гранатами, завалили бревнами и засыпали землей. В 1992 году Архиерейским собором Русской православной церкви Елизавета Федоровна была причислена к лику святых.

Зинаида Юсупова переживет ее на 21 год. Впрочем, об этом периоде жизни княгини следует рассказывать уже в контексте судьбы ее сына Феликса, который стал для нее абсолютным смыслом существования.

Феликс Юсупов вошел в историю как убийца Григория Распутина. Он стал не только последним представителем рода, но и самым знаменитым. Не мать ли подвигла его на этот поступок?

«Вы, Григорий Ефимыч, – сказал я, – лучше посмотрите на распятие и Богу помолитесь.

Распутин глянул на меня удивленно, почти испуганно. В глазах его я увидел новое, незнакомое мне выраженье. Была в них покорность и кротость. Он подошел ко мне вплотную и заглянул в лицо. И словно увидел в нем что-то, чего не ожидал сам. Я понял, что настал решающий момент. “Господи, помоги!” – сказал я мысленно.

Распутин все так же стоял предо мной, неподвижно, ссутулившись, устремив глаза на распятье. Я медленно поднял револьвер.

“Куда целиться, – подумал я, – в висок или в сердце?”

Дрожь сотрясла меня всего. Рука напряглась. Я прицелился в сердце и спустил курок. Распутин крикнул и рухнул на медвежью шкуру.

На миг ужаснулся я, как легко убить человека. Одно твое движенье – и то, что только что жило и дышало, лежит на полу, как тряпичная кукла», – так описывает Феликс Юсупов то, что произошло в подвале Юсуповского дворца на Мойке.

И мы сами почти физически ощущаем дрожь этой тонкой белой руки, сжимающей револьвер, холодный пот на лбу того, кто спустил курок. Как он сумел? Ведь сам в этих же «Мемуарах» признается: «Мое увлеченье охотой кончилось скоро. Так мучительно было услышать крик подстреленного мной зайца, что с того дня играть в эту кровавую игру я прекратил».

На самом деле не так много людей, для которых мучительно слушать «крик зайца». И этот же человек хладнокровно планирует, а потом пусть и не хладнокровно, но осуществляет тщательно продуманное убийство человека…

Нередко можно прочитать у кого-нибудь из исследователей, что, конечно, личность Феликса сама по себе интересна и многогранна, и несправедливо считать его только «убийцей Распутина». Но сам князь, конечно, не мог не понимать, что так и будет. И сам он сделал немало для того, чтобы войти в историю именно в этом качестве.

Шутка ли, фактически на пороге смерти он в очередной раз заявляет, что не раскаивается в содеянном. В 1967 году князь Феликс и его супруга Ирина дают интервью знаменитому французскому режиссеру Роберу Оссейну. И оно становится вступлением к вышедшему в том же году документальному фильму «Я убил Распутина». Его сценарий был одобрен князем.

Вот фрагмент из того разговора:

«Оссейн. Князь, сейчас, на склоне Вашей жизни, когда Вы вспоминаете о Распутине, какие Вы испытываете чувства по отношению к нему?

Юсупов. Отвращение.

Оссейн. Были ли Вы лично заинтересованы в убийстве Распутина?

Юсупов. Нет.

Оссейн. Князь, если бы Вы снова оказались в подобных обстоятельствах и должны были бы принять решение, совершили бы Вы то же самое? Совершили?

Юсупов. Да».

Никуда не деться – убийца навеки связан с убитым. Феликс Юсупов это прекрасно осознавал, потому что был куда более глубокой и цельной личностью, чем представлял себя в своих «Мемуарах».

«Родился я 24 марта 1887 года в нашем петербургском доме на Мойке. Накануне, уверяли меня, матушка ночь напролет танцевала на балу в Зимнем, значит, говорили, дитя будет весело и склонно к танцам. И впрямь по натуре я весельчак, но танцор скверный», – так он себя сам характеризует. Но стоит ли верить тому, что он «весельчак»? Да, Феликс немало в жизни повеселился, но в данном случае он смеется над читателем. Ни на одном фото, ни на одном портрете он не выглядит как легкомысленный, бездумно наслаждающийся жизнью человек.

«Родился я таким хилым, что врачи дали мне сроку жизни – сутки, и таким уродливым, что пятилетний братец мой Николай закричал, увидев меня: “Выкиньте его в окно!” Я родился четвертым мальчиком. Двое умерло во младенчестве. Нося меня, матушка ожидала дочь, и детское приданое сшили розовое. Мною матушка была разочарована и, чтобы утешиться, до пяти лет одевала меня девочкой. Я не огорчался, даже, напротив, гордился. “Смотрите, – кричал я прохожим на улице, – какой я красивый!” Матушкин каприз впоследствии наложил отпечаток на мой характер», – так сам Феликс пишет о своем появлении на свет и первых годах жизни.

Исследователи отмечают, что здесь, как и во многих других эпизодах своих воспоминаний, последний князь Юсупов весьма вольно обращается с фактами, и создает скорее художественный текст, нежели строго документальный. Он не был таким уж хилым, а тем более уродливым. И брат относился к нему с нежностью. Да и одевать маленького мальчика в платье вовсе не было в те времена чем-то аномальным. Тем не менее Феликс зачем-то именно так расставляет акценты.

Может быть, он хочет таким образом оправдаться за юношеские сумасбродные и рискованные выходки, связанные с переодеванием в женскую одежду? Впервые, по его словам, он с приятелем проделал такой фокус, когда им было лет двенадцать-тринадцать. В образе девиц легкого поведения они заявились в популярный ресторан «Медведь», спровоцировав там скандал. И это было только начало подобных приключений.

Но, читая его «Мемуары», не кажется, что он хоть о чем-то сожалеет. Феликс заметно отличается от отца и деда, у него, похоже, отсутствовали те психологические проблемы, которые их удручали. Например, его совершенно не интересовала деятельность на государственном поприще. Он никому ничего не стремился доказать и ощущал себя вполне самодостаточной личностью. Он честно и без малейших сожалений признавался, что не имеет ни малейшей склонности ни к военной, ни к гражданской службе.

У Феликса очень глубокое аристократическое чувство, позволяющее ему ценить себя самого, как некий уникальный экземпляр рода человеческого просто по факту рождения, а также очевидной для всех яркой индивидуальности.

Поэтому с юных лет он и относится к любым условностям, в том числе и светским, с полнейшим презрением. Это ему, впрочем, потом аукнется. Но пока он был юн, ни о каких последствиях для репутации Феликс и не думал. Впрочем, поощрял его эпатажные выходки старший брат.

Через много лет князь Юсупов вспоминал: «Однажды на костюмированный бал в Оперу мы решили явиться парой: надели – брат домино, я – женское платье. До начала маскарада мы пошли в театр Де Капюсин. Устроились в первом ряду партера. Вскоре я заметил, что пожилой субъект из литерной ложи настойчиво меня лорнирует. В антракте, когда зажегся свет, я увидел, что это король Эдуард VII. Брат выходил курить в фойе и, вернувшись, со смехом рассказал, что к нему подошел напыщенный тип: прошу, дескать, от имени его величества сообщить, как зовут вашу прелестную спутницу! Честно говоря, мне это было приятно. Такая победа льстила самолюбию.

Прилежно посещая кафешантаны, я знал почти все модные песни и сам исполнял их сопрано. Когда мы вернулись в Россию, Николай решил, что грешно зарывать в землю мой талант и что надобно меня вывести на сцену “Аквариума”, самого шикарного петербургского кабаре. Он явился к директору “Аквариума”, которого знал, и предложил ему прослушать француженку-певичку с последними парижскими куплетами.

В назначенный день в женском наряде явился я к директору. На мне были серый жакет с юбкой, чернобурка и большая шляпа. Я спел ему свой репертуар. Он пришел в восторг и взял меня на две недели.

Николай и Поленька обеспечили платье: хитон из голубого с серебряной нитью тюля. В пандан к тюлевому наряду я надел на голову наколку из страусиных синих и голубых перьев. К тому же на мне были знаменитые матушкины брильянты.

На афише моей вместо имени стояли три звездочки, разжигая интерес публики. Взойдя на сцену, я был ослеплен прожекторами. Дикий страх охватил меня. Я онемел и оцепенел. Оркестр заиграл первые такты “Райских грез”, но музыка мне казалась глухой и далекой. В зале из состраданья кто-то похлопал. С трудом раскрыв рот, я запел. Публика отнеслась ко мне прохладно. Но когда я исполнил “Тонкинку”, зал бурно зааплодировал. А мое “Прелестное дитя” вызвало овацию. Я бисировал три раза.

Взволнованные Николай и Поленька поджидали за кулисами. Пришел директор с огромным букетом и поздравленьями. Я благодарил как мог, а сам давился от смеха. Я сунул директору руку для поцелуя и поспешил спровадить его.

Был заранее уговор никого не пускать ко мне, но, пока мы с Николаем и Поленькой, упав на диван, покатывались со смеху, прибывали цветы и любовные записки. Офицеры, которых я прекрасно знал, приглашали меня на ужин к “Медведю”. Я не прочь был пойти, но брат строго-настрого запретил мне, и вечер закончили мы со всей компанией нашей у цыган. За ужином пили мое здоровье. Под конец я вскочил на стол и спел под цыганскую гитару.

Шесть моих выступлений прошли в “Аквариуме” благополучно. В седьмой вечер в ложе заметил я родителевых друзей. Они смотрели на меня крайне внимательно. Оказалось, они узнали меня по сходству с матушкой и по матушкиным брильянтам.

Разразился скандал. Родители устроили мне ужасную сцену. Николай, защищая меня, взял вину на себя. Родителевы друзья и наши домашние поклялись, что будут молчать. Они сдержали слово. Дело удалось замять. Карьера кафешантанной певички погибла, не успев начаться. Однако этой игры с переодеваньем я не бросил. Слишком велико было веселье».

Безудержному веселью тех беззаботных лет положила конец трагедия – смерть брата. Его нелепая гибель не только нанесла тяжелейшую, так никогда и не затянувшуюся рану Зинаиде Николаевне, она глубоко потрясла и Феликса. Он рассказывает, что, погруженный в отчаяние, приехал к великой княгине Елизавете Федоровне и долго рыдал, упав на колени и припав к ее ногам. И она дала ему поприще, на котором Феликс смог проявить свои лучшие качества, – он искренне и глубоко погрузился в дела благотворительности.

А вскоре, немного придя в себя, он осознал свою ответственность как единственного наследника гигантского состояния Юсуповых, и отправился в ознакомительно-инспекционную поездку по обширным владениям. Причем проявил себя внимательным и рачительным хозяином, выявив крупные злоупотребления со стороны управляющих.

А через год после смерти брата Феликс принимает совершенно самостоятельное и весьма неожиданное для родителей решение – отправляется в Англию, где поступает в знаменитый Оксфордский университет.

«Он ворвался в наш мир, как человек-инопланетянин… Он был потрясающе красивым человеком, очень хорошо причесанным и исключительно хорошо одетым…» – пишет о Феликсе один из его соучеников Реджинальд Мертон.

Сам князь Юсупов в письме к матери признается: «Странно, как с самого детства я всегда стремился в Англию, точно чуял, что здесь найду то, чего мне всегда недоставало, а именно товарищей и друзей своего возраста. Моя теперешняя жизнь так мало имеет общего со старой, что мне кажется, что я живу во второй раз, и я уверен, что именно теперешняя моя жизнь укрепит меня для будущего и нравственно осветит».

И действительно, именно Англия укрепила Феликса в аристократическом самосознании. Он, наблюдая за политической жизнью этой страны, отмечал тенденции, которые явно подрывали роль и значение элиты. В то время как он отводил ей главную роль.

В одном из писем Феликс отмечает: «Долго беседовал о политике и вынес очень грустное впечатление. Теперь весь двор и вся аристократия переживает ужасное время. Правительство до того либерально и облагает собственников такими непосильными налогами, что самые богатые люди Англии совсем разоряются. Но им этого недостаточно, и они теперь составляют новый бюджет, который еще более либеральный. Все должно решиться в конце этого месяца и поэтому повсюду царит всеобщее волнение. Даже у нас в College иногда произносят грозные речи против правительства. Все это очень интересно наблюдать».

И конечно, князь не только наблюдает, но и делает выводы, которые впоследствии и будут направлять его руку с револьвером.

Сам Феликс отмечает в себе заметные перемены, которые произошли с ним под влиянием английских друзей. В письме к матери он признается: «Может быть, я и переменился, но не в том смысле, как ты это понимаешь. Я тебя уверяю, что я остался таким же, как был. В то время, что я был в Царском, ничего не произошло, чего бы ты не знала. Конечно, не могла не отразиться на отношении к окружающему, а также на моем характере вечная борьба с самим собою, моих новых переживаний и впечатлений, все это утомило меня и даже в некоторой степени озлобило. Так как я очень впечатлителен, то ты знаешь так же хорошо, как я, что всякое новое переживание оставляет на мне известный отпечаток, который и дает эту неровность в характере и в отношениях. Главным образом в этом отношении на меня влияет Оксфорд. Живя среди товарищей, из которых большинство очень скрытные, по натуре невольно заразишься у них этим».

Живя в Англии, Феликс вращался, конечно, в кругах высшей аристократии, близкой королевскому двору. И в какой-то момент сочетание его утонченной любезности со скрытностью спровоцировало курьезную ситуацию. Местные газеты объявили о его помолвке с принцессой Луизой Баттенбергской, дочерью принца Луи Баттенбергского, английского адмирала, и двоюродной сестры королевы Испании. Вдобавок «невеста» приходилась племянницей российской императрице Александре Федоровне.

Зинаида Николаевна писала Феликсу в Англию: «Воображаю, как тебе неприятны болтовня газет и разговоры о твоей “помолвке”! Я тоже получаю поздравления, и, к сожалению, многие думают, что все это правда, но что пока об этом не хотят говорить! Твое положение по отношению к ним очень неприятное».

Самое неприятное было в том, что семья принцессы была совсем не против такого жениха. Но Феликс совершенно не видел Луизу своей спутницей жизни. Что и постарался дать понять со всей свойственной ему корректностью. Эта история, конечно, не улучшила отношение к нему и вообще к Юсуповым со стороны императрицы Александры Федоровны.

Совершенно оно испортилось после разговора с императрицей Зинаиды Николаевны, которая безуспешно пыталась убедить Аликс удалить от двора Распутина.

Но кем был этот человек, которого ненавидела блестящая княгиня, ее верная подруга, уже к тому времени инокиня Елизавета Федоровна, и многие другие представители элиты? Может быть, это было чисто сословное презрение к мужику, пробравшемуся во дворец? Несправедливо будет заведомо принять точку зрения аристократов и хотя бы не попытаться разобраться с мифом по имени Григорий Распутин…

Впрочем, он даже не человек-миф, это миф, который полностью поглотил человека. И тем не менее у него была вполне реальная, хотя и не без белых пятен биография.

Распутин родился 9 января по-старому, 21‐го по новому стилю в 1869 году в селе Покровское Тобольской губернии. Отец Григория был ямщиком. В детстве будущий «целитель» сам был слаб здоровьем. По легенде, от одного особенно тяжкого недуга он был чудесным образом исцелен молитвой к Богородице. Известно о его паломничестве в знаменитый, особо почитаемый Верхотурский монастырь. Сам он рассказывал о том, что побывал в Иерусалиме и на Афоне.

Один из темных слухов, с ним связанных, – принадлежность к секте хлыстов. Хлыстами в то время активно интересовалась творческая интеллигенция. А друг Ленина Бонч-Бруевич был одним из крупнейших специалистов по этой и другим распространенным тогда сектам.

«Согласно хлыстовской легенде, однажды в 1631 году беглый солдат по имени Данила Филиппович выбросил священные книги в Волгу и учредил культ самого себя. Используя не дошедшие до нас источники, Данила Филиппович разом придумал и миф, и ритуал, и 12 заповедей. Первая из них гласила без лишних сомнений: “Я тот бог, который предсказан пророками, сошел на землю спасти род человеческий, другого бога не ищите”. Среди общих моральных норм, повторенных Данилой в его заповедях, необычной была шестая. “Не женитесь, а кто женат, живи с женой как с сестрой. Неженатые не женитесь, женатые разженитесь”. В ней, по-видимому, и был смысл нового Откровения», – так рассказывает о зарождении секты хлыстов исследователь Александр Эткинд.

Само презрительное название «хлыст» родилось в православной церковной среде, так как проповедники сектантов именовали себя «христами». Они имели безграничную власть над своими последователями.

«Сии заповеди содержите в тайне, ни отцу, ни матери не объявляйте», – учил Данила своих учеников

Тем не менее практику коллективных «радений», которые, как говорили, завершались оргиями, хлысты в тайне сохранить не сумели. Как видим, у секты была давняя история. И никто в Российской империи точно не знал, каково реальное число ее последователей. Расследования по делу о возможном сектантстве Распутина начиналось дважды. И оба раза то ли по недостатку улик, то ли по воле высшей власти они прекращались.

В 1890 году он женится на Прасковье Федоровне Дубровиной, тоже простой крестьянке. Она родила ему троих детей: Матрену, Варвару и Дмитрия.

В 1900 году Распутин покидает семью и отправляется в новое паломничество. Теперь он идет к киевским святыням, а на обратном пути оказывается в Казани. И вот тут местные православные иерархи обнаруживают нечто экстраординарное в этом полуграмотном страннике. И с рекомендательным письмом отправляют его в Санкт-Петербург. Их послание было адресовано Сергию Страгородскому, будущему патриарху, – это ему поручит возрождение церковных структур, разрушенных после долгих гонений, Сталин.

И уже скоро о новом целителе и духоносном «старце» пошел слух в высшем обществе. Правда, «старцу» было всего 34 года! Видимо, густая борода и бывалый вид помогли обзавестись в этих кругах таким званием.

В революционном, а потому, разумеется, в высшей степени нервном 1905‐м он был представлен сначала императрице, а затем и Николаю Александровичу. Решающим фактором того, что он приобрел статус «друга» (именно так его в письмах называла Александра Федоровна), стала способность Распутина останавливать всегда чреватые летальным исходом кровотечения у страдавшего гемофилией наследника Алексея.

Дочь Распутина Матрена так рассказывала о его особых способностях, которые проявились еще в Сибири: «От деда я знаю о необыкновенной способности отца обращаться с домашними животными. Стоя рядом с норовистым конем, он мог, положив ему на шею ладонь, тихо произнести несколько слов, и животное тут же успокаивалось. А когда он смотрел, как доят, корова становилась совершенно смирной. Как-то за обедом дед сказал, что захромала лошадь. Услыхав это, отец молча встал из-за стола и отправился на конюшню. Дед пошел следом и увидел, как сын несколько секунд постоял возле лошади в сосредоточении, потом подошел к задней ноге и положил ладонь на подколенное сухожилие. Он стоял, слегка откинув назад голову, потом, словно решив, что исцеление совершилось, отступил на шаг, погладил лошадь и сказал: “Теперь тебе лучше”».

Видимо, подобным образом он исцелял хвори и у светских дам, среди которых быстро сложился кружок его почитательниц. Александру Федоровну трудно, конечно, осуждать – в Распутине она видела единственного, кто может помочь выжить ее любимому сыну и единственному наследнику престола.

Но каковы были к нему претензии у княгини Юсуповой? К тому времени, когда она решилась напрямую поговорить с государыней, Петербург уже давно полнился слухами не только о разгульной и развратной жизни «друга» царя и царицы, но и о том, что он обрел на них огромное влияние, позволявшее ему смещать и назначать министров, определять политические решения.

Уже после смерти Распутина и свержения монархии Владимир Руднев, назначенный Керенским в «Чрезвычайную следственную комиссию по расследованию злоупотреблений бывших министров и других высших должностных лиц», сообщал о Распутине следующее:

«Выяснилось, что амурные похождения Распутина не выходят из рамок ночных оргий с девицами легкого поведения и шансонетными певицами, а также иногда и с некоторыми из его просительниц. Что же касается близости к дамам высшего общества, то в этом отношении никаких положительных материалов наблюдения следствием добыто не было.

…Вообще, Распутин по природе был человек широкого размаха; двери его дома были всегда открыты; там всегда толпилась самая разнообразная публика, кормясь за его счет; в целях создания вокруг себя ореола благотворителя по слову Евангелия: “рука дающего не оскудеет”, Распутин, постоянно получая деньги от просителей за удовлетворение их ходатайств, широко раздавал эти деньги нуждающимся и вообще лицам бедных классов».

А вот что свидетельствовал о будто бы всемогуществе Распутина директор Департамента полиции Алексей Васильев, расследовавший дело об убийстве «друга»:

«Множество раз я имел возможность встречаться с Распутиным и беседовать с ним на разные темы. <…> Ум и природная смекалка давали ему возможность трезво и проницательно судить о человеке, только раз им встреченном. Это тоже было известно царице, поэтому она иногда спрашивала его мнение о том или ином кандидате на высокий пост в правительстве. Но от таких безобидных вопросов до назначения министров Распутиным – очень большой шаг, и этот шаг ни царь, ни царица, несомненно, никогда не делали <…> И тем не менее люди полагали, что все зависит от клочка бумаги с несколькими словами, написанными рукой Распутина… я никогда в это не верил, и хотя иногда расследовал эти слухи, но никогда не находил убедительных доказательств их правдивости. Случаи, о которых я рассказываю, не являются, как может кто-то подумать, моими сентиментальными выдумками; о них свидетельствуют донесения агентов, годами работавших в качестве слуг в доме Распутина и, следовательно, знавших его повседневную жизнь в мельчайших деталях. <…> Распутин не лез в первые ряды политической арены, его вытолкнули туда прочие люди, стремящиеся потрясти основание российского трона и империи… Эти предвестники революции стремились сделать из Распутина пугало, чтобы осуществить свои планы. Поэтому они распускали самые нелепые слухи, которые создавали впечатление, что только при посредничестве сибирского мужика можно достичь высокого положения и влияния».

Таким образом, даже сейчас, по прошествии более ста лет, у нас нет однозначных свидетельств ни о всемогуществе Распутина, ни о каком-то его из ряда вон выходящем распутстве.

Тем не менее к моменту разговора Зинаиды Николаевны с императрицей реальные его человеческие качества и политические амбиции либо же их отсутствие не имели никакого значения. Сама близость его к царской семье воспринималась как скандал и работала против авторитета монархии. А Юсуповы всегда были твердыми и однозначными монархистами.

Феликс тогда был еще в Англии, и мать написала ему после безрезультатной встречи, зашифровав имя Распутина как «Гр.» на случай попадания письма в чужие заинтересованные руки: «Все, что касается наших забот о Гр., в плачевном состоянии. Это какое-то ненормальное ослепление». Она сетует сыну: «Странные и грустные события совершаются ныне! Переживаем очень тяжелое время, и я тебе не пишу потому только, что невозможно в письмах все отрицать! Будь осторожнее в твоих письмах, т. к. все читается».

Впрочем, в этот период Феликс, полностью поддерживая мать, еще очень далек от мыслей о спасении монархии путем ликвидации Распутина. Он занят совсем другим вопросом – молодой князь наконец нашел ту, которую хочет сделать спутницей своей жизни. Его избранницей стала очаровательная Ирина Романова, единственная дочь великого князя Александра Михайловича (внука Николая I) и великой княгини Ксении Александровны (старшей дочери Александра III и, соответственно сестры Николая II). Когда дело дошло до сватовства Феликса к племяннице императора, встал вопрос о его репутации, который так долго его нимало не заботил.

И вот внезапно будущая теща во время визита в царскую резиденцию в Ливадии услышала от Александры Федоровны, что лично она никогда не отдала бы свою дочь за такого человека, как Феликс. Допустим, это можно было списать на напряженность между ней и княгиней Юсуповой. Но оказывается, что не только у нее такое мнение.

В ноябре 1913 года мать невесты получает от мужа записку следующего содержания: «Я все это время очень расстроен слухами о репутации Феликса, я много наслышался и нахожу, что не обращать внимания на это нельзя. Мне придется с ним просто поговорить, и, во всяком случае, не надо торопиться со свадьбой, надо его выдержать на испытание, и если он окажется хорошим в своем поведении, то свадьба может состояться, но если что-либо опять будет слышно о нем, то, может быть, придется свадьбу расстроить. Я тебе все расскажу, что я слышал, одно время я думал, что нужно вовсе его к Ирине не пускать, а теперь думаю, что они могут приехать ко мне, придется с ним говорить. Я прежде вовсе не верил в то, что говорили, теперь хочется верить, но что-то есть, слишком стойкое известное о нем мнение. Это очень грустно».

Но несмотря на слухи, а возможно, и преднамеренные инсинуации, между самими молодыми людьми возникло настоящее глубокое чувство, основанное на подлинном родстве душ.

Вот что пишет Феликс невесте из Соловецкого монастыря, куда поехал за компанию с Елизаветой Федоровной: «Вот уже четвертый день, как я нахожусь в Соловецком монастыре, живу в келье маленькой, темной, сплю на деревянном диване без всякого матраса, питаюсь монастырской пищей и, несмотря на все это, наслаждаюсь путешествием. Столько интересного тут. Это совершенно самостоятельное маленькое государство, окруженное громадной каменной стеной. У них есть свои корабли, свой флот, настоятель монастыря – король и правитель этой маленькой страны на далеком севере, окруженной бушующим морем. Как странно попасть сюда после всех наших разговоров о нашей заграничной жизни, это так все различно, что даже нельзя сравнивать. Весь день осматриваем окрестности, удим рыбу в громадных озерах, которых здесь около 400 и все они соединены каналами, т. ч. можно часами по ним ездить, переезжая из одного в другое. Великая княгиня все больше в церкви, уже с 5 часов утра. Службы длятся тут по 5–6 часов, я был раз, и с меня этого раза довольно. Пока она молится, я ловлю рыбу и прихожу уже к самому концу. Много тут схимников в удивительных костюмах. Спать тут совсем невозможно, звонят и день и ночь в колокола, сотни ручных чаек, которые орут, не переставая и прямо влетают в комнаты, а самое ужасное – это клопы, которых легионы, и они беспощадно кусают. Пища ужасная, и всюду торчат и плавают длинные монашеские волосы. Это так противно, что я питаюсь только чаем и просфорой. По вечерам много читаю, думаю о Вас, о наших разговорах, а также о том, что скоро Вас увижу. Теперь я вижу, как трудно мне жить без Вас, и меня все тянет туда, где Вы. Как странно судьба сводит людей. Думал ли я когда-нибудь, что в Вашей маленькой, неопытной головке уже существуют такие установившиеся взгляды на жизнь и что мы с Вами эту жизнь понимаем и чувствуем одинаково. Таких людей, как мы с Вами, очень мало в этом мире и понять нас другим почти невозможно. И Вы и я, в общем, глубоко не счастливы. Мы оба думали, что нас никто не понимает и что только мы так чувствуем. Мы с Вами встретились и сразу почувствовали каким-то сверхчутьем, что именно мы друг друга поймем, что доказал наш вечерний разговор в саду. Я уверен, что мы с Вами будем так счастливы, как еще до сих пор никто не был. Наше счастье должно заключаться в общности наших взглядов и мыслей, и исходящих из них действий, которые должны быть только известны нам одним и никому другому. Мы будем это хранить как святыню, и даже наши лучшие друзья не будут подозревать, что именно служит залогом нашего счастья. Много еще хочется Вам сказать, но думаю, что на все это у Вас не хватит терпения, чтобы прочитать. Ваш преданный Феликс».

Это письмо очень ярко характеризует Феликса. Конечно, он явно весьма далек от православного благочестия, и образ жизни искренне уважаемой им Елизаветы Федоровны ему абсолютно чужд. Но это, конечно, в послании не главное. В конце он высказывает воистину сокровенное, то, что характеризует его как очень глубокого и очень одинокого человека, который увидел возможность счастья, наконец обретя родственную душу.

И несмотря на все преграды и сплетни, их любовь победила – в феврале 1914 года Ирина и Феликс обвенчались. Этот брак в итоге принял и двор. Более того, Феликс пишет о таком забавном моменте: «Государь спрашивал меня через будущего тестя, что подарить мне на свадьбу. Он хотел было предложить мне должность при дворе, но я отвечал, что лучшим от Его Величества свадебным подарком будет дозволить мне сидеть в театре в императорской ложе. Когда передали Государю мой ответ, он засмеялся и согласился».

Свадьба прошла на самом высшем уровне. Феликсу удалось, несмотря на все происки недоброжелателей, отвоевать свое счастье. Он пишет: «Ирина появилась под руку с императором. Государь подвел ее ко мне, и, как только прошел он на свое место, церемония началась. Священник расстелил розовый шелковый ковер, по которому, согласно обычаю, должны пройти жених с невестой. По примете, кто из молодых ступит на ковер первый, тот и в семье будет первый. Ирина надеялась, что окажется проворней меня, но запуталась в шлейфе, и я опередил. После венчанья мы во главе шествия отправились в приемную залу, где встали рядом с императорской семьей принять, как водится, поздравленья. Очередь поздравляющих тянулась более двух часов».

А потом было длительное свадебное путешествие: Париж – Египет – Иерусалим – Италия – Лондон. А из Англии молодые проследовали в Германию, куда приехали старшие Юсуповы на лечение. И здесь семейство угодило в ловушку, ибо грянула Первая мировая.

Юсуповы чуть не стали заложниками во враждебной стране. Добраться до родины им удалось лишь кружным путем, через Данию. В России вся семья активно включилась в патриотическую деятельность. Зинаида Николаевна с сыном взялись за организацию лазаретов, а Феликс Феликсович – старший был назначен государем командующим войсками Московского военного округа.

Между тем 21 марта 1915 года в Юсуповском дворце на Мойке Ирина родила дочку. В честь матери ее назвали Ириной. Все семейство было счастливо. Но никто не знал тогда, что это будет единственный ребенок блестящей четы.

Тем временем новоявленный дед рьяно взялся за исполнение ответственных обязанностей в Москве. А обстановка в Первопрестольной была тревожной. Как и в Петербурге, который патриотично переименовали в Петроград, там начались немецкие погромы. Царила массовая шпиономания. И князь Феликс-старший отправился к царю, дабы предложить свой рецепт решения проблемы. А сводился он к тому, чтобы попросту выселить всех немцев из Москвы во избежание еще большего обострения обстановки. Государь выслушал. Однако через два дня после возвращения Юсупова в Москву он получил телеграмму, которая предписывала ему снять с себя высокие полномочия. Это, конечно, был тяжкий удар.

Его сын в своих «Мемуарах» так описывал, что решила по этому поводу семья: «Один в поле не воин. Бороться с немецкой камарильей, прибравшей к рукам власть, было отцу не под силу. Правили бал предатели и шпионы… Большинство министров, получивших министерский портфель от Распутина, были германофилы. Все, что ни делал генерал-губернатор, принимали они в штыки, приказы его не выполняли».

Так что, когда через много лет, отвечая на вопрос Робера Оссейна о наличии у него личных мотивов убить «старца», Феликс, отвечая «нет», был не совсем правдив. Другое дело, что, конечно, не это послужило решающим толчком к тому, чтобы принять это решение. А что тогда?

Скандалы вокруг Распутина множились. О них все активнее писали в прессе. Практически вся элита возмущалась, а многие и лично обращались к императору с призывом удалить от двора Распутина. Многие. Но почему именно Феликс решился на убийство?

В октябре 1915 года Зинаида писала сыну по поводу влияния Распутина на царскую семью: «Я должна сказать, что то, что происходит в Царском Селе, меня возмущает до такой степени, что я бы желала уйти куда-нибудь далеко-далеко и никогда больше не вернуться! <…> Я прямо задыхаюсь от возмущения и нахожу, что дальше терпеть этого нельзя. Презираю всех тех, которые все это терпят и молчат!»

Могли ли эти яростные слова матери сказаться на настроениях сына? Но, кстати, княгиня не только возмущалась.

Елизавета Красных в своей биографии Феликса пишет: «После неудачной попытки организовать покушение на Распутина с помощью министра внутренних дел Александра Николаевича Хвостова отношения Юсуповых и Царской семьи охладели еще больше, если это вообще было возможно в столь серьезной опале. Хвостов, давая показания, очень осторожно высказал свои предположение о многочисленности людей, готовых оказать ему помощь. “В мои намерения устранить Распутина были посвящены лица из высшего света, – показал он на допросе. – Например, об этом я говорил с княгиней Зинаидой Юсуповой, которая дала мне понять, что для этой цели я могу рассчитывать на неограниченные денежные средства… Княгиня Юсупова… являясь… представительницей взглядов великокняжеской среды, ясно видела, что Распутин ведет династию к гибели”».

Александр Спиридович, генерал-майор Отдельного корпуса жандармов, так писал о заговоре Хвостова в своих мемуарах: «Алексей Николаевич Хвостов, достигший поста министра Внутренних Дел, при большой поддержке Распутина и Вырубовой, возмечтал получить, при поддержке “Старца”, даже и пост Премьера. Он и стал интриговать против Горемыкина. Но, кроме его самого, никто его не считал пригодным быть Председателем Совета Министров. Его интрига не удалась. Другие перехитрили. Распутин помог получить тот пост Штюрмеру, а в интимном кругу смеялись над Хвостовым, говоря, что “толстопузый много хочет”. Хвостов обозлился. И, видя с одной стороны, что Распутин как бы перестал его поддерживать, с другой же стороны, сознавая, что его дружба со “Старцем” все более и более расшифровывается в столице и может его окончательно скомпрометировать, Хвостов решил уничтожить Распутина, поручив осуществить это дело Белецкому и Комиссарову. Они его охраняют, они организуют убийство и они же, как не сумевшие его уберечь, явятся и ответственными за то. И таким образом Хвостов сразу освободится от трех человек, которые теперь его очень уже стесняют. С ними сойдет со сцены и Штюрмер, а он, Хвостов, как спаситель, опираясь на правую часть Государственной Думы, пройдет в премьеры».

Однако хитрый план сорвался. Те, на кого Хвостов рассчитывал, вовсе не горели желанием лезть в западню. Был разоблачен и некто Ржевский, которому было поручено убийство вместо тех, кто не оправдал доверие. Впрочем, ничем, кроме увольнения, это для Хвостова не кончилось.

Феликс пошел другим путем. До поры никого не посвящая в свои планы, он завел «дружбу» с Распутиным. Не зная о ее подлинной подоплеке, мать продолжала писать ему письма все в той же тональности: «Когда где-нибудь тлеет огонь, его на крыше не видят, но я знаю, что он есть, что его можно потушить или дать разгореться! Можно думать совершенно искренне, что всегда помимо воли искра пройдет там, где не думаешь, все разом вспыхнет, и тогда все увидят этот пожар, и никакие силы его не потушат! Останется один пепел от сооруженного здания жизни, и первые в этом пожаре погибнут твои старики! Вот что я хотела тебе сказать раз и навсегда. Помни эти слова, как бы они тебе ни казались преувеличены, помни их постоянно, т. к. все решительно в твоих руках. Ты знаешь, что я права, и пусть то старое хорошее, которое в тебе сидит – подымится во весь рост! Довольно ему сидеть, пора ему встать! Я только могу молить Бога, чтоб Он тебе в этом помог! Больше ничего сделать не могу».

Что именно поднялось в Феликсе и повело его к финальному выстрелу – тому Бог судья.

Стоит обратить внимание на то, что сам Феликс незадолго до собственной смерти признавался, что его отношения со «старцем» были поединком двух личностей, обладающих гипнотическими способностями. И действительно, Феликс описывает в своих «Мемуарах», что он серьезно занимался развитием в себе этого дара, практиковал йогу, интересовался оккультизмом.

Кроме того, не стоит игнорировать очень странный разговор между ними, который приводит в воспоминаниях Феликс.

Он как будто сам с собой через много лет размышляет: «Но что за люди так умело использовали и вели его – неведомо для него самого? Ибо сомнительно, что Распутин понимал все это. И вряд ли знал, кто его водители. К тому ж он и имен никогда не помнил. Звал всех, как ему нравилось. В одной из наших с ним будущих бесед, намекая на каких-то тайных друзей, назвал их “зелеными”. Похоже, что он и в глаза их не видел, а сносился с ними через посредников.

– “Зеленые” проживают в Швеции. Побывай-ка у них, познакомься.

– Так они и в России есть?

– Нет, в России – “зелененькие”. Они друзья и “зеленым”, и нам. Люди умные».

В России крайне влиятельны были в высшем свете самые разные оккультисты. В частности, знаменитые и в Европе «маги» из Франции мэтр Филипп и Папюс.

Феликс рассказывает абсолютно анекдотическую, но крайне показательную историю: «Отец мой, прогуливаясь однажды на море в Крыму, встретил великую княгиню Милицу в карете с каким-то незнакомцем. Он поклонился ей, но она на поклон не ответила. Беседуя с ней двумя днями позже, он спросил, почему. «Потому что вы не могли меня видеть, – отвечала великая княгиня. – Ведь со мной был доктор Филипп. А когда на нем шляпа, он и спутники его невидимы».

Папюс был еще более ценим мистическими кругами Российской империи, нежели его коллега. И слова этого «мага» по поводу Распутина, между прочим, приводит Феликс: «К одному приятелю “старца” попало письмо Папюса императрице, писанное в конце 1915 года, которое кончалось так: “С точки зренья кабалистической Распутин – словно ящик Пандоры. Заключены в нем все грехи, злодеянья и мерзости русского народа. Разбейся сей ящик – содержимое тотчас разлетится по всей России”».

Зачем же Феликс разбил этот ящик? Кто такие «зеленые»? Самое странное, что позднее на Западе появлялись публикации об ордене «Зеленого дракона», тайной организации, как-то связанной с посвященными Тибета и позднее якобы влиявшей на элиту Третьего рейха.

Впрочем, не будем погружаться в эти туманные глубины. Однако еще раз отметим, что Феликс не случайно оставил в воспоминаниях этот след…

И так или иначе, но именно необъяснимое доверие Распутина позволило Феликсу заманить его в смертельную ловушку – подвал Юсуповского дворца на Мойке. Показательны размышления, посетившие князя, когда он понял, что его гипнотическая воля подчинила «старца»: «Вдруг мною овладела бесконечная жалость к этому человеку. Мне было стыдно грязных способов, ужасной лжи, к которой я прибегнул. В тот момент я себя презирал и спрашивал себя, как я мог задумать такое подлое преступление. И уже не понимал, как на это решился. Я с ужасом смотрел на свою жертву, спокойную и доверившуюся мне. Что же сталось с его ясновидением? Чему послужил его дар предвидения, чтения чужих мыслей, если он не видит расставленной ему страшной ловушки?»

Якобы Распутин поехал во дворец, чтобы излечить Ирину, жену Юсупова. Ее, впрочем, вообще не было в Петербурге. Кто же ждал «старца» во дворце? Те, кого Феликс привлек к своему заговору, – его старый друг великий князь Дмитрий Павлович, поручик Сухотин, лидер думских монархистов Пуришкевич и доктор Лазоверт.

Именно он должен был отравить пирожные и вино ядом. И, как утверждает Феликс, отравил. Но яд не подействовал. Еще одна загадка. Может, доктор и не клал никакого яда?

И тогда князь Юсупов просто застрелил мужика Распутина. То, что случилось (если именно это и случилось), потом было растиражировано во множестве книг и фильмов – Распутин приходит в себя, выбегает во двор, в спину ему стреляет Пуришкевич. На этот раз наповал. Потом труп – в прорубь. Но из-за того, что находившиеся в шоке соучастники забыли привязать к ногам гири, он всплывает.

Профессор Дмитрий Косоротов 21 декабря 1916 года производит вскрытие, которое опровергает то, что рассказывают участники заговора: «…Смерть последовала от обильного кровотечения вследствие огнестрельной раны в живот. Выстрел произведен был, по моему заключению, почти в упор, слева направо… На трупе имелась также огнестрельная рана в спину, в область позвоночника… и еще рана в упор, в лоб (вероятно, уже умиравшему или умершему)… По моему мнению, Гр. Распутин был убит выстрелом из револьвера. Одна пуля была извлечена; другие же выстрелы сделаны на близком расстоянии, и пули прошли навылет так, что нельзя дать заключения о том, сколько человек стреляло».

Кто же стрелял в лоб? Никто из причастных так и не раскрыл тайн той ночи.

Впрочем, почему Феликс вдруг, как бы походя, вспоминает в своих «Мемуарах» об одной встрече, произошедшей вскоре после убийства? «На лестнице я столкнулся с приятелем, оксфордским своим однокашником, английским офицером Освальдом Райнером. Он был в курсе наших дел и пришел узнать новости. Я успокоил его», – сообщает Феликс. Может быть, Распутин подписал себе приговор тем, что ратовал за сепаратный мир с Германией? Заключи его Россия, для Британии это стало бы катастрофой. Но мог ли он реально этого добиться? Вопросы, вопросы, вопросы…

А может быть, просто поверить Феликсу? Поверить в то, что, убив человека, который символизировал позор монархии, они с великим князем Дмитрием Павловичем стремились ее спасти? Что они ждали консолидации элиты вокруг трона и, разумеется, решительных действий царя, которого они освободили от его «тени»? Но спасти монархию было уже невозможно.

После того как труп всплыл, полиция быстро вышла на Феликса, а вскоре стали известны и прочие участники заговора. Подозрение пало на князя Юсупова в связи с тем, что в ту роковую ночь городовой слышал выстрелы во дворе особняка на Мойке. И вскоре выяснилось, что Распутин, отправляясь на смертельную встречу, сказал близким, что едет к «маленькому» – так он называл Феликса.

Императрица требовала расстрелять виновных. Однако государь, конечно, не мог пойти на такое – он прекрасно понимал, что весь высший свет ликует по поводу гибели их «друга». Поэтому Феликс был сослан в имение Ракитное. Туда же отправилась и вся семья.

И там, в Ракитном, они узнали о событиях, которые войдут в историю как Февральская революция, и об отречении императора. Юсуповы и близкие к ним круги сразу осознали, что это катастрофа. Тесть Феликса великий князь Александр Михайлович писал в своих воспоминаниях, какое сокрушительное впечатление произвел на него акт об отречении: «Я сидел в постели и перечитывал этот документ. Вероятно, Ники потерял рассудок. С каких пор самодержец может отречься от данной ему Богом власти из-за того, что в столице недостаток хлеба и частичные беспорядки? Измена Петроградского гарнизона? Но ведь в его распоряжении находилась пятнадцатимиллионная армия. Все это, включая и его поездку в Петроград, казалось тогда, в 1917 году, совершенно невероятным. И продолжает мне казаться невероятным сейчас, в 1931 году».

Все, что происходило потом, было именно «по ту сторону». По ту сторону империи, в которой Романовы были правящей фамилией, в которой Юсуповы были князьями, высшей элитой – опорой трона. В той безвозвратно канувшей в небытие жизни у всех были, казалось, навеки незыблемые роли.

Но очень скоро всем участникам этой драмы станет абсолютно неочевидно, кто они теперь. Это ощущение утраты понимания собственного места, да и вообще понимания, кто ты такой, прекрасно выразит тот же Александр Михайлович, который первым из высшего имперского круга покинул родину в декабре 1918 года на британском корабле «Форсайт». Он так опишет свое состояние в воспоминаниях: «Я лежал, мужчина пятидесяти трех лет, без денег, без занятий, без страны, без дома и даже без адреса, пугающийся от одной мысли, что заснет и увидит во сне тех, кого больше нет, и откладывающий самоубийство с ночи на ночь из какого-то старомодного опасения повредить репутации радушного капитана “Форсайта”».

Юсуповы в то время еще оставались в Крыму. Они еще не теряли надежды. Зинаида Николаевна, вспоминая начало 1919 года, писала: «Газеты полны Колчаком, он объявил себя всероссийским диктатором, это именно то, о чем я мечтала. Деникин должен ему подчиниться. Воззвание Колчака начинается программным текстом. Чувствуется такая решимость, сила, власть. Это именно то, на что мы так надеялись. Огради его Бог от вмешательства темной силы, которая так глубоко властвует над нами, терзая нашу душу и уничтожая все, что нам было дорого и свято».

Казалось бы, прошло всего два с небольшим года с того рокового часа, когда во дворце на Мойке прозвучали выстрелы, которые тоже, как казалось, направлены в темную силу, но никого и ничего уже не могли спасти.

За эти два года семья пережила безумные эмоциональные качели – от отчаяния до новых упований. Впрочем, то, что старое миновало безвозвратно, им стало ясно, когда из Ракитного они приехали в революционный Петроград весной 1917‐го.

Князь Феликс Юсупов – старший вспоминал: «За три месяца – какая перемена. Столица сделалась большим селом, и на Большой Морской сидят торгующие люди, бабы и солдаты, щелкая все время семечки. Все, не исключая некоторых офицеров, ходят с какими-то красными лентами и бантами, а на домах приказано вывесить красные флаги. Жена моя не согласилась на это, и на нашем доме не было и не бывать этой отвратительной тряпке. На улицах вас постоянно останавливают, требуя пропуска. Обезумевшие пьяные солдаты и матросы, вооруженные с ног до головы и держа заряженные ружья наготове, целый день мчатся в автомобилях и пугают мирных обывателей».

Юсуповы быстро осознают, что от этого безумия надо держаться подальше, и отправятся в Крым. Только Феликс будет совершать вылазки в столицу. Он будет пытаться спасти хоть что-то из богатейшей коллекции семьи. Некоторые картины удалось вывезти. А вот с большей частью драгоценностей случилась незадача. Их Феликс спрятал в тайнике в старой московской усадьбе «у Харитонья». Позднее он писал, что большевики запытали управляющего до смерти, но тот не выдал тайну. Но, как выяснилось впоследствии, напрасно. В 20‐х годах в здании проходил ремонт, и драгоценности были обнаружены случайно. Чем-то этот трагический сюжет напоминает комический из «Двенадцати стульев».

Между тем в Крыму Юсуповы буквально балансировали между жизнью и смертью. Вместе со вдовствующей императрицей Марией Федоровной в 1918 году в имении Дюльбер под домашним арестом оказались великий князь Петр Николаевич с супругой и двумя детьми, его родной брат – великий князь Николай Николаевич, бывший верховный главнокомандующий, с женой, черногорской принцессой, и ее двумя детьми от первого брака; теща и тесть Феликса великая княгиня Ксения Александровна и великий князь Александр Михайлович с шестью сыновьями, носившими титул князей императорской крови. Их ситуация была весьма своеобразной – Ялтинский совет постановил всех их расстрелять, а Севастопольский отказывался подчиниться этому приказу без четких указаний из центра.

По поводу Юсуповых, которые жили в своем дворце в Кореизе, такого приговора не было. Но к ним периодически залетали какие-нибудь революционные банды. И иной раз разряжала ситуацию лишь слава Феликса – убийцы Распутина.

Избавление от ужаса пришло, когда в Крым вошли немцы. Они деловито предложили повесить представителей Севастопольского совета, державших под конвоем Романовых. Но те воспротивились, указав, что именно они их спасли от ялтинцев.

Потом немцы ушли и пришли союзники – французы и греки. В этот период 9 января 1919 года княгиня Зинаида Николаевна записала в своем дневнике: «Сегодня годовщина начала царствования большевиков в Ялте, царства зла, злобы, безумия. Несчастная страна. Грабежи и убийства, бедствия и безудержность. Когда придет конец этому кровавому кошмарному сну».

Феликс задавался несколько иными вопросами. Вспоминая те катастрофические времена, он много позже писал: «События следовали одно трагичнее другого, и я стал спрашивать себя, уж не убийство ль Распутина вызвало их. Так, во всяком случае, думали многие. И сам не понимал, да и теперь не понимаю, как мог я замыслить и совершить поступок ни мало не в духе натуры моей и принципов. Действовал я как во сне… Совесть не мучила меня, мысль о Распутине спать не мешала. Когда просили меня рассказать об убийстве, я говорил как очевидец, и только».

Наконец, в Крым вошла Добровольческая армия генерала Деникина. Феликс, несмотря на всю чуждость ему военной службы, решил, что на этот раз не может оставаться в стороне. Он пишет: «Мы с шуринами моими решили вступить в Белую армию и подали просьбу в зачисление командующему генералу Деникину. Нам было отказано. Причины политические: присутствие родственников императорского семейства в рядах Белой армии нежелательно. Отказ сильно расстроил нас. Мы горели желанием вместе со всеми офицерами-патриотами принять участие в неравной борьбе с разрушителями Отечества. В едином патриотическом порыве поднялись по России люди. Новую армию возглавило несколько военачальников. Имена генералов Алексеева, Корнилова, Деникина, Каледина, Юденича войдут в историю российскую, составив славу ее и гордость».

Они, конечно, вошли в историю. Но обстановка на фронте весной 1919 года была крайне угрожающей. На рейде Кореиза 7 апреля появился английский дредноут «Мальборо». Английский король Георг V хотел спасти в первую очередь вдовствующую императрицу. Но и всем, кого она готова была взять с собой, конечно, отказа быть не могло. Так Юсуповы оказались на борту корабля, который навсегда разлучил их с родиной, но спас от неизбежной смерти от рук большевиков.

Князь Феликс Юсупов – старший вспоминал: «Для меня же сознание, что я покидаю Россию и стану беженцем, было гнетуще: душа тоскливо ныла, и я переживал томительные минуты, которых никому, даже злейшему врагу не пожелал бы переносить. Ах, как все это тяжело, тяжело… непостижимая тоска меня всего оковала, я ходил по палубе этого громадного корабля, упорно жадно всматриваясь в родной берег, видел горы, закутанные набежавшим туманом, сосновые леса, которые выделялись темными пятнами, едва озаренные уже появившимися звездами. Вся эта картина становилась мне дороже, чем когда-либо, не оттого ли, что между нею и мною было уже то пространство, которое не могло более меня к ним приблизить, а только могло удалить. Я чувствовал, что я все это теряю: “Прощайте надолго, навсегда”. Я не плакал, но внутренне мое сердце рыдало. Когда на корабле опустили флаг и раздался английский гимн, я тревожно к нему прислушался, а когда англичане заиграли “Боже, Царя храни”, мы с женою тихо заплакали».

Дредноут доставил беженцев на Мальту. Елизавета Красных приводит забавный и весьма показательный эпизод: «С того самого момента, когда беженцы сошли на берег мирной Мальты, они немедленно столкнулись с проблемой беженцев всех времен. Отсутствие средств к существованию служило причиной немалого беспокойства. Ко всему прочему Юсуповых ждали неожиданные траты. Покидая крейсер “Мальборо”, императрица Мария Федоровна обратилась к старшему князю Юсупову с личной просьбой отблагодарить прислугу “Мальборо”, выдав им 200 английских фунтов. Верный князь не посмел отказать императрице, и теперь ему приходилось решать проблему поиска средств. К поиску решения присоединился и Феликс-младший. Его отец вспоминал: “Сунулся в контору ‘Кук’ – отказ, поехал в банк – то же самое. Положение самое глупое… Затем мы с сыном спустились завтракать, но какими средствами заплатить за этот завтрак – новая проблема. Я вызвал хозяина отеля. Мне ужасно было совестно с места просить у него денег, а его должно было удивить, что только что приехали, еще не поселились, а просят денег. Он мне сказал, что должен посоветоваться со своим сыном. Становилось крайне неприятно”. Но по чудесному совпадению в гостях у хозяина гостиницы оказался родственник из Одессы, хорошо знавший фамилию князя Юсупова, и который поручился за русских. Это помогло получить 300 фунтов, выполнить поручение императрицы и заняться перевозом семьи на берег».

Первое время, чтобы добыть средства на пропитание, приходилось закладывать драгоценности, которые удалось вывезти с собой. Но у семьи в Европе было имущество. Юсуповы-старшие обосновались в Риме. Феликс с Ириной поначалу отправились в любимый князем Лондон.

Между тем в Европу хлынули потоки беженцев самого разного политического окраса. Великий князь Александр Михайлович со своеобразным апокалиптическим юмором писал о том, как оказался однажды в одном парижском кафе с Керенским и Савинковым. «Нужно быть русским и прожить двадцать лет покушений и восстаний, чтобы оценить эту тонкую иронию судьбы. Савинков, Керенский и великий князь – все трое на террасе одного и того же третьесортного кафе в Париже, все трое в совершенно одинаковом положении задыхающихся от бессильной злобы, не знающие, позволят ли им остаться во Франции и наберется ли у них завтра денег на чашку кофе… Ни один Робеспьер не сиживал с герцогом Орлеанским в его неоплаченном номере вонючей грошовой гостиницы в Филадельфии, и ни один Кромвель не скакал бок о бок с Карлом II по раскисшим полям Бургундии в поисках снеди и пяти фунтов взаймы», – так описывал великий князь подлинную уникальность русской революции.

Феликс-младший активно занялся проектами, которые могли помочь всем этим разномастным русским беженцам. Князь совсем не чурался размещать несчастных прямо в своей квартире. Он вспоминал: «Спали кто где, в основном на полу. А куда денешься? Не успею устроить одних – новые, бездомные. И не было конца горемыкам… Помню, как поражался и негодовал португальский король, увидав в квартире моей вавилонское столпотворение. Окончательно добил я его, усадив ужинать в ванной комнате. Не понимал король Мануил беспорядка». Позднее Феликс вместе с русским промышленником Зеленским приобрел в пригороде Лондона особняк с садом специально для размещения беженцев.

Потряс он лондонцев и нестандартным благотворительным предприятием – устроил «синий бал» с целью привлечения средств в российский Красный Крест. Зал был украшен изысканными синими тканями. В самом действе участвовала подруга Феликса с давних времен, знаменитая балерина Анна Павлова. Сборы, благодаря проведенной на балу лотерее, были весьма внушительными.

Впрочем, Феликс умудрялся помогать соотечественникам даже посредством своих странностей и чудачеств. Никогда уже он не располагал по-настоящему крупными суммами, хоть сколько-нибудь сопоставимыми с былым состоянием, не раз бывал буквально на грани полного разорения, но при этом содержал внушительный штат людей, многие из которых вообще непонятно чем занимались. Но Феликс считал, что подлинный князь должен вести себя так в любых обстоятельствах.

Вскоре чета Юсуповых перебралась в Париж, в центр русской эмиграции. Несмотря на то что там его способности и возможности были более востребованы, Феликс признавался: «Во Франции моя скандальная известность стала причинять мне сильнейшие страдания. Куда ни пойду – провожают взглядом, шепчутся за спиной…».

А во время одного из приемов хозяйка салона и вовсе провозгласила: «Юсупов войдет в историю как полуангел-полуубийца!»

Впрочем, скандальная репутация никак не мешала людям, оказавшимся в отчаянных обстоятельствах, просить о помощи князя. Он вспоминал: «А беженцам вечно надо было есть, спать, одеваться. И они по-прежнему обращались к нам. В самом деле, никто не верил, что от колоссальных юсуповских богатств остались рожки да ножки. Считалось, что у нас счета в европейских банках. А считалось напрасно. В самом начале войны родители перевели из Европы в Россию весь заграничный капитал. От всего, что было, остался только дом на Женевском озере, несколько камушков да безделушек, увезенных в Крым, да еще два Рембрандта, тайком укативших со мной из Петербурга».

Рембрандты в итоге оказались у одного пройдохи-американца, который, воспользовавшись аристократической доверчивостью Феликса, так перевернул условия сделки по сдаче картин в залог, что князь в итоге получил существенно меньше, чем рассчитывал.

Чтобы попытаться переиграть ситуацию, Юсуповы отправились за океан. Там Феликс мгновенно стал знаменитостью. Но сопровождалась эта популярность курьезами. Князь так описывает один из приемов: «Выйдя на середину залы, хозяйка величественным жестом указала на нас и громко возвестила: “Князь и княгиня Распутины!” Гости обомлели. Нам было страшно неловко, больше даже за хозяйку, чем за себя… Хохотал весь Нью-Йорк. Мы стали популярны, как слон в зоопарке». Кроме этой скандальной популярности, Америка чете Юсуповых ничего не принесла.

Зато по возвращении в Париж они затеяли самое громкое и успешное свое предприятие. Юсуповы открывают собственный дом моды под названием «ИРФЕ» – по первым двум буквам имен Ирины и Феликса. Об этом начинании в своих воспоминаниях отозвался Александр Вертинский, общавшийся в те годы с князем: «Князь Феликс Юсупов, высокий, худой, стройный, с иконописным лицом византийского письма, открыл свой салон моды… Салон имел успех. Богатые американки, падкие на титулы и сенсации, платили сумасшедшие деньги за его модели не столько потому, что они были так уж хороши, сколько за право познакомиться с человеком, убившим Распутина…».

В это же время князь вместе с компаньоном открывает магазин фарфора и участвует в оформлении нескольких ресторанов. Но даже в этот период успеха князя не оставляла тоска по родине. Вертинский вспоминал: «Как-то мы сидели в его кабачке “Мэзонетт Рюсс”, пили вино. “Мы потеряли Родину, – грустно говорил он, – а она есть, живет без нас, как жила и до нас. Шумят реки, зеленеют леса, цветут поля, и страшно, что для нас она уже недостижима, что мы для нее мертвецы – тени прошлого. Какие-то забытые имена, полустертые буквы на могильных памятниках. А ведь мы еще живы. Я часто вижу во сне Россию, – сказал он задумавшись. – И вы знаете, милый, если бы было можно тихо и незаметно, в простом крестьянском платье пробраться туда и жить где-нибудь в деревне, никому не известным жителем… Какое бы это было счастье. Какая радость”».

В 1927 году, видимо, крайне уже утомленный слухами и пересудами вокруг убийства, со дня которого минуло уже больше десяти лет, князь публикует книгу «Конец Распутина». Реакция на нее была взрывной. И если говорить о русской эмиграции, – в основном негативной. Ни одному из лагерей не понравились ни оценки, ни портреты, представленные в этой книге. А соучастник Феликса, великий князь Дмитрий Павлович, даже разорвал с ним отношения. Он счел эту публикацию нарушением обещания хранить все подробности в тайне.

Тем не менее были и довольно нежданные одобрительные отзывы. Князь Юсупов отмечает: «Получил я и похвалу от многих, в частности от митрополита Антония, главы Русской православной церкви на западе. Его замечание ничего общего не имело с бранью обвинителей моих. “Единственное, в чем подозреваю вас, – западный конституционализм, чуждый русскому уму, – писал мне Антоний. – Не будь этого, дал бы вашей книге самую высокую оценку. И тем не менее ваша любовь к императору и глубочайшая вера найдет в читателе горячее одобрение”».

Кстати, интересен и загадочен вопрос о вере Феликса. Многие отмечали, что он искренне верует. Но при этом крайне редко бывает в церкви. Кроме того, не может не удивлять, что до конца своих дней он так и не раскаялся в убийстве человека, который, какую бы роль он ни играл, сам никого не убил. Более того, очевидно, что его смерть не спасла монархию. И тем не менее Феликс из раза в раз говорил, что не сожалеет…

Летом 1928 года скончался отец Феликса. Узнав, что он при смерти, князь немедленно приехал в Рим. Он зафиксировал в своих воспоминаниях последние часы старого князя: «Матушку я нашел спокойной, как всегда в трудные минуты, но по глазам понял, как страдает она. Узнав о моем приезде, отец тотчас потребовал меня к себе. Жить ему оставалось считаные часы, но он еще был в полном сознании. В последнее это свидание неожиданная его нежность потрясла меня. Нежным мой отец не был никогда. Напротив, с детьми своими держался холодно, даже черство. В последних словах, глубоко меня взволновавших, сожалел о суровости своей, которой на самом деле никогда не было в его сердце. Умер отец в ночь на 11 июня без мучений, до последней минуты сохранив ясность ума».

Вскоре после смерти отца на Феликса обрушился неожиданный удар. Дочь Григория Распутина, Матрена Соловьева, подала против него иск с требованием «компенсации в двадцать пять миллионов за нанесенный ей убийством моральный ущерб». Суд был громким, однако последствий не имел – французские юристы сочли, что не имеют полномочий выносить вердикт по делу, касающемуся внутренней политики Российской империи, которая к тому же уже не существует.

Между тем и финансовое положение Феликса серьезно пошатнулось – кризис, разразившийся в США, заметно сократил клиентскую базу модного дома «ИРФЕ». Прочие его проекты тоже перестали приносить прибыль. И в этих непростых обстоятельствах князю пришлось заниматься обустройством матери в Париже. Оставить ее в Риме одну он, конечно, не мог.

И тут совершенно внезапно на Феликса и Ирину обрушилась весьма солидная сумма. Известная голливудская студия «Метро-Голдвин-Майер» выпустила в 1932 году фильм «Распутин и императрица». И хотя Феликс фигурировал там под именем князя Павла Чегодиева, а Ирина именовалась княгиней Наташей, прототипы для всех были очевидны. А вот отношения между героями, мягко говоря, не соответствовали реальным. Американцы рассказали историю так, как будто «Наташа» была любовницей Распутина.

Игнорировать подобное Юсуповы, конечно, не могли и предъявили студии иск. Судебное разбирательство было долгим и мучительным, но итогом стала победа. В августе 1934 года была определена окончательная сумма выплат. Она составила около 250 000 долларов США. Ирина Александровна соглашалась, со своей стороны, на дальнейший прокат фильма, однако при непременном условии, что титры будут сообщать: содержание фильма является полным вымыслом, а его герои – плод авторской фантазии.

Так Юсуповы снова вошли в историю. Именно после этого инцидента голливудские студии стали размещать подобные уведомления на всякий случай, во избежание столь серьезных последствий.

Между тем дочь Юсуповых, которую они продолжали называть милым детским прозвищем Беби, превратилась в очаровательную двадцатилетнюю девушку. И однажды совершенно внезапно сообщила родителям, что собралась замуж. Ее избранником стал представитель знаменитого древнего рода – граф Николай Шереметев. Правда, брак пришлось отложить из-за болезни жениха. Он уехал в Швейцарию лечиться от туберкулеза. Однако в 1938‐м свадьба наконец состоялась. Молодые поселились в Риме.

А через год после этого радостного события пришла беда. Княгиня Зинаида Николаевна, проживавшая в Париже на квартире, которую сдавала одна из старых знакомых, оказалась внезапно без крыши над головой. Сумасбродная хозяйка внезапно потребовала освободить жилплощадь. И Феликсу пришлось срочно изыскивать новую. В этой ситуации он откликнулся на предложение княгини Антонины Романовской-Нестеровской, которая сдавала меблированные комнаты для престарелых русских эмигрантов. Вскоре после этого переезда в ноябре 1939 года Зинаида Николаевна заболела. 78‐летняя княгиня закончила свою блистательную жизнь фактически в доме престарелых. «Утром 24 ноября она умерла, держа мою руку в своей», – вспоминал Феликс.

К тому времени уже второй месяц шла Вторая мировая война. И 14 июня 1940 года немцы вошли в Париж. Отношения с оккупационным режимом у Феликса сложились странные – немцы демонстрировали к нему уважение, а князь отвечал любезностью, но ни на какое сотрудничество не шел.

Вот как он живописует более чем необычную встречу: «Однажды некий итальянский художник, с которым знаком я был шапочно, пришел сосватать меня с немцем, прибывшим от Гитлера. Этот желал поговорить со мной о будущем моей родины. Отчего ж не поговорить? Но посланца фюрера к себе не позову и к нему не пойду. На нейтральной территории – это пожалуй. Условились пообедать втроем в отдельном кабинете в ресторане на бульваре Мадлен.

Через немца, стало быть, фюрер сообщал мне, что намерен уничтожить большевиков и восстановить в России монархию. Посланец спросил, заинтересован ли я в том лично? Я посоветовал обратиться к Романовым. Они проживали в Париже, я дал адреса и фамилии».

В то же время Феликс подчеркивает, что когда ему и другим эмигрантам стало известно о зверствах нацистов в России, любые надежды на возрождение монархии, которые они поначалу связывали с ними, сразу исчезли, и отношение сменилось на жестко негативное.

Но жизнь шла своим чередом. И весной 1942 года в Риме Беби родила девочку, которая в честь прабабушки была названа Ксенией. Но увидеться с ней Феликс и Ирина смогли уже только после войны.

После крушения Рейха и освобождения Франции жизнь княжеской четы не особенно изменилась. Они уже обрели такое внутреннее состояние, которое не могли, казалось, поколебать никакие даже глобальные потрясения.

Князь Юсупов продолжал заниматься благотворительностью. Причем он помогал не только деньгами. Он лично готовил для больных пищу, искал, при необходимости, каких-нибудь особенных врачей.

После войны советское правительство предложило князю вернуться. Но Феликс Юсупов был человеком проницательным и не склонным доверять посулам большевиков. Официально он ответил, что его жена не сможет жить в стране, где было казнено так много ее родственников.

Любимое Архангельское было для него недоступно, но князь решил отсудить замок Кериоле в Бретани, который некогда принадлежал его феерической прабабке – маркизе Зинаиде. И князь выиграл это дело. Замок был впоследствии продан с аукциона за 1 миллион долларов.

Продолжала чета вести и светскую жизнь. Круг их общения тоже был весьма характерным. В него входил представитель богатейшего рода Ротшильдов – Филипп, граф и графиня фон Бисмарк, сэр Освальд Мосли. Последний был создателем Юнионистского движения, объединявшего ряд крайне правых партий и движений. Так что, похоже, князь до конца был верен своим убеждениям – предельно «реакционным», если пользоваться советской терминологией.

Особо теплые отношения были у Юсуповых с принцем и принцессой Виндзорскими, которые жили в изгнании в Париже. Принц должен был бы править Великобританией под именем Эдуарда VIII, но отрекся от престола, чтобы вступить в брак с разведенной Уоллис Симпсон.

Но самую большую радость Феликсу и Ирине приносила внучка, которую они прозвали Пунька. Позднее она вспоминала, с какой гордостью она в юности посещала вместе со своим блестящим дедом парижские театры и рестораны.

Показательно, что князь очень тепло отнесся к жениху Ксении – греку Илье Сфири, который отнюдь не был представителем высшей аристократии. Ну, а он, в свою очередь, был глубоко потрясен одновременно изысканностью и простотой князя.

20 июня 1965 года в Афинах Ксения и Илья обвенчались. Жить Феликсу Юсупову оставалось чуть более двух лет. Он очень мужественно переносил страдания во время последней болезни, которая фактически привела его к слепоте. Он скончался в Париже 27 сентября 1967 года в возрасте 80 лет.

И после этого неожиданно даже для вдовы обнаружилось, какому количеству самых разных людей князь помогал. Все они стремились выразить свои признательность и скорбь.

А через год, 28 августа 1968 года, у Ксении Сфири в Афинах родилась дочь Татьяна. Ее еще успела подержать на руках княгиня Ирина. Она очень ненадолго пережила своего супруга. Когда-то он обещал ей такое счастье, какого не ведают обычные люди. Застенчивая и замкнутая, она не оставила мемуаров. Исполнил ли князь свое обещание? Многим они казались воистину удивительной и странной парой. Их аристократизм проявлялся буквально в каждом слове, в каждом жесте. И еще в них невероятно сочетались эксцентричность и простота.

Ирина Юсупова заболела последним свои недугом из-за бездомных котов. Они очень жалобно мяукали, и она вышла их накормить холодным февральским утром в одном пеньюаре. Скончалась племянница последнего российского императора 26 февраля 1970 года в возрасте 74 лет. Ее похоронили рядом с мужем на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

В 1979 году там же обрел покой граф Николай Шереметев, а через четыре года – и его жена Ирина, так любимая отцом Беби, которая появилась на свет за год до убийства Распутина.

Внучка князя Феликса, Ксения «Пунька» вместе с мужем Ильей порой приезжают во дворец, где прозвучали те роковые выстрелы. Она говорит, что ей кажется иногда, что из соседнего зала выйдут улыбающиеся дедушка с бабушкой. А в последние годы ее иногда сопровождают дочь Татьяна и две внучки – Марилия и Жасмин-Ксеня.

Конечно, род Юсуповых пресекся. Если вести его от Юсуф-бия, то история фамилии уложилась в эпоху истории Российской империи. Ведь об имперском формате русской государственности можно говорить только со времен Ивана Грозного – с присоединения Казани и Астрахани. А к событиям, связанным с этими походами, Юсуф-бий имел самое прямое отношение.

Юсуповы – род, не переживший империю… Какую мораль из этого обстоятельства можно извлечь? На самом деле, никакой. Просто потому, что вся история Юсуповых вообще не про мораль и этику, а про эстетику. Судьба каждого из членов рода – это произведение искусства. У кого-то, как у Николая Борисовича – старшего – это величественная симфония, не меньше. А у его внука и полного тезки – тихая мелодия для скрипки. Зато судьба Феликса – детективно-авантюрный роман под аккомпанемент фортепианных аккордов Вертинского.

Именно этот подчеркнутый эстетизм, проявившийся и в строительстве прекрасных дворцовых комплексов, и в коллекционировании уникальных произведений, и в том, как изящно они чертили линии своих судеб, – яркая отличительная черта Юсуповых.

И, конечно, в них есть загадка, которая не поддается дешифровке. Проклятие? Очень спорная история. Но сами они в него верили, значит, что-то было. Но что, какая тайна сокрыта в глубине веков?

Просто загляните в глаза Феликса – последнего князя. Казалось бы, он так много рассказал о себе. Но разве он стал от этого понятней? Так и со всем этим удивительным родом – сколько книг ни будет написано о каждом его члене в отдельности и обо всех вместе – тайна их величия, обаяния и… странности никогда не будет разгадана.

1. Архив Феликса и Ирины Юсуповых: переписка / Автор-составитель Н. Ганина. М., 2008.

2. Анисимов Е.В. Анна Иоанновна. М., 2002.

3. Благово Д. Рассказы бабушки: из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком. СПб, 1885.

4. Вацуро В.Э. «К вельможе» // Пушкинская пора: сб. статей. СПб, 2000.

5. Вернадский Г.В. Монголы и Русь. М., 1997.

6. Давыдова М.В. Очерки истории русского театрально-декорационного искусства XVIII – начала XX в. М., 1974.

7. Иванова В.И. Другой Юсупов. Князь Н.Б. Юсупов и его владения на рубеже XVIII–XIX столетий. М., 2012.

8. Иванова В.И. Николай Юсупов. М.: ГМЗ «Архангельское», 2023.

9. Юсупов Ф.Ф. Мемуары. М., 2018.

10. Красных Е. Князь Феликс Юсупов: «За все благодарю…»: биография. М., 2012.

11. Никифорова И.В. Княжна Татьяна: письма, дневниковые записи, воспоминания Т.Н. Юсуповой (1866–1888) / Пер. с фр. И.В. Никифоровой. М.: ГМУ «Архангельское», 2014.

12. Никифорова И.В. Материалы биографии князя Н.Б. Юсупова-младшего. М., 2003.

13. Пилипчук Я.В. Татары в Ливонской войне [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. 2016. Специальный выпуск V: Стояние на реке Угре 1480–2015. Ч. II.

14. Рейфман И. Ритуализованная агрессия: дуэль в русской культуре. М., 2002.

15. Савельев Ю.Р. Настоящий русский дом в Москве. М.: ГМЗ «Архангельское», 2023.

16. Савинков Б.В. Воспоминания террориста. М., 2023.

17. Савинская Л.Ю. Зинаида Николаевна Юсупова. М., 2022.

18. Смирнов И.И. К характеристике политики Лжедмитрия II по крестьянскому вопросу // Вопросы социально-экономической истории и источниковедения периода феодализма в России: сборник статей к 70‐летию А. Новосельского. М., 1961.

19. Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция 1914–1917 гг.: воспоминания генерал-майора. М., 2023.

20. Трепавлов В.В. История Ногайской Орды. Казань, 2016.

21. Тютчева А.Ф. При дворе двух императоров: воспоминания и фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II. М., 2022.

22. Юсупов Н.Б. О роде князей Юсуповых. СПб, 1866.

23. Яковлева М.А. Важны лишь доброта и честность. СПб, 2006.

24. Яковлева М.А. Из них был славен не один // Слово. ру: Балтийский акцент. 2011. Т. 2. № 3–4.