Иоганн Михаэль Штраус стал одним из тех тысяч, кто еще до 1750 года прибыл в Дунайскую метрополию. Он родился в 1720 году в еврейской общине Офена[3], служил у фельдмаршала-лейтенанта Франца графа фон Рогендорфа. Своего господина он также сопровождал в город-резиденцию. В Вене Иоганну Михаэлю пришлось принять католическое вероисповедание: когда в начале 1762 года он заказывал оглашение[4], то предъявил свидетельство о крещении его в Кафедральном соборном приходе Св. Стефана, а затем 11 февраля 1762 года женился на Розалии Бушин. Невеста была на девять лет моложе своего избранника, происходила из лесного квартала Гфёль и являлась дочерью егеря графа Герберштейна. Родовые корни семьи вели в Верхнюю Италию.

Дедушка «правенца» Иоганна Штрауса во времена зарождающегося антисемитизма был свидетелем массовых волнений. Настроение тех дней отражает статья в Новой свободной прессе под заглавием «Старовенская музыка» по поводу торжественного открытия памятника Ланнеру-Штраусу на площади Венской ратуши:

«…Ланнер и Штраус… считаются основателями венского вальса. Нелишне немного узнать о предках обоих королей венского вальса… Возможно, не совсем удобно сообщать венцам поразительный факт: в жилах одного из творцов их любимого танца течет чистая, подлинная восточная кровь, а Марш Радецкого[5], и по сегодняшний день считающийся настоящим австрийским гимном победы, сочинен выходцем из еврейской земли. И как красноречивое доказательство: заведение на Фльосгасе, в котором появился на свет Иоганн Штраус, в простонародье звался “еврейским трактиром”. Кстати, “черный Шани”, как Штрауса нарекали в отличие от “блондина Пепи[6]”, своими чертами неопровержимо подтверждал происхождение…»

Чуть позже родословная короля вальса еще бо2льшую головную боль создала национал-социалистам. В 1938 году Геббельс раздраженно записал в своем дневнике, что некий сверхнахал выискал, что Иоганн Штраус на одну восьмую является евреем. У рейхсминистра не было ни малейшего желания разрешить слегка «приправить» все немецкое культурное достояние. Оставались и прочие: Видукинд, Генрих Лев и Розенберг, но это являлось уже мелочью. В конце концов в «Штюрмер» (нем. Stürmer)[7] можно было прочесть, что нет музыки более немецкой и близкой к народной, нежели музыка великого короля вальсов! А поскольку не должно было быть то, что вообще не могло существовать и воспрещалось, все уладили самым простым образом: замяли происхождение. Берлинское Имперское управление по генеалогическим исследованиям[8] на скорую руку вырезало из книги регистрации актов бракосочетания Св. Стефана страницу с записью «достопочтенный Михаэль Штраус, слуга titl. Excell[9] Его Превосходительства Придворного фельдмаршала графа фон Рогендорфа, крещеный еврей, рожденный в Офене…» и заменило ее копией, где эта запись отсутствовала. И на этом – баста!

Дела у Иоганна Михаэля Штрауса в Вене шли отнюдь не успешно. Сначала он пребывал на службе у графа Рогендорфа и проживал в Леопольдштадте, а с 1766 года самостоятельно работал обойщиком-драпировщиком. Но карьера не задалась. За это время у пары родилось четверо детей. Жизнь семьи в крайней нужде привела к несчастью: около 1765 года в доме Zum schwarzen Bären («У черного медведя») в Россау от туберкулеза легких умерла жена Розалия, а затем и овдовевший Иоганн Михаэль Штраус попал в приют для бедных на Верингерштрассе. Совершенно лишенный средств к существованию, он скончался в июле 1800 года в общественной больнице «от крайнего истощения», как гласила резолюция свидетельства о смерти.

Вторым из четверых детей Иоганна Михаэля Штрауса был Франц Боргиас Штраус, отец будущего гения. Он родился 10 октября 1764 года. Его крестный отец, придворный музыкант Филипп Луис, утверждал, что музыка дарована крестнику уже в колыбели. Однако надежда на беспечную и безоблачную жизнь не оправдалась. Франц всю жизнь боролся с лишениями и нуждой. В свои юные годы он еще кое-как перебивался кельнером в Леопольдштадте и за относительно короткое время только и успевал менять один трактир за другим. В 1797 году Франц Боргиас женился на дочери кучера Барбаре Дольман. Супружеству не сопутствовала счастливая звезда. Хотя в декабре 1798 года и родилась здоровая девочка, Эрнестина, но уже следующий ребенок, Анна, умерла от изнурения, едва прожив восемь месяцев. 14 марта 1804 года на свет появился Иоганн Батист, позже ставший королем вальса. Учитывая крайне тяжелые бытовые условия семьи, можно скарать, что свершилось настоящее чудо: малыш оказался крепким и выжил.

Иоганн Штраус-отец

Гостиница «У святого Флориана» в Леопольдштадте, где родился Штраус-отец

В 1803 году Францу Боргиасу удалось открыть в Леопольдштадте пивной трактир, чью финансовую поддержку напрасно гарантировало заведение на Фльосгасе Zum Heiligen Florian («У святого Флориана»). Несчастья преследовали семью одно за другим. Вследствие плачевного материального положения двух детей из родившихся в ближайшие годы, Франца и Йозефа, пришлось отдать на воспитание чужим людям, а малютке Антонине не суждено было прожить и нескольких месяцев. Дети поочередно умирали от водянки головного мозга и диареи. Мать скончалась в общественной больнице, совершенно измученная «затяжной лихорадкой». В то время маленькому Иоганну едва исполнилось семь лет.

В декабре 1805 года Наполеон I Бонапарт, не встретив сопротивления, парадным маршем вошел в Вену – впервые. Затем, однако, наступили тревожные дни. В битве при Аустерлице и позже в кровавом сражении народов под Лейпцигом погибли тысячи солдат, тысячи вернулись с поля боя домой с тяжелыми травмами: без конечностей и с прочими серьезными увечьями. Последующие годы стали периодом лишений и разочарований, хаоса и эпидемий. Собственники даже небольшого имущества стонали под тяжестью налогового бремени, взваленного на бюргеров из-за колоссальных военных расходов и репараций. В конечном итоге произошедшая в 1811 году инфляция, новые бумажные деньги и банкоцеттель[10] превратили некогда зажиточных бюргеров в нищих. Так было с одной стороны.

С другой – существовали и те, кто сумел нажиться на войне. Доносчики и иуды, осведомители и шпионыв системе Меттерниха[11] озолотились, умело извлекали барыши из кризиса менялы и банкиры. Несчетное число поставщиков, толкачей и спекулянтов поняли, что именно крайние лишения и безысходность предоставляют возможность обогащения и являются временем стяжателей и авантюристов – искателей выгоды и удовольствий. Именно одним из таких ловкачей и являлся Зигмунд Вольфзон.

«Практикующий травматолог и умелый механик» нажил капитал на фабрике хирургических протезов и бандажей. Он изготовлял хорошо функционирующие заменители суставов и искусственные части тела, утраченные во времена кровавых войн, и находил сбыт. Львиную долю своего гигантского дохода он инвестировал в строительство развлекательного заведения – Аполло-зала в тогдашнем пригороде Шоттенфельд, сегодня – Циглергасе, 15. Зал был открыт 10 января 1808 года, ознаменовав недавно состоявшуюся свадьбу кайзера Франца II/I и Марии Людовики Моденской. Восхищение бюргеров Вены было беспредельным. Волшебное времяпрепровождение приводило в восторг, влекло толпы современников. Подобную красоту, очарование и оригинальность в «бальном заведении» еще никто никогда не встречал. И впрямь, более 5000 восковых свечей освещали танцевальный зал, в котором до 10 000 персон с громаднейшей террасы могли изумляться великолепным рядом скульптур, весенним сказочным ландшафтом с деревьями, водопадами, настоящими гротами, орлами и ангелами, – все доселе невиданная диковинка. К открытию Вольфзон поручил ученику Моцарта, Иоганну Непомуку, сочинить серию вальсов. Хотя эти «вальсы» и были написаны в традиции помпезных менуэтов, но они содействовали прорыву танца с поворотами и тактом в три четверти. Вскоре жителей Дунайской метрополии захватило всепоглощающее танцевальное безумие. Танцы и музыка стали поистине жизненным эликсиром.

Хотя Аполло-зал и считался самым большим залом Европы, но уже вскоре он не оставался единственным в Вене. Несколькими месяцами ранее, в сентябре 1807 года, хозяин Иоганн Георг Шерцер открыл в Леопольдштадте заведение «У Шперля»[12], название которого напоминало о «кайзеровском егере и бюргере» Иоганне Георге Шперльбауэре, который прежде владел там всеми любимым рестораном, принадлежавшим к самым фешенебельным местам развлечений города-резиденции. А в 1822 году в Йозефштадте по планам архитектора Йозефа Корнхозеля был возведен танцевальный зал Goldener Strauβ («Золотой букет»), расположившийся в комплексе зданий театра в Йозефштадте. Эти «Букетные балы» предлагали особо блистательные возможности для балов и заодно стали первыми, где в 1834 году позаботились о газовом освещении для создания «волшебной» атмосферы. В Леопольдштадте технические новшества появились благодаря Адаму Демлингу. Еще до того, как в сентябре 1834 года для проезда транспорта был предоставлен Софийский мост, считавшийся последним словом техники, он назвал свой роскошный бальный салон вблизи Дианабад Zum Kettenbrücke («К подвесному мосту»). Поскольку увлечение танцами и увеселениями все возрастало и в последующие годы, то возникали все более новые и просторные танцевальные залы. Среди них выделялись шикарный «Тиволи» на Грюнбергштрассе, «Фингер» на Главной улице в Деблинге, «Казино Доммайера» в Хитцинге, Goldene Birn («Золотая груша») на Ляндштрассе и гигантский зал «Одеон» в Леопольдштадте, который в 1840-х годах прослыл самым большим и фешенебельным увеселительным заведением Вены.

Франц Штраус жил со своей семьей далеко от всей этой роскоши, даром что в одном и том же городе, но словно на другом континенте. В 1808 году он переехал на Вайнтраубенгасе, где арендовал пивное заведение Zum guten Wirt («К доброму хозяину»). Адрес поменялся, но заботы остались прежними. Казалось, судьба жестоко испытывает бедного трактирщика. С лысой головой, посаженной на непомерно толстой шее, крупными ушами, объемистым животом и широкими вогнутыми внутрь ступнями, он представлял почти гротесковое зрелище. Обычно бедолага облачался в зеленую жилетку, надевал черную кожаную шапочку и никогда не чищенные, не видавшие ваксы сапоги из кожи буйвола. Целые миры разделяли трактир «К доброму хозяину» и блестящие бальные залы с великолепными маскарадами и танцевальными вечеринками с глубоко декольтированными изысканными нарядами дам и элегантностью господ. Но и здесь для музыки предоставлялась благоприятная атмосфера: тогда она витала в воздухе. По обеим сторонам рукава Дуная Вена плавно превращалась в мировую столицу музыки. С Бетховеном, Гайдном, Шубертом и Карлом Мария фон Вебером. С операми, симфониями, концертами и основанным в 1812 году «Обществом любителей музыки».

Рядом с классической музыкой, что увеселяла аристократов и бюргеров, нередко с приобретенным дворянским титулом, существовала и другая музыка, которую Новая свободная пресса представила следующим образом: «Перед кафе Jüngling (Юнглинга) на Дунае, позже – кафе Stierböck (Штирбека), была взрощена старовенская танцевальная музыка – вальс, но рожден он был по другую сторону канала, у Lampelmaut (“Лямпельмаут”) в Россау… районе, являющемся центральной гаванью Вены. Здесь господствовал транспорт, бойкость которого сегодня трудно себе вообразить. Сюда заходили широкие плоскодонки, легкие баржи, громоздкие неторопливые почтовые корабли из Ульма. Они перевозили людей, домашний скот и продовольствие… С кораблями “извне” прибывали и музыканты… заодно известный “скрипач из Линца”. Квартеты и квинтеты, две скрипки, одна гитара и один контрабас – он тоже всегда присутствовал. Вознаграждение музыкантов обычно зависело от щедрот пассажиров».

Эти музыканты, а также паромщики часто и охотно останавливались в кабачках Леопольдштадта. Там лились песни их родины, а затем они лихо отплясывали. Вскоре пары кружились в такт «лендлера»[13], отнимающего силы «лянгауса» или «гештрампфта». Нередко сюда заглядывали и музыканты из венских таверн, «братльгайгеры», которые за жаркое – Bratl и пиво охотно исполняли уличные песенки и частушки.

Иоганн Штраус рос вместе со старовенской танцевальной музыкой. Она ему нравилась. Часто обходил он отцовский трактир с шапкой или с тарелкой, дабы собрать деньги для музыкантов. Иногда малыш незаметно забирался под один из столов и жадно прислушивался к игре бродячих исполнителей. И когда родители подарили ему маленькую скрипку-миньон[14], он начал наигрывать на ней подслушанные мелодии. Однако тогдашнее музыкальное оживление в трактире Штрауса не приносило желаемого процветания. Семья прозябала в горькой нищете. Не было и других причин для радости. В 1811 году умерла мама, из ее шести детей в живых остались только двое – 13-летняя Эрнестина и семилетний Иоганн. Все ее наследство составили пара юбок, Leibeln – телогреек и Vortücher – фартуков.

Отец Франц Штраус снова попытался найти свое счастье. В 1812 году он вернулся на Фльосгасе, вероятно, из-за более низкой арендной платы. Через полтора года после смерти первой жены он заключил брак с Катариной Фельдбергер, дочерью ножовщика из Линца. Фортуна и на сей раз не была благосклонна к супругам.

Спустя три года после свадьбы в семье случилась трагедия. В одном из рукавов Дуная вечером выловили тело Франца Штрауса. Из посмертного экспертного заключения явствовало, что он был найден «утонувшим» и в судебном порядке досмотрен в общественной больнице. То ли действительно 50-летний измотанный тяжелой судьбой человек напился и упал в Дунай, который его внук позже воспел в своем бессмертном вальсе, то ли он сам захотел покончить с бренной жизнью, так и осталось невыясненным. Основания для суицида у него были, и прежде всего из-за финансовой ситуации. За временами блеска Венского конгресса последовала экономическая депрессия. Франц Штраус был одним из тех тысяч людей, кто скатился в финансовую яму. После смерти его имущество было оценено в 159 гульденов. Состояло оно исключительно из одежды и предметов интерьера: «…один сюртук из синей ткани, восемь старых жилеток, шесть пар штанов, одна старая шляпа, две шапочки, одна пара подтяжек, две рубашки, четыре пары носков, одни штаны для спанья, четыре тяжелых массивных стола и т. д.». Долги же – в большинстве своем за неоплаченное пиво и доставку дров – составили около 3476 гульденов. Дабы миновать банкротство, кредиторам пришлось смириться с двадцатой частью причитающейся им суммы. Вдова немного погодя вышла замуж за человека по имени Гольдер, с полной вероятностью – родом из еврейской среды Леопольдштадта.

Итак, Иоганн Штраус всего в 12 лет остался круглым сиротой. Будущее брата и сестры не имело никакого материального обеспечения. Обоим детям был назначен опекун – «бюргерский портной» из Леопольдштадта Антон Мюллер. Добрый человек проникся сочувствием к мальчику. Он серьезно отнесся к его судьбе: в октябре 1817 года отдал его на обучение к мастеру-переплетчику Лихтшайдлю и заключил с ним договор на три гульдена. Таким образом, Иоганн Штраус на пять лет переехал в дом своего мастера на улицу Франценсбрюкенштрассе в Леопольдштадте. Здесь он впервые окунулся в безупречную семейную жизнь, без невзгод и раздоров. Профессии переплетчика он обучался вместе с сыновьями своего мастера, Мартином и Игнацем.

То, что Иоганн Штраус тайно занимался игрой на скрипке, регулярно брал уроки музыки, пропуская профессиональное обучение, скорее всего, легенда, придуманная его сыном, Иоганном Штраусом-младшим. Другой сын, Эдуард, тоже включил ее в свои «Воспоминания», написав, будто отец во времена учебы по ночам посвящал себя тому, от чего приходилось отказываться днем. В своей подвальной клетушке на примитивной скрипке он играл по велению сердца, а в 15 лет не смог дольше противиться влечению к музыкальному искусству, ушел от своего господина учителя и вступил в оркестр, созданный Йозефом Ланнером и двумя братьями Драханек.

Однако Иоганн Штраус успешно окончил учебу переплетчика. «13 января 1822 года господин Лихтшайдль перевел юношу Иоганна Штрауса из подмастерья в мастера, внесено три флорина[15]» – свидетельствует запись в книге гильдии переплетчиков. Бесспорно, он любил свою профессию. Годами позже, будучи уже известным музыкантом и композитором, он с гордостью проставлял на дюжине своих вальсовых экземпляров пометку: «Оригинальный вальс от Иоганна Штрауса, лично им написанный и лично переплетенный».

Уже во времена учебы Иоганн Штраус часто и с удовольствием музицировал – отлично играл на скрипке и альте. В любом случае он доказал: у него есть профессия, но призвание – музыка!

Пока Иоганн Штраус возился с клеем и картоном для переплетов, скрипач и капельмейстер Михаэль Памер (1782–1827) был на пике славы. Он был первым настоящим венским танцевальным скрипачом и считается «дедушкой венского вальса». В залах «Шперля» в Леопольдштадте, в «Золотой груше» в Ляндштрассе[16], на Гауптштрассе или в Schwarzem Bock («Черном баране») на Виден вместе со своим «благоустроенным оркестром», в котором, кстати, наигрывал 12-летний Йозеф Ланнер, ему удавалось несказанно радовать венцев. Вполне возможно, что с 1819 года он брал к себе участвовать в игре его капеллы и юного Иоганна Штрауса.

Уже тогда юного музыканта околдовала атмосфера, царящая еженощно в танцевальных залах: страстная, возбуждающая музыка, доводящая стены до сотрясения, а танцоров – от радости и озорства – до неистовства, публика не менее двадцати раз требовала повторять произведения на бис.

С 1822 года Иоганн Штраус каждый понедельник совершал паломничество в гостиницу «Белград» в Йозефштадте. Там находилась «Венская музыкальная биржа», и там юные нанимающиеся танцевальные музыканты узнавали, в каком заведении и в каком оркестре требуются скрипачи. Иоганн Штраус был неоднократно ангажирован. Однако эти случайные заработки не устраивали честолюбивого и целеустремленного музыканта. Наверное, в это время и ангажемент с оркестром Памера тоже не вызывал у него особой радости. Алкогольные эксцессы капельмейстера с бурными эмоциями вкупе со вспышками гнева, неумеренностью в еде и расточительством мешали музыкантам задерживаться у Памера.

Решающий поворот в карьере Иоганна Штрауса сделал Йозеф Ланнер, который был старше его на три года, – сын тяжелораненого перчаточника времен французских войн. Уже с 1819 года Ланнер успешно музицировал вместе с братьями Антоном Карлом и Алоисом Драханеками. Йозеф исполнял первую скрипку, старший из братьев Драханек играл на гитаре, а младший – был второй скрипкой. Трио выступало в венских гостиницах, таких как Zum grünen Jäger («У зеленого егеря») в Леопольдштадте или в «Кофейном доме Юнглинга» и стало довольно популярным. К их восторженным почитателям в Rebhuhn («Куропатке») на улочке Гольдшмидгасе принадлежал и Франц Шуберт.

Финансовое положение Ланнера было тогда не особо блестящим. Он был одним из многочисленных трактирных музыкантов, которым нелегко жилось в период бидермейера[17]. Они выступали то тут, то там, то в высококлассных заведениях, то в местах с сомнительной репутацией. У музыкантов не было фиксированного гонорара. В большинстве случаев вознаграждение собирали в шапку. Оказывалось в ней больше или меньше денег – зависело от настроения посетителей. Как и все музыканты, Ланнер и братья Драханек влачили нищенское существование. Приходилось не пренебрегать любой возможностью заработка. В 1822 году молодые музыканты пару месяцев играли для курортников в Бадене под Веной. Эта «вылазка» удалась, поскольку, вернувшись в Вену, они смогли расширить трио до квартета, пригласив к себе Иоганна Штрауса. Штраус играл на альте. Теперь ансамбль мог добиться настоящего успеха.

Весной 1823 года Вена переживала коренные изменения. С обеих сторон Бургтор (Ворот крепости), воздвигнутых в память битвы народов под Лейпцигом, был открыт Фольксгартен[18] (Народный сад) с дорожками и скверами, предназначенными для променадов. Вскоре он стал любимым местом встреч бидермейерского общества. А расположенный возле нового храма Тезея «Кофейный дом Корти» с небольшим музыкальным павильоном и полукруглым колоннадным строением превратился в постоянный домициль[19] венского музыкального общества, идентичный пару лет тому назад построенному Корти кофейному дому и парковым сооружениям в соседнем Парадисгартен (Райском садике) на Левенбаштай[20] (Львиной башне). Скоро и там полились звуки вальса.

Для Иоганна Штрауса вступление в оркестр Ланнера, возникший совсем недавно из квартета, при пособничестве Карла и Фридриха Шоллей[21], означало кардинальную перемену. Музыка Ланнера была популярна. Его оркестр был самым востребованным в городе, он постоянно разрастался, выполняя все новые и новые заказы. В то время Штраус и Ланнер крепко дружили, делили убогую квартирку и каждую ночь музицировали по дороге домой. Но с сентября 1824 года ситуация изменилась: Штраус должен был отправиться на военную службу в Рейхс-гренадерскую дивизию 2-го батальона 1-й компании. Изменения произошли и в личной жизни музыканта. Он влюбился в дочь хозяина гостиного двора Анну Штрайм. Девушка помогала отцу в трактире Zum roten Hahn («У красного петуха») в пригороде, в так называемом Thutygrund (Туры-пригород)[22], неподалеку от родного дома Шуберта на улице Нуссдорферштрассе.

Происхождение Анны Штрайм то и дело давало повод для всякого рода пересудов. Облик южанки, темперамент и пристрастие к игре на гитаре служили основанием для создания романтической легенды, поддерживаемой семьей: будто ее отцу, испанскому маркизу, после дуэли пришлось покинуть родину, утаив свою аристократическую фамилию, и назваться простым именем Робер. Однако официальные документы эту версию отклоняют. Род Робер однозначно происходил из Люксембурга. Дедушка Мартин Робер попал в Вену в 1760-х годах, а в 1768 году женился на дочери хозяина гостиного двора Анне Марии Хартль. Перепробовал профессии парикмахера, продавца вина и кондитера. Его дочь Мария Анна, как и ее два брата, известные академические художники, тяготела к искусству, в ноябре 1800 года вышла замуж за уроженца Нижней Австрии, господского кучера Йозефа Штрайма, овдовевшего в мае того же года. Через пару лет он сменил вид деятельности и взял в аренду гостиницу «У красного петуха», где в 1800-х годах хозяйничали предки лирика и драматурга Антона Вильдганса.

Где и когда Иоганн Штраус познакомился с Анной Штрайм, подлинно неизвестно. То, что Иоганн Штраус музицировал в доме ее отца, маловероятно. Скорее всего, он попросту отдыхал в соседнем гостином дворе «У красного петуха» после изнуряющих концертов в оркестре Памера в гостинице Zum weißen Schwann («У белого лебедя»).

Сын Иоганна Штрауса, Эдуард, отмечает в своих «Воспоминаниях», что отец Штрайм знал хорошо как его отца, так и Йозефа Ланнера. Последний любил хватить лишнего, а затем склонен был к разного рода шуткам, и отцу nolens voles[23] приходилось вторить ему. Как-то раз ночью оба подвыпивших музыканта обвязали веревкой гипсовую фигурку турка со скрещенными ногами, а второй конец ее привязали к колесу кареты. И когда кучер тронулся с места, турок взлетел, разбившись на тысячи мельчайших кусочков. Узнав утром о неприятном сюрпризе, отец Штрайм провозгласил: «Это, конечно же, дело рук двух прохвостов, Ланнера и Штрауса, die Sacra!»[24]

Особенная же причина негодовать на одного из двух Sacra отцу Штрайму представилась уже через пару недель: на масленицу 1825 года выяснилось, что его дочь Анна в положении. Отец Штрайм бушевал, а Иоганн Штраус выглядел растерянным. Он ходатайствовал об иностранном паспорте (то ли так совпало, то ли стало принятым в панике решением бежать куда глаза глядят?) Прошение было удовлетворено: «Иоганн Штраус, без определенного места жительства, сирота; место рождения: Леопольдштадт; возраст: 21 год; музыкант, холост, путешествует в Грац и имперские страны в поисках работы; действие паспорта: 1 год».

Отец Штрайм настаивал на скорейшей свадьбе. Однако все было не так просто. Нареченный еще не достиг совершеннолетия. Опекун Антон Мюллер подал ходатайство в магистрат о позволении его подопечному жениться на «девице Анне Штрайм, рожденной в Вене 24 августа 1802 года, законной дочери торговца пивом Йозефа Штрайма, проживающего в Туры № 81…». Об имущественном положении господин Мюллер добавил к заявлению следующую информацию: «Иоганн Штраус благодаря своему совершенствованию музыкального образования, а частично по милости высоких господ, известных братьев Шолль, объединивших музыкальную продукцию, имеет годичный доход: четыреста гульденов в звонкой монете», его избранница также вносит вклад своим рукоделием.

Прошло несколько тревожных недель. Во времена бидермейера жернова бюрократии мололи медленно. Частью системы Меттерниха являлся контроль за жизнью бюргеров до последних мелочей. Наконец 24 июня «верхней попечительской организацией» было предоставлено разрешение на брак. Иоганн Штраус, практикующий музыкальный учитель, с согласия отца невесты мог жениться на Анне Штрайм. К разрешению был также приложен брачный контракт: «…все, чем владеют оба новобрачные в настоящее время, приобретут во время брака и будут наживать, должно стать общим имуществом…»

Сам документ на вступление в брак еще долго не выдавался. Следовало прежде предоставить справку о несудимости от квартирного хозяина. И это получилось. «Учитель музыки» Иоганн Штраус за подписью домовладельца и привратника подписал записку, что Иоганн Штраус в своей квартире на Лангегасе, № 67, вел себя тихо и прилично. Справку о несудимости предстояло также подтвердить основному суду и полицейскому управлению. Затем прошло трехкратное оглашение предстоящего бракосочетания приходским пиаристским[25] пастором. И вот наконец-то пара могла венчаться: 11 июля 1825 года в приходской церкви Лихтенталь Иоганн Штраус и Анна Штрайм сказали друг другу «да». К этому времени «дева Анна» находилась шестой месяц в интересном положении.

Вскоре после свадьбы молодожены Штраусы переехали в свое первое общее жилье в Санта Ульрих. В маленьком, давно снесенном домишке Goldene Eule («Золотая сова»), по нынешнему адресу Лерхенфельдштрассе, 15, что находился как раз за углом отчего крова Ланнера, 25 октября 1825 года на свет появился первый ребенок, Иоганн Батист Штраус, будущий король вальса. В последующие годы маленькая семья часто меняла место жительства. Поначалу в 1826 году она поселилась в южном соседнем пригороде Марияхильф. Там в доме № 865 20 августа 1827 года родился второй сын, Йозеф. Затем Штраусы остановили свой выбор на доме № 31 Леопольдштадта. Оттуда все более занятому отцу семейства было гораздо ближе добираться до больших танцевальных залов, мест еженощных выступлений. Третий ребенок, Анна, увидела свет 22 декабря под крышей Zum weißen Wolf («У белого волка»). После таяния льдов на Дунае в 1830 году случилось ужасное наводнение, опустошившее Леопольдштадт. Супругам с детьми пришлось спешно бежать из обжитого места[26] и совершить очередное переселение: Леопольдштадт, № 255, Zum Einhorn («К единорогу») на маленькой Шперльгасе возле Каринтийской площади. Там 29 сентября 1831 Анна Штрайм разрешилась второй дочерью, Терезой. В 1833 году супружеская чета наконец нашла достойное уютное пристанище, где потом обитала целых 50 лет, – Zum goldenen Hirschen («У золотого оленя»), тогда Леопольдштадт, № 314, сегодня Таборштрассе, 17. В этом доме родились еще дети: 4 января 1834 года Фердинанд и 15 марта 1835-го – младший сын, Эдуард. Последний написал в своих «Воспоминаниях»: «Здесь пробуждались к жизни самые популярные композиции моего отца, здесь они впервые были опробованы и исполнены. В рабочей и спальной комнате отца размещались музыкальные инструменты, только контрабасы, тромбон и ударный инструмент стояли в соседней комнате».

Во времена выступлений Иоганна Штрауса в оркестре Ланнера в Вене был большой спрос на хороших музыкантов. Ланнеру часто приходилось делить на части свой стремительно разросшийся оркестр, и тогда Штраус тоже пробовал себя как дирижер. Когда он впервые взмахнул дирижерской палочкой – достоверно неизвестно. То, что оба молодых азартных музыканта, которых венцы любя называли «льняной головой» и «мавром», по дороге на лету должны были обмениваться их единственной рубашкой, разумеется, очередная ходовая легенда. Также легендой является то, что им приходилось представлять публике все больше собственных композиций, и вряд ли под именем Ланнера. Оба – и Ланнер, и Штраус – были самобытными музыкантами, без специального образования. Но от бесчисленных инструменталистов того времени их отличало хорошее понимание музыки, а также предвидение того, что добрые старые вальсы и в дальнейшем будут развиваться и совершенствоваться. Они создали «цепь вальсов», поставив в начале интродукцию, за которой следовали двенадцать, затем десять и, наконец, пять номеров. Все завершала кода, составленная из мотивов предыдущих вальсовых частей.

Сын Иоганн описал в предисловии к собранию произведений своего отца, как происходила совместная работа над новыми сочинениями. Оркестр уже собрался в квартире «композитора», и вот папа играл часть нового произведения, которую потом подхватывали музыканты. Затем автор исполнял целиком «чудо, приходящее на ум». Сын написал и заключительную сцену отношений Ланнера и Штрауса: «Неким утром Ланнер почувствовал себя очень плохо, а между тем к вечеру была анонсирована новая вальсовая партитура, у которой, конечно же, ни одного такта еще не было и в помине. Он отправил отцу нехитрое послание: „Штраус, посмотрите, что Вас осенит“. Вечером новые вальсы – разумеется, как композитора Ланнера, – пользовались большим успехом».

Иоганн считал, что это событие – отправная точка, когда его отец открыл свой композиторский талант и должен был отделиться от Ланнера, поскольку его сочинения издавались под чужим именем. Впрочем, биографы Штрауса видят в этом некую легенду. Они ссылаются на то, что в критиках, каталогах и скриптах[27] нельзя найти ни одного названия, которое могло бы являться подменой.

Супруги Штраус – Анна и Иоганн

Иоганн Штраус и Йозеф Ланнер

О разрыве Ланнера и Штрауса существует много версий. Согласно одной из них, Штраус, играя в оркестре Ланнера, уже имел свое собственное трио или квартет. Другая трактовка гласит, что не только из-за неуемного честолюбия Штраус организовал собственную капеллу. Просто характеры друзей сильно отличались. Ланнер был приятный, спокойный, душевный, «с фиалковыми мыслями», которые позже один из биографов назвал такими же светлыми, как и цвет его волос, а Штраус был «мавр» с угловатым челом, горящим взором, своими трепещущимися ритмами увлекал танцоров в пары…

Следует все же знать, что одна из многочисленных легенд о разрыве двух музыкантов-гениев спровоцировала настоящую сплетню. Штраус сообщил о своем уходе Ланнеру 1 сентября 1825 года. Тот уже предчувствовал событие и поэтому не был особо удивлен. Вечером, когда оркестр Ланнера играл в «Черном баране» на Виден, Ланнер собрал музыкантов и сообщил им о решении Штрауса. При этом он был немного бестактен. Между Ланнером и Штраусом вспыхнула ссора, в которую вмешались оркестранты, а затем и публика. Результат – подлинная гостиничная битва и солидный скандал.

Произошел ли разрыв столь шумно, или все было довольно мирно, как сообщают другие источники, остается навсегда невыясненным. Доподлинно известно одно: 21 ноября 1825 года у издателя Диабелли вышли первые самостоятельные композиции Иоганна Штрауса Sieben Walzer in F («Семь вальсов в фа-мажоре»). Также верно, что Штраус создал свой собственный оркестр из двенадцати человек, большей частью состоящий из музыкантов оркестра Михаэля Памера. С Памером случались все более возмутительные эксцессы, и вскоре он стал попросту невыносим. Ему пришлось преждевременно закончить карьеру скрипача вследствие прогрессирующей злокачественной язвы на руке. Он умер в 1827 году в возрасте всего 45 лет. Памер оставил потомкам сокровища: Eure an Ecossaisen (круговой танец, происходящий из Шотландии), Eipeldauer-Deutschen – старовенско-немецкие танцы, полонезы, лендлеры и вальсы.

Ниша, которую создал великий музыкант, а к тому же жажда венцев к музыкальным развлечениям и танцам пошли на пользу Ланнеру и Штраусу. В пригородах и весях вне линии валов люди нижних сословий тянулись к тому или иному плацу развлечений, и, как выразился Адальберт Штифтер, солнце-Вену окружили бесчисленные звезды. Там искали радость, шумное веселье, закуску, вино и музыку[28]. И там властвовала стихия Ланнера и Штрауса, вселяющая надежду на блестящее будущее. Хотя молодые люди и оставались друзьями, вскоре их пути разошлись. Они музицировали, соревнуясь. Бывшие коллеги стали танцевальным пульсом города, разделив наследие Памера.

30 января 1826 года статья в Венской Интеллигентной газете уведомляла, что на Большом общественном закрытом балу в «Черном баране», прежде являющемся оплотом Памера, «популярное роскошно декорированное заведение, преимущественно предназначенное для общественных балов, будет оснащено изысканным освещением, вызывающим восторг, а избранные композиции музыкального директора, господина Йозефа Ланнера, будоражащие желание танцевать, завершат картину… При входе господам будет вручена программа танцев, а дамам на память о вечере подарят букеты. Ожидается 300 гостей… Начало в 8 часов вечера, окончание в 5 часов утра…»

В зале напротив, «У белого лебедя», тоже бывшей вотчине Памера, выступал Иоганн Штраус. И не только здесь. Его первое произведение, восьмичастная цепочка вальсов Täuberln-Walzer («Вальс голубков»), Op. 1, дало резонанс, словно разорвавшаяся бомба, и как только в Дёблинге в танцевальном заведении «Фингер» прозвучал «Дёблингский вальс разрушителей», Op. 2, венцы толпами устремились в романтический пригород, дабы услышать эту композицию. Издатель Диабелли представил на рынок первые клавирные издания этих сочинений и уже в феврале 1827 года мог тешиться барышами за них.

Волну успеха подхватил и владелец ресторана Михаэль Дайс. Весной он расширил и без того немалый сад своего ресторана Zu den zwey Tauben («У двух голубей») на Хоер Маркт (Hoher Markt)[29], о чем уведомил в венской газете «Интеллигентный листок»: «Украсил обновленное заведение всевозможными кустами и цветами». Особым моментом для посетителей, как сообщил он своим «высокочтимым P. T.[30] господам гостям», «стала забота о приятной дневной садовой музыке… В каждую среду и субботу все лето под руководством господина Иоганна Штрауса 12 человек с духовыми и скрипичными инструментами будут исполнять ласкающую слух музыку…».

Это обязательство стало началом сказочной карьеры музыканта. Кстати, здесь Штраус впервые решился требовать от публики плату за вход, вместо прежних пожертвований и добровольных взносов. Дебют в ресторане совпал с периодом гостиниц, положивший начало завоеванию Вены. Захватывающее дух завоевание города началось. Штраусу было всего 22 года.

Сердца венцев принадлежали Иоганну Штраусу отчасти благодаря его веселым мелодиям, но существенное влияние на успех оказывало и его личное солирование. Биограф Штрауса Макс Шенгерр писал: «Как бы ни были хороши его композиции – надо было видеть, как он их исполняет. Да, именно видеть, а не только слышать. Наблюдать, как бледный, худощавый молодой человек… берет скрипку и, словно по заводу дьявола, начинает играть. Мгновение – и оркестр объят сатанинской силой, от него головокружение передается публике, и пока кто-то успевает понять, что произошло, вся толпа, заполнявшая зал или сад, становится единым целым, не слыша более ничего, кроме этого ритма, этого звучания, и не замечая никого, кроме этого фантастически чародейского мастера».

Иоганн Штраус рано познал восхищение публики. Кроме танцевальной музыки он также исполнял отрывки из опер и произведения других композиторов. Он мчался с бала на бал, с праздника на праздник, его торжественно встречали и ему аплодировали, он непрестанно записывал новые мелодии, которые издатель Диабелли буквально вырывал у него из рук. Решительный карьерный скачок Штраус совершил в сентябре 1827 года. Уже больше не было Памера, Штраус стал его преемником – музыкальным директором в «Белом лебеде». И уже вскоре взбудораженная публика в расточительно украшенном танцевальном зале, едва заслышав его композиции, буквально срывалась с цепи: раскрасневшиеся от танца лица; громкие крики «Бис!», следовавшие один за другим.

Где и когда должны были состояться большие балы, страстно желающая танцевать публика зачастую узнавала из газет. Так, 6 ноября 1827 года Йозеф Гаммермер, «бюргерский хозяин дома, принимающий гостей», поместил заметку в венской газете «Интеллигентный листок» о «большом общественном бале… в новом и элегантно оформленном зале „У белого лебедя“ в Россау. Нижеподписавшийся нашел повод устроить этот бал, предназначенный для многих изысканных семей, и приложит все силы, дабы сделать его блестящим. Музыка – под руководством господина музыкального директора Иоганна Штрауса. Среди указанных композиций следует выделить: Geselschafts-Walzer („Общественный вальс“) и новый галоп под названием Carolinen Galoppe („Галоп Каролины“), оба сочиненные Иоганном Штраусом…».

22 ноября музыкальный директор Иоганн Штраус лично пригласил на большой Катаринен-праздник в заведение «У белого лебедя». Он сообщил: «…нижеподписавшийся приложил много усердия, сочиняя новые танцы для этого бального праздника. По многочисленным пожеланиям будет исполнен и новый тампет[31]. Среди недавно созданных вальсов следует отметить: Wiener Launen-Walzer („Вальс венского настроения“) и Katharinen-Ländler („Катаринен-лендлер“), оба – от нижеподписавшегося. Аранжировке танцев уделено особое внимание. В этот вечер будет неукоснительно соблюдаться программа концерта, а в перерыве состоится дебют нового марша нижеподписавшегося…»

В Леопольдштадте находчивый хозяин Адам Демлинг сделал ставку на восходящую звезду венского музыкального небосвода. С осени 1827 года он пригласил Иоганна Штрауса в свой Kettenbrücke-Saal («Зал подвесного моста») – и вскоре мог радоваться громаднейшему наплыву гостей. Молодой музыкальный директор знал, как красиво отблагодарить. Он подарил этому заведению свой Op. № 4 – Kettenbrücke-Walzer («Вальс подвесного моста»). Именно этот вальс должен был поставить точку в том, кто же победит в соперничестве между Ланнером и Штраусом. Поклонники разделились на две партии: ланнерианцев и штраусианцев. И когда это сочинение впервые прозвучало во время масленицы 1828 года, поднялась невообразимая буря аплодисментов. «Это победа над Ланнером», – вероятно, все громче и энергичнее кричали штраусианцы. Сначала в самом зале, затем на улочках Леопольдштадта и, наконец, – на Виден[32]. Триумфальные возгласы донеслись и до «Черного барана», где дирижировал Ланнер. Его поклонники истово отбивались, применяя крепкие кулаки. В эту ночь на улицах Вены дебоширили и дрались основательно.

Действительно ли это так произошло? или просто искусная выдумка? Достоверно только то, что аналогично стремительному росту популярности Иоганна Штрауса у Йозефа Ланнера также был головокружительный взлет. Он был на положении музыкального директора в «Черном баране», и уже в 1828 году ему удалось добиться должности музыкального директора и в заведении Нобеля «Шперль» в Леопольдштадте, а затем в январе 1829 года – завоевать даже Редутные залы[33]. Ланнер равным образом познал шквалы оваций, и его композиции пользовались бешеным успехом. Сочинения бывших коллег начали заметно отличаться. Позже критики назовут музыку Ланнера небесной, нежной и мягко-мелодической, а Штрауса – напротив, быстрой и живой, пламенной и чувственной. Иоганн Штраус-сын однажды удачно сформулировал различие: Ланнер был мягким лириком, а его отец – деспотом. Когда он только подносил скрипку, все обязаны были его слушать.

Это властное поведение начинала ощущать и семья. Прошло то время, когда между юной супружеской четой складывались доверительные отношения, они вместе музицировали, Анна аккомпанировала композициям своего мужа на гитаре, занималась организацией выступлений и проявляла себя как вполне умелая деловая женщина. Штраус хотя и сочинял музыку дома, но был сверхнервозным, вспыльчивым, раздраженным и высокомерным. Анна все больше и больше отстранялась от ведения дел. Слишком ранний и в спешке заключенный брак супруг воспринимал как путы. Правда, семья постоянно увеличивалась, но в стенах дома Штраус редко чувствовал себя уютно.

В 1828 году Ланнер перешел от своего издателя Диабелли к Тобиасу Хаслингеру. Через пару месяцев за ним последовал и Штраус. Для Хаслингера это стало бизнесом всей его жизни. Едва успевало прозвучать какое-то новое произведение, как сразу же разгонялись печатные станки. Музыкальные занятия и домашнее музицирование стали очень модными, клавирные издания раскупались как горячие пирожки – вскоре мелодии лились из каждого второго окна. С энтузиазмом публика встречала виртуозов со всей Европы. Переломным событием 1828 года, когда соперничество между Ланнером и Штраусом получило широкую огласку, стали гастроли в Вене Никколо Паганини. Штраус тотчас исполнил в саду «У двух голубей» Паганини-вальс, а Ланнер в «Черном баране» презентовал своей публике кводлибет[34] из Паганини-мелодий. После этого о Штраусе можно было прочитать в «Сообщениях из Вены»: «Темой вальса было известное рондо с колокольчиками, из-за которого венцы попросту сходили с ума. Стоит полагать, что Штраус преподнес это рондо не совсем так, как Паганини, но когда оно прозвучало, аплодисменты были мощными и “Da capo[35], Strauss!” кричали во все горло. И теперь те, которые не в состоянии были услышать Паганини из-за высокой цены, слушали его двойника почти что даром. Чудесные рассказы о Штраусе передавались из уст в уста, к нему стремились толпами…»

В это время одно бальное празднество сменялось другим. Население Вены возросло до 320 000 человек, город прямо-таки взбудоражила танцевальная лихорадка, мания к танцам вспыхнула во времена бидермейера. После запрета – из-за противопоказаний для здоровья – отнимающего силы «лангауса»[36] модным танцем стал галоп. Он тоже предоставлял танцорам возможность выпускать пар и ощутить подлинную эйфорию. Приблизительные подсчеты показывают, что каждый четвертый венец еженощно пропадал в одном из бальных залов. Во всем этом не последнее участие принимала и тайная полиция. Она подстрекала «музыкальную индустрию» таким же должным образом, как и средства массовой информации: систему Меттерниха всегда больше устраивало, дабы люди забавлялись на вечерах танцев, нежели на политических собраниях изливали свое неудовольствие по поводу экономической турбулентности или катастрофического социального состояния. Поэтому число новых развлекательных заведений увеличивалось. Пригородные театры пользовались большим спросом; магнитом для публики стали сатиры Иоганна Нестроя и волшебные сказки Фердинанда Раймунда.

Но не только. Возникла настоящая культура препровождения свободного времени. Венские бюргеры из своих узких городских улочек начали стремиться на природу. Модным стало проводить летнее время вне города. И кто не мог себе позволить на несколько недель посетить весь пригород, удовлетворялся пешей экскурсией или фиакром в «деревни» перед венскими воротами. Оттуда добирались на маленьких осликах из Гринцинга на Каленберг[37] или на «лошадях Ниля», за название которых должны благодарить Фурверкера Ниля, в казино Цегерница в Деблинг[38]. Штраус отреагировал многими своими композициями на эти актуальные обстоятельства и моду. Он сочинил цепочку из шести вальсов: Krapfenwaldl-Walzer («Вальс Крапфенвальда»), Op. 12, Alpenkönig-Galoppe («Галоп альпийского короля»), Op. 7, и немного позже Frohsinn in Gebirge («Веселое настроение в горах»), Op. 26. Его оркестр все увеличивался, и популярность – тоже.

В сентябре 1829 года, словно бомба, Вену взорвало известие: Ланнер расторгнул свой договор со «Шперлем». Почему – осталось загадкой. Его преемником стал Иоганн Штраус. Владелец «Шперля» Иоганн Георг Шерцер предложил Штраусу шестилетний контракт с ежегодным жалованьем в 600 гульденов. Так, именно там, где двенадцать лет тому назад молодой нищенствующий музыкант делал свои первые робкие шаги в публичность, теперь он совершил триумфальное восхождение. «Шперль» в то время слыл самым блестящим заведением пригорода. Кто здесь музицировал, того озарял блеск императорского города, тот чувствовал пульс времени и мог восхищать слушателей покоряющей магией новейших вальсов. Для Иоганна Штрауса это означало, что он становился абсолютной звездой на венском танцевальном небосводе. Его сын Иоганн, подытоживая путь отца, писал: «В наше здравое время вряд ли можно себе представить, сколь стремительно росла его репутация и популярность – как композитора, так и дирижера. Период с 1830 по 1836 год, в течение которого мой отец руководил музыкой в “Шперле”, останется в истории венской музыки. Наплыв посетителей был выше нормы, восторг – безмерным, и поскольку мой отец позволял себе принимать ангажементы и от других развлекательных заведений, то во время масленицы в его распоряжении находился оркестр музыкантов примерно из 200 человек. Из них затем он отобрал себе элитный корпус – свой основной оркестр, который неутомимыми репетициями довел до совершенства, никогда прежде не свойственного частным оркестрам…»

То, что все тогда вертелось исключительно вокруг Штрауса, пришлось болезненно воспринять даже Фредерику Шопену, пребывающему с ноября 1830-го по июль 1831 года в городе кайзера. Здесь он пытался найти издателя для своего нового вальса Op. 18 – все понапрасну. «Хаслингер отложил издание всех манускриптов и печатает только Штрауса», – сетовал он с досадой в одном из писем. «Все шарманки играют сегодня Штрауса». И своей семье в Варшаву он писал: «Среди многочисленных развлечений в Вене особенно популярны вечера танцев в гостиных дворах. Штраус и Ланнер (это Свишевские Вены) наигрывают танцы во время трапез. После каждого номера им бурно аплодируют, и когда они исполняют кводлибет, то есть фрагменты из оперных отрывков, песен и танцевальных мелодий, господа еле сдерживаются от радости. Вот сколь порочны вкусы венской публики».

В это время Штраусу часто доводилось мчаться в фиакре через весь город из одного заведения в другое, дабы там лично дирижировать, – ведь «персональное руководство» было объявлено заранее. Какую гигантскую рабочую программу ему приходилось выполнять, трудно себе представить. До того как отправляться на ночные туры, необходимо было еще сочинять, проводить репетиции с музыкантами, составлять программы и вдобавок подбивать счета, что выполнял он с большой педантичностью.

Свои новейшие композиции Штраус предпочитал представлять публике в рамках больших театрализованных праздников, обычных в эпоху бидермейера. Штраус сам аранжировал инсценированные «изделия», зачастую указанные под определенным девизом, и строго следил, дабы каждая новая «предназначенная надпись» была не упущена и проставлена. Темы избирались фантастические. Назовем только некоторые. «Шперль» изведал «продукцию» вроде Rübezahls Zaubergefide im Festschmuck («Волшебная равнина Репосчета[39] в праздничном убранстве»), Kirchtag[40] im Olymp («Освящение храма на Олимпе») или Fasching zu ebener Erde und im ersten Stock[41] («Масленица в партере и на первом этаже»). В Аугартене произвела фурор роскошная «продукция» Eine Nacht in Venedig («Ночь в Венеции»), по ту сторону Дуная – церковный праздник Бригитты, а в «Золотой груше» – Bankett in Paradies («Банкет в раю»).

Всю эту продукцию объединяло то, что она была аранжирована с большими издержками. Для создания кулисных декораций Штраус частенько приглашал талантливого театрального художника Михаэля Майера. За световой эффект, создаваемый тысячами лампад, обычно отвечал друг Иоганна Штрауса, Карл Хирш, прозванный Лампочка Хирш. Изначально он хотел стать композитором и даже некоторое время брал уроки у Бетховена, но, потерпев неудачу, променял свое призвание на работу бухгалтера. Только для одного из праздников в Фольксгартене, вместе с которым также был приобщен расположенный поблизости Райский сад, Лампочка Хирш велел установить 50 000 китайских фонариков. Счет мыловара за свечи в семь раз превышал жалованье музыкантов.

Великолепными завершениями дней этих роскошных праздников становились фейерверки. Здесь Иоганн Штраус полагался на фантазию и умение искусного мастера потешных огней Антона Штуверта. Тот умел восхитить публику высоко взлетающими в ночное небо транспарантами, цветными ракетами и ярко светящимися воздушными шарами.

Обаяние, которое исходило от Иоганна Штрауса и его сочинений, выразил немецкий писатель, драматург, а позже и директор Бургтеатра Генрих Лаубе: «Весь сад Шперля в Леопольдштадте мерцает тысячами лампад, все залы открыты, Штраус дирижирует танцевальной музыкой… Характерным является начало танца. Мелодия трепетно восходит после переполненной страстью прелюдии. Она звучит трагически, как блаженство, охваченное глубочайшей болью. Венец крепко обнимает свою девушку за плечи, и они чудесно покачиваются в такт. Еще некоторое время слышится пение соловья… пока внезапно не прорывается резкая трель, и, собственно, начинается танец: пары устремляются в штрудель веселья…»

Как только современники начинали писать об Иоганне Штраусе, они попадали в мир волшебства. Читатели газет могли наслаждаться подобными описаниями: композитор легкой, свободной мелодией навевал незабываемый оттенок жизни, или – его вальсы были брызжущими искрами, которые во время восторженных танцев становятся пламенем и его самого, словно паровой локомотив, затягивают в водоворот. Другой журналист сравнивал танцевальный зал, в котором играл Штраус, с цветочным полем, «над которым несется вихрь звуков, склоняющий друг к другу головки цветов, и они блаженно трепещут самыми сокровенными ниточками их души». Рихард Вагнер, напротив, характеризовал «дивного» Штрауса как колдовского скрипача высшего класса, одним уже вступлением к очередному вальсу заставляющего содрогаться демона венского музыкального духа, «подобно Пифии[42] на треножнике».

Блестящие праздники, ликование и восторг публики – всем этим наслаждался Иоганн Штраус. Но этого ему было недостаточно. Иоганн Штраус хотел, чтобы публика всецело и полностью уделяла внимание его музыке. Он рассматривал свои композиции как произведения искусства, для него было неприемлемо, что публика явствует, танцует или удивляется иллюминации фейерверков в то время, когда звучат его мелодии. Он мечтал опробовать свою музыку в чистой концертной форме – наравне с произведениями Россини или Бетховена. И тогда у него возникла новаторская идея: сделать свои вальсы известными далеко за пределами венских пригородов, пронести их в большой далекий мир.

В ноябре 1833 года Иоганн Штраус предпринял первую гастрольную поездку в венгерский Пешт. Уже дебютный бал «короля всех вальсовых композиций», как назвали его в прессе, в роскошном Редутном зале по случаю открытия сезона масленицы сопровождался блестящим успехом. Венская публика узнала об этой нашумевшей победе из Венской театральной газеты: «Лишь только появился он в залах Амазонок Редута, едва ступил на трибуну этот Моцарт вальсов, Бетховен котильонов, Паганини галопов, Россини попурри, как из всех уголков зала вихрем вырвался пленительный горный поток аплодисментов. Господин Штраус томился в ожидании выступления, а победил первым же взмахом смычка».

Вальсовые мытарства: карикатура на Штрауса, который по зову вальса неутомимо пребывал в пути: то в Вене, то за границей

Чарльз Вильде.

В оркестре Ланнера, на подиуме Ланнер и Штраус

В Пеште Штраус попутно разрешил себе политически рискованную выходку. Венская театральная газета упомянула, что он сыграл «венгерское». Это был «Ракоци-марш»[43], посвященный легендарному предводителю освободительного движения XVIII века против габсбургского владычества. В Австрии этот марш был строжайше запрещен. И то, что Штраус сыграл его в Пеште, принесло ему большую симпатию – Венгрия восхваляла его.

Месяцы, предшествующие первой поездке Штрауса в Венгрию, принесли решительные изменения в его частную жизнь. Жилье для постоянно растущей семьи со временем стало маленьким. Наконец финансовое положение разрешило переехать в квартиру достаточных размеров. Штраус снял в доме-Олене, большом здании доходного дома со внутренним двором напротив церкви Св. Йозефа и напротив старой квартиры на площади Кармелитенплац, четыре жилые площади, которым предстояло стать адресом фамилии Штраус на целых 52 года.

Позже сын Эдуард начертил поэтажный план квартир, а также составил описание: 19 из 27 фронтальных окон с видом на улицу принадлежали Штраусам, в их распоряжении находилось свыше 13 комнат, четыре прихожие, три кухни, две комнаты для прислуги и две лестничные клетки с независимыми входами. Отец Штраус занимал собственную квартиру со входом, прихожей, приемной, кабинетом и спальней, соответственно, рабочим кабинетом. Эти апартаменты в первую очередь были предназначены для музыкальных занятий. Здесь Иоганн Штраус собирал своих музыкантов, здесь сочинял и репетировал, и здесь раскладывались инструменты. Сюда переместился венский центр танцевальной музыки. Штраус постоянно имел при себе записную книжку, куда спешно заносил все то, что приходило на ум. Если требовалась новая вальсовая подсказка, он перелистывал записи, искал мелодию, которая казалась ему подходящей, и передавал ее своим музыкантам. Двое коллег занимались басовой партией, один – средними голосами, а двое других решали, какие инструменты и что именно должны исполнять. Таким образом, композиции регулярно довершались работой отлично слаженного коллектива.

Несмотря на сверхпопулярность, Иоганн Штраус тогда впервые вступил в конфликт с полицейским управлением. У него вошло в привычку после концертов собираться с друзьями отдохнуть и развлечься. В отличие от Ланнера он не любил много пить, но зато ценил жизнерадостное общество и игру в карты. И именно это было его крестом. Венский бюргер, Карл Мориц Глюкы, дал показания полиции, что в одном из заведений Леопольдштадта его сначала опоили, а затем во время запрещенной азартной игры макао забрали 1600 гульденов. На основании этой информации Венский магистрат начал расследование. Скоро выяснилось, что в макао играют во всем Леопольдштадте, в различных кофейнях, также в «Шперле», при этом с большими ставками. Допросили ряд персон, среди которых находились сыновья владельца «Шперля» Шерцера и Иоганн Штраус. К тому времени он, отец пятерых детей, рассчитывал играть в макао в сочельник и Сильвестрову ночь 1833 года. И поскольку Штраусу дополнительно ставили в укор то, что он многократно зажигал петарды в саду гостиного двора Zum Sträusel («У букетов»), тем самым создавая пожарную опасность для окружающих гонтовых кровлей, то ему был присвоен громаднейший штраф в 900 гульденов. По тем временам это было небольшим состоянием.

В ноябре 1834 года, окрыленный успехом поездки в Пешт, Штраус вместе со своим оркестром отправился дальше. На этот раз – в Берлин. Штраус играл в прусском королевском замке и однажды – даже перед русским царем. Тот вручил ему золотую табакерку и пригласил в Санкт-Петербург. Штраусу пришлось отклонить предложение. Ангажемент со «Шперлем» не предполагал долгого отсутствия[44]. На обратном пути состоялись концерты еще в Лейпциге, Дрездене и Праге, и везде – фурор, как и в два последующих года, когда он так же восхищал тысячи слушателей во всех больших городах Германии и Брюсселе не только своей игрой, но уже одним своим появлением. Он не был слишком высокого роста, но у него были красивые, глубоко посаженные глаза, решительно рифленое чело, густые брови, кокетливые усики и ослепительно белые зубы. Его одежда была всегда безупречно элегантной, тактовой палочкой в руке он манипулировал, как настоящий правитель, но в обиходе был весьма скромен и сдержан. В отличие от Ланнера Штраус знал меру в еде и питье. Его нрав был веселым, дружелюбным и миролюбивым. Однако в домашнем кругу вся гармония исчезала, без перебранок с женой не проходило ни дня.

Счастье начало обходить дом Штраусов стороной. Чем больше возрастали профессиональные запросы музыканта, тем меньше свободного времени оставалось на семью. Иоганн все заметнее становился нетерпеливым домашним угнетателем, над супругами нависали грозовые тучи. И не в последнюю очередь из-за благоверной, поскольку с головы и до ног бюргерская Анна проявляла не только свой непредубежденный космополитический характер, но и стремление путешествовать.

История штраусовского успеха стала иметь вскоре две стороны. Та, внешне блестящая карьера, восходящая вверх, порождающая головокружение от высот, с каждым годом все трагичнее противостояла семейной жизниартиста. Пока он спешил от победы к победе, в доме-Олене верховодили ссоры да раздор. Скрипка отца Штрауса была тем божеством, под которую должны были все танцевать, как в собственном доме, так и в бальных залах. И если в первом случае это вызывало только слезы, непонимание и сопротивление, то во втором – влекло к себе тысячи сердец. Хотя Штраус со своим оркестром часто давал благотворительные концерты, дабы облегчить бедственное положение нуждающихся, и помогал совершенно чужим людям в безвыходных финансовых ситуациях, семье, однако, не доводилось чувствовать его милосердную руку.

Тем не менее он исполнял супружеские обязанности – в доме-Олене родилось еще двое детей: Фердинанд и Эдуард. Фердинанд с самого рождения был тяжело болен. Как далеко Иоганн Штраус отдалился от семьи за время своих триумфальных поездок, доказывает письмо, которое он послал 19 ноября 1834 года из Берлина Анне Штраус, «Нети». Письмо гласило, что он надеется, что супруга и семья находятся в лучшем здравии, чем при его отъезде, и он, полный тоски, ждет известия о состоянии Фердинанда. А к тому времени прошло уже две недели со дня смерти ребенка, умершего, согласно свидетельству, от «прогрессирующей водянки головного мозга»[45].

Назад в Вену – все чаще случалось, что ночью после работы Иоганн Штраус направлял свой фиакр не в Леопольдштадт[46], а в Инненштадт (Внутренний город), по нынешнему адресу: дом Тухляубен, 16, к Эмилии Трампуш. Когда и где именно Иоганн Штраус познакомился с прехорошенькой модисткой, сегодня уже не узнать. Точно установлено лишь то, что он по уши влюбился в 19-летнюю дочь хирурга, вероятно, рожденную во время военной службы ее отца в Саар в Моравии. В мае 1835 года на свет появилась дочь Эмилия Терезия. Далее последовали остальные семь. Итак, вместе со своими детьми от брака с Анной Иоганн Штраус в течение 21 года произвел на свет 14 детей.

Если Иоганну Штраусу до сих пор удавалось незаметно скрывать свои любовные интрижки, как ту, с Антонией Радингер, которой он, по крайней мере, посвятил Fra Diavolo[47] Cottillons («Котильон „Фра-Дьяволо“»), Op. 41, то теперь он открыто признавал свои отношения. Это больно задело Анну. Тем более что незадолго до рождения Эмилии Трампуш она сама подарила жизнь следующему ребенку: 15 марта 1835 года на свет появился младший сын Эдуард. К тому же крестным отцом первого ребенка Трампуш, согласно официальным документам, стал Йозеф Бергер, сосед по квартире семьи Штраусов в доме-Олене.

В первые годы своих отношений с Эмилией Трампуш, которая вскоре из Тухляубен («Альтанки») переехала в квартиру на Тифен Грабен («Глубокую яму»), а затем на Кумпфгасе («Чашечную улочку»), Иоганн Штраус жил и далее вместе со своей семьей в доме-Олене, но в отдельном помещении. Он также принимал решения по поводу воспитания детей. Скрипя зубами, Анна вынуждена была с этим мириться: семья находилась в полной финансовой зависимости от отца.

Штраус стремился все больше восхищать публику. В 1835 году он, как и Ланнер, стал величаться придворным бальным музыкальным директором. На масленицу 1836 года в Редутных залах Хофбурга он представлял свои Heimatklänge («Голоса родины»), Op. 84, а затем в «Шперле» прозвучал вальс Erinnerungen an Deutschland («Воспоминания о Германии»), Op. 87. К бурной похвале танцевальной публики той же зимой присоединилось и одобрение высочайшей инстанции. Штраус, как и Ланнер, был наделен бюргерским правом. Тогда это считалось огромным общественным взлетом.

Концертная поездка, которую Штраус предпринял осенью 1836 года, затмила все предыдущие триумфы. Прага, Лейпциг, Магдебург, Бремен, под конец Дюссельдорф, Кельн и Аахен. И где бы ни выступал Штраус, всегда и везде он был чествован и восхвален как «мастер танцевальной музыки», которая заставляет нашу кровь быстрее течь по жилам. На этот раз радость Штраус мог разделить со своей возлюбленной: Эмилия Трампуш сопровождала его в этом турне.

И снова Штраус осчастливил преклоняющуюся перед танцами Вену новыми композициями. Brüssler Spitzen («Брюссельские кружева»), Op. 95, прозвучали во время масленицы в гостином дворе «К золотой груше». Во вновь открытом Casino Zögernitz («Казино Цегерница») в Дёблинге посетителей ждал блестящий праздник под девизом Mein feuriger Wunsch («Мое страстное желание») и можно было услышать вальс Pilger am Rhein («Паломник на Рейне»), Op. 98. А на качуча-лихорадку, которую разожгла в то лето танцовщица Фанни Эльслер, Штраус ответил Cachucha-Galopp («Качуча[48]-галопом»), Op. 97. И вот вскоре вся Вена неистовствовала в пламенном ритме испанского народного танца.

Штраус, впрочем, уже давно играл не только в больших танцевальных залах перед бюргерами. В 1832 году он был назначен руководителем капеллы 1-го бюргерского полка и выступал в бравой униформе во время официальных церемоний, связанных с открытием памятников или поздравлений с торжественными датами членов дома Габсбургов. Он также отвечал за музыку во время придворных и камерных балов.

Кроме всех своих многочисленных ангажементов и поездок Штраус придавал большое значение и самообразованию. У музыкального теоретика Игнаца Риттера из Сейфрида он обучался теории музыки и продолжал брать уроки игры на скрипке. Но его рабочий метод оставался незыблемым: лучше всего Штраусу сочинялось при нехватке времени. Нередко свой вальс он дописывал в последний момент перед концертом. Тогда его многолетний друг Филипп Фарбах помогал ему в переписывании нот для музыкантов. Партитуры обычно Штраус предоставлял позже.

В октябре 1837 года Иоганн Штраус ходатайствовал о заграничных паспортах для себя и членов оркестра «в Париж и Лондон, на один год». Этому концертному вояжу предстояло стать самым масштабным и длительным в его жизни, вдобавок – с молниеносным успехом. Это был настоящий победный ход Штрауса и его 26 музыкантов, который вел в Германию, Голландию, Бельгию, Францию, Англию, Ирландию и Шотландию.

Поездку Штраус оплачивал сам. Во время турне он выступал как вольный антрепренер и не мог надеяться не только на дотации, но и на прочие пособия. Издержки возрастали астрономически: следовало перевезти в дилижансе через тысячи километров музыкантов вместе с их инструментами, а также заботиться об их питании и жилье. Поэтому, если только предоставлялась возможность, концерты давались и в городах, которые изначально планировались как транзитные.

27 октября 1837 года Штраус со своим оркестром прибыл в Париж. Французская столица приняла мага венской танцевальной музыки с распростертыми объятиями. Уже его первое выступление в Gymnase Musical («Гимназе музикаль») увенчалось блестящим успехом. Штраус играл в Тюильри перед королем-гражданином Луи-Филиппом[49], который подарил Штраусу булавку, усыпанную бриллиантами, и 2000 франков. Впредь высшее парижское общество стало для него открытым. Штраус стал душой пышных праздников.

Пресса восхваляла хорошее нюансирование и свободный темп[50] австрийского гастролера, его воодушевление и пыл и прежде всего высокий профессионализм и дисциплину оркестра. И на Сене Штраус верно придерживался своих принципов: продолжать учиться. На этот раз это была кадриль, которую он штудировал у ее мастера, Филиппа Мусарда. В Париже Штраус даже рискнул посоревноваться с Мусардом. Он выступил со своими 26 музыкантами против 80 участников мусардовского оркестра: вальс против кадрили. Публика решила – победа за вальсом.

Все парижские мэтры тогдашнего музыкального мира пришли, дабы послушать Штрауса. А среди них были Луиджи Керубини и Даниэль-Франсуа-Эспри Обер, Адольф Адам, Джакомо Мейербер и Гектор Берлиоз. Именно из-под пера последнего, которому в дополнение к основному доходу приходилось подрабатывать в прессе фельетонами, появился один из красивейших хвалебных гимнов: хотя имя Штрауса и давно известно в Париже, но никто не имел ни малейшего понятия о прецизионности, огне, интеллигентности и невероятной ритмичности его оркестра…

Еще до рождества Штраус предпринял кратковременную поездку в Руан и Гавр. На масленицу он посвятил парижанкам галоп Der Carneval in Paris («Карнавал в Париже»), Op. 100, затем в середине января в зале Св. Оноре во время маскарада его прощальным подарком стал дебют вальса Paris («Париж»), Op. 101. В его празднично звучащей коде слышна тема «Марсельезы», знаменитого революционного гимна французов, который во времена Меттерниха в Вене был под строжайшим запретом. Тем более удивительно, что музыкальный издатель Хаслингер решился напечатать вальс в неизмененном виде – и все прошло без сучка без задоринки.

1 марта Штраус покинул Париж, где он, помимо своих многочисленных выступлений, также изучал французскую музыку. Амьен, Лилль, Гент, Антверпен, Брюссель, Лувен, Льеж, Аахен и Брюгге стали следующей целью руководителя – к неудовольствию членов оркестра. Некоторые считали, что поездка затянулась уж слишком надолго. Им не хватало венской масленицы, а теперь тосковали по венской весне. Но Штраус, деспот, оставался непреклонным. В его замыслы входило покорение Англии, и он держался за эту идею и свой оркестр. Кто не желал оставаться – мог возвращаться домой. Четверо музыкантов решились на это. С остальными Штраус продолжил турне и 10 апреля на пароходе уплыл в Лондон.

Штраус, такой же гениальный стратег, как и музыкант, целенаправленно избрал время своей поездки: 28 июня 1838 года должна была состояться коронация юной королевы Виктории, на которую возлагались все надежды. Праздничное настроение этого события предоставило Штраусу шанс. Однако его первое выступление в Hannover Square Room («Ганноверской площади») стало провалом: в зале царила зияющая пустота: лондонцы посчитали плату за вход в полгинеи слишком высокой. Но уже на второй концерт в Willis’s Room («Зале Уиллиса») на Королевской улице не хватало билетов, а публика была увлечена и восхищена. И так продолжилось в дальнейшем.

В итоге с середины апреля и до конца июля 1838 года «мистер Иоганн Штраус из Вены» справился в Лондоне с 79 выступлениями. Он давал публичные концерты, увлекал публику увертюрами Россини и Мейербера, за которыми следовали его собственные композиции, а также провел множество танцевальных балов. В день коронации на улице, по которой должен был продвигаться коронационный кортеж, он неоднократно играл God save the Queen («Боже, храни королеву»). На следующей за коронацией неделе он стал звездой на праздниках английских аристократов, которые роскошью и блеском затмевали все увиденное прежде.

Успехи в Лондоне подействовали на Иоганна Штрауса, как наркотики. С начала лета 1838 года он мчался со своим оркестром вдоль и поперек острова и, в отличие от предыдущих поездок, без намеченного плана или концепции. В индустриальной Англии оркестр зачастую преодолевал многочисленные маршруты следования по железной дороге, но часто также приходилось ехать и в громыхающих дилижансах. Штраус путешествовал неугомонно и неприкаянно. Он перебрался через Ирландию, предпринял вылазку в Северную Францию. И где бы оркестр ни выступал, принимал восторги. Штраус исколесил всю Англию судорожной вереницей одного концерта за другим, утомляя музыкантов до предела: 70 концертов за четыре месяца. Этот рекорд капелла едва одолела. Музыканты роптали – истекал год, как они покинули Вену. Но Штраус не знал пощады. Он шел все дальше и дальше…

Поздней осенью 1838 года в Северной Франции оркестр был уже на исходе своих сил. Музыканты решительно требовали вернуться в Вену, но Штраус не уступал. Он ни за что не хотел возвратиться на континент, не завоевав Шотландии. И на этот раз ему удалось переубедить своих музыкантов. Наконец 3 ноября был достигнут Эдинбург. Но нечеловеческая нагрузка сказалась на Иоганне – Штраус слег было с гриппом. Однако сдаваться – об этом не могло быть и речи. Дрожа от лихорадки, он и дальше продолжал дирижировать, заглушая болезнь опиумом, и однажды превысил дозу, что едва не стоило ему жизни. В результате пришлось отправиться домой, впрочем, не упуская возможности давать по дороге один концерт за другим. Потребительское отношение к организму взяло верх. В Кале на подиуме филармонического зала Штраус потерял сознание.

Дорога домой через всю Европу для тяжелобольного превратилась в настоящую пытку. Сначала каретой его доставили в Париж, затем в Страсбург. Там состояние ухудшилось: четыре дня с высокой температурой он провел в беспамятстве. Как только самочувствие немного улучшилось, поездка продолжилась через Мюнхен в Линц, где начался настоящий горячечный бред, и бедолага казался близким к смерти. И все же Штраус достиг Вены. Мертвенно-бледного, осунувшегося, накануне Рождества 1838 года на носилках его внесли в дом-Олень. В исцеление никто больше не верил.

Но вышло все по-другому. Штраус, с юности наполненный жаждой жизни, поправился. К нему вернулись силы. Уже 13 января 1839 года он опять держал тактовую палочку, к безмерной радости венской публики. Правда, еще без кровинки в лице и слабый, но он дирижировал в заново отремонтированном «Шперле» своим новым вальсом Freuden Grüße («Радостные поздравления»), Op. 105.

Хотя во время его отсутствия Йозеф Ланнер, Филипп Фарбах и Франц Морелли лучшим образом обеспечивали танцевальной музыкой Вену, Штрауса не мог никто заменить. То, что и за границей, во внешнем мире, он достиг столь больших успехов, переполняло венцев гордостью. Штраус играл на скрипке не только в одном «Шперле» или «Груше», Штраус блистал во всем мире…

Иоганн Штраус и в последующие годы не оставался в долгу перед своими слушателями. Советы врачей его не интересовали. Будто никогда и не болел, он снова музицировал, словно одержимый злым духом. О том, что из своего длительного путешествия маэстро вернулся не с пустыми руками, вскоре узнали ненасытные к танцам соотечественники: Штраус привез в Вену французскую кадриль, которая была с воодушевлением воспринята. Как новый вид вечерних развлечений он представил в «Казино Цегерница» Soirée dansante («Вечер танцев») – некую комбинацию концертного угощения из музыки и танцев.

Итак, маг венской танцевальной музыки вернулся к своему обычному стилю работы. Уже вскоре он изрядно разогревал одержимых поклонников Терпсихоры в «Шперле», приманивал тысячи венцев на представления к Доммайеру, аранжировал восхитительные праздники и представлял свои новые произведения типа Lodoner Saisson-Walzer («Лондонский сезонный вальс»), Op. 112, или Die Berggeister («Горные духи»), Op. 113. За исключением коротких вылазок в Брюнн, Пешт и Прессбург, он больше не покидал Вену. Приглашение русского царя полгода концертировать в Павловске, где только что с помощью австрийских инженеров была открыта железнодорожная линия, он, впрочем, отклонил. Так, Штраус-старший не мог себе даже представить, что эта связь с Россией однажды сыграет на благо его сыну.

Частная жизнь Иоганна Штрауса претерпевала яростные треволнения. Он все более и более отдалялся от семьи в доме-Олене. Своих детей он, в сущности, не знал, неуемно спеша с одного выступления на другое, и фактически не находил для них времени. Он знал только одно: сыновья не должны стать профессиональными музыкантами, как он сам. В своей деспотической манере отец поставил условие: сыновьям полагается обучиться гражданским профессиям и в будущем занять достойное место в обществе.

Анна, покинутая супруга, теперь не собиралась придерживаться запретов Иоганна. Она прокладывала сыновьям дорогу в искусство, что привело к окончательному разрыву между супружеской четой. Летом 1843 года после бурной ссоры на тему профессионального будущего сыновей Иоганн Штраус оставил дом-Олень и переехал к своей второй семье, к Эмилии Трампуш. Однако там все вовсе не было просто. Возлюбленная Штрауса отнюдь не являлась уравновешенным человеком. Музыковед Михаэль Лоренц характеризует обстоятельства так: «Эта любимая могла дать Штраусу то, чего ему, видимо, не хватало у супруги. О ее человеческих недостатках, ее склонности к трате денег и жестоком обращении с детьми Штраус должен был знать, но терпел это или не хотел замечать и полностью подчинялся этой даме…»

Венцы узнали, что Штраус, как ранее Ланнер, оставил семью, но продолжали восхвалять своего короля вальса. Для десятилетнего же Шани разлад брака родителей стал настоящим потрясением. Он страстно принял сторону своей превыше всего любимой матушки.

Музыкальное творчество Иоганна Штрауса не пострадало от семейных передряг. Его честолюбие оставалось несломленным, а усердие поддерживало его на плаву. И даже тогда, когда в венских танцевальных залах и заведениях его еженощно чествовали и восхваляли, он желал съездить снова во Францию и Англию за бо2льшим. Во время его отсутствия Ланнер один проводил придворные балы. Поэтому после того как Штраус вернулся, он принимал все меры, чтобы на него опять была возложена эта почетная миссия. В январе 1840 года обер-гофмейстер[51] наконец решил: Штраус попеременно с Ланнером будет играть на придворных балах. В «служебной униформе», как требовал того позже обер-гофмейстер, в красном фраке и белых штанах, а не в «черной цивильной одежде». Титулом k.k.[52] придворного музыкального бального директора Штраус был награжден гораздо позже, в январе 1846 года.

Дабы держать внимание и любовь своей публики, ему приходилось всегда придумывать что-то оригинальное. Во время Катаринен-праздника в «Шперле» он удивил концертным открытием к балу, который состоял из шести пунктов программы – «музыкальных серенад», наиболее изысканно из которых прозвучала увертюра Бетховена «Эгмонт». Она вызвала такие же восторженные аплодисменты, как и новая фантазия Штрауса, Erinnung an Ernst oder Der Carnaval in Venedig («Воспоминания об Эрнсте, или Карнавал в Венеции»), Op. 126, – реминисценция на немецкого гениального скрипача Генриха Вильгельма Эрнста, который намедни околдовал венскую публику.

Иоганн Штраус являлся любимым и почитаемым королем вальса, но все же ему приходилось каждый раз заново отстаивать этот титул. Ланнер тоже умел увлечь публику. Его вальсы Hoffnungs-Strahlen («Лучи надежды»), Die Romantiker («Романтики») или Talismane («Талисманы») делали его звездой. В противовес Штраус ответил Elektrische Funken («Электрическими искрами»), Op. 125, или Die Dämonen («Демонами»), Op. 149. Штрауса выделяло то, что он на лету схватывал музыкальный тренд и общественные веяния и переносил их в свои композиции. К его высшей заслуге можно отнести популярно преподнесенные слушателям лучшие творения гениев музыкальной культуры. И как высоко он ценил эту культуру, доказал в 1841 году – году основания филармонии – своими Musik-Verein-Tänzen («Танцами музыкального общества»), Op. 140, прозвучавшими впервые в «Шперле».

В апреле 1843 года музыкальную жизнь города Вены постигла тяжелая утрата: умер Йозеф Ланнер. От «тифа и паралича легких», как было записано в свидетельстве о смерти. Вокруг кончины Ланнера возникло множество пересудов. «На похоронах известного и почитаемого капельмейстера, чей смычок так часто вызывал радостное восхищение, – как писала Театральная газета, – в деревне Дёблинг царило небывалое столпотворение. Туда, за город, совершили паломничество 20 000 человек, свыше 400 карет заполонили улицы».

Смерть Йозефа Ланнера сделала Иоганна Штрауса единственным королем вальса города. Но долго таковым ему не суждено было оставаться. Уже в октябре следующего года на венском вальсовом небосводе взошла новая яркая звезда: Иоганн Штраус-сын. Для отца это стало настоящим потрясением. Он видел себя единовластным владыкой на вальсовом троне, но ему пришлось признать, что его сын неожиданно дотянулся до его уровня. Иоганн Штраус начал вставлять сыну палки в колеса. В конце концов между отцом и сыном вспыхнула настоящая война.

Лакуна, которую образовала смерть Ланнера, стала огромной. Его прекрасный, отлично сыгранный оркестр не мог самостоятельно удержаться на плаву. Стремление же танцевать у венской публики оставалось неуемным. Поэтому Иоганну Штраусу приходилось работать практически круглосуточно. На масленицу 1846 года как «вечно юный старый мастер» он дирижировал своим оркестром из более чем 200 музыкантов на 76 балах. Летом он играл так же успешно каждую ночь на вечерах танцев, балах и летних праздниках. И как у него между делом получилось сочинить столь гениальный вальс, как Loreley-Rhein-Klänge («Рейнские песни Лорелей»), Op. 154, наверное, навсегда останется загадкой. Более того, летом 1846 года ему удалось привлечь Ференца Листа к сотрудничеству на благотворительном концерте в Брюле, возле Медлинга. Празднество стало одним из гигантских open-air спектаклей со 120 000 посетителей.

К тому времени Иоганн Штраус уже давно не проживал в доме-Олене. Поскольку ему приходилось содержать и вторую семью, то так много денег, как прежде, уже не текло в Леопольдштадт. В августе 1844 года Анна Штраус подала на развод. Последовала очередная длительная затяжная «Война роз», пока окончательно не наступило расторжение брака в 1846 году. Со всеми относящимися к этому последствиями – вплоть до ареста «Шперль»-гонорара из-за невыполнения алиментного обязательства и до скрытия униформ, которые требовались Штраусу как капельмейстеру Первого бюргерского полка.

Трое сыновей Иоганна Штрауса-старшего: Иоганн, Эдуард и Йозеф

Анна Штраус, любимая супруга и мать четверых композиторов

Как далеко в ту пору Штраус отдалился от своей первой семьи, доказывает его завещание от 10 октября 1847 года, в котором он назначил универсальными наследниками свою спутницу жизни Эмилию Трампуш и ее детей. На следующий день он также оформил дарственную, где все свое имущество переписал на Эмилию Трампуш. Он не мог и предположить, что этим создает основу для многолетних и в высшей степени нелицеприятных наследственных споров.

Революционный 1848 год лишний раз продемонстрировал, сколь велико различие между отцом и сыном и в убеждениях. Тогда как юный, горячий сорвиголова Шани, Штраус-младший, симпатизировал революционерам и в гостинице Grüne Tor («Зеленые ворота») сыграл и даже трижды повторил «Марсельезу», то k.k. придворный бальный музыкальный директор оказался высоко консервативным, «закоренелым кайзеровцем» и сочинил в честь победы кайзеровских войск в Северной Италии Radetzkymarsch («Марш Радецкого»). Именно этим произведением Штраус-отец сделал себя бессмертным на все времена.

Впервые «Марш Радецкого» прозвучал 31 августа 1848 года в садовом заведении на Вассергласисе. Там, где сегодня простирается Штадпарк, состоялся «Праздник победы в честь отважной армии в Италии и для поддержки раненых воинов». Бриллиантовый «Марш Радецкого» произвел эффект разорвавшейся бомбы. Зажигательная начальная тема, средняя часть из старой венской песенки – что связало многих добровольцев из Вены с войсками Радецкого, стремительность марша – все это восторгало ликующую публику. Громогласно требовали повторения.

Весной 1849 года Штраус предпринял еще одну гастрольную поездку в Германию и Англию, однако она оказалась гораздо короче и менее триумфальной, нежели первая. Опять в Вене он дирижировал несколько раз с большим успехом. Его оркестр славился как лучший после оркестра Венской придворной оперы[53]. В его арсенале было до 152 вальсов, 32 кадрили, 13 полек и 18 маршей.

22 сентября 1849 года произошел скандал. Венская общественность проводила в Редутном зале Хофбурга роскошный праздник в честь фельдмаршала Радецкого. На праздничный обед были приглашены 250 знатных гостей, о тафельмузик[54] должна была позаботиться капелла Штрауса. Но господин придворный бальный музыкальный директор не появился. Не прозвучал и новый Radetzky-Bankett-Marsch («Банкетный марш Радецкого»), анонсированный ранее.

Штраус занемог. Вероятно, от одного из своих внебрачных детей он заразился скарлатиной. Иоганн Штраус-старший скончался 25 сентября в 45-летнем возрасте в доме своей возлюбленной, в «Рамхофе» на Кумпфгасе. Эмилия Трампуш с детьми еще в ночь смерти покинула их общую квартиру. Описание этих обстоятельств Эдуардом Штраусом, многими воспринятое как неправильное и со злым умыслом, являющееся вопиющим противоречием судебной инвентарной записи, гласящей следующее: «Только несколько часов спустя моя мама узнала о несчастной кончине супруга[55]. Она послала моего брата Йозефа в квартиру отца на Кумпфгасе. Тот нашел несчастного почившего лежащим на полу на деревянных рейках, которые были вынуты из остова его кровати, которая уже исчезла. При этом сама “подруга” еще не полностью растворилась в “дружбе”. Согласно дарственной, она спешно промотала ранее оставленное ей состояние в 60 000 крон, а с целью прибыли “удалила” лампады на месте упокоения своего “друга”, дабы иметь возможность их реализовать!»

А вот погребение короля вальса было достойным. Вся Вена провожала своего кумира. Музыканты оркестра от квартиры до собора Святого Стефана на руках несли гроб, на котором лежала красная униформа придворного бального музыкального директора с треуголкой и шпагой. После благословения на запряженном четверкой парадном катафалке усопшего подвезли к воротам Шоттентор, и оттуда опять сами члены оркестра доставили своего руководителя до кладбища в Дёблинге. Под звуки его последнего вальса Wanderers Lebewohl («Прощание странника») Иоганн Штраус был уложен в место своего упокоения – возле Йозефа Ланнера. В 1904 году останки обоих музыкантов были эксгумированы и перенесены в почетные могилы на Центральном кладбище Вены.

Дальнейшая жизнь Эмилии Трампуш и ее детей окутана слухами. Утверждение, что она была полностью лишена средств к существованию и поэтому вынуждена была забрать все ценное из квартиры и позже даже похитить фонари на кладбищенской могиле, опровергают протоколы слушания завещания. Эмилия Трампуш и ее дети унаследовали 970 гульденов, часть Анны Штраус и ее детей составила 194 гульдена. Эмилия Трампуш сумела себя вскоре утешить – в апреле 1851 года у нее родился сын по имени Эрнст Эмиль, отец был неизвестен.

Из детей Эмилии Трампуш и Иоганна Штрауса малолетний возраст пережили только трое. Эмилия, рожденная в 1835 году, стала актрисой и играла небольшие роли, в том числе в театре в Йозефштадте. Иоганн, 1836 года рождения, рос воспитанником пансиона в просветительном заведении Линца и затем поступил в Венскую нойштадтскую военную академию, дабы стать офицером. «Слабенький» физически, как и его отец, он не подходил для этой профессии. Он стал служащим в одном из магазинов по продаже шелка, потом оставил его в надежде на достойный заработок. Со своими братьями Иоганном и Йозефом с шампанским он праздновал в «Шперле» «братание». Посещение их квартиры было под строгим запретом Анны Штраус. К своему несчастью, он последовал совету сводных братьев уволиться из магазина по продаже шелка и подать заявку в DDSG, «Первое Дунайское пароходное общество». Это общество его не приняло, и в результате пришлось довольствоваться жалованьем домашнего учителя. В возрасте 21 года он умер вследствие заболевания почек и «упадка сил».

О грустной истории Клементины общественность узнала из анонимного письма читателя от 13 октября 1878 года в «Пикантных страницах». Девушка влачила убогую жизнь цветочницы и не получала никакой поддержки от своего сводного брата, придворного бального капельмейстера. «Пикантные страницы» даже призывали читателей к пожертвованиям и сами выставили 10 гульденов в распоряжение. На следующий день Клементина появилась в редакции. Густав Леви, главный редактор и собственник «Пикантных страниц», описал своим читателям детали: «Фрейлейн Клементина Трампуш, дочь Иоганна Штрауса-старшего, появилась в нашей редакции в воскресенье перед обедом. Она просто, но чисто одета, ее лицо передает удивительное сходство с Иоганном Штраусом-младшим. Во время своего несмелого появления она сначала не могла решиться взять 10 форинтов[56], которые мы ей вручили. Только когда издатель заверил ее, что был знакомым ее отца и другом ее умершего брата Иоганна Трампуша, и когда показал ей фотографии обоих, у нее потекли слезы, и девушка попросила оставить ей снимок ее доброго брата (фото отца она носила с собой). Таковое ей было обещано, как только будет сделана копия. С трясущимися руками она согласилась с этой услугой и стала немного доверчивее при разговоре. Клементина рассказала, что ребенком была любимицей своего отца, а после его смерти началась история ее страданий. Мать часто ее мучила, так как считала убийцей Штрауса-отца, который от нее заразился скарлатиной. Дальше она вспомнила, как однажды в припадке ярости мать била ее головой о стену, пока она не потеряла сознание и на долгое время не лишилась памяти. Из Ибса[57], куда ее отвезли, она пешком добралась до Вены, чтобы снова увидеть своих брата и сестру. Тогда мать выделила ей каморку, единственным предметом обстановки которой был мешок соломы. Мать до такой степени истязала несчастную, что той пришлось пригрозить матери дать показания о правонарушении добрососедских отношений в полицию. Вероятно, это стало поводом того, что однажды мать исчезла вместе со своей старшей дочерью, оставив Клементину беспомощной. Брат привел сестру в монастырь “Дочерей Божьего Спасителя”, где она провела несколько лет. После выхода из монастыря Клементина нашла занятие у мастерицы искусственных цветов, в чьей небольшой фабрике она и сегодня работает за недельное вознаграждение в 3 форинта. Бедняжка описала, как трудно становится на эти скудные доходы сводить концы с концами; от маленькой комнатушки, в которой она с давних пор проживала, придется отказаться, поскольку при нынешней дороговизне для нее недоступна арендная плата в 5 форинтов. Когда она два года тому назад обратилась к более устроенному сыну ее отца, k.k. придворному музыкальному директору Иоганну Штраусу-младшему, тот передал ей 15 форинтов со значением, что хочет и в дальнейшем заботиться о ней. На следующей встрече на вилле Штрауса (Хецендорферштрассе) Иоганн рассказал ей, что мастериц искусственных цветов ангажируют в Америку с оплатой два доллара в день. Она могла бы представиться американскому посланнику, а стоимость поездки он согласен оплатить. Клементина не видела себя в этой поездке, и только после уговоров, в которых также участвовала госпожа Этти Штраус (она вручила ей различные средства против морской болезни), девушка решилась на поездку. Но из этого ничего не вышло – в американском представительстве дали понять, что Клементина слишком слаба для переправы».

Шани исполнилось восемь лет, когда семья обосновалась в доме-Олене. Таким образом, он переезжал со своими родителями семь раз. В их новом обширном месте обитания семья наконец-то приобрела достаточно столь необходимой им площади, поскольку к тому времени у четы Штраус было уже четверо детей: Иоганн, Йозеф, Анна и Тереза. Вести домашнее хозяйство помогали сестра Эрнестина, на четыре года старше брата, Иоганна Штрауса, и сестра Анны, Жозефина. Вскоре к Штраусам переселились и родители Анны – Йозеф и Мария Штрайм. От гармоничного и мирного сосуществования большая семья была далека. Анна снова и снова находила основания для сетования: в доме царили лживость, зависть и ссоры.

Совместная жизнь с главой семьи складывалась вовсе не просто. Иоганн Штраус-отец практически не ночевал дома. Он не пил, не курил, но после того как в бальном зале изрядно разогревал настроение и доводил публику почти до безумия, не мог просто так отложить тактовую палочку и идти домой, как обычный служащий после проделанной работы. Часто он засиживался с друзьями до самого рассвета. Вероятно, маэстро не всегда мог устоять и перед женскими чарами – ведь к нему вереницей слетались сердца. Когда же чествованный «композитор» наконец приходил домой, то требовал абсолютного покоя, притом далеко за полдень, а после обеда начинались музицирование и репетиции, тогда уже он не допускал никаких беспокойств.

Анна не мирилась с подобным образом жизни. Самоуверенная и энергичная, она не выносила критики и упреков и не была женщиной, готовой молча терпеть и принимать все беспрекословно. Это отравляло атмосферу дома. Как писал Шани годами позже, он не находил ничего хорошего в своей юности, поэтому предпочитал о ней молчать.

И все же в доме-Олене музыка слышна была постоянно. Помимо популярных уличных мелодий, напеваемых и насвистываемых на всех углах и перекрестках Вены и накручиваемых шарманщиками во дворе пространного доходного дома, музыка лилась изо всех окон: под присмотром снисходительных домашних учителей подростки весь божий день наигрывали что-то на клавире. Во времена, предшествующие радио и телевидению, вечерами в семьях принято было заниматься домашним музицированием. Интереснее всего было в апартаментах Штрауса-отца. Тут почти ежедневно в послеполуденный час звучали новые вальсы, тут рьяно сочиняли, репетировали, что-то разучивали. Присутствие детей при этом не было желанным, но Иоганн с братьями находили лазейки для тайного подслушивания. Так музыка проникала в их кровь и плоть.

Сильнее всех музыка волновала Шани. С раннего детства он любил мелодии и ритмы и восхищался своим отцом. Правда, когда Иоганн заканчивал основную школу, а затем «два года техники», ему не часто удавалось видеть главу семейства. Пользующийся спросом музыкальный директор уже тогда привлекал до трех капелл, каждую ночь несся из одного бального зала в другой, где лично дирижировал парой номеров, а затем передавал руководство дирижеру оркестра.

С 1837 года оба мальчика, Иоганн Штраус-младший и его брат Йозеф, Пепи, грызли гранит науки (протирали штаны) в начальной гимназии Венского шотландского монастыря. Тогда они вообще не имели возможности видеть и слышать отца, поскольку осенью тот отправился в свою большую гастрольную поездку, а писать письма не было его коньком. В то время Иоганн Штраус с жадностью проглатывал газетные сообщения об успехах отца за границей. Он был горд за него, радовался воодушевлению, производимому отцом повсеместно у публики, и не мечтал ни о чем более страстно, чем идти по его стопам.

Об этом, однако, Штраус-старший не хотел абсолютно ничего знать и слышать. Он сильно любил музыку и наслаждался ответной реакцией слушателей, но настолько же хорошо он был знаком и с оборотными сторонами своей профессии. Ночной образ жизни, утомительные поездки, изнурительные перипетии как руководителя частной капеллы – это было не для его сыновей. К тому же конкурент из собственной семьи – это, вероятно, было последним, чего он мог себе пожелать. Отец твердо постановил: мальчики должны обучаться гражданским профессиям и создавать себе надежное существование. С этим мнением должны были считаться прочие члены семьи. Домашний уклад жизни сильно пошатнулся, когда в 1836 году сестра Эрнестина объявила, что выходит замуж за Карла Фукса, одного из оркестрантов штраусовской капеллы.

Когда Иоганн Штраус в конце 1838 года измотанный и смертельно больной вернулся домой из своей длительной гастрольной поездки, финансовое будущее семьи повисло на волоске. Он был единственным кормильцем, и если он дальше не смог бы дирижировать и сочинять – что тогда? В какой мере критичной была ситуация, говорят обстоятельства: Иоганн и Йозеф пели в хоре св. Леопольда, что освобождало их от уплаты за обучение в школе. Будущий король вальса с радостью выполнял функцию хориста – музыка составляла его жизнь.

Отец Штраус оправился от своей тяжелой болезни. Вскоре он опять был увеселяющим мастером танцевальных залов. Едва Иоганн Штраус-младший окончил с «посредственным успехом» начальную гимназию, отец наметил вехи дальнейшей служебной карьеры старшего сына. Он послал его в политехнику – в торговую школу института. После завершения учебы выпускника в перспективе уже ожидало солидное место, обещанное отцу Штраусу шефом одного большого банковского дома. А у Иоганна-сына между тем все сильнее проявлялся интерес к музыке. Отец разрешил Иоганну и Йозефу – Эдуард был еще слишком маленьким – обучаться игре на клавире. Он не имел ничего против того, чтобы моравский органист Венцель Плахи разучивал с его сыновьями произведения Баха, Моцарта и Бетховена. От слишком занятого своими проблемами и выступлениями отца ускользнуло, что парни не просто так бренчат себе, а занимаются делом с полной отдачей. Братья держали ушки на макушке, когда отец проводил репетиции своих концертов, и сумели вобрать в себя его стиль, который подслушали, а затем воссоздавали его, играя в четыре руки.

Иоганн Штраус-младший

Дом, где маленький Иоганн Штраус-младший сочинил свои первые вальсы

Это умение стало роковым для мальчиков. Бывая в гостях вместе с матерью, музыкально одаренной женщиной, он с ней с увлечением исполнял своим знакомым произведения отца, и вот вскоре об их таланте заговорили вокруг. В один прекрасный день издатель Карл Хаслингер поздравил отца с его столь музыкально одаренными сыновьями. Тот ахнул от удивления. Немедленно вызвал Шани и Пепи к себе. Оба пробирались к нему в комнату, не ожидая ничего хорошего. И когда он приказал им сыграть на его вертикально стоящем клавире, те робко сказали, что не умеют играть на таком инструменте. «Ну хорошо, – воскликнул отец, – рояль из квартиры сюда!» Инструмент был принесен, оба проявили себя мастерски и даже исполнили оркестровые голоса. Отец внимательно слушал. Явно взволнованный, он наконец похвалил: «Мальчики, вы играете неподражаемо». Больше папа ничего не сказал, но одарил каждого из сыновей красивым пальто.

Отец не мог даже предположить, что мальчикам когда-то предстоит стать профессиональными музыкантами. Личный опыт свидетельствовал о том, что судьба музыканта тяжела. Дабы кое-как перебиваться, многим приходилось подрабатывать кельнерами, слугами в ресторане или просто слугами; «музыкальная биржа» в гостинице «город Белград», где иногда везло получить кратковременный случайный ангажемент, выручала ненадолго. Отец изначально высказал матери свое мнение о дальнейшей карьере Иоганна, поэтому Анне Штраус пришлось относительно рано самостоятельно поддерживать музыкальное дарование своего первенца. Возможно, именно она своевременно разглядела его талант и заодно своим ярко выраженным бизнес-чутьем предугадала также финансовый потенциал, заложенный в «музыкальной коммерции». Но, может быть, ей просто хотелось подобным образом вести себя из-за оппозиции к супругу, не желавшему не только способствовать музыкальной карьере сына, но, напротив, упрямо ей препятствовавшему.

Предметы товароведения, коммерческой географии и бухгалтерии были Иоганну Штраусу-младшему решительно не по вкусу. Он в них не преуспел ни на йоту и на лекциях был непозволительно невнимательным. Однажды ему вздумалось что-то тихонько напеть с нотного листа. Позабыв, что находится на уроке, он продолжал выводить мелодию, но уже в полный голос. За столь неподобающее поведение Иоганн был навсегда отстранен от занятий. Отец Штраус попытался спасти то, что еще можно было уберечь. Он организовал «подмогу-репетиторство» по бухгалтерскому учету в лице главного бухгалтера Нижнеавстрийской сберегательной кассы Людвига Шейрера. Однако напрасно. Эдуард так описал это в своих «Воспоминаниях»: «У Иоганна, впрочем, не было ни малейшего стремления и рвения к этим дисциплинам. Он не только не учился, но и нисколечко не заботился о том, что господину преподавателю тщетно приходилось ждать его часами, и прогуливал уроки – брата интересовала одна только музыка!»

То, что Иоганн бойкотирует и приватные занятия, возмущало отца. Но не только это: в течение длительного времени в доме-Олене за 60 крейцеров Иоганн занимался с девочкой-соседкой уроками клавира, а заработанными деньгами оплачивал свое тайное обучение игре на скрипке. Его преподавателем был Франц Амон, первая скрипка отца, который сильно рисковал из-за этой негласной акции. Господин Амон советовал Шани упражняться перед зеркалом, дабы стать первоклассным «скрипачом-руководителем», импозантно вести смычок и элегантно держаться на публике. Однажды, когда Иоганн как раз рьяно упражнялся перед зеркалом, в комнату неожиданно вошел отец. «Что, – крикнул он, ужасаясь, – ты играешь на скрипке?» Затем последовало бурное и неприятное объяснение. Шани настаивал на том, что хочет стать музыкантом-профессионалом, отец, как и прежде, неистовствовал.

Летом 1843 года каплей, переполнившей чашу терпения родителей, стал тот факт, что Анна Штраус поддерживала музыкальное обучение своих сыновей вопреки воле отца. Дело дошло до громкой ссоры, более резкой и продолжительной, нежели были прежде. В результате отец Штраус покинул дом-Олень и свою семью, от которой уже давно прилично отдалился. Для Анны Штраус развод являлся тяжелым ударом не только в моральном, но и в финансовом отношении. У Иоганна Штрауса-старшего хотя и были высокие сборы, но деньги доставались новой семье. В дом-Олень поступали лишь те крохи, которые маме удавалось с трудом выбить. А то, что в падкой на танцы Вене музыкой можно заработать много денег, супруга капельмейстера успела познать. Теперь Анна сделала ставку на своего старшего сына – уж его-то матери не пришлось убеждать стать профессиональным музыкантом.

Анна Штраус не экономила на музыкальном образовании Шани. Она нанимала лучших учителей. За Францем Амоном последовал балетный коррепетитор[60] Придворного оперного театра Антон Кольман. Он выдал Шани отличное свидетельство, где охарактеризовал своего ученика как хорошего скрипача и подтвердил его талант. Йозеф Дрехслер, соборный капельмейстер церкви «У девяти хоров ангелов»[61] при дворе и признанный мастер игры на генерал-басе[62], напротив, менее хвалил. Он был долго домашним композитором Леопольдштадтского театра, сочинил песню «Хороший братец»[63] для волшебной сказки Фердинанда Раймунда «Крестьянин-миллионер», а на склоне лет обратился к церковной музыке. Герр Дрехслер надеялся, что из Шани получится успешный церковный музыкант. Тем сильнее было его разочарование, когда однажды он застиг своего ученика за импровизацией на органе вальсовых мелодий. Он был вне себя, его реакция была короткой и ясной: «Из Вас ничего не выйдет!»

Однако экзаменационную работу Иоганна оценил положительно. Будущий король вальса впервые выступал перед публикой в церкви при дворе с хоралом Tu qui regis totum orbem[64] для духовых инструментов и четырех голосов. Но уже тогда у него были совсем другие цели. Он хотел основать собственный оркестр, сочинять танцевальную музыку и восхищать публику в больших развлекательных заведениях города, как и его отец. И то, что он должен зарабатывать деньги, в чем семья безотлагательно нуждалась, ему тоже было понятно.

В Вене эры Меттерниха все должно было подчиняться власти, в том числе развлечения и музыка. Для выступлений с оркестром Иоганну Штраусу требовалось официальное разрешение. Поэтому 31 июля 1844 года он уведомил магистрат, что хотел бы «зарабатывать как музыкальный директор». 3 августа он подал письменное прошение. К тому времени он играл на скрипке в церкви при дворе, но не официально, а только в приватных кругах, вызывая при этом одобрение слушателей. «Я предполагаю играть с оркестром из 12–15 персон в гостиницах и в Хитцинге у Доммайера, который заверил меня, что я смогу проводить у него музыкальные выступления, как только мой оркестр будет в форме. С остальными заведениями я пока еще не определился, но думаю, что буду достаточно занятым и стану неплохо зарабатывать…» Дни проходили в тревожном ожидании. Во-первых, отец Штраус был официально проинформирован о намерениях своего старшего и также подал заявление в магистрат о получении разрешения влиять на воспитание своих «несовершеннолетних» детей. На счастье, это заявление пошло по бюрократическим коридорам и до его решения прошли годы. Во-вторых, полицейская дирекция, что занималась этим заявлением, требовала согласия отца, ведь «просителю», в конце концов, исполнилось всего 18 лет[65]. Но Шани везло. Его прошение с приложенным свидетельством профессора Дрехслера было одобрено. 5 сентября собрание магистрата большинством голосов решило, что поскольку этот вид заработка является свободным занятием, то не требует ни совершеннолетия, ни разрешения отца.

Теперь настал черед Шани. Ему предстояло собрать оркестр. И он приступил к делу со свойственным семье Штраусов пылом. Он выбирал инструменталистов на музыкальной бирже в гостинице «Город Белград» и велел им сыграть. 8 октября перед 24 кандидатами лежал профессионально подготовленный договор. Среди прочего он гласил, что музыканты должны молча входить и покидать пространство оркестра, не имеют права предоставлять своих заместителей, должны беспрекословно выполнять распоряжения капельмейстера и, если будут навеселе во время репетиции или на выступлении, пусть рассчитывают на немедленное увольнение…

Музыканты подписали. Уже с этого момента стало ясно, что сын обучился приемам ведения дел у отца. Он часами репетировал в почти лихорадочном темпе. С точностью и прецизионностью штудировал с музыкантами вальсы, кадрили и польки, которые написал в спешке в последние недели, – наконец венский танцевальный капельмейстер разобрался с репертуаром. Не менее важным было найти соответствующее заведение, а это было вовсе не просто. Отец Штраус достиг вершины своей популярности, публика была у его ног, его выступления для властителей гостиниц являлись гарантией успеха и сулили большой куш. Его никто не хотел упустить. Кафетер Фердинанд Доммайер за городом в Хитцинге был исключением. Он почувствовал деньги и решился дать Штраусу-сыну шанс на сенсационный дебют в своем элегантном, посещаемом светскими гостями заведении, находящемся на месте нынешнего парк-отеля «Шенбрунн».

Иоганн Штраус-младший умел также привлечь внимание публики. Уже 2 октября в «Театральной газете» появилась статья под названием «Новый капельмейстер Штраус». В ней говорилось, что сын славноизвестного капельмейстера и первого вальсового виртуоза Европы будет официально выступать в казино Доммайера в Хитцинге во главе собственного оркестра. Отец Штраус скрипел зубами. Ему исполнилось 40 лет, и он находился в зените славы. Со времени смерти Ланнера он являлся единственным королем вальса – и вот: появился «новый капельмейстер Штраус», который к тому же был его собственным сыном. Доходя до белого каления от ярости, он даже в судебном порядке пытался помешать своему несовершеннолетнему сыну. Напрасно. Все шло своим чередом.

12 октября 1844 года «Венская газета» писала: «Приглашение на Soirée dansante[66], который состоится во вторник, 12 октября, при любой погоде в казино Доммайера в Хитцинге. Иоганн Штраус (сын) будет иметь честь впервые дирижировать своим личным составным оркестром и, помимо различных увертюр и оперных пьес, представит также многие из своих собственных композиций. Благосклонность и милость высокоуважаемой публики примет преданный Вам Иоганн Штраус-мл.».

Уже одно это уведомление вызвало неслыханный ажиотаж. Но отец не отступал: он подкупал и запугивал хозяев гостиниц, дабы сын не получил в свое распоряжение ни одно заведение, а с Доммайером он даже подрался. Но все прошло хорошо. Уже пополудни в направлении Хитцинга началось настоящее светопреставление. Кто побогаче – ехал в дорогостоящем фиакре, другие воспользовались предшественником автобуса, регулярно курсирующим до Хитцинга, – «общественным экипажем»[67], где казино Доммайера являлось последней остановкой. Несмотря на давку, можно было услышать, как муха пролетит, когда Иоганн Штраус впервые поднял смычок и прозвучала увертюра Даниэля-Франсуа-Эспри Обера. Это стало затактом его беспримерной полувековой карьеры.

Как после писала «Театральная газета»: «…белый как мел, взволнованный, со своей черной кудрявой головой и горящими глазами, любимец дамской аудитории Иоганн Штраус был приветствован шумными овациями. Его композиции Sinngedichte („Эпиграммы“), Op. 1, и Gunstweber („Искатель благосклонности“), Op. 4, пришлось повторить многократно, а вальс до перерыва – целых 19 раз. Когда наконец прозвучал отцовский любимый вальс „Лорелей“, битву можно было считать выигранной. Публика рыдала и смеялась, – одним словом, ликовала. Слушатели подняли дебютанта на руки и пронесли его триумфально через весь зал».

О «Праздничном вечере для венского танцевального мира» газеты писали взахлеб. Пианист Игнац Мошелес сообщал, что успеху вечера сопутствовало отличное обслуживание господина Доммайера, его превосходные напитки и его известная всем гурманам кухня, что еда – у него в крови. Юморист Мориц Сапфир писал, что Штраус-отец проливал вальсовые слезы, а мать «взволновалась до галопа». Позже наиболее часто цитируемой стала формулировка юмориста Франца Виста «Доброй ночи, Ланнер, доброго вечера, Штраус-отец, доброе утро, Штраус-сын!»

Фактом стало то, что мама присутствовала на дебюте сына, а отец – нет. Тот лишь послал осведомителя, друга Лампочку Хирша. И своему издателю Хаслингеру он якобы дал поручение организовать акцию создания помех выступлению Штрауса-младшего. Однако небольшая группа клакеров[68], организованная им, затерялась в общем хоре ликования. Так от «вальсовых слез» отца не осталось и следа. Если ему что-нибудь и оставалось, так это «топать ногами».

Иоганн Штраус вставил в свою программу отцовский известный и всеми любимый вальс Loreley-Rheinklänge («Плач Лорелей на Рейне»). Тем самым он проявил дипломатическую сноровку: дань уважения к искусству отца. Но это являлось и важным доказательством того, что он не прочь выступить его «конкурентом».

Конкурентная борьба, что разразилась между отцом и сыном, лежала на совести Штрауса-старшего. Он никак не мог смириться, что с этого времени в Вене существуют две Штраус-капеллы. Просто отмахнуться он не мог и решил воспользоваться своей властью. Штраус-старший добился от многих хозяев заведений, которые поднимали свои доходы благодаря его выступлениям, чтобы те не ангажировали сына.

Для начала Штраус-младший довольствовался Доммайером. Но постепенно сыну удалось организовать концерты в Зиммеринге, в Пратере, в Леопольдштадтском театре и в «Цветочных залах» в Йозефштадте. Он вдохновлял как юную публику, так и маститых деятелей искусств, актеров, представителей богемы, а также славянские группы Чехии, Хорватии и Сербии. Газеты тоже пестрели похвалой. С каждым днем сын все больше завоевывал признание слушателей, писала, к примеру, «Венская газета» и анонсировала, что во время карнавала 1845 года будет возможность танцевать под две штраусовские скрипки.

Чтобы доказать, кто является в Вене истинным королем вальса, отец развил лихорадочную активность. В карнавальный сезон 1845 года он практически круглосуточно дирижировал оркестром, возросшим до 220 человек. Для достижения цели он привлекал и прессу. При случае отец глубоко запускал руку в карман, обещал газетам предоставить высокие гонорары и «заказывал» статьи. Так, в январе одна из газет задала вопрос, останется ли Иоганн Штраус единственным регентом вальсов и кадрилей или ему придется делить власть с сыном. Вслед за этим венцам предлагалось прочесть, что отец Штраус все еще остается избранным любимцем Вены, и если даже и появляются другие музыкальные директора, отец никогда не выйдет из моды…

Между тем из моды вышли некоторые из самых любимых танцевальных заведений города. «Аполло» в Шотеннфельд, восхваляемый как самый большой и красивый дворец танцев Европы, некогда с 36 залами и вмещающий до 10 000 посетителей, пришел в негодность и был превращен в фабрику свечей. На Виден были закрыты «Новый Свет», «Черный баран» и зал «Мондшайн» («Лунный свет»), на Ляндштрассе «Золотая груша» и во Внутреннем городе – когда-то столь популярная «Мельгрубе» («Мучная яма»). «Шперль» хотя и выжил, но после 1848 года стал непопулярным у «высшего» общества. Гигантскому же танцевальному залу «Одеон», вблизи от «Шперля», который в 1845 году отец Штраус открыл со своим оркестром из 80 человек «Одеон-танцами», Op. 172, было даровано лишь три года жизни. Он попал под подозрение как «место сбора революционеров» и в октябре 1848 года был сожжен кайзеровцами.

От них пришлось отказаться любящим потанцевать венцам. В k.k. Редутных залах развлекалось дворянство и бюргерство. Там даже были помещения, в которых у будущих испуганных матерей могли принять роды, начавшиеся во время танцев[69]. Постепенно возникали все более новые, более роскошные и масштабные увеселительные места. Казино Унгера на сегодняшней станции метро «Улица Альзер» прославилось наличием самого большого гостиничного сада в городе. Вскоре ресторацию окутала легенда: во время одного из своих последних выступлений 1849 года отец Штраус вроде бы сломал там смычок – и через пару недель его не стало.

Многие из новых заведений были настоящими фантастическими дворцами, куда посетитель бежал из будней и где окунался в настоящий мир грез. «Тиволи» на Зеленой горе предлагал, помимо своих легендарных праздников, свежий воздух, роскошный вид, петушиные бои и горку с санками, на которых пара могла промчаться вниз по длинному склону. «Елисеум» на Аннагасе, напротив, был подземным комплексом развлечений с танцевальными залами, маленькими сценами, настоящим катком и восточным сералем. Колизей Швендера, что был недалеко от нынешнего Технического музея, располагал театральными сценами, где ставились спектакли даже поздно ночью, многочисленными танцевальными залами и пивным залом. Помещение же для оркестра было декорировано под раковину.

Карл Швендер, бывший кельнер из Карлсруэ, погрузил Вену в самую высокую индустрию развлечений – основал в Хитцинге «Новый Свет», настоящий город развлечений с построенным в мавританском стиле деревянным павильоном «Альгамбра» для театральных представлений и концертов. Главным аттракционом теплых летних вечеров была огромная танцевальная площадка под открытым небом, обрамленная настоящими тюльпанами и романтически освещенная газовым пламенем стеклянных светильников в форме тюльпанных чаш. На обоих концах мозаикой выложенного танцевального паркета находились оркестровые павильоны, в которых со временем давали концерты все братья Штраус. Одной из особенностей Вены в середине XIX столетия были купальни, в которых венцам предоставлялась возможность плавать круглый год. Так, на месте нынешнего канала Дуная возник «Дианабад». Поскольку выяснилось, что венцы зимой предпочитают плаванию танцы, то в холодное время года бассейн перекрывался и превращался в обширный танцевальный зал. Забавно, но правда: в бассейне без воды в феврале 1867 года впервые прозвучал вальс «На прекрасном голубом Дунае».

Примеру «Дианабада» последовал богемский столяр и стригальщик сукна Франц Моравец. Он твердо решил обосновать в Вене сауну[70], с которой ознакомился во время наполеоновских войн. Женившись на состоятельной венке, предприниматель соорудил на Марксергасе паровую баню с холодным плавательным бассейном «для попеременного» применения. Ему повезло, что некая госпожа камеристка эрцгерцогини Софии узнала об этом новом методе водных процедур для облегчения ее болей от бронхиальной астмы. Моравец назвал купальню «Софиенбад» и велел расширить ее архитекторам Августу Сикарду фон Сиккардсбургу и Эдуарду ван дер Нуллю, позднее ответственным за постройку здания Государственной оперы. Вскоре в центральной части купальни летом можно было плавать, а зимой – танцевать. Софийские залы превратились в арену легендарных балов и фестивалей. Кульминационным пунктом стали ежегодные Конкордия – балы венской прессы, а в 1864 году по этому случаю здесь впервые прозвучали «Утренние листки», Op. 279.

Иоганну Штраусу-младшему удалось завоевать «коронные места» отца. У него появился этот шанс, когда отец в 1845 году предпринял гастрольную поездку в Германию. К тому времени сын мог уже дирижировать в «Одеоне». Вскоре он выиграл также «Цегерниц» и «Тиволи», а в «Шперле» восхитил своим новым вальсом Jugend-Träume («Юношеские мечты»), Op. 12, и в «Золотом букете» дебютировал вальсом Sträuschen-Walzer («Букетики»), Op. 15. И вот уже вскоре у младшего Штрауса была своя постоянная публика. И хорошая пресса – заказанная или нет, – не выходившая из состояния восторга. «Его “Юношеские мечты” были столь милы, так нежны, благоухающие и изящны», – писала «Театральная газета». Другие газеты – заказанные или нет – не сдерживали критику. В них можно было прочесть: «Вокруг нового дирижерского солнца лежит сколь юношеская, так и высокомерная орбита. Концерт, в котором он дирижировал увертюрой “Эгмонт” Бетховена, был скорее однокрейцеровым, а не стоящим три гульдена. Сверх того, во время его исполнения он отбивал такт ногой, будто при исполнении польки». А после очередной поездки в Грац он вообще получил «добрый» совет не искать свое спасение в жанре вальса.

Тем не менее Шани находился в центре внимания. Быстрый взлет он заработал себе тяжелым трудом. С момента его дебюта у Доммайера всего за два года он создал 42 композиции, круглосуточно сочинял, репетировал, дирижировал – в этом плане он пошел по пути отца. Как и на отце, на сыне сказывались экстремальные перегрузки. В августе 1845 года Шани заболел золотухой, у него опухли шейные железы. Но болезнь была быстро преодолена.

Юная Генриетта, первая супруга Иоганна

Штрауса-младшего Иоганн Штраус-младший дирижирует своим оркестром на придворном балу в Вене.

1843

После представления в «Тиволи» вальсовой последовательности Berglieder («Песни гор»), Op. 18, и Patrioten-Marsch («Марш патриотов»), Op. 8, Иоганн Штраус получил новое почетное задание: стал капельмейстером Второго бюргерского полка. Это место стало вакантным после смерти Ланнера и сулило некий побочный эффект: с тех пор повелось, что отец и сын Штраусы встречались вместе со своими капеллами в официальных оказиях – во время парадов и различных шествий, только отец – в красном, а сын – в голубом форменных пиджаках. Как два командира перед боем.

Между двумя Штраусами свирепствовала война. Отец и впредь пытался блокировать заведения для сына, но этим не ограничивался: и отец, и сын прямо-таки наперегонки сочиняли новые произведения. На вечерних представлениях, как это ранее было принято, исполнялись сочинения других композиторов, происходило знакомство с ними многочисленной публики. Поэтому капельмейстеры всеми способами боролись за исполнительские права на новые, многообещающие музыкальные пьесы. В конце 1845 года Гектор Берлиоз дал концерт в Театре ан дер Вин, в котором, между прочим, солисткой выступала Этти Трефц, будущая первая жена Иоганна-младшего. На этом концерте прозвучала увертюра Le Carnaval Romain («Карнавал в Риме»). Отец Штраус был уверен, что сможет первым исполнить эту вещь, и вынужден был смириться, что сын опередил его. Издатель Мюллер, который хотел привязать к себе Шани, отдал ему права и тем самым обеспечил сыну блестящий успех. Шани исполнил увертюру в «Цегернице», где появился и Берлиоз, и публика была столь воодушевлена, что потребовала многократного повторения.

Еще больше разбушевались страсти за увертюру к опере Ein Fedlager in Schlesien («Бивак (Полевой лагерь в Силезии») Джакомо Мейербера. Дебют оперы состоялся в 1847 году в Театре ан дер Вин под названием Vielka («Виелька»). В присутствии композитора блистала певица Женни Линд, которую ее поклонники называли «шведским соловьем». Издатель Карл Хаслингер резервировал ноты увертюры эксклюзивно для отца. Но и на этот раз сын оказался шустрее. Франц фон Зуппе, в ту пору молодой капельмейстер Театра ан дер Вин, снабдил его нотами нелегально, «из-под полы», и Шани поспешил исполнить вещь. Хаслингер попытался подключить полицию, но Мейербер лично заступился и тем самым решил конфликт.

Пресса смаковала войну между вальсовыми гигантами. И не только в Вене. Даже в пештском Spiegel («Шпигель» – зеркало) появилась – заказанная или нет – недоброжелательная статья про Иоганна Штрауса-отца. Она была подходящим поводом для Венских листков, подстрекающих к раздору между отцом и сыном. Но в дальнейшем это им больше не удалось. Вскоре после возвращения Иоганна Штрауса-младшего из его первого «путешествия искусства» в Штирию и Пешт отец с сыном летом 1847 года решили заключить перемирие. Шани пересилил себя и накануне именин отца спел ему под окном серенаду, чем растрогал того до слез. Позже он записал, что отец примирился с ним, поскольку сын уже добился некоторых результатов. Признание и одобрение его артистических стремлений отцом он считал своим лучшим воспоминанием. Но предложение отца выступать в его капелле он все-таки отклонил.

Оба Штрауса больше не могли, как прежде, еженощно разжигать настроение гостей в битком набитых танцевальных залах и «электризовать» публику своими вальсовыми мелодиями. Вена переживала тяжелый экономический кризис. Широкие слои населения жили в бедности; перед суповыми кухнями, организованными ассоциациями помощи, стояли длинные очереди. Опасность витала в воздухе. Желающих танцевать и веселиться было немного. Масленица 1847 года прошла безрадостно, танцевальные залы оставались пустыми, для новых композиций было не сыскать издателей. Шани пытался найти выход из сложившейся ситуации. Полные энтузиазма Eljen («Да здравствует!») – призывы, с которыми он воспламенял во время первого путешествия искусства в Офен-Пешт, не были забыты. И он решил совершить вторую концертную поездку. 6 октября 1847 года с оркестром из 30 человек он отправился на дунайском корабле в юго-восточном направлении, в Дунайские княжества Молдову и Валахию. Через Прессбург, Пешт и Темесвар он добрался в Нойзац и, наконец, в Белград. И где бы он ни играл, ему сопутствовал успех. Князь Сербии Александр подарил ему деньги и драгоценные репрезентативные часы. Это помогло Штраусу преодолеть финансовый кризис, ведь дело дошло до того, что в Белграде его дилижанс был взят в залог за неуплату провоза.

В ледяную стужу по ухабистым улицам Зибенбургена[71] Штраус следовал в Бухарест. Именно тогда, когда его там бурно встречали и он получил заслуженное признание, в Вене разразилась Мартовская революция[72]. Реакция Иоганна Штрауса-младшего кажется предвидением одной из сцен его будущих оперетт. В галантной униформе Второго бюргерского полка он вместе с 14 австрийцами-эмигрантами проник в службу Австрийского генерального консула и с саблей наголо попытался заставить того отречься от должности. Попытка потерпела неудачу. Генеральный консул с помощью вооруженных валахов выбросил «путчистов» и тут же отослал депешу государственному канцлеру в Вену. Но когда та попала в столицу, адресата больше не было на месте: Меттерних бежал в Лондон.

Штраус беспрепятственно продолжил свою гастрольную поездку: давал концерты во многих городах. Возбуждение бушевало больше всего, когда раздавался Rumänische Nationalmarsch («Румынский национальный марш»), ведь румыны восстали против Венгрии. В июне 1848 года Иоганн Штраус ворвался в Вену c Siegesmarsch der Revolution («Победным маршем революции»), Op. 54. Свои новые композиции он называл так же усердно в духе времени: вальс Freiheitslieder-Walzer («Песни свободы»), Op. 52, Studentenmarsch («Марш студентов»), Op. 56, или Brünner Nationalgarde-Marsch («Марш национальной гвардии Брюнна»), Op. 58. По случаю изгнания особо ненавистного юношеством иезуитского ордена лигуорианцев он сочинил Liguorianer-Seufzer-Polka («Полька вздохов лигуорианцев»), Op. 57.

Вена переживала беспокойные недели. Гражданская война, вспыхнувшая во всей империи, охватила и столицу. Дело дошло до демонстраций и уличных боев. В начале октября национальные гвардейцы сбросили военного министра Латура с четвертого этажа, а затем повесили его на уличном фонаре площади Ам Хоф. Улюлюкающая толпа осадила Хофбург. Семья императора, только давеча вернувшаяся из Инсбрука, снова покинула Вену. На этот раз целью стал Ольмюц. В недалеком Кромнержиже[73] император Фердинанд I отрекся от престола, и 2 декабря 1848 года его преемником стал совсем юный племянник[74]. Франц Иосиф оказался во главе многонациональной державы Габсбургов.

Ровно через день после этого незаурядного события молодой Штраус позволил себе, как он это позже назвал, «зеленое сумасбродство» (grüne Torheit)[75]. Он играл в зале гостиницы «К зеленым воротам» (Zum grünen Thor)[76] совсем рядом с домом, где родился, «Марсельезу». Собравшиеся просили бис, и оркестр повторил ее дважды. Это имело последствия. Штраусу пришлось оправдываться перед градоначальством Вены. В протоколе от 6 декабря 1848 года указано, что он все и признал, хотя и подчеркнул, что политические или национальные интересы для него одинаковы и в его репертуаре имеются всякие номера. На словах Штраус объяснил: «…и если не удовлетворить притязания общественности, то стоит опасаться эксцесса, который может стать более значительным и неприятным, нежели изредка, в крайне необходимом случае, пойти на уступки публике…»

Биографы Штрауса едины: тот не интересовался ни политикой, ни революцией. И то, что он сочинял «политические музыкальные пьесы», касалось, вероятно, только его юношеских увлечений и того, что он, как артист, легко воспламенялся.

Насколько ловко сумел молодой Штраус отвертеться от аферы с «Марсельезой», настолько долго она была черным пятном на его репутации со стороны официальной. И как «псевдореволюционера» его долго поносили. Спустя восемь лет, как отмечено в полицейском протоколе, бывший капельмейстер бюргерского полка, который после событий 1848 года в том же качестве вступил в национальную гвардию в возрасте около 22 лет, со своей музыкальной бандой исполнял «Марсельезу». Во время осадного положения Вены он в публичных местах исполнял кводлибет с реминисценциями на подобные мелодии.

Дабы реабилитировать себя, молодому Штраусу приходилось стараться и делать над собой усилия. Он не должен был ничего импровизировать, не испросив у двора одобрения. Так, в 1849 году он устроил празднование дня рождения кайзера в зале пивной Денглера под названием Össterreichs frohe Zukunft («Счастливое будущее Австрии»). В 1850 году он сочинил Kaiser Franz Joseph-Marsch («Марш кайзера Франца Иосифа»), Op. 67, а затем, по случаю разгрома восстания в Венгрии, – Triumph-Marsch («Триумфальный марш»), Op. 69.

Отец Штраус, напротив, никогда не вызывал подозрения в спекуляции революционными идеями. Он был насквозь кайзеровцем. Его консервативная позиция примиряла его даже с трудностями. Во время его гастрольной поездки весной 1849 года сначала в Праге, а затем и в Германии ему довелось противостоять настоящему бойкоту. В Хайдельберге студенты громко освистали его, раздавались даже грубые оскорбления. На него обиделись, что он посвятил марш Банусу Елачичу из Хорватии, именно тому человеку, кто во время тяжелого кровопролития в октябре 1848 года снова овладел Веной для кайзеровцев и организовал многочисленные расстрелы. Роли отца и сына в политике описал Марсель Правы: «На самом деле оба Штрауса были против и Габсбурга, революции, а только за себя и свою музыку… Иоганн Штраус держал нос по ветру».

Совершенно понятен в этом смысле анекдот о молодом Штраусе как о национальном гвардейце. В марте 1848 года ввиду угрожающей революции кайзер упразднил бюргерские полки и создал национальную гвардию. Шани стал национальным гвардейцем Леопольдштадта. Ему пришлось выступать в качестве гвардейца без партии и нести вахтенную службу. Он оказался не особо уж ловким. Брат Эдуард писал в своих «Воспоминаниях», что при разводе на вахту его штык повторял «столкновение» со своим соседом, так что идущий в конце взвода капрал многократно выкрикивал: «Господин гвардеец Штраус, приклад нести более ровно!» Но все рекорды он побил, когда ему выпало нести дозор на Кармелитенплац, где в то время ожидалась демонстрация рабочих. Эдуард описал: «Когда гвардеец Иоганн Штраус нес патруль перед „караульным домиком“… среди окружающей его тишины у него в голове пронеслась мысль: а что, если сейчас из Лилиенбрун или Кармелитенгасе сюда придет отряд рабочих? Тогда ты пропал! Ah, sauve qui peut![77] В мгновение ока ружье было приставлено к сторожевой будке, а отважный гвардеец, „вооруженный“ ножнами от штыка и картузом, не чуя под собой ног, во всю прыть несся в отчий дом-Олень…»

Внезапная и неожиданная смерть Иоганна Штрауса-отца в сентябре 1849 года, помимо сложных семейных и финансовых проблем, принесла и организационные: как дальше поступить с капеллой Штрауса? Оркестр был отлично сыгранным, вышколенным и готовым к деятельности. Шани же имел собственных музыкантов. Ему стоило времени, сил и энергии сплотить их в организованный оркестр.

Люди, которые восхищенно подбадривали юного Штрауса во время его дебюта, говорили теперь скептически: возглавлять Штраус-капеллу молодой музыкант не дорос. Эти взгляды разделяли и многие музыканты осиротевшей капеллы отца. Поначалу они с возмущением отклонили предложение младшего Штрауса соединить старый и новый оркестры. Последовали ожесточенные споры. Наконец Франц Амон, первая скрипка, который тайно учил Шани, переломил ситуацию. Он передал сыну дирижерскую палочку отца. Сын принял капеллу и объединил ее со своей собственной.

Нет сомнений, что при слиянии капелл мама Анна высказала свое веское мнение. Она возглавляла семью в доме-Олене и, как амбициозная и деловая женщина, очень хорошо понимала потенциал собственного «концертного предприятия». Конечно, одаренность сына превзошла все ее самые смелые чаяния. Но мать была не единственной, кто энергично хлопотал о «фирме Штраус». Важную роль сыграл Карл Фукс, муж тети Эрнестины. Он был музыкантом в капелле отца. Именно он передал сыну ноты и инструменты. Он был ангажирован как режиссер оркестра с самым высоким жалованьем, а позже исполнял обязанности частного секретаря Шани.

Между музыкантами старой и новой Штраус-капелл часто возникали серьезные конфликты. Спустя год, 7 октября 1849 года, Иоганн Штраус впервые дирижировал в Колонном зале Фольксгартена оркестром, состоящим лишь из одной трети начального состава.

То, что Иоганн Штраус не находил при кайзеровском дворе страстно желаемого признания, сильно тяготило его. Как последователь отца, в 1849 году он хлопотал о передаче ему руководства придворной бальной музыкой, но получил отказ. Его поведение в революционном году не было позабыто, и так продолжалось еще долго.

В 1850 году Шани организовал в высшей степени смелую попытку представить себя в лучшем виде на самом высшем уровне. Он узнал, что 28 октября 1850 года в Варшаве планируется встреча кайзера Франца Иосифа с русским императором Николаем I. Это был его шанс! К тому же он знал, что царь ему благоволит – ведь за год до этого он посвятил ему Nikolai-Quadrille («Николай-кадриль»), Op. 65, и та нашла восторженный прием.

Путешествие в Варшаву с самого начала было с приключениями. Прежде всего Шани пришлось одолжить денег у одного богатого свиноторговца, дабы вообще что-либо предпринять. 10 октября он ходатайствовал о получении иностранных паспортов для 24 музыкантов и одного оркестрового слуги для стран, по которым собирались следовать, включая «русскую Польшу». 16 октября состоялся отъезд из Вены. Уже на следующий день капелла играла в Ратиборе, далее многократно в Бреславе. По дороге в Варшаву неожиданно выяснилось, что паспорта недействительны для этого края. Вся труппа оказалась под подозрением, что является группой революционеров, и была выдворена из поезда. Музыкантам пришлось коротать ночь на сеновале одной из бедных местных избушек. Иоганн один поехал в Варшаву и обратился к генералу Абрамовичу[78]. Тот заупрямился и остался при своем убеждении: это вовсе не артисты, а революционная банда, которую лучше всего сослать в Сибирь. Штраусу удалось наконец навести контакт с его страстным поклонником, нотным торговцем Фридляйном. Тот поселил Штрауса в дружественной польской семье. О досадном инциденте удалось известить пребывающую в то время в Варшаве русскую императрицу. Только благодаря ее вмешательству музыкантам разрешили продолжить поездку. Когда оркестр наконец соединился в Варшаве, дела пошли на лад. Штраус завоевал расположение императрицы Александры Федоровны, и она пригласила маэстро дать у нее концерт и даже попросила его сыграть на придворном балу. Оркестр был вознагражден 500 рублями, а Штраус к тому же получил ценное бриллиантовое кольцо. То, что этот контакт мог открыть весьма блестящие перспективы для его будущего, он тогда, разумеется, не мог предвидеть.

Назад в Вену – вскоре Штраус-капелла опять была в месте своей постоянной локации. Помимо променад-концертов в «Райском садике» и «Водном гласисе», они проводили блестящие праздники и шумные карнавальные ночи в самых больших заведениях города. Страстная, энергичная музыка Штрауса нравилась также студентам, которые из-за их революционной солидарности всегда находились под прицелом «полицейского государства». Они ошибочно полагали уловить в музыке капельмейстера сопротивление и приглашали его на свои балы, которые зачастую состоялись в Софийских залах. Штраус посвятил им 50 вальсов и полек. Произведения оригинально представляли тамошние области науки, среди которых для студентов-юристов Die Extravaganten («Экстраваганты»), Op. 205, и позже Auf freiem Fuß («На свободе»), Op. 345, для студентов-техников – Elektro-magnetische Polka («Электромагнитная полька»), Op. 110.

Как отцу, так и сыну кратковременно приходилось делить на части свой оркестр. Тогда и он в испытанной манере в фиакре несся с одного праздника на другой, ведь публика решительно требовала «персонально Штрауса». Он являлся гарантом великолепных развлечений и блестящих балов. И маэстро был невероятно популярен, о чем напоминала сатирическая газета «Пунш требовала». Она титуловала его «…связывающим свадебные венки, утоляющим тоску Венским композитором… переполненным славой, облитым золотом, никогда не возвышающимся; постоянно в черном фраке, всегда сыплющим вальсами, составляющим попурри и стремящимся ко всем церемониям».

Как и отец, сын также был неутомимым тружеником. Впрочем, ему никогда не приходилось заставлять себя сочинять. Уже позже, будучи семидесятилетним, он сказал, что мелодии сами из него льются, «как чистая вода», приходится их только удерживать. Для этого у него постоянно наготове бумага и карандаш. Его манжеты, ночные рубашки были испещрены нотами. Публика требовала от своего любимца танцевальной музыки, и он обязан был предоставлять ее. Безразлично, где и когда, во время езды в фиакре или короткого перерыва между балами. Или ранним утром после шальной бальной ночи. Тогда случалось, что он, уставший и хмельной, царапал заказанное уже к этому вечеру произведение на карте меню, лежащего под рукой. Именно так возникли некоторые из его вальсов, такие как Schneeglöckchen («Снежинки»), Op. 143, Schallwellen («Звуковые волны»), Op. 148, или Wien, mein Sinn («Вена, душа моя»), Op. 193.

От отца сын унаследовал также восприимчивую нервную систему. Как и отец, сын был впечатлительным, нервным и так и не научился соизмерять свои силы. У него не было границ. С тех пор как он перенял отцовскую капеллу, он не давал себе ни минуты покоя. Ночь за ночью музицировать, в течение дня сочинять, выполнять инструментовку, составлять попурри из отрывков произведений современных ему композиторов, таких как Вагнер, Мейербер и Мендельсон, становиться все более востребованным и к тому же являться менеджером капеллы – все это сказалось на его здоровье. В начале лета 1853 года он довел себя до полного упадка сил. Как когда-то отец «сложился» за дирижерским пультом, так и Шани вследствие сверхчеловеческого напряжения в прямом смысле слова был на исходе. Сегодня этот синдром называют burn out[79].

Диагноз врачей был убийственным. Для начала они прописали Шани лечение в Нойхаузе поблизости Цилли (сегодня словенское Целе), где возлагали надежду на целебную силу минеральных источников, а затем передышку как минимум на полгода. На арену предстояло выйти младшему брату Йозефу. Только после длительных колебаний он изъявил готовность принять участие в рискованном предприятии. Итак, музыкальное предпринимательство братьев Штраус началось. Старший брат мог смело отправиться на курорт.

Когда Иоганн Штраус летом 1854 года был еще на одном лечении в Бад Гаштайне, в горах Зальцбурга появилась делегация российского железнодорожного акционерного общества. Дело в том, что он произвел впечатление на царскую семью в Варшаве, и Штрауса пригласили дирижировать концертами на Павловском музыкальном вокзале. За баснословный гонорар – столь привлекательный, что отказаться было никак невозможно.

Летом 1835 года австрийцу баварского происхождения инженеру Францу фон Герстнеру удалось убедить царя[80] в целесообразности железной дороги из Санкт-Петербурга в императорскую летнюю резиденцию Царское Село и в Павловск, и вот – прежде, чем где-либо еще на просторах России, именно здесь появилась первая железная дорога.

В Павловске, который находился в 30 км от столицы, расположились великолепный замок и изумительный парк в английском ландшафтном стиле. Поскольку Герстнер предполагал, что железная дорога, которая будет обеспечивать передвижение «со скоростью коня», не сможет быть самоокупаемой, он предложил на станции Павловск построить здание с праздничным залом и садом – тождественное русское Тиволи. Здесь летом богатые жители имперской столицы имели бы возможность отмечать праздники и развлекаться. Царь дал согласие. Так возник Vauxhall[81], смесь вокзального и праздничного залов – гигантское роскошно обставленное сооружение с полукруглыми открытыми галереями, четырехугольными колоннами и залами, в которых журчали фонтаны. Сооружение было рассчитано на более чем 3000 персон. Вечерами 12 000 газовых светильников освещали фасад, и даже деревья в парке переливались цветными тонами. С самого открытия Vauxhall пользовался большой популярностью. Взволнованные петербуржцы эксплуатировали первую в России железнодорожную линию для поездки за город, в Павловск, дабы там веселиться во время маскарадов и праздников, а вскоре и затем, чтобы послушать концерты, которые давали гастролирующие оркестры в великолепных парках. В 1845–1848 годах там играл Иоганн Гунгл из Венгрии, позже – его внук Йозеф Гунгл, которого, как военного капельмейстера в Граце, звали грацким Штраусом. Но теперь руководство дороги искало какую-то более завлекательную приманку – и ею должен был стать господин Штраус.

Иоганн Штраус не смог сразу же приступить к выполнению своего ангажемента – вспыхнула Крымская война. Путь в Россию для него стал свободным только после заключения мира в Париже в 1856 году. По железной дороге капельмейстер ехал из Вены в Берлин, затем в Щецин и оттуда на пароходе в Санкт-Петербург. Уже его первый концерт в мае стал успешным. Так продолжалось и в дальнейшем. Штраус дирижировал в Павловске с мая по октябрь ежегодно до 1865 года.

Ольга Смирнитская, русская любовь Иоганна Штрауса-младшего

Русская карикатура на Иоганна Штрауса-младшего. 1856 год

Летние сезоны в Павловске не являлись для него оздоровительными отпусками. Заключенный договор с обществом железной дороги возлагал на маэстро высокие требования. Во время пяти месяцев ангажемента, со 2 мая по 2 октября, он должен был ежедневно давать концерты. Гонорар составлял 18 000 рублей серебром, из которых следовало выплачивать жалованье оркестрантам. Помимо того, Штраус получал бесплатно жилье (касалось только его персонально), ему возмещали дорожные издержки и в его распоряжение поступали доходы за бенефисные концерты. Поначалу капелла состояла большей частью из русских музыкантов. Только через некоторое время Штраус добился права самостоятельно нанимать опытных иностранных инструменталистов, в том числе и некоторых из своей венской капеллы. На него опять же был возложен выбор классических опер, садовых и танцевальных музыкальных пьес. Кроме собственных композиций он должен был исполнять популярные и новые произведения других известных мастеров. Один раз в неделю разрешалось, чтобы Штрауса замещали, но с оговоркой, что это не будет являться праздничным днем.

Пребывание Штрауса в Павловске – история абсолютного успеха. «Маг из Вены» притягивал тысячи глаз. Его концерты начинались обычно в семь вечера. Часто они заканчивались внезапно, посередине музыкального произведения, когда поездной колокол подавал сигнал к отправлению поезда. Но также случалось, что слушатели игнорировали звонок и отказывались садиться на поезд. Они требовали от Штрауса продолжения музыкального вечера за дополнительную плату, которая направлялась на благотворительные цели. Слушатели шли даже на то, дабы найти себе в Павловске недорогую квартиру на ночь. Нередко воодушевление после концерта было столь большим, что поклонники несли Штрауса домой на руках. Случалось, и после концерта он многократно исполнял камерные произведения. Тогда до утра звучали сочинения Бетховена, Моцарта и Шуберта.

Иоганн Штраус в Павловске[82] приобщал слушателей к музыкальной культуре. Он включал в программы концертов увертюры, отрывки из симфоний Бетховена и попурри из опер Вагнера и Верди, тогда еще неизвестные в России. Штраус оказался пионером и для новейшей русской музыки. В его выступлении были заявлены произведения Михаила Глинки, и он стал тем, кто самым первым предоставил шанс прозвучать на своем концерте композиции совсем молодого Петра Чайковского: «Танцы сенных девушек», которые вошли в его оперу «Воевода». Штраус также стимулировал культурный обмен. Он исполнял в Вене произведения русских композиторов и дал возможность соотечественникам восхищаться ими. Русские годы оказали также большое влияние на преобразование его танцевального вальса в симфонический концертный вальс.

Праздники Штрауса стали легендарными. По особым случаям специальные поезда привозили в Павловск тех, кто в аристократическом обществе Санкт-Петербурга имел ранг и имя. Дабы послушать увеличенный до 300 человек «монстр-оркестр», около 10 000 посетителей углублялись в пространственный парк, освещенный несметным количеством цветных газовых лампад. Тогда изысканному свету русских дам представлялся случай продемонстрировать свои роскошные вечерние наряды и ослепительные драгоценности.

С тех пор как Штраус начал дирижировать в Павловске, деньги рекой потекли в кассу железнодорожного общества. На радостях акционеры даже понемногу начали повышать жалованье одаренным музыкантам, и после нескольких лет оно уже удвоилось по сравнению с первоначально установленным в договоре. Штраус тоже мог тешиться дополнительными поступлениями. Поддержку его доходам обеспечивали четыре оговоренных бенефисных концерта и продажа нот. Издатель Хаслингер подписал с санкт-петербургским издателем Бютнером соглашение о публикации в России сочинений, и это скоро окупилось. Кроме того, русские аристократы осыпали Штрауса подарками: кольцами с бриллиантами, табакерками и шпильками для галстука. В следующих сезонах Анна Штраус, как всегда по-деловому, следила за тем, чтобы золотой дождь, что лился на ее сына потоком, быстро не иссяк. Она послала в Павловск свою сестру. Тете Жозефине удалось своей железной волей удержать русские сокровища. Они создали отличную материальную базу будущего благополучия Шани.

Иоганн Штраус очаровывал публику не только музыкой, но и тем, как он ее преподносил. Шани со своим высоким ростом, блестящими глазами и густыми черными волосами, которые он в России разделял прямым пробором, представлял собой феномен. Но главным образом он завораживал внимание окружающих, когда дирижировал оркестром. Тогда весь его стан резонировал с мелодиями. Он притопывал ногой, резко извивался, пристально заглядывал хорошенькой барышне в глаза, подносил скрипку и смычок вверх и, раскачиваясь в такт, целиком сливался с пьянящими звуками. Виртуоз, которым просто следовало восхищаться и который особенно воодушевлял дам.

Штраус с самого начала слыл дамским любимцем. Женский мир лежал у его ног, поклонницы его обожали[83]. Соответственно, он был окутан ореолом романтических анекдотов. То и дело из уст в уста передавалась история о неком ревнивом супруге, вызвавшем Штрауса на дуэль из-за букета, посланного маэстро его женой. Штраус привел мужа в свою квартиру, показал ему переполненное цветами пространство и предложил найти цветы своей супруги. Бедному Отелло пришлось смириться – конфликт был исчерпан.

Один роман получил даже «официальный» характер. После первого лета в Павловске Штраус ходатайствовал у царя о разрешении на брак с дочерью купца немецкого происхождения, Марией Френкель, – формальность, на которой тогда настоял царь. Штраус выпросил согласие, но с ограничением: невозможностью получения русского подданства и крещения детей в православии. История гласила: вопреки воле маэстро затащили в свадебную карету. Когда они уже приближались к церкви, ему повезло встретить двух друзей, которым удалось спасти его почти что в последнюю минуту и для «сохранности» доставить в австрийское посольство.

Серьезные отношения у Иоганна Штрауса были с Ольгой Смирнитской. Дворянская дочь отставного украинского офицера, музыкально одаренная, сама сочиняла музыку. Штраус исполнял некоторые из ее произведений, Romanzen («Романсы»), и писал ей любовные письма. Одновременно, к слову, он осыпал весьма откровенными уверениями в любви и свою золовку в Вене, Каролину. Тем не менее Иоганн все больше заставлял поверить Ольгу в то, что она предназначена ему Богом и цель его жизни – сделать ее счастливой. Kobold (Кобольду)[84], как Штраус называл свою русскую любовь, он посылал тайные письма, которые были замаскированы под конфеты и спрятаны в заранее условленном месте: в дупле дерева в парке, откуда их с предосторожностью забирал ее слуга.

В начале нового сезона, весной 1858 года, Шани не мог дождаться, когда наконец увидится с Ольгой. Это привело даже к серьезному разногласию в семье. Дело было в том, что на свет должен был появиться первый ребенок брата Шани, Йозефа-Пепи. Семья, естественно, рассчитывала, что Штраус задержится в Вене до этого события и только затем отправится в путь. Но тоска по Ольге была сильнее, и влюбленный Штраус не стал медлить, отбыл сломя голову, оскорбив тем самым родных дома. В Павловске он вскоре вновь писал пламенные письма наподобие следующего: «Как счастлив был я вчера, когда ты меня встретила более приветливо, чем обычно, и не была столь сдержанной на поцелуи». Вскоре Штраус сделал Ольге предложение. В одном из писем, датированном точно почти в 4 часа ночи, он сообщил своей возлюбленной, что утром после работы напишет письмо своей матери. Его мама сделает все для него, она любит его больше всех и поэтому будет лелеять и ее тоже.

Уже одно это письмо подтверждает, сколь крепкой была связь у тридцатилетнего сына с матерью. Психологи признают в этом сильную зависимость. Но Шани ошибся. Мать наложила строгое вето на отношения с Ольгой. То, что невеста, с ее высоким положением, означает для ее сына продвижение по общественной лестнице, она понимала. Но по-другому представляла себе будущую невестку. От нее она ожидала, что та с пониманием будет относиться к его артистическому творчеству, и, что еще важнее, – у нее также будет деловая хватка. Родители Ольги также категорически высказались против брака. Но из других соображений: сердцеед-музыкант казался им недостаточно серьезным, да и различия в общественных сословиях были действительно слишком велики.

К музыке Штрауса все сословия относились одинаково. Благодаря шарму и большой деловитости ему удалось завоевать восхищение и высших кругов. О коронации царя Александра III он позаботился, создав Krönungs-Marsch («Коронационный марш»), Op. 183, и вальсе Krönungslieder («Песни коронации»), Op. 184. Дам русских аристократов расположил к себе, играя с ними в четыре руки на клавире. Великому князю Константину, любителю виолончели, он даже разрешил играть в своем оркестре, когда дирижировал в Павловском дворце на балах. Великий князь был тронут. Он благодарил «маэстро» за то, что ему доставило большую радость иметь возможность как простому солдату служить под командованием короля вальса.

В Вене, напротив, восхваленному в России музыкальному гению не удавалось добиться желаемого внимания императорского дома. В 1856 году он, однако, подал прошение о награждении его титулом придворного бального музыкального директора. Запрашиваемый в Высшем придворном полицейском управлении отзыв был неутешителен. Протокол утверждал, что предыдущая жизнь Штрауса была отнюдь не благопристойной. Ему решили отказать потому, что в 1848 году он исполнял революционные марши, и с тех пор, как стал музыкальным директором, вел легкомысленный, безнравственный образ жизни. Это стало ударом для Штрауса.

Но отказаться от намеченного Штраус все же не думал и в мае 1859 года совершил новую попытку прошения. Он писал Его Величеству кайзеру: «Нижеподписавшийся покорнейший верноподданный осмеливается с глубочайшим уважением просить от Высочайшей Милости передачи ему от его умершего отца Иоганна Штрауса обладания титулом k.k. придворного бального музыкального директора. Всегда стараясь двигаться по стопам отца, послушнейший из просителей с тех пор, как из-за смерти отца принял осиротевший оркестр, направляю усилия на то, чтобы не только совершенствовать искусство, но и особенно облагораживать его для содействия высшему предназначению гуманизма и патриотизма…»

Для поддержки своего «покорнейшего верноподданного прошения» он приложил также рекомендации высокостоящих особ, таких как фельдмаршал Радецкий, – но все тщетно. Только через четыре года, в 1863 году, дирижер и композитор был наделен столь долгожданным титулом. Подняться же до дворянского сословия, о котором он также страстно мечтал, не получилось: напрасно он уповал на него всю жизнь. Более того, через год барон фон Шерер, пожилой отчим его будущей супруги, предложил свои услуги наследственно усыновить Иоганна Штрауса и тем самым ввести его в рыцарское сословие с получением герба. Но кайзер отклонил. Единственное, чем он отличил Иоганна Штрауса, был рыцарский крест ордена Франца Иосифа, которым наградил Иоганна в 1871 году, когда тот переуступил должность «k.k. придворного бального музыкального директора», – и этого, право же, было маловато.

Зато поклонником Иоганна Штрауса был Рихард Вагнер. Он вплоть до небес восхвалял Штрауса в 1863 году в своем Hofoperntraktat («Трактат придворной оперы»): «Один-единственный вальс Штрауса перевешивает всю радость музыки, которая приходит к нам из других стран». Признание было взаимным. Капелла Штрауса часто исполняла перед венцами музыку из опер Вагнера. Рассказывают о таком случае. Вагнер хотел купить виллу Ванфрид. Уже была достигнута договоренность о цене, и уже речь шла только о граничащей компостной груде. Продавец поставил условие: он сразу же согласен отдать ее, если Вагнер сыграет ему на клавире нечто приятное. Вагнер исполнил части вальса «На прекрасном голубом Дунае» – и получил компостную кучу.

С годами Иоганн, который теперь охотно звал себя Жан, или Жани, изменился и внешне. Он отказался от прямого пробора, отрастил длинные вьющиеся локоны и вскоре стал выглядеть как настоящий русский. То, что Шани пережил в России не только белые, но и жаркие ночи, предоставляло тему для пересудов в венских салонах. О русских любовных похождениях короля вальса так же судачили, как и о его сумасбродствах вроде позднего прихода или вообще отсутствия на службе, из-за которых в 1858 году он, между прочим, так перестарался, что даже пришлось волновался о продлении его договора. Вдохновили ли его эти сплетни на написание Tritsch-Tratsch[85] Polka («Трич-трач полька»), Op. 214? В любом случае она была одной из многочисленных сочинений, которые он привез из России.

Кстати, в случае со своими новыми произведениями Шани не ждал, когда сможет персонально представить их в Вене. Некоторые он сразу же отсылал Йозефу, дабы тот дебютировал с ними. Многие он держал про запас, до возвращения осенью домой. Тогда он приводил в восторг свою публику на совместных с братом Йозефом Monstre-Bällen (Монстер-балах). С тех пор существуют такие вальсы, как Telegrafische Depeschen («Телеграфные депеши»), Op. 195, посвященная графине Ольге Olga Polka («Полька Ольга»), Op. 196, вальс Abschied von St. Petersburg («Прощание с Санкт-Петербургом»), Op. 210, или Perpetuum mobile («Перпетуум мобиле – Вечный двигатель»), Op. 257, которые в 1862 году сразу же стали шлягерами.

В течение всего сезона масленицы Иоганн Штраус, как когда-то и его отец, мчался из одного «заведения» в другое, дирижировал везде лично парой произведений и снова исчезал. Это поведение так описала статья в «Театральной газете» в январе 1860 года: «Некий мнимый венский посетитель едет ночью с одной ресторации с танцевальной музыкой в другую, находит там “все, и даже более, чем мог ожидать, – кроме господина Иоганна Штрауса”. То же повторяется и в последующие ночи. В конце концов он задает вопрос: “Существует ли в действительности такой человек… или его имя попросту знаменует красивое пребывание в сказочной стране? Есть ли и в самом деле в Вене такой господин во плоти и крови, или упомянутый числится только лишь на бумаге?”»

Роман с Ольгой, дорогим Кобольдом, резко оборвался в 1860 году. Родители Ольги нашли для своей дочери другого избранника. Тот в кратком письме сообщил ее прошлому тайному возлюбленному, что Ольга стала невестой. Иоганну было очень больно. Грустное окончание сердечной истории задело Шани. Ольга была для него милой, к которой он испытывал серьезные и большие чувства. Благодаря ей он узнал, что значит любовь. В письмах к дорогой ему девушке он раскрылся как пылкий возлюбленный. Вплоть до неприличностей. Это привело к тому, что будущие биографы, пытаясь выставить Штрауса кристально чистым, без угрызений совести зачищали письма с «непристойностями» и уничтожали оригинальные надписи.

Немного позже Иоганна Штрауса точно охарактеризовал его друг и временный либреттист Людвиг барон фон Дучи. Он представил его как феномен, «оригинального человека, очаровательного в малом и эгоиста в большом, с которым легко общаться, однако стеснительного внутри, влюбленного, всегда благожелательного, естественного и скромного, элегантного и приятного, слабовольного и настойчивого, но тщеславного во всем, что касается и манит происхождением, титулом и рангом».

Тем не менее пресловутого поглотителя женских сердец удалось завести в тихую гавань супружества. Успеха в этом добилась Генриетта Трефц-Халупецкая, Этти. Она была остроумной фрау пропорционального плотного телосложения, жизнерадостная, с темными блестящими глазами, роскошными густыми волосами и серебристым голосом вокальной артистки, при всем при том – воодушевленной и темпераментной.

Когда именно родилась Этти, осталось тайной. Считается, что с 1816 по 1826 год. Вероятнее всего, она была на добрых семь лет старше Шани. И в своей жизни набралась опыта, о котором Шани, несмотря на все свои донжуанские похождения, мог только мечтать.

Этти родилась в Вене как дочь серебряных дел мастера Йозефа Халупецкого и Генриетты Трефц, происходящей из семьи адвоката из Хайльбронна, связанной родственными узами с поэтами Людвигом Уланом и Эдуардом Мёрике. Родители рано распознали у дочери чудесный голос и музыкальный талант. Отец, ставший к тому времени ювелиром, обратился к одному из своих клиентов, некоему польскому князю. Тот помог осуществить обучение девочки вокалу. Генриетта стала профессиональной певицей. В качестве своего сценического имени она взяла девичью фамилию матери, Трефц.

После дебютного ангажемента в венском Кернтнертортеатре Этти поехала в Германию. В Дрездене молодой певице сопутствовали первые большие успехи. Она пела в опере Беллини «Ромео и Джульетта» вместе со знаменитой оперной дивой Вильгеминой Шредер-Девриент. Во время концертов в лейпцигском Гевандхаузе[86] Этти столь впечатлила Мендельсона, что тот назвал ее лучшей исполнительницей немецких песен. Когда преуспевающая вокалистка вернулась назад в Вену, то вначале служила в Кернтнертортеатре, а с 1845 года началось ее звездное время – примы Театра ан дер Вин – в «Норме» она пела на одной сцене вместе с Женни Линд. Затем Генриетта собирала аншлаги в Англии, где даже предстала перед королевой Викторией в Бруклинском дворце. В то же время в Англии гастролировал и Иоганн Штраус-отец. Вполне возможно, что они встретились. И вполне возможно, что Иоганн Штраус-сын знал Этти по ее выступлениям в Вене.

Гораздо большую известность, нежели на артистических подмостках, приобрела Генриетта Трефц в жизни. Многодетная мать, она стала в Вене возлюбленной Морица – рыцаря фон Тодеско – и жила с ним в его дворце «У голубого ангела» на Кернтнерштрассе (нынешний дворец Тодеско напротив Государственной оперы принадлежал его брату Эдуарду). С Морицем у нее было двое из семи ее детей: дочери Франциска Генриетта, рожденная в 1846 году, и Луиза Генриетта, увидевшая свет в 1850 году. О замужестве никто и не думал. Тодеско обещал своей матери на ее смертном одре не брать в жены христианку, у Генриетты же никогда не возникал вопрос о переходе в еврейскую веру. Венское общество, однако, спокойно относилось к любовной связи оперной дивы и называло ее «баронессой Тодеско».

Мориц фон Тодеско происходил из румынской еврейской семьи, которая владела большим торговым домом «Сыновья Германа Тодеско», частным банком и текстильной фабрикой «Мариенхаль». Явный филантроп, он вел себя как щедрый меценат, великодушный основатель больниц, школ и покровитель искусства. В 1861 году кайзер Франц Иосиф наградил его: посвятил в рыцари. Тодеско принадлежал к так называемому «второму обществу» – недавно пожалованной дворянством аристократии. Он был одним из многих нуворишей времен Рингштрассе, которые на основании их «законченного полуобразования» являлись мишенью для сатириков и карикатуристов. Высказывания, произнесенные им или приписываемые ему, передавались из уст в уста. Тем не менее ему удавалось собирать в своем доме лучших деятелей искусства.

Именно в салоне банкира Тодеско на Кернтнерштрассе Этти и Шани влюбились друг в друга. Штраус пришел туда, дабы музицировать с бельгийским виртуозом-скрипачом Генри Виукстемпом. Этти, вероятно, давно утомленная жизнью в мире бирж и банков и полная тоски о стабильном общественном положении, поняла: «этот или никто». Штраус, уставший от многих любовных похождений и афер и жаждущий покоя, уюта и женщины с материнской заботой подле себя, вероятно, думал аналогично.

Решение начать новую жизнь с более молодым возлюбленным, который был младше ее, по крайней мере, на семь лет, означало для Этти подвести черту под ее прежней биографией. При этом она поступила весьма радикально: передала младших из своих семерых детей, в возрасте от десяти до 21 года, на воспитание их отцам – и позже больше не заботилась о них. Рожденная в 1841 году Генриетта уже в 1853 году была удочерена ее предположительным отцом Петером, кавалером ди Гальвани, архитектором Гальванихофа со знаменитыми анкерными часами. Франциска и Луиза с 1863 года носили фамилию Тодеско и, стало быть, смогли заключать «аристократические браки». Франциска первый раз вышла замуж за венгра Александра Эроса фон Батленфаля, а затем стала женой принца Филиппа фон Лихтенштейна. Таким образом, падчерица Штрауса получила дворянский титул, о котором король вальса напрасно мечтал в течение всей своей жизни.

Понятно, что Анна Штраус была не в восторге от выбора своего сына. Однако она видела, как сильно в последние годы его утомили летние сезоны в России, знала, как он был уязвим и подвержен опасностям, и поэтому с уважением отнеслась к его решению жениться и, подобно Этти, начать новую жизнь. Даже если бы это в дальнейшем означало оставить дирижирование и передать его, вплоть до Фольксгартен-концертов, братьям Йозефу и Эдуарду. Так гениальный стратег семьи, мать Анна, давно и незримо на заднем плане тянувшая нить Штраус-оркестра, строго следовала тайно разработанному плану до самого момента свадьбы своего первенца.

6 апреля 1862 года Эди должен был дебютировать как руководитель Штраус-капеллы. В конце июля Пепи предстояло оформить иностранный паспорт для России и с начала августа совместно с Шани возглавлять оркестр в Павловске. 6 августа Шани следовало тяжело «заболеть», передать капеллу Пепи и отбыть в Вену.

И в самом деле, все шло согласно плану. В Павловске Шани привел в оправдание проблемы со здоровьем и отправился в Вену, не посвятив при этом брата в свои свадебные планы. Там 24 августа он сообщил о свадьбе. Затем все покатилось очень быстро. За день до венчания он словно громом поразил своего многолетнего издателя Хаслингера следующим письмом: «Милый друг Хаслингер, постыдно обманутая издательская душа! Согласен ли ты завтра в 7 часов утра явиться ко мне, дабы через час стать свидетелем на последующем бракосочетании? Отвечай сразу же, обманутый нотный баловень. Жан».

Хаслингер не подвел. Венчание состоялось 27 августа в девять часов утра в соборе Св. Штефана. Невеста появилась в будничном костюме. Семикратной матери воспрещалось наряжаться в белое платье с миртовым венком. Два дня спустя молодожены отправились в свадебное путешествие в Венецию и Триест. Совсем уж безмятежным их кажущееся счастье не было. К медовому месяцу добавилось пребывание на курорте, куда врачи настойчиво советовали направиться постоянно сверх меры загруженному маэстро, дабы предотвратить «паралич мозга».

Барон Тодеско при расставании со своей многолетней спутницей жизни тоже проявил великодушие и предоставил ей 60 000 гульденов. Сумму такого же порядка смогла передать молодой паре и мать Анна Штраус. Это были поступления от Павловских концертов, которые тетя Жозефина, как старательная бухгалтерша, накопила для своего племянника. Итак, в финансовом плане у Иоганна с Этти не должно было быть никаких хлопот. Вскоре нашлась и достойная квартира. В 1863 году чета въехала в дом на нынешней Пратерштрассе, 54, где появился вальс An der schönen blauen Donau («На прекрасном голубом Дунае»). В 1870 году они купили прелестную виллу на сегодняшней Максингштрассе, 18, напротив входа в Шенбруннский дворцовый парк. Там появилась Fledermaus («Летучая мышь»).

Этти оказалась идеальной спутницей короля вальса. Некогда прославленная солистка, чьи бесчисленные романы, так же как и связь с новым богатым биржевым магнатом, давали желанную пищу для дружеских сплетен, она превратилась в мудрую, заботливую, обаятельную и снисходительную замужнюю даму. Она оказывала поддержку ее столь занятому, перегруженному делами супругу и великодушно не замечала его случайных «амуров». Она была той, которая как секретарь и менеджер ограждала его от повседневных хлопот, организовывала его концертные туры и копировала ноты. И она была рачительная супруга, сумевшая создать ему в Хитцинге в вилле Штрауса элегантный и одновременно уютный домашний очаг. Со вкусом, но не напыщенный. И всего лишь на расстоянии нескольких шагов от Доммайера, что всегда пробуждало у Штрауса приятные воспоминания о его творческих истоках.

Уже в апреле 1863 года Этти сопровождала своего мужа в Россию. В одном из писем к жене издателя Хаслингера она сообщила в свойственной ей остроумной манере, что на нее пялились, как на жену «поглотителя женских сердец», который, подобно заурядному удаву, еще удерживает в пасти одну хорошенькую барышню, а другая уже ждет своей очереди. В том же письме она положила конец молве, что произвела фурор на русских мужчин. Ставшая уже довольно пышненькой, Этти возразила в привлекательной самокритичной форме: «Я и влюблять русских – нонсенс… Мне еще удается как-то вызывать интерес у своего муженька, поскольку его голова страдает. Бог помогает мне – если он выздоровеет, тогда, наконец, должен распознать, какую тыкву он подстрелил. И поскольку я, как хорошая жена, дарованная небесами, желаю и вымаливаю его полное излечение, то мне не остается ничего более, как тщательно наводить красоту и никогда больше, как сейчас, не разрешать ему взирать на себя в неопрятном виде – поскольку тогда выйдут наружу все мои ухищрения».

В Павловске Этти также выступала сама. Она исполнила специально написанный для нее Иоганном упоительно красивый романс Dolci Pianti («Сладкие слезы»), Op. 283, в Санкт-Петербурге – песни Шуберта, Мендельсона и Шумана. Ее почти каждый раз хвалили, однако это были ее последние большие выступления. С того времени она все больше отказывалась появляться на сцене и далее пела только в приватных и церковных рамках.

Благодаря Этти в жизни Иоганна Штрауса произошли большие изменения. Она стала той, кто с некоей психологической деликатностью освободила его от тесных материнских пут, и заодно была той, кто поддержал его музыкальную самооценку. История музыки благодарна ей за то, что Иоганн Штраус из загнанного дирижера превратился в композитора «окрыленных вальсов», а дальше стал королем оперетты. Она вдохновила его сочинять музыку не только для бальных вечеров танцев, но и для театральной сцены.

«Музыкальный вокзал» в Павловске

Иоганн Штраус-младший с первой женой Генриеттой

Музыковеды подчеркивают, что настоящим поворотным пунктом в творчестве Иоганна Штрауса стал вальс Morgenblätter («Утренние листки»), Op. 279. Он появился в январе 1864 года в ходе настоящей вальсовой дуэли между Иоганном Штраусом и Жаком Оффенбахом. Тот приехал в Вену, дабы подготовить в Венской придворной опере дебют своей оперы Rheinnixen («Рейнские русалки»). Для компании журналистов Конкордия, основанной в 1859 году, он написал вальс Abendblätter («Вечерние листки»). Штраус, в противовес, – «Утренние листки». В то время как «Вечерние листки» вскоре оказались среди «макулатуры», «Утренние листки» и по сей день пользуются успехом. Они по-прежнему исполняются на Новогоднем концерте Венской филармонии.

Новый, 1865 год застал Иоганна и Йозефа тяжелобольными. Тем не менее это не мешало им концертировать. Для масленичного бала объединения артистов «Гесперус»[87] появился вальс Trifolien («Клевер»)[88]. В его создании впервые приняли участие все три брата: Иоганн сочинил первую вальсовую часть и коду, Йозеф и Эдуард – две остальные части. Совместное произведение вдохновило карикатуристов: титульная страница клавирного издания представляла трех кобольдов на громадной скрипке, один из которых прижимал струны, а двое других тщетно пытались наобум пиликать смычком.

Следующим летом Штраус в последний раз гастролировал в Павловске. Сначала он заслал туда Эдуарда, дабы самому присутствовать в Вене на торжественном открытии Рингштрассе (Кольца), а затем иметь возможность пройти один из многочисленных курсов бальнеологического лечения, которые совершал в течение всей своей жизни. Когда он лишь в конце июля попал в Павловск, то из-за опоздания ему, согласно договору, пришлось оплатить условленную неустойку. Это он выполнил, но дальнейшие договоры на будущие годы больше не подписывал.

В Вене в это время свирепствовала холера. Большинству театров и бальных залов в 1865 году пришлось остаться закрытыми. О музыке заботился лишь Штраус. Он и дальше продолжал давать свои концерты в Фольксгартене. С этого времени появляются упрощенные элегантные вальсы, такие как Wiener Bonbons («Венские сладости»), Op. 307.

Этти и Жан были уже женаты около четырех лет, когда Иоганну выпала удача, сделавшая его бессмертным на все времена: вальс «На прекрасном голубом Дунае» – неофициальный гимн Австрии. Название произошло из стихотворения венгерского литератора Карла Исидора Бека[89]. С Веной его практически ничего не связывало. Общим была Бая, место рождения Бека на «голубом» Дунае, который носил такое название в отличие от близкой «светлой» Тисы. Тогда, еще до регулирования русла, Дунай протекал через Вену и вовсе не являлся любимой рекой. Даже наоборот – казался опасной угрозой. Основной поток то и дело изменял свое направление, возникали грозные наводнения с опустошительными разливами. Множество боковых рукавов, извивающихся в болотистой местности, считались зловещими и ненавистными.

Сколь мало Дунай слыл любимой рекой, столь мало суждено было и вальсу явиться в уместное спокойное и благоприятное время. Битва под Кёниггрецем в 1866 году в войне с Пруссией принесла сокрушительное поражение. В последующую масленицу пришлось отказаться от многих бальных мероприятий, даже от Придворного бала. Венскому мужскому хоровому обществу довелось тоже отречься от своей традиционной Ночи дураков. В качестве замены в феврале 1867 года решили организовать Лидертафель[90] по поводу открытия памятника Шуберту. К этому событию и попросили Иоганна Штрауса предоставить уже давно обещанную им композицию.

Дебют вальса состоялся 15 февраля 1867 года в хоровом исполнении в переполненном помещении «Дианабада». В душном зале люди стояли, тесно прижавшись друг к другу, «спрессованные, словно копченые селедки в бочке» в течение пятичасовой кабаретно-песенной программы Лидертафель. На смену ораторско-музыкальной трагедии «Антик? О, нет!» о песнях новой Вены последовал сверхромантический рыцарский спектакль «Хайнц, ты кровопийца, или Розовый садик Агштайна», а затем лирико-романтическая трагикомическая оперетта «Поездка певцов в Пекин». Когда наконец был объявлен перерыв, публика в полуобморочном состоянии устремилась в зимний сад. Вымотанные посетители мечтали вдохнуть глоток свежего воздуха на свободном пространстве.

После перерыва первым произведением стал новый вальс для хора «На прекрасном голубом Дунае». Текст для вальса представил поэт-аматор, он же служащий полицейской дирекции Йозеф Вейль. Первый куплет, критикующий время, начинался словами: «Венцы, веселитесь! Да, а с какой стати?» Намек на тяжелое политическое состояние менее всего соответствовал настроению композиции. Утверждение, что дебют вальса, как и позже «Летучей мыши», стал чистым провалом, опровергали источники. Одна газета называет «милый вальс со своим умиротворяющим ритмом» единственным светлым фрагментом в карнавале. Другие сообщали, что он был «восторженно принят» и встречен «бурными аплодисментами». «Новый иностранный листок» назвал его даже «решительным шлягером» – тем самым создав новый музыкально-исторический термин.

Вальс исполнили на бис. По крайней мере, был один повтор, что привыкшему к успеху композитору казалось явно недостаточным. Все же «Почетное денежное вознаграждение» в виде дуката он принял. И вальс взяла в свой репертуар Штраус-капелла. 10 марта 1867 года состоялся его дебют в оркестровом исполнении в Фольксгартене. Но когда и там сочинение не довело публику до головокружительного восторга, Жан вроде бы сказал своему брату Йозефу: «Черт с вальсом, мне жаль только коды – я бы пожелал ей успеха!»

Первый большой успех ждал вальс на берегах Сены. Между тем, согласно пожеланию жены, Иоганн Штраус изменил свой внешний облик – стал носить вальяжные бакенбарды. Тоже по совету Этти летом 1867 года он решился поехать на всемирную выставку в Париж. Штраус-капелла находилась в надежных руках Йозефа и Эдуарда, то есть Иоганн чувствовал себя вольным казаком. Однако завоевать Париж было не так просто. Штраусу требовались музыканты. Его старый приятель, издатель Густав Леви, знал, как помочь делу. Он поехал в Бреслау[91] и уговорил Беньямина Бильзе, шефа первоклассного оркестра (из которого позже некоторые музыканты образовали Берлинскую филармонию), рискнуть отправиться в Париж, взяв Штрауса как приглашенного дирижера.

Бал в австрийском посольстве у княгини Паулины Меттерних стал событием. И не в последнюю очередь благодаря княгине Паулине – сплошь эксцентрическому явлению, которому в то время исполнилось немногим более двадцати. Всегда безбожно дорого одетая, она посмела носить открывающие лодыжки юбки, курила сигары и распевала эротические песни. Этим балом она хотела доказать кайзеру Наполеону, что Австрия из-за своего политического проигрыша ни в коем случае не стала слабее. Совершенно наоборот. Она блестяще представила австрийское посольство на Рю де Гренель. Княгиня превратила его в фантастический, завораживающе волшебный сад. Штраус и Бильзе-оркестр, спрятанные за рядом пальм, – «обычные музыканты» – должны были оставаться невидимыми на этом роскошном торжестве для высокопоставленных особ.

И того, что предлагалось гостям услышать, было предостаточно. Но, как сообщил очевидец: «Наконец-то пробил час и для вальса „На прекрасном голубом Дунае“. Без особого умысла, вероятно, просто из-за красивого названия, маэстро вспомнил о нем. И вот, к удивлению, – …вальс добился столь убедительного успеха, что не только в течение этого вечера был многократно повторен, но с того времени образует pièce de résistance[92] на всех последующих концертах, – как громогласно сообщали газеты о сенсационном успехе, – …Лавровое царство вернулось к своим венцам, как видно, страстно жаждущим… услышать вальс! Произведение им сразу же понравилось, и затем уже они все никак не могли им всласть насладиться…»

Во время всемирной выставки в Париже Штраус дополнительно в послеобеденное время и вечером играл в Cercle Interational («Черчле интернациональ»). Это клубное заведение в центре территории выставки функционировало как «биржа для промышленников всех стран». И именно там принц Уэльский, будущий король Англии Эдуард VII, услышал Штрауса. Ставший враз его поклонником, он пригласил маэстро в Англию, и Штраус согласился. 9 августа он покинул Париж и поехал в Лондон, где принял руководство променад-концертами в Ковент-Гардене. До 26 октября он дал 63 концерта. Англичане были без ума в особенности от Annen-Polka («Полька Анна»), Op. 117. Затем он вернулся на родину.

Успехи в Париже и Лондоне сподвигли Штрауса подумать о переводе своих выступлений из пространства застольных заведений в залы, где слушатели концентрируют свое внимание на музыке – как в новых Цветочных залах общества садоводства, – там публика сидела вокруг оркестра и внимала музыке.

Параллельно Иоганн Штраус создавал новые вальсы, к примеру, Künstlerleben («Жизнь артиста»), Op. 306. В 1868 году в честь большого праздника, организованного князем Хоэнлое в Аугартене, появился вальс Geschichten aus der Wienerwald («Сказки Венского леса»), Op. 325, а в следующем году Wein, Weib und Gesang («Вино, женщина и песня»), Op. 333, и немногим позже – Freut euch des Lebens («Радуйтесь жизни»), Op. 340. Во время последнего Штраус-сезона 1869 года в Павловске, когда Иоганн и Йозеф дирижировали, сменяя друг друга, возникла совместная композиция Pizzicato-Polka («Полька пиццикато»), Op. 449. Вальс достиг новых высот. До этого времени Иоганн Штраус сочинял танцевальные вальсы, теперь же его композиции затрагивали души людей – и входили в историю венской музыки[93].

Начало 1870 года было хорошим: в середине февраля во время концерта в зале Мужского хорового общества с большим успехом прошел дебют вальса Neu Wien («Новая Вена»), Op. 342, но уже через десять дней семью постиг удар. 23 февраля в возрасте 68 лет ушла из жизни Анна Штраус из-за нагноения легкого. На ее смертном одре Йозеф потерял сознание. Анна Штраус нашла последнее пристанище на кладбище Св. Маркса – далеко от своего супруга, Иоганна Штрауса. Сын Иоганн, терзаемый страхом ко всему, что связано со смертью, не сопровождал любимую матушку в последний путь – так же как и не появился на похоронах отца.

Но смерть матери была только первой ступенькой череды бед, обрушившихся на семью. В конце марта три брата Штраус – Иоганн, Йозеф и Эдуард – вместе выступили в зале Музыкального общества. Йозеф попрощался полькой Heitere Muth («Веселое настроение»), Op. 281, – он умер в июле того же года, вероятно, из-за опухоли головного мозга. И, наконец, в ноябре навечно закрыла свои глаза тетушка Жозефина, что управляла в Павловске железной рукой финансами.

Капелла, которая почти десятилетие была под руководством братьев Штраус как монопольное предприятие и, по выражению Марцеля Правого, «не давала другим шансов и ограждала себя по примеру мафии угрозами и средствами запугивания властителей танцевальных залов и заведений», после смерти Йозефа потеряла свой блеск. Хотя Эдуард и стоял во главе оркестра следующие тридцать лет, но времена и венское общество изменились. Эра пышных бальных мероприятий и праздников миновала. В садовых концертах и Conversationen[94] выступали расплодившиеся военные капеллы, а рядом с ними произрастали типичные для венской музыки Шраммель[95]. В последние десятилетия XIX века Штраус-капелла выступала в основном на воскресных концертах в Обществе музыки и за рубежом.

В 1870 году Иоганн Штраус пожинал плоды интенсивной работы в течение четверти столетия. Он дирижировал, сочинял и аранжировал – практически беспрерывно и до полного истощения. Теперь следовало меняться. В духе времени, которое уже давно сменило ориентиры.

Итак, в Вене возросла роль театров. Прежде всего следует упомянуть Карл-театр, находящийся в непосредственной близости от жилого дома Иоганна Штрауса, на нынешней Пратерштрассе. Им руководил Иоганн Нестрой, известный сатирик домартовского периода[96]. Со своим безошибочным чутьем на все новое, возбуждающе действующее на публику, он первым поставил оперетты Жака Оффенбаха Die Hochzeit bei Laternenschein («Свадьба под светом фонарей»)[97] и Orpheus in der Unterweld («Орфей в аду»). Это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Публика была в восторге. Фридрих Штрампфер, директор Театра ан дер Вин, открывший Мари Гайстингер, будущую королеву Венской оперетты, также успел заскочить в тот же поезд. Оба театра заключали договоры с Оффенбахом о предоставлении им оперетт – и вся Вена была у их ног.

Иоганн Штраус сначала издали наблюдал за всем этим действием. Но Этти не дремала. Согласно легенде, она втайне от мужа взяла некоторые рукописи Иоганна Штрауса и отнесла их в Театр ан дер Вин. Там к ним сделали инструментовку и написали тексты. Затем Штраус был приглашен в пустой театр, прослушал свою пропетую со сцены музыку – и был в восхищении.

Правда это или нет – но лед тронулся, Штраус начал писать оперетты. Вначале на пробу. Но все же с уверенностью, что он достиг определенной точки в жизни, начиная с которой его музыкальное творчество должно было получить новый виток развития.

В феврале 1871 года Indigo und die vierzig Räuber («Индиго и сорок разбойников») отпраздновал премьеру в Театре ан дер Вин, которым теперь руководили Максимилиан Штайнер и Мари Гайстингер. За неделю до этого Штраус впал в депрессию и из-за «болезненности» даже отказался от места придворного бального музыкального директора, которое уже через год унаследовал Эдуард.

Премьера же заставила позабыть обо всех неврозах и страхах. В тот момент, когда Штраус встал за дирижерский пульт, раздались бурные аплодисменты. И стоило только прозвучать первым вальсовым мелодиям, как музыку заглушили овации публики. Постановка увенчалась успехом. В Вене взошли две опереточные звезды, которые вступили в настоящее соревнование: в Театре ан дер Вин Штраус дирижировал «Индиго», в Карл-театре Оффенбах – Die Prinzessin von Trapesunt («Принцессой Трапезунт»).

«Индиго» была сыграна в Вене при полном аншлаге 70 раз и принесла большие сборы. Частично переработанная, позже она была поставлена во многих других городах: Берлине, Гамбурге, Мюнхене, Париже, Лондоне и Неаполе. И Иоганн Штраус, окрыленный успехом и непомерных размеров выручкой – 26 000 гульденов, тут же взялся работать над следующей опереттой Carneval in Rom («Карнавал в Риме»). Однако далеко дело не продвинулось. Виной стало новое большое заманчивое приключение: зов Америки.

Как-то в дом Этти и Иоганна в Хитцинге пожаловал некий американец. Это был Патрик Сарсфилд Гильморе, bandmaster и яркая личность. К столетию независимости Северной Америки он собирался организовать в Бостоне Всемирный фестиваль мира и активно повсеместно рекламировал National Peace Jubilee: самому большому концерту всех времен и народов в самом большом зале мира с самым большим оркестром и самым большим хором суждено было стать настоящим событием. Было ангажировано множество военных оркестров из Америки, Англии, Франции и Германии, и не хватало только главного героя всемирной выставки – Иоганна Штрауса.

Венский король вальса долго медлил с ответом. Его ужасали далекие путешествия. В поезде то и дело задергивал шторы, а когда поезд въезжал в туннель – ложился на пол. Плавание по морям было для него также мытарством. «В Америку? Что я там позабыл? – вопрошал он. – Здесь я имею деньги, почести, развлечения – и Вену!» И он робко задал Гильморе вопрос: «А если меня там зверски убьют ваши индейцы?»

Американец не нашелся, что на такое ответить. Он предложил за дирижерство 16 концертами в Бостоне и тремя в Нью-Йорке вознаграждение в 100 000 долларов. В придачу свободный проезд и полное довольствие для Этти, ее камеристки и слуги. Штраус подождал, пока деньги пришли на текущий счет Англо-банка, и только тогда начал готовиться к путешествию. И вот 1 июня 1872 года небольшая группа пассажиров взошла на корабль в гавани Бремена.

Вопреки опасениям, путешествие удалось. Некая военная капелла исполняла на палубе мелодии Штрауса, а маэстро совсем не испытывал морской болезни. Более того, он развлекался тем, что вместе с капитаном покуривал сигары и потягивал коньяк. 16 июня корабль прибыл в Нью-Йорк и без остановки отправился дальше в Бостон. Там Иоганна Штрауса встречали огромные рекламные плакаты, где он был изображен как король, троном которого являлся земной шар, а скипетром – его тактовая палочка. Уже в день приезда состоялась репетиция в монстровском Coliseum («Колизее»), размерами 165 на 100 метров и вместимостью 100 000 персон. Хотя и не со столь большим оркестром из 2000 человек, как заранее говорил Гильморе, но, по крайней мере, с 800 музыкантами.

Казалось, фестиваль предвосхищал знаменитый Вудсток[98]. Начало было блестящим. Гильморе дирижировал общим оркестром из 1000 человек, с остальными 1000 музыкантами из объединенных американских военных капелл и еще Full Chorus в 20 000 голосов, для которого были ангажированы субдирижеры, он изъяснялся с помощью мегафона.

Иоганн Штраус значился в программе 10-м номером. Он дирижировал Grand Conzert Waltz On the Beautiful Blue Danube. С воодушевлением и профессионализмом. Публика неистовствовала и требовала повторения. Затем следовали вальсы «Утренние листки», «1001 ночь», «Вена, женщина и вино», «Новая Вена» и в придачу сочиненный в Бостоне Jubilee Waltz с мелодией из гимна США. На бис в большинстве случаев исполнялась «Пиццикато полька». Electric Strauss стал некоронованным королем монстер-фестиваля, как только прозвучал вальс «На прекрасном голубом Дунае». С этого времени ему и его слуге, несшему скрипку, дорогу к дирижерскому пульту прокладывали шесть констеблей, дабы защитить их от неистового преклонения американцев.

Действительно ли Штраус дирижировал монстер-хором вместе со своими субдирижерами, музыкальные критики подвергают сомнению. Во всяком случае программа представляет, что 20 000-голосый хор и 2000 музыкантов должны были выступать с цыганским хором из Trobadour («Трубадура») Верди только после вальса «На прекрасном голубом Дунае», и то под руководством Гильморе.

В Бостоне Штраус вдохновил не только публику в Колизее, но и газетных репортеров. Уже в первом интервью некоему обозревателю из New York World он подтвердил, что умеет обращаться с прессой так же искусно, как и со скрипичным смычком. Во время интервью Штраус сидел в Бостоне в Orpheus Club за пианино, играл вальс «На прекрасном голубом Дунае», а гости подпевали. Затем он весело болтал о том, что в России ему приходилось постоянно держать подле себя роскошного ньюфаундленда, и поскольку в качестве сувенира россиянки требовали от Штрауса локон с его головы, бедный пес вернулся домой в Вену лысым. Подобный ньюфаундленд пригодился бы ему и сейчас…

В Америке на Штрауса посыпались предложения. Менеджеры, обивая пороги, пытались перенести успех Бостона и в другие города. Но маэстро согласился только на три концерта в Нью-Йорке. И то лишь после того, как был установлен фиксированный гонорар за вечер в размере 1250 долларов. Затем на пароходе Donau он вернулся назад в good old Europe. Но не в Вену, где тогда свирепствовала холера, а в Баден-Баден. У него там был запланирован двухмесячный курс лечения. Но и там Штраус не довольствовался только диетой и питьем минеральной воды. В благотворительных целях он дирижировал курортной капеллой, там же состоялось его знакомство с Иоганнесом Брамсом, переросшее в тесную дружбу. Заодно маэстро приобрел верного поклонника в лице кайзера Вильгельма I, который не пропускал ни одного из его концертов и прежде всего ценил «Сказки Венского леса». Вильгельм I отблагодарил – иначе, нежели кайзер в Вене, – большим знаком отличия. Он удостоил Штрауса Roten Adlerorden[99].

Штраус вернулся в Вену набравшимся сил и жаждущий деятельности. Он сразу же приступил к работе над начатой до отъезда опереттой «Карнавал в Риме». Премьера этой оперетты 1 марта 1873 года превратилась в праздник победы. Публика приветствовала маэстро возгласами ликования. Мари Гайстингер блистала, хотя ей было уже за 40, но выглядела слишком дородной для «савойского мальчика» Беппино. Аплодисментами встретили и новшество – велосипеды, которые пронеслись по сцене, и балетные труппы. «Карнавал» пережил 80 показов и позже был сыгран на 70 сценах. Генриетта могла гордиться. Творения ее мужа стали первыми сценическими представлениями, длящимися целые вечера со времен Zauberflöte («Волшебной флейты») гения австрийской музыки.

До выполнения обещанной третьей оперетты пришлось немного подождать. 6 апреля 1873 года в программе стоял еще некий особый проект. Иоганн Штраус дирижировал совместно со своим братом Эдуардом в зале Музыкального общества юбилейным концертом, посвященным 50-летию возникновения «музыкальной продукции Штраус». Программа прежде всего охватывала сочинения отца и брата Йозефа, а также и новые произведения Эдуарда, такие как увертюра, и быструю польку Иоганна из «Карнавала в Риме». Публика была в приподнятом настроении и не представляла, что сидит прямо-таки на вулкане.

1 мая 1873 года кайзер Франц Иосиф открыл в Пратере большую всемирную выставку. Гостей приехало меньше, нежели ожидалось. Причиной стала эпидемия холеры, возникшая летом прошлого года вследствие плохих гигиенических условий города и унесшая 3000 жизней. Кроме того, 9 мая 1873 года Вена пережила самое тяжелое биржевое банкротство за все времена. В «черную пятницу», будто карточный домик, рухнула банковско-биржевая финансовая система перегретого экономического либерализма. «Основательное банкротство» погрузило пол-Вены в ничто. Имущество людей прогорало. В течение ночи миллионеры стали нищими.

Летом 1873 года вряд ли кому-то было до музыки. Однако в конце того же года возникло произведение, которому суждено было войти в историю легкой музыки как вершине совершенства. Третьей из 15 оперетт Иоганна Штрауса стала «Летучая мышь» – шедевр, который не превзошел никто другой, и он сам в том числе.

Прежде чем оказаться у Штрауса, материал совершил целую одиссею. Директор Театра ан дер Вин Штайнер с помощью театрального агента Густава Леви, друга Штрауса со дней Шотландской гимназии, купил парижскую комедию Le Réveillon[100]. Ее сочинили два успешных либреттиста Оффенбаха – Генри Мельяк и Людовик Галеви, которые уже только благодаря своим Schöne Helena («Прекрасная Елена») и Pariser Leben («Парижская жизнь») достигли грандиозных успехов. Le Réveillon базировалась на немецкой комедии Das Gefängnis («Тюрьма») Родериха Бенедикса. Она сулила два часа смеха и добилась в Париже полного признания.

Но Штайнер и Гайстингер сочли произведение неприемлемым – и не в последнюю очередь из-за уже самого названия Le Réveillon, означавшего то, чего в Вене вообще не существовало: веселый Souper[101] в сочельник. Таким образом, два директора передали эстафетную палочку конкуренту, Францу Яунеру из Карл-театра. Тот лишь поручил своему отставному домашнему театральному поэту Карлу Хафнеру выполнить перевод текста на немецкий, но и с таким материалом Яунер тоже не знал, что делать. Он отфутболил мяч Штайнеру и Гайстингер. И те наконец решили озадачить Рихарда Жене написать либретто[102] для Иоганна Штрауса.

Итак, дело пошло. Впрочем, оно обросло легендами. Одной из них было то, что Иоганн Штраус создал оперетту всего за шесть недель в своем доме в Хитцинге, сочиняя только по ночам, – тем самым попав под подозрение, что пользовался наследием своего талантливого брата Йозефа.

Вопреки кривотолкам, будто дебют стал чистым провалом, он состоялся в пасхальное воскресенье, 5 апреля 1874 года, и прошел блестяще. Венские газеты за воскресенье и понедельник восторженно писали: «Фурор! Победа по всем позициям! Как венцы чествовали своего Иоганна Штрауса? Ну, как и следовало ожидать, аплодисментами, которые заставили содрогаться стены театра. С того момента, как Иоганн Штраус появился за дирижерским пультом, и до конца представления для счастливого триумфатора гремели непрерываемые залпы оваций».

Публика была восхищена. Гениальная увертюра, дуэт с часами, чардаш, ария принца Орловского, ария Адели Mein Herr Marquis («Милый мой маркиз!») и вальсовый хор Du und du («Братик и сестричка – Ты и ты») – все это с ходу вдохновляло. Но были, однако, и критики, которые слишком серьезно воспринимали сценические проказы. «Генеральный указатель для образованных сословий», к примеру, рассуждал: «Бесцеремонность, с которой используются предложенные фривольности, не может затмить роскошные, ласкающие слух мелодии нашего Иоганна Штрауса…».

Концерт «World΄s Peace Jubilee and International Musical Festival», состоявшийся в 1872 году в Бостоне. На нем Иоганн Штраус-младший, предположительно, дирижировал оркестром из 2 тысяч музыкантов

Иоганн Штраус-младший за карточной игрой с друзьями

В то время как некоторые критики восхваляли превосходную партитуру, другие поносили либретто произведения: Glücklich ist, wer vergisst («Счастлив тот, кто идет мимо горя и забот»). Биограф Прохачка писал: «Глупые места именно в начале пробуждают сочувствие к издателю и артистам, которые вынуждены подобное произносить».

Пожалуй, самые верные слова нашел критик Рудольф фон Готшафт: «„Летучая мышь“ является лучшей немецкой опереттой… Послевкусие ее мелодий несет в себе нечто чарующее, что должно победить даже тоскливое настроение ипохондрика!» «Утренний пост» также хвалил: «Музыка проникает в нас и с кровью струится вниз к ступням, и даже самый ленивый человек в зрительном зале начинает невольно кивать головой, раскачиваться корпусом и притопывать ногами…»

Несмотря на восхваление премьеры, «Летучей мыши» не была уготована долгая жизнь на сцене Театра ан дер Вин. Вскоре оперетта была снята: согласно одним источникам, после 16, по другим – 49 или даже 58 представлений – в угоду прибыльному итальянскому гастрольному ансамблю. Только после бурного успеха в Берлине ее вновь приняли в репертуар театра. Но тогда она уже и так находилась на пути к завоеванию мира.

Частная жизнь Жана была гораздо менее блестяща, нежели его музыкальная карьера. Уже спустя несколько лет после свадьбы с Этти все заметнее становилась разница в возрасте пары. Иоганн, казалось, вступил в сделку с молодостью и с годами выглядел все элегантнее и привлекательнее. Этти же стремительно старела и с летами все больше походила на почтенную матрону. Она делала ставку на то, чтобы создать своему Жану уютное, мирное гнездышко, где бы он мог найти покой и быть одаренным музами для творчества, но это намерение оборачивалось бумерангом. В театре Жан постоянно общался с молодыми, веселыми и творческими людьми. Толпы симпатичных певичек – с талантом и без – лежали у его ног, а лакомый кусочек он никогда не упускал. И так получалось, что свой комфортный дом в Хитцинге он все чаще обходил стороной. Но свою энергичность Этти не теряла. В конце концов именно она привела Жана в театр, и теперь она медленно, но верно начала уговаривать его, ненавидящего тяготы путешествий, съездить в Америку. В начале лета 1874 года она также добилась того, что он предпринял вместе с Густавом Леви и капеллой Лянгенбаха из Эльберфельде концертный тур в Верхнюю Италию. «Джованни Штраус» дал 21 концерт.

Этти еще удалось разделить новые успехи вместе со своим супругом. 27 февраля 1875 года состоялся дебют оперетты Cagliostro in Wien («Калиостро в Вене»), действие которой наконец-то разыгрывалось в столице империи, чего всегда страстно желала публика. За либретто ответственность несли Камилло Вальцель, отставной капитан Дунайского пароходного общества, и Рихард Жене, организовавшие фирму «Ф. Целль и Рихард Жене». Этот дуэт позже создал для Карла Миллёкера гениальное либретто Der Bettelstudent («Нищий студент»). И так эта оперетта – с блестящей музыкой, но посредственным текстом – повторила судьбу «Летучей мыши»: премьера «Калиостро в Вене» ознаменовалась успехом, но позже оперетта была позабыта. Своим взлетом она в значительной мере была обязана юному актеру Александру Жирарди. Он всецело очаровал публику. Этот 25-летний бывший слесарь из Граца не обучался ни разговорной речи, ни вокалу, и даже не знал нот, но благодаря своему таланту затмил королеву оперетты Мари Гайстингер. С ним закончилась карьера примадонны Театра ан дер Вин. Через пару недель после премьеры Мари Гайстингер снова заняла должность директора, а позже попытала счастья в драматургии – к сожалению, безуспешно.

Весной 1875 года Этти еще раз удалось уговорить Иоганна на поездки, и притом даже в Париж и Будапешт. На Сене Штраус дирижировал опереттой La reine Indigo[103] со вставленным туда вальсом «На прекрасном голубом Дунае». Это вызвало большой фурор. В Будапеште он встретился с тогда уже принявшим сан аббата Ференцом Листом, который парафразировал вальс «На прекрасном голубом Дунае».

А на театральном небосклоне Вены произошли изменения. После ухода Мари Гайстингер Максимилиан Штайнер стал полновластным директором Театра ан дер Вин. Иоганн Штраус не чувствовал себя связанным с ним договором. После своей поездки в Берлин он сразу же обратился к Францу Яунеру, который тогда кроме Карл-театра руководил также Венской придворной оперой. Но старой мечте Штрауса – состояться в Венской придворной опере – и на этот раз не суждено было сбыться. Яунер отклонил «Карнавал в Риме» для элитарного театра, но согласился поставить новую оперетту Штрауса Prinz Methusalem («Принц Мафусаил») в Карл-театре. Таким образом, 3 января 1877 года Штраус дирижировал премьерой. Публика, которая была в упоении, согласно сообщениям газет, желала лишь одного: убрать скамьи и танцевать, танцевать, танцевать до упаду… Особо популярными были I-Tüpferl Polka («I-Типферль полька»), Op. 377, и вальс O schöner Mai («О прекрасный май»), Op. 375.

Вскоре после дебюта «Принц Мафусаил» уже шел с аншлагами на 80 сценах, а Этти с Иоганном Штраусом отправились в Париж. Согласно плану Иоганн Штраус должен был дать много концертов, а также вместе с дирижером Фоли-Бержер Оливером Метра дирижировать оперными балами. Уже на тот момент Штраус был весьма знаменит. В октябре 1877 года французский вариант «Летучей мыши» – La Tziganer[104] – привел Париж в настоящий восторг. Началось повальное увлечение Штраусом. В моду вошли шляпы, галстуки и чулки à la Strauß, а бедного Оффенбаха совсем позабыли…

В одном из посланий из Парижа в Вену Этти сообщала, что дело идет к финишу: «Жан тянется домой в Хитцинг, где его ждет оперетта Blindekuh (“Жмурки”), а еще больше – Штайнер». Когда она писала эти строки, то не могла предположить, что близка к правде: близился ее конец. Этти уже давно испытывала недомогание: ее мучила подагра. В Вену она вернулась в плачевном состоянии. Вызвало ли катастрофу оскорбительное вымогательское письмо одного из ее сыновей – неясно. Но 8 апреля 1878 года у нее случился инсульт, а затем ее не стало.

Иоганн Штраус не был борцом. Он всегда избегал разговоров о болезнях и смерти и стал законченным «отшельником». В последний путь он не проводил ни своего отца, ни мать, не присутствовал он и на похоронах Этти. В то время как запряженный шестеркой катафалк под проливным дождем доставил на Хитцингское кладбище женщину, на которой он был 15 лет женат, бывший супруг в панике удирал – сидел со своей сестрой в поезде, следующем в Италию. На погребение явилось пол-Вены, начиная с директора Придворной оперы Яунера, Мари Гайстингер, Александра Жирарди и заканчивая Карлом Милёккером. Но соболезнования принимал не вдовец, а его брат Эдуард.

И когда Иоганн Штраус вернулся в Вену, то больше не ступил на порог «Дома Летучей мыши» на Максингштрассе, а поселился в отеле «Виктория», дабы избегать воспоминаний об Этти. Но Этти его и там настигла. Она завещала своему Иоганну громадное состояние: ряд домов и части зданий, ценные украшения периода ее пребывания с бароном Тодеско. Объявились и дети. Разведенный муж ее единственной упомянутой в завещании дочери, Густав фон Дрейхаузен. Этот господин от имени своих детей отклонил наследство на основании, что Этти со времен брака игнорировала своих детей.

Иоганн Штраус так и не научился жить в одиночку. Он нуждался в присутствии женщины. И таковую ему не пришлось долго искать. Придворный капельмейстер Прох посетил его в отеле «Виктория» со своей ученицей вокала, Лили, якобы для прослушивания. Она надеялась таким образом получить ангажемент в Театр ан дер Вин. Штраус сам заключил с ней контракт. Он попросту женился на ней. 28 мая 1878 года. Ровно через 50 дней после смерти Этти Иоганн Штраус встал пред алтарем в Карлскирхе с Анжеликой «Лили» Дитрих, рожденной 30 марта 1850 года в Бреславе.

Это официальная версия. Намного вероятнее, Иоганн и Лили были знакомы гораздо ранее и уже давно «связаны» любовными узами за спиной хворающей Этти. Об этом говорит и тот факт, что Лили сразу же после смерти Этти справлялась в немецких органах власти, какие документы необходимы ей в случае заключения брака. В любом случае 23 апреля 1878 года немецкое посольство известило ее, что никакого «административного разрешения» не требуется.

Лили была на 25 лет младше Жана. Она не являлась красавицей, но ее голубые глаза и длинные светлые волосы, заплетенные в косы, делали «проворное пухленькое созданьице», как о ней сообщали современники, привлекательным для мужчин. Ее голос не приносил ей успеха, ее никогда не ангажировали певицей.

Молодая пара в свой медовый месяц отправилась в Вик, на остров Северного моря Фёр. Они не спешили с возвращением домой и все лето провели на севере, вероятно, выжидая, пока новый, построенный еще по планам Этти дворец на Игельгасе, сегодняшней Иоганн-Штраус-гасе, не будет готов. Между тем у Штрауса находилось время и для сочинительства. Из Фёр Иоганн привез вальс Nordseebilder («Картины Северного моря»), Op. 390. Осенью молодожены поселись в Igelheim («Игельхайме») в Вене. Это была последняя радость в подходящем к концу 1878 году. На семейном небосклоне появились первые грозовые тучи. Лили, как казалось ей, не уделяли должного внимания, и она разочаровалась в стареющей звезде как в мужчине. А затем 18 декабря в Театре ан дер Вин премьеру новой оперетты Штрауса Blindekuh[105] («Жмурки») отнюдь не постиг успех. Во-первых, дело было в неудачной драматургии «Жмурок», а во-вторых – в действительно плохом тексте, к которому из-за отсутствия зарекомендовавших себя либреттистов Целля и Женэ был привлечен Рудольф Кнейсель.

Вскоре критики начали травить маэстро. Они писали, что Штраусу не хватает «энергии Трефц», что его творческая сила ослабела. Но уже следующая оперетта показала обратное: 1 октября 1880 в Театре ан дер Вин премьера Der Spitzentuch der Königin («Кружевной платок королевы») была воспринята публикой великолепно.

Лили и Жан долго обставляли свой двухэтажный с ренессансным фасадом дворец «Игельхайм». На первом этаже разместились спальня и помещения для торжественных случаев, салон для приема гостей и зал для трапез. В партере находилась столовая, кофейная с бильярдным столом и рабочий кабинет композитора. Комната, выходившая в сад, была скромно меблирована письменным столом с конторкой и соединялась с соседней комнатой, в которой стояла фисгармония. Ее Штраус, скрипач, предпочитал клавиру при апробировании своих новых мелодий.

От венской общественности нельзя было утаить, что парус в доме Штрауса сдулся. Из уст в уста передавали о банальных ссорах пары и столь же рутинных примирениях. В 1880 году Лили в основном занималась благоустройством новой приобретенной виллы Штрауса в Шенау, вблизи Бадена. Она безразлично относилась и к работе своего супруга, и к нему самому – это не вызывало сомнений. И это было не без оснований. Анна, незамужняя сестра Иоганна Штрауса, открыла глаза своему брату на правду. У Лили были отношения с Францем Штайнером, сыном Максимилиана Штайнера, бывшего директора Театра ан дер Вин, умершего весной того же года.

Об этом уже давно знала вся Вена, и Штраус был поражен, словно молнией. Как он при этом сочинил вальс Myrthenblüten («Миртовые соцветия»), Op. 395, для свадьбы кронпринца Рудольфа с принцессой Бельгии Стефанией, одному богу известно. А ведь еще были репетиции новой оперетты Der lustige Krieg («Веселая война») в Театре ан дер Вин. На этот раз Лили проявила интерес. Франц Штайнер назначил ее ассистенткой театра. Новое положение обязывало ее во все вмешиваться. Она изводила либреттистов, требовала сокращения текста и определяла время нахождения персон и даже место действия третьего акта. Она доводила все до невыносимого накала и портила нервы всем участникам. Но самому произведению это пошло на пользу. Премьера 25 ноября 1881 года стала явной удачей. Вскоре пропетый Жирарди Вальс-поцелуй Nur für Natur («Только для природы»), Op. 400, был у всех на устах.

Спустя несколько дней после премьеры сгорел Ринг-театр[106]. Погибло почти 400 человек. После этого никто не изъявлял особого желания посещать театры. До того, пока оперетта «Веселая война» могла бы осуществить свое победное шествие вокруг света, должно было пройти время. А затем она была сыграна на 130 сценах мира. Венские же журналисты, ввиду семейного кризиса в доме Штрауса, с наслаждением преобразовали название оперетты: «Домашняя война» – с Лили, «Веселая война» – с Жирарди.

В данных обстоятельствах Штраусу больше не хотелось приносить новые произведения в Театр ан дер Вин. Он думал, куда бы уехать. Первым на ум пришел Париж. О плане быстро расползлись слухи. Журнал «Бомба» взорвался карикатурой – Штраус с дорожным сундуком изображался на пути в Париж с подписью: «Это был бы первый „марш“ Иоганна Штрауса, который в Вене никому не пришелся бы по вкусу».

Следующей идеей стал Берлин. Как нельзя кстати Штраус получил интересное приглашение со Шпрее. Там планировалось построить Фридрих-Вильгельмштадтский театр. Директор Юлиус Фритцше предложил Штраусу в октябре 1883 года приурочить к открытию новой сцены премьеру новейшего произведения композитора. Это звучало заманчиво. Штраус сразу же согласился и взялся за работу над Eine Nacht in Venedig («Ночь в Венеции»), либретто для которой опять предоставили Целль и Женэ. На итальянский сюжет, о котором Штраус уже давно мечтал.

Но до этого еще пришлось пережить много тяжелых ситуаций и душевных кризисов. Летом 1882 года Лили поехала на воды во Франценсбад. Оттуда она призывала своего супруга вернуться к ней, а также, в связи с этой оказией, просила руководить благотворительным концертом. Штраус нашел чрезвычайно сердечные слова. Он уверял, что ее Жан считает минуты до встречи с женушкой, что его сердце по-прежнему обращено к ней. Но от приезда в Франценсбад Штраус уклонился под предлогом того, что это отвлекло бы его от нынешнего творческого расположения духа. После окончания курортного лечения они смогли бы встретиться в Шенау, вместе попили бы пивка, разложили бы пасьянс, и так было бы намного лучше…

Красивые слова не помогли. Вскоре после возвращения в Вену Лили съехала из «Игельхайма» и переселилась в квартиру для артистов в Театре ан дер Вин. 9 декабря раздел «хлеба и крова» приобрел законодательную силу. В будущем Лили не была уготована счастливая участь. Уже в 1884 году Лили и Штайнеру из-за больших долгов пришлось оставить руководство Театром ан дер Вин. Лили долгое время проживала в Берлине, где с весьма посредственным успехом содержала фотостудию, а затем вернулась назад в Вену. Ее случайно встретили в Шенау, где она печально прогуливалась вблизи виллы Штрауса. В 1919 году в Баде Тацмансдорф Анжелика, полностью обнищавшая, умерла от рака.

И на этот раз Штраус недолго оставался в одиночестве. Следующая дама сердца оказалась быстро на месте. Она была еще моложе Лили. Ею, как выяснилось, была старая знакомая Иоганна Штрауса, Адель Штраус, урожденная Дойч, увидевшая свет в еврейской семье в первый день нового, 1856 года. В 1874 году она вышла замуж за железнодорожного служащего Антона Штрауса, сына банкира Альберта Штрауса, который – какое совпадение – тоже проживал в доме-Олене в Леопольдштадте. Не будучи в родстве, он был в очень хороших дружественных отношениях с Анной Штраус и даже давал ей дельные финансовые советы. Вполне возможно, что Иоганн Штраус уже тогда был знаком с Адель. Вероятно, ему также было известно, что через несколько лет после свадьбы, едва ей исполнился 21 год, она стала вдовой и оказалась одна с двухлетней дочерью Алисой на руках. И Адель, со своей стороны, узнала из переписки со свекром из дома-Оленя новость, что сестра Иоганна Штрауса вскрыла неверность Лили. В противном случае он носил бы «свои рога со смирением и дальше».

Едва Лили съехала из «Игельхайма», как Жан уже воспользовался удобным случаем. Он переговорил с Адель, пригласил ее в театр и без инструмента доказал ей свое искусство «играть на скрипке». Он не хотел бы, чтобы она одна пришла в театр, писал сердцеед, он заберет ее из квартиры, дабы иметь возможность обнять ее на несколько минут раньше. Он будет из Maestoso[107] делать Allegro[108], только бы быстрее прилететь к ней. И когда он 1 ноября уехал в Берлин дирижировать 250-м представлением «Веселой войны», то писал ей: «Ну вот, терзает меня директор: кроме 250-го дирижировать еще двумя представлениями, на что я не соглашаюсь… Если еще пару недель тому назад я искал возможность пребывать здесь, в Берлине, то сейчас должен сознаться, что каждую минуту дальнейшей задержки вычеркиваю, как утраченную для радости: почему? Знаешь ты это? Позволь обнять себя как можно сердечнее твоему Жану».

Вскоре после возвращения Штрауса в Вену Адель вместе с дочерью Алисой переехали на Игельгасе. Ее стоит поблагодарить за то, что в течение последующих лет городской дворец маэстро являлся не только уютным кровом, но и стал популярным общественным центром столицы. Все, имеющее вес и ранг в культурной жизни Вены уходящего XIX столетия, вращалось в доме Штрауса: от Иоганнеса Брамса, Антона Брукнера и до Александра Жирарди, Людвига Безендорфа, Джакомо Пуччини и Франца Яунера.

Биографы Штрауса едины: Адели удалось скрасить последние 16 лет жизни композитора. Она, кстати, подчеркивала, что никогда не имела ни малейшего ощущения, что вышла замуж за старого человека, поскольку тот был наивен, как ребенок. Она понимала его, ценила и уважала его работу. И она оказалась еще более профессиональным импресарио, нежели Этти. Адель целиком вникла в дело Штрауса. И то, что она позже благодаря кажущемуся упорству насаждаемых требований превратилась в «навязчивую вдову» и «Козиму[109] такта три четверти», – об этом мы еще поговорим.

Чем ближе приближался день премьеры Eine Nacht in Venedig («Ночь в Венеции») в Берлине, тем беспокойнее и раздраженнее становился Иоганн Штраус. Он дымил как паровоз, и, вероятно, на почве никотинового отравления у него случались обмороки, он также боролся с тысячами своих фобий. В Берлине Адель с головой ушла в дело: присутствовала на репетициях, вела переговоры с либреттистами и режиссером и 2 октября 1883 года из ложи авансцены вблизи внимательно следила за проходящей рядом премьерой. Появившийся за дирижерским пультом Иоганн Штраус был принят довольно хорошо, но неприятности начались уже во время увертюры из-за опоздавших с ошибочно перепутанными билетами на «правые» с «левыми» пронумерованные места. Эти зрители поднимались с кресел, блуждали между рядами, а новые сидения при откидывании издавали неприятный скрип. Наконец Lagunenwalzer («Вальс лагуны») оказался в центре скандала. В месте текста Nachts sind die Katzen ja grau / Nachts tönt es zärtlich miau («Ночью все киски серы, / Нежное „мяу“ сбирает их в пары») один зритель собезьянничал и повторил: «Miau» (мяу). Это понравилось и другим, и вскоре «мяукал» весь зал. Но этим дело не закончилось: на следующий день пресса тоже терзала текст на куски и упрекала Штрауса, что тот носится с подобной «поэзией».

Анжелика, вторая супруга Иоганна Штрауса-младшего

Иоганн Штраус-младший с третьей супругой Адель

Однако кошачьи стенания недолго терроризировали композитора. Все изменилось. Через неделю, по настоянию издателя Леви, Штраус опять вошел в контакт с Театром ан дер Вин и дирижировал там венской премьерой. Теперь в конфузном месте Жирарди распевал: Ach wie so herrlich zu schaun’ / Sind all die reizende Frau’n («Как приятно любоваться столь обворожительными девушками») – и публика была в восторге. Романтика постановки, лагуна в лунном сиянии, голуби на площади Св. Марка – все это понравилось. Condellied («Песня гондольера») и Taubenchor («Хор голубей») стали сразу же популярными. «Ночь в Венеции» была первой и единственной опереттой Штрауса, чья премьера состоялась не в Вене.

Адели, новому импресарио, стало ясно, и не в последнюю очередь из-за состоявшихся событий, что Штраусу следует отделиться от Целля и Женэ. И чем быстрее – тем лучше. Во время одного из пребываний в Будапеште она устроила встречу Иоганна Штрауса с «венгерским Бальзаком» – Мором Йокаем. Сколь велика была симпатия между двумя деятелями искусства, показал проект на базе новеллы «Саффи», который Йокай позже послал в Вену. Тот, к сожалению, не устроил ни Штрауса, ни директора Яунера. В конце концов текст был передан для обработки немецко-венгерскому журналисту Игнацу Шницеру, которого недолюбливали из-за его постоянной вредной привычки грызть ногти.

Совместная работа Шницера-Штрауса вскоре оказалась идеальной. Не стало дело и за новым названием – «Цыганский барон».

Вопреки привычке Иоганн Штраус не окунулся в работу. Поджидали неотложные хлопоты: 15 октября 1884 года планировался 40-летний творческий юбилей композитора. Чествования приняли непредвиденные масштабы. Бургомистр Вены наделил юбиляра бюргерским правом, поздравления были получены и от высших кругов, импозантные приветственные адреса пришли от Отто фон Бисмарка, эрцгерцога Иоганна, Джузеппе Верди, Ханса фон Бюлова, Иоганнеса Брамса и Антона Рубинштейна. Театр ан дер Вин затеял праздничное представление с отрывками из всех его оперетт. Билеты разлетелись за несколько недель вперед. На бурные требования публики Штраусу пришлось появиться за дирижерским пультом и дирижировать вальсом «На прекрасном голубом Дунае». На последующем праздничном банкете маэстро вел себя скромно. Он говорил о «милой переоценке его творчества».

И то, что он тогда сильно преуменьшил, всплыло 24 октября 1885 года на премьере «Цыганского барона». Навстречу этому событию Штраус шел тоже с большой опаской и нервозностью. И не только он. Многие относились к этому сочинению скептически, как показал вечер накануне премьеры. Директор Яунер с апреля 1884 года стал директором Театра ан дер Вин, после того как Штайнер и Лили получили солидные отступные суммы и выбыли из дирекции. Так вот, указанный вечер, кстати, накануне 60-й годовщины со дня рождения Штрауса, образовал большой Rout (беспорядок). В блестящем обществе Штраус и Адель неожиданно оказались в изоляции. Никто не хотел затрагивать тему предстоящей премьеры, все стороной обходили пару, которая тихонько стояла поодаль, словно застыв.

Следующим вечером все было уже совсем по-другому. Премьера произвела эффект разорвавшейся бомбы. Инсценировка была блестящей. Франц Яунер отвечал за режиссуру. Ему удалось столь подлинно представить на сцене «Цыганского барона», что зрители, как писал один из критиков, держали карманы широко открытыми[110]. Жирарди в роли Кальмана Зупана достиг высшей похвалы, Карл Штрайтман восхитил в образе заглавного героя, живущего в гражданском браке с цыганской девушкой Саффи, которую сыграла Оттилия Коллин, и исполнил с ней дуэт Wer uns getraut («Кто нас венчал»). Иоганн Штраус утопал в бурных овациях. Ему приходилось выходить на сцену после окончания каждого из актов, а зрители бисировали один музыкальный номер вслед за другим.

После ликования и восторга публики Штраус вскоре позабыл все трудности, сопровождавшие его работу над этой опереттой. Ухудшение состояния здоровья повлияло на то, что «Цыганский барон» потребовал вдвое больше времени, чем предыдущие оперетты. Маэстро страдал от крайней нервозности, часто созидал не более двух часов всего один раз в день, и то только после обеда. Летом 1884 года ему вообще пришлось прервать работу, дабы пройти курс лечения в Францесбаде. Кроме того, во время работы его преследовали излишние сомнения. Менее всего ему нравился куплет торговца свиньями. И именно он, Ja, das Schreiben und das Lesen («Да, писание и чтение…»)[111], очаровательно исполненный Жирарди, стал хитом у публики.

Потому ли Штраусу столь удался дуэт «Кто нас венчал», что он отражал и его ситуацию? Ведь и Иоганн с 1883 года проживал с Аделью в «диком» – гражданском браке. И то, что он представлял ее как «госпожу Штраус», было действительно верно, но на самом деле относилось к ее первому, рано умершему супругу, а не к легализации их отношений. Все это камнем лежало на душе у Штрауса. Но пока Лили была жива, он, согласно католическому брачному праву, не мог жениться на Адель. К тому же Адель была иудейкой.

Для решения своей проблемы Штраус обратился к высшим кругам. Эрцгерцог Иоганн Сальватор[112], который позже, после выхода из кайзеровского дома, звался Иоганном Ортом, был сам страстным композитором-аматором. Штраус охотно помогал тезке с инструментовкой его вальсов. Теперь эрцгерцог смог отблагодарить, попросив помощи в этом вопросе у герцога Саксонии. План состоял в том, что Иоганн и Адель отрекаются от австрийского гражданства, принимают саксонское и для вида обосновывают жилище в герцогстве Саксен-Кобург-Гота. Заодно требовался переход в протестантское вероисповедание. Тогда ничто уже не стояло бы на пути к легальному заключению брака.

Хотя этот путь и казался тернистым, но не было иного выбора. Спустя одиннадцать дней после премьеры «Цыганского барона» Иоганн Штраус сделал первый шаг. Он подал заявление об отказе от австрийского подданства. Пока все формальности были улажены, прошло около двух лет. Наконец 15 августа 1887 года в Кобурге Иоганн и Адель сочетались браком, сначала в загсе Кобурга, а затем в придворной церкви замка Эренбург. Штраус, с учетом этой бюрократической одиссеи, сказал: «И чего только не сделаешь ради женщины!» В Вене Адель никто и никогда не попрекнул за то, что она австрийца, истинную звезду «эры золотой оперетты», сделала саксонцем.

Внешность Штрауса тех дней характеризует биограф Фриц Ланге: «Штраус был настоящим светским человеком, полным очаровательной любезности. Он был образцом настоящего венца до мозга костей. Гордость и зависть были ему чужды. Он ценил талант других и дарил гимны похвалы достижениям своих современников, никогда не опускался к пренебрежительности или жесткому суждению, хотя своим находчивым острым словцом часто попадал точно в цель. В магазине, услугами которого пользовался, на вопрос, куда следует доставить покупки, отвечал: “Мое имя – Штраус, я – брат Эди Штрауса”. На открытках, где под рисунками стояла надпись “Маэстро Штраус”, он регулярно вычеркивал слово “маэстро”».

Весной 1886 года Штраус предпринял большую концертную поездку. Начиналась она в Гамбурге, затем следовали три представления «Цыганского барона» в Берлине, а оттуда он в последний раз поехал в Россию. Штраус выступал с оркестром в Санкт-Петербурге, а после полученных в качестве расположения от антрепренера двух вороных – в Москве, и с еще одним, заключительным, монстер-концертом – в вокзале Павловска. И где бы Штраус ни появлялся, везде публика встречала его с восторгом. И столь энергично, что для охраны к «Ивану Страусу» даже пришлось приставить группу полицейских.

Над следующими премьерами оперетт в Вене нависли грозовые тучи: во время дебюта Simplicius («Симплициус – Простак») 17 декабря 1887 года в театре возникла паника из-за кажущейся угрозы пожара. Штраус с дирижерского пульта предотвратил панику – он велел оркестру продолжать играть, пока маленькое возгорание не было потушено и зрители не успокоились. Крещение огнем, однако, не помогло: «Симплициус» попал в список неудачных оперетт первого сорта. Не спасла ситуацию и спешная переработка. Представления в Праге, Граце и Будапеште не принесли удачи. В конце 1889 года маэстро пришлось смиренно признать, что оказывать поддержку «Симплициусу» больше невозможно.

Летом 1888 года супружеская чета поехала в Байройт, посетила там фестивали и после «Парсифаля»[113] и «Мейстерзингеров»[114] развлекалась затем во Францесбаде. Несмотря на «минеральные воды и купели», маэстро и там не представилась возможность отдохнуть, он постоянно переписывался с Яунером. Штраус хотел сочинить оперу. И она должна была состояться именно в Венской придворной опере. После длительных поисков материала он остановил свой выбор на венгерской среде. Основой послужило сценическое произведение Der Kuss («Поцелуй») Людвига Дучи, и маэстро приступил к работе над оперой Ritter Pasman («Рыцарь Пасман»).

На этот раз Штраус позволил себе не спешить с партитурой. Он занялся другими делами: в 1889 году напечатал в издательстве «Брайткопф & Гертель» сочинения своего отца и снабдил их лично написанным введением. В это время он также написал некоторые из самых красивых его вальсов, среди которых – посвященный жене мелодический Adelen Walzer («Вальс Адели»), Op. 424, темпераментный Kaiserwazer («Императорский вальс»), Op. 437, гармоничный вальс, подаренный Брамсу, Seid umschlugen Millionen («Обнимитесь, миллионы»), Op. 443.

Премьера «Рыцаря Пасмана» в первый день нового, 1892 года хотя и стала успешной благодаря нанятой Аделью клаке[115], но «комической опере» не суждено было прожить долгую жизнь. Она исчезла из репертуара после девятого представления. И к большим победам «Летучей мыши» и «Цыганского барона» его четыре более поздние оперетты – Fürstin Ninetta («Княжна Нинетта»), на премьере которой появился сам кайзер, Jabuka («Ябука»), Waldmeister («Ясменник душистый») и Die Göttin der Vernunft («Богиня разума») – ничего больше не добавили.

Венская придворная опера уготовила Штраусу позже еще один триумф: в октябре 1894 года «Летучая мышь» была взята в ее репертуар – в тот период, когда торжественно отмечали 50-летний творческий юбилей Иоганна Штрауса. В рядах поздравляющих находились бургомистр Вены, делегации филармонии, Венского мужского хорового объединения, Общества друзей музыки, Союза Шуберта и военный капельмейстер. Многочисленные праздничные концерты прошли в Вене, Берлине, Гамбурге, Мюнхене и Нью-Йорке.

Летом 1893 года Иоганн Штраус продал свою виллу в Шенау. Давно уже стало модным проводить летние месяцы в Ишле. Туда уже годами на летний отдых отправлялся кайзер, там процветала активная культурная жизнь, и там также проводил последние летние сезоны своей жизни Иоганн Штраус. Он приобрел в Кальтенбахе возле Ишля виллу Эрдеди, где впервые летом наслаждался свободным временем. Всегда элегантный фешак[116], который поддерживал фигуру в форме с помощью корсета, с педантично подкрашенными густыми черными локонами и усами, приглашал к себе друзей, играл в тарок[117] с Иоганнесом Брамсом, клавирным фабрикантом Людвигом Бейзендорфом и писателем Юлиусом Бауэром. Население Ишля в знак великого уважения к композитору назвало его именем бульвар. Штраус отблагодарил тем, что в саду своей виллы дал благотворительный концерт в пользу пострадавшим от половодья в июле 1897 года.

В ноябре 1897 года в зале Венского музыкального общества состоялся дебют его последнего вальса, который Штраус сопровождал «с палочкой в руке»: An der Elbe («На Эльбе»), Op. 477. Понятно, что новый вальс был принят с восхищением: время больших вальсов миновало. Для короля вальса это означало переориентацию. Летом 1892 года, уже в возрасте 72 лет, он решился на новое дело. Его все время подталкивали к написанию полномасштабного балета. Тогда в Вене директором Венской придворной оперы стал Густав Малер. Ему удалось вырвать у Штрауса обещание сочинить музыку к версии Aschenbrödel («Золушка»), занявшей первое место на конкурсе[118]. Штраус принял вызов и сразу же взялся за «нотомарание».

Работа давалась ему нелегко. Он всецело был поглощен балетом, как отметил он летом 1898 года, писал до полного изнеможения и – застрял. Навязчивые вальсовые мелодии, которые все снова против воли маячили у него в голове, он разгонял словами: «Sauhund, verschwind!» («Исчезни, паршивый пес!») В канун нового, 1889 года он еще предоставил своим гостям шанс послушать сыгранные им части этой работы. Но завершить балет не было суждено. Также не удалось увидеть и октябрьскую премьеру Wiener Blut («Венская кровь»), «комическую оперетту», что появилась благодаря деловитой Адели по настоянию директора театра Яунера как компиляция прежних мелодий Штрауса.

В день Пятидесятницы 1899 года Штраус дирижировал увертюрой к «Летучей мыши» в честь 25-й годовщины написания оперетты. Через четыре дня в Ротунде Пратера на празднике моды он раздавал автографы. На следующий день из-за озноба пришлось прервать работу над «Золушкой». Маэстро уложили в постель и напоили горячим чаем, но температура все повышалась. 1 июня, по свидетельству Адели, тяжелобольной в беспамятстве повторял ее имя и имя ее дочери. Словно растворяясь в пространстве, он торжественно прошептал своими бледными губами: «Brüderlein fein – einmal muss geschieden sein!» («Милый братец – однажды придется расстаться!»)[119]

Иоганн Штраус умер на руках Адели 3 июня 1899 года в четверть пятого вечера. Причиной смерти сочли двустороннее воспаление легких. 6 июня в три часа дня поток людей, желающих проститься с маэстро, окаймлял улицы, когда похоронная процессия проходила от Игельгасе к евангелической церкви на Доротергасе и к Центральному кладбищу. Движение транспорта было перекрыто, на домах висели траурные флаги.

Иоганн Штраус ушел состоятельным человеком. Он оставил имущество на 835 000 гульденов, семь домов, ценные бумаги и тантьемные[120] сборы. Кровных наследников у него не было. Как предполагают биографы, этому сопутствовала легкая венерическая болезнь, которой он заразился в молодые годы. Согласно его последней воле, вся собственность переходила Обществу друзей музыки, чьим почетным членом он состоял. Жена, ее дочь и портье дома, где он проживал, Антон Штайндель, были наделены солидной рентой; сестры Анна и Тереза получали поступления с доходного дома на Мосгасе, 29. Брат Эдуард категорически не входил в список выгодоприобретателей, поскольку «находился в благоприятных жизненных обстоятельствах». Какое заблуждение!

Отец Штраус, «снимающий койку у Трампуш», как цинично охарактеризовала его поведение въехавшая в дом-Олень сестра Анны, тетя Жозефина, наделил себя правом отвечать за будущее своих сыновей. Как для Иоганна, так и для Йозефа он категорически отклонил музыкальную стезю. Последний, благодаря своему спокойному характеру, более покладистый, нежели первенец, подчинился воле отца и не имел ничего против обучения гражданской профессии.

Осенью 1841 года Йозеф, как и Иоганн, был зачислен в политехнику, нынешний Технический университет. В противоположность брату, у которого с самого начала в голове была лишь одна музыка, он интересовался занятиями. Он избрал черчение и математику и дополнительно брал частные уроки по орнаментальному и ландшафтному черчению. Пока Шани вопреки воле отца пытался добиться признания и наслаждался первыми взлетами в вальсовом мире, Пепи пытался твердо стоять на земле. В 1845/1846 учебных годах, когда Шани каждую ночь в венских танцевальных залах доводил завсегдатаев до экстаза и стал боготворим дамским светом, Пепи занимался изучением машин и заключительный экзамен сдал на отлично. Усилия вскоре окупились: уже в августе 1946 года он получил первое назначение как строительный чертежник.

При всей своей серьезности Йозеф был также меломаном. Он не упускал ни один концерт Общества друзей музыки, с большим удовольствием слушал Ференца Листа и Клару Шуман и частенько посещал театр в Леопольдштадте.

Накануне 1848 года ситуация в Вене ухудшилась. Среди населения господствовала нужда и все более усиливалось недовольство системой Меттерниха. Вдумчивый, социально активный Йозеф, не выносивший несправедливости, стал на сторону революционеров. Если Шани довольствовался сочинением песен свободы для штурмующей баррикады молодежи, то Пепи проявил настоящее рвение к перевороту. Во время октябрьской революции 1848 года он числился в рядах Академического легиона, состоящего из званых техников, то есть выпускников политехники, которые отвечали за боевой рубеж полка Ниссау в Таборе. Но, как следует из «Воспоминаний» Эдуарда, его геройство было кратковременным. Когда «сарацины», как за брутальность называли пользующиеся дурной славой отряды хорватского бана[121] Елачича, подошли опасно близко, он дал деру. Позже он спрятал свою униформу легионера в доме-Олене и приставил ружье в шкафу для одежды, рядом с винтовкой гвардейца Иоганна Штрауса. В начале ноября Анне Штраус довелось пережить там жуткие минуты. Она пришла домой из находившегося неподалеку монастыря Милосердных братьев, где в дни опасности семья нашла приют. Вдруг ворвался военный патруль, разыскивающий студентов. Анне Штраус с помощью трех серебряных двадцаток удалось убедить солдат отказаться от детального обыска квартиры и уйти. Таким образом, осталась необнаруженной легионерская униформа Йозефа, которую мать в последние минуты успела спрятать в камине.

Йозеф Штраус

Княгиня Паулина Клементина фон Меттерних (урожденная Шандор)

Йозеф по природе был мягким, добродушным молодым человеком. Помимо эпизода с революцией, все военное вызывало у него отвращение. Штраусу же отцу хотелось видеть своего второго сына в солдатском мундире. Еще на последнем году своей жизни он попытался побудить его вступить в военный инженерный саперный корпус. Йозеф решительно воспротивился этому. «Оставьте меня там, где я нахожусь, и тем, кем я есть, – писал он в одном из писем. – Я не хочу учиться убивать людей – я хочу быть полезным людям как человек, а государству – как гражданин».

На этот раз отец Штраус сдался – и дал возможность сыну далее идти выбранным им путем. И тот проявил себя. Йозеф с интересом и рвением закончил учебу. Попутно он все время что-то изобретал. «Плодом его постоянных изысканий в мастерской стало создание машины для уборки улиц с тем самым механизмом, что и позже применялся в Вене. Когда он представил проект перед магистратом города, то советник Зегнер высказался… против: „Очень хорошо придумано! Так же отлично выполнен чертеж! Но, пожалуйста, будьте добры, что прикажете после внедрения делать со всеми этими бедными чертями – уборщиками улиц?“»

В то время как Иоганн с нарастающей нервозностью и оперативностью и, по примеру отца, почти сутками был занят дирижированием и сочинением музыки, Йозеф проявлялся в прямо противоположном направлении. Он был спокойной личностью и очень замкнут в себе. Из черной бумаги Пепи ножницами с удовольствием вырезал силуэты, которые были отличными подарками. Он написал много меланхолических песен с текстами и охотно исполнял их своим красивым басом. Результатом его первых композиторских проб стало множество пьес, в большинстве – рапсодии и фантазии для клавира в стиле добротной салонной музыки. Он написал также театральную пьесу – романтическую трагедию Rober («Робер»), основанную на семейной истории Анны Штраус, будто она вела свое происхождение от испанского маркиза. И поскольку Йозеф все доводил до конца, то для своей драмы самостоятельно нарисовал декорации.

На протяжении шести лет разносторонне одаренный Йозеф с большим успехом брал уроки рисования: в июле 1850 года корректор k.k. Академии изобразительных искусств Каэтан Пергер подтвердил в свидетельстве, что он учил господина Йозефа Штрауса, «сына k.k. господина придворного бального музыкального директора в течение шести лет предмету рисования. За это время названный, сообразно своему прилежанию и таланту, не только освоил элементарные предметы, но и в высшей степени столь усовершенствовался в искусстве изображения в области фигур, цветочных орнаментов и отчасти ландшафтного рисования, что прежде всего заслуживает быть рекомендованным как архитектор».

Этот талант в первую очередь Йозеф использовал на техническом поприще. Он нашел работу чертежника на машинной фабрике Шпекера, оказавшейся для него судьбоносной.

Однажды утром он шел на фабрику, и ему встретилась юная прелестная швея, спешащая на свое рабочее место в салон мод. Молодые люди познакомились. Скоро между Йозефом и сладкой восемнадцатилетней девушкой возникла нежная привязанность. Ее звали Каролина Прукмейер, и после ранней смерти отца, k.k. придворного почтового контролера, она жила с матерью. Но та была вовсе не рада Йозефу Штраусу. Связь с бедным чудаком она сразу отклонила. В конце концов мать с дочерью переехали в Гринцинг, что для пары влюбленных стало тяжким ударом.

На очереди были и следующие горести. В апреле 1851 года Йозеф, уже как инженер, получил заказ руководить строительством сооружения канальных работ фабрики Шпинна в Трумау и возвести каменную плотину на ручье Триестинг. Он с трудом покидал Вену, как свидетельствует уже первое письмо к своей «дорогой милой Линхен»: «Я далеко от тебя и не имею возможности тебя видеть. Ах, если бы я только мог оставить мое сегодняшнее место пребывания, дабы только быть подле тебя! Твой образ всегда предо мной, я улыбаюсь тебе, я ласкаю, целую, крепко обнимаю тебя… я люблю тебя всеми силами моей души, я твой, я отдал себя тебе… я ищу свое счастье лишь с тобой, оно – в твоих руках…»

Так Трумау стал для него и «чистилищем», и «местом покаяния». И не только потому, что он находился далеко от Каролины: его мучила ревность. От Пепи не утаилось, что и его Линхен, как и тысячи других девушек Вены, обожала его лихого, зажигательного брата Шани. И когда до его ушей дошло, что, пока он томился в Трумау, она посетила в Фольксгартене праздничный концерт Иоганна, то был от этого явно не в восторге. Не это ли стало причиной, почему он закончил свою деятельность в Трумау, запланированную на целый год, уже 30 июля 1851 года? Фактом осталось, что он вернулся в Вену и подписал договор с придворным строительным мастером Майером о надзоре за возведением здания машинной фабрики. Его новое место работы находилось вблизи салона, где работала Каролина. Теперь ему стало комфортнее.

К тому же в Вене для Йозефа открылись заманчивые перспективы. Будущим летом он должен был осуществлять строительный аудит за возведением двух городских домов. Дабы поставить свои знания на еще более солидную основу, он планировал посещать курс гидротехнического строительства, сдать экзамен и затем получить еще один диплом инженера. Тем временем в доме-Олене царило приподнятое настроение, поскольку на предстоящий карнавальный сезон 1852 года Шани впервые был приглашен двором. Хотя это и обрадовало Йозефа, но в глубине души не затронуло. Музыкальная продукция и быстрые успехи брата были далеки от его мира. По крайней мере, так он думал. Однако все вышло совсем иначе.

Ранним летом 1853 года у Шани произошел как физический, так и психологический срыв от перенапряжения. Врачи предписали ему отдых как минимум на полгода. Эдуард писал в своих «Воспоминаниях»: «Моя мама, которая, так сказать, была „казначеем“ концертного предприятия, очень озадачилась этим требованием лекарей и не знала, что ей предпринять, как поступить с прекрасно обученной капеллой с несменным многолетним составом. После основательных размышлений Иоганну пришла идея склонить брата Йозефа отказаться от профессии инженера и перейти в музыкальный бизнес. Его задача состояла в самостоятельном дирижировании в период следующего летнего сезона, а во время зимнего – в чередовании в руководстве капеллой с Иоганном».

Вначале Йозеф решительно противился этому предложению. В конце концов Иоганну все же удалось уговорить его с помощью аргумента: «Ты самый талантливый! Ты самый лучший!» Пепи, однако, знал, что в отношении манер и элегантности никто не в силах сравниться с его братом. Но он не был обучен игре на скрипке. Поэтому Йозеф дал согласие только временно руководить оркестром. Этим семье была оказана первоначальная помощь. Самое важное, что во главе капеллы стоял «настоящий Штраус».

У Йозефа не оставалось много времени для подготовки к новой роли. Уже 23 июля 1853 года ему пришлось впервые предстать перед публикой. Он вовсе не чувствовал себя уютно, о чем сообщил в письме Каролине: «Моя милая Линхен! Неизбежное свершилось, я выступаю сегодня первый раз в “Шперле”, после того как пришлось самостоятельно провести репетицию перед вечером танцев. Я жалел всем сердцем, что это случилось столь внезапно, но тешусь, однако, надеждой, что ты думаешь обо мне, как это делаю и я. Чувствую тебя, родную, постоянно. Твой. (время) 3½. Йозеф Штраус».

Йозеф не мог предположить, что временное дирижирование станет только частью задания, которое ему придется исполнить. Вскоре выяснилось, что Иоганн, измотанный растяпа, перед своим отъездом совершенно позабыл подготовить вальс для освящения храма в Хернальсе. И Йозефу ничего не оставалось, как взяться за сочинительство. Он решил проблему гениально. И названием своего первого вальсового цикла он дал ясно понять, что только «покамест» пребывает в музыкальном предприятии: Die Ersten und die Letzten («Первые и последние») – носила заглавие цепочка его вальсов, Op. 1.

Затакт вступления Пепи в «вальсовый бизнес» произошел помпезно. Большие плакаты сообщали о сенсации 28 и 29 августа: Йозеф Штраус по случаю церковного праздника освящения храма в Хернальсе «для усиления развлечений» будет дебютировать в казино Унгера с вальсовой партией собственного сочинения. Тогда, кстати, Пепи дирижировал «палочкой» – со скрипкой он еще не подружился. Но, смотрите-ка, он пришелся публике как нельзя больше по нраву. Вальсовый цикл пришлось повторить шесть раз. В следующие дни газеты пестрели похвалой. Новые «Танцевальные соцветия» стали подтверждением блестящего таланта господина Штрауса, писала «Театральная газета», а в журнале «Путешественник» можно было даже прочесть, что они дышали свежестью и воодушевлением и имели тот электрический заряд, который является исключительной принадлежностью семьи Штраусов.

Должен ли был тот первый успех совершить переворот в судьбе увлеченного конструктора, изобретателя машины для уборки улиц? На полпути он никогда не останавливался. Когда Йозеф за что-то брался, то отдавался этому полностью. Поэтому со свойственной ему основательностью он начал брать уроки композиции и игры на генерал-басе у владельца музыкальной школы Франца Доллешаля. Игру на скрипке он тоже начал постигать. Учителем Йозефа также стал зарекомендовавший себя Франц Амон, бывший первой скрипкой капеллы отца Штрауса. Именно он привил Йозефу кроме мастерства исполнения и элегантность манер выступления. Благодаря своему природному таланту Йозеф делал быстрые шаги вперед. Уже после одного года занятий Йозеф стал первоклассным скрипачом, но пока он решился выступить публично с инструментом и также руководить оркестром со скрипкой в руке, потребовалось еще три года.

Когда Иоганн вернулся окрепшим со своего лечения из Нойхауза вблизи Цилли, то сразу же снова с головой окунулся в вальсовое производство. Не только своей скрипкой «электризовал» он танцевальную публику: он дал возможность в своей музыке истекать вагнеровскому тембру и заставил взорваться как присутствующих, так и критиков. А о бледном молодом человеке с темными волосами до плеч по имени Йозеф Штраус в публикациях ничего не упоминалось. Не в последнюю очередь это было связано с тем, что его самочувствие было не лучшим. И только когда летом 1854 года Жан поехал на курортное лечение в Гаштайн, Йозеф опять появился в качестве дирижера. На этот раз он заявил о себе вальсовой партией Die Ersten nach den Letzten («Первые после последних»), Op. 12, – тем самым дав подсказку, что от него, пожалуй, следует ожидать и следующих композиций. Но как только Жан снова оказался в Вене, Йозеф полностью отстранился. На этот раз из-за серьезных проблем со здоровьем. В письмах он сетовал на заболевания глаз и на постоянные сильные головные боли. Обосновать причины его недомоганий тогдашней медицине было неподвластно.

Решение Иоганна выступать летом с концертами в Павловске и для Йозефа означало поворотный момент в его карьере музыканта. На семейном совете даже не возникал вопрос, будет ли он заменять брата в Вене. Жан вообще вел себя странно. Мало того, что заставил младшего брата Эдуарда дебютировать как арфиста, он регулярно оттеснял Пепи на задний план и во время карнавального сезона, и на новогоднем концерте 1856 года. Новые конкурентные страхи Жана привели к тому, что отношения между братьями, которые никогда не были хорошими, еще больше усложнились. И не в последнюю очередь из-за того, что Жан прямо-таки навязчивым образом ухаживал за Каролиной, Линхен Йозефа. Да, Жан был тем, кто стоял во главе Штраус-капеллы, он был тем, кого превозносила публика, и он был тем, у чьих ног был мир дам. Должен ли он был от этого всего отказаться, поскольку его собственный брат похищает его шоу? Может ли он быть уверен, что Пепи будет отвечать его высоким артистическим требованиям, особенно при исполнении его сочинений? И не вырастет ли для него, чего доброго, в лице Пепи серьезный соперник из собственной семьи?

Как мало испытывали братья друг к другу чувства сердечности и привязанности, доказывают их письма. Однажды у Йозефа лопнуло терпение: «Что ты пустословишь о независимых интересах, об эгоизме? Где же увязло мое себялюбие, когда в жалкой ситуации со вспомогательной мебелью, выставляемой перед публикой, видим – в аудитории царит и равнодушие, и невнимание!!! Моя деятельность – временная, замещающая, соответственно, таковы и мои усилия… Моя любовь к музыке не истекает из такта ¾[122], я также не нахожу в этом для себя настоящего призвания. – Итак, после твоего прибытия я готов отказаться от дирижерской палочки…»

Резкий тон письма подействовал. Иоганн уступил. И для Йозефа началась та карьера музыканта, к которой он никогда не стремился, но которая сделала его вторым любимцем публики после его брата. Особенно когда в рамках церковного собора в Хернальсе 23 июня 1856 года в Zeisig («Чиж») он решился впервые появиться со скрипкой в руке. Позже, зачастую в черном фраке и белых брюках, он играл уже известные вальсы и вдобавок восхищал слушателей массой новых пленительных мелодий. Когда в следующем году он открыл первый летний праздник в Фольксгартене вальсом Mairosen («Майские розы»), Op. 57, публика чествовала его уже так же, как и его брата.

При всем этом быстром успехе Йозеф ясно осознавал: ту внешность и именно то магическое обаяние, присущие его отцу и его старшему брату, ему, с его черными «цыганскими» волосами, бледным лицом и печальными темными глазами, не достичь никогда. Он пытался проявить себя больше в другой области: расширял репертуар капеллы и постоянно включал в программу сочинения современных композиторов. Большую сенсацию вызвало в Фольксгартене исполнение руководимым им оркестром частей вагнеровского Lohengrin («Лоэнгрин») и музыкального произведения Франца Листа Mazeppa («Мазепа»).

Для семьи всегда важной темой оставался вопрос, с каким издателем следует сотрудничать. Карл Антон Шпина вызывался издать некоторые из танцевальных произведений Пепи. Жан, который к тому времени сам обдумывал, поменять ли Хаслингера на Шотта в Германии, все откладывал решение. Наконец ситуация стала определенной. Хаслингер со своим безошибочным бизнес-чутьем заключил договоры с двумя Штраусами сразу. Во времена, когда не было ни тантьем, ни авторских прав, это могло принести выигрыш только издателю. Тот тогда платил по 150 гульденов за партию вальсов, 90 гульденов за польку, 30 – за марш и 100 – за кадриль. За единоразовую выплату произведения переходили в его собственность; продажа нот приносила издателю огромную прибыль. Дело дошло до того, что публикатор принимал только определенное число музыкальных произведений. Композитор точно знал: на этой основе он не разбогатеет. Фактом было, что семье Штраусов еле хватало доходов от музыкального бизнеса, чтобы сводить концы с концами на содержание всех членов семьи вместе с матерью, сестрами и прислугой.

Хаслингер установил в соискательстве двух братьев четкие приоритеты. Зимой, в период сезона карнавала, в большом фаворе был Жан. Летом, во время Conversation («Разговор») (музыкальных исполнений), вечеров танцев и садовых концертов, Хаслингер делал ставку на Пепи с его вальсами и бойкими, оживленными польками. Йозеф был согласен. Переполненные на протяжении карнавала-масленицы залы и беспокойные балы да редуты в любом случае не были его стихией. Ему больше по нраву приходилось и дальше развивать форму вальса: от чисто танцевальной музыки и до «симфонии в трехчетвертном такте».

Чудесный шанс реализовать свое представление о концертном вальсе выпал Йозефу ранним летом 1857 года. Каролина, которой к тому времени исполнилось 26 лет, окончательно остановила свой выбор на младшем из Штраусов, а ее мама, возможно ввиду его явных успехов, прекратила свое сопротивление. Йозеф и Каролина могли наконец обвенчаться. Пара предстала перед алтарем 8 июня 1857 года в приходской церкви св. Иоганна в Леопольдштадте. За два дня до этого Йозеф передал своей любимой в качестве свадебного подарка как раз вовремя сочиненный «концертный вальс» Perlen der Liebe («Перлы любви»), Op. 39.

Этот элегический вальс юной невесте понравился больше, нежели публике. Когда Йозеф Штраус спустя три недели после свадьбы впервые представил в Фольксгартене это взыскательное сочинение, ни один из журналистов не обмолвился о нем ни словечком. Напротив, снова с энтузиазмом были восприняты оба его произведения, написанные для церковного праздника в Хернальсе, – быстрая полька Steeple chase («Скачки с препятствиями»), Op. 43, и вальс Fünf Kleebladl’n («Клевер-пятилистник»), Op. 44.

Это заставило Йозефа задуматься. Позже, хотя он еще раз и обратился к «концертному вальсу», но только ради той задачи, которая ему с самого начала казалась многообещающей: знакомство с такими композиторами, как Шуберт, Вагнер, Верди и позже – Оффенбах. Эдуард запечатлел в своих «Воспоминаниях», что Йозеф был полон рвения к тому, дабы инструментировать те сочинения, которые, на его взгляд, более всего были пригодны для оркестра, а затем исполнять их во время концертов. Благодаря своему неутомимому трудолюбию он в течение короткого периода времени создал 500 полноценных аранжировок, в их числе ко всем музыкальным драмам Вагнера много фрагментов из Robert der Teufel («Роберт-Дьявол») и Hugenotten («Гугеноты») Мейербера, попурри из опер Верди и вдобавок песен Шуберта. К оригинальным произведениям, то есть вальсам, полькам и кадрилям, созданным Йозефом, принадлежат 283 солидных опуса.

Свежесть и беззаботность танцевальной музыки Йозефа вовсе не уступала написанной братом. Это доказала летом 1858 года Moulinet-Polka («Мулине-полька»), Op. 61, сочиненная для его первого выступления на придворном концерте в Шенбрунне. Она вызвала такой же ажиотаж, как и окрыленная вальсовая партия Flattergeister («Ветреники»), Op. 62, которую он представил в этом году на церковном празднике в Хернальсе. Ее главный мотив затем с текстом Wenn i amal strib, strib, strib («Когда я однажды умру, умру, умру») стал навязчивой мелодией.

Со вступлением Йозефа в Штраус-капеллу ее успех сильно возрос, но взаимоотношения в семействе портились. Весной 1858 года Йозеф высказал упреки старшему брату, что тот из-за своей русской страсти, Ольги, спешно уехал в Павловск, не дождавшись рождения его первого ребенка, дочурки Каролины, которая увидела свет 27 марта. В следующем году Иоганн не прекращал бомбардировать любовными письмами законную супругу Йозефа, для которого это было невыносимо. Шани любил свою невестку Лину – «…воздыхал по ней, как ни о каком другом существе на этом свете, – писал Иоганн в письмах, – и с большим томлением ожидал, когда получит от нее поцелуй; он хотел бы вечерами, которые брат проводит за игрой в карты, находиться рядом с ней. И если ей требуется помощь в создании сынишки, то пусть она не пренебрегает услугами любящего ее деверя Иоганна». Но и этого было недостаточно, Жан снабдил конверт пикантностями: «Мадам Лине Штраус, которая ежедневно предавалась бы любовным утехам». Жан любил непристойности типа этих, и вольностей в его письмах было предостаточно. Предложения вроде: «Прилежно ли выполняет твой муж супружеский долг?» или «Сладострастна ли ты в постели?» – не были редкостью. К слову, у его третьей супруги, Адели, было довольно оснований, дабы позже просмотреть все письма и многие из них уничтожить, – в конце концов речь шла о сохранности имиджа короля вальса. Йозефа также огорчило, что Иоганн предоставил возможность младшему брату Эдуарду дебютировать в качестве бального дирижера, а ему – только исполнять свои композиции. Но бочка переполнилась после выношенного вместе с матерью, Анной Штраус, «тайного плана» – спонтанного отъезда Жана из Павловска и его свадьбы с Этти. Согласно этой идее Йозеф должен был быстренько объявиться в Павловске после того, как Жан внезапно «заболеет». Пепи подчинился с тяжелым сердцем. Он оставил Каролину одну в Вене, поехал в Павловск подменить брата. Но когда он узнал, что это все было делом, разыгранным по нотам, и его даже не сочли нужным посвятить в замысел, вскипел от злости. Жан попытался успокоить его с помощью перспективы, что тот сможет в течение следующих двух лет дирижировать в Павловске и сохранить за собой высокие доходы, что в первую очередь примирило Пепи. Поэтому многократно большими были его гнев и обида, когда Жан вскоре после своего приезда из свадебного путешествия продлил договоры в Павловске только для себя. Пепи чувствовал себя действительно одураченным. «Я снова утер себе нос и сделался мальчиком на побегушках», – сетовал он.

Супруга Йозефа Каролина с дочерью

Шарж на братьев Штраусов

Тем не менее, возвратившись из России, он написал восхитительные вальсы: Freuden Grüße («Радостные приветствия»), Op. 128, Günstige Prognosen («Благосклонные прогнозы»), Op. 132, для бала медиков следующего года. К лучшим композициям, сегодня также часто исполняемым, принадлежит и написанный в 1864 году вальс Dorfschwalben aus Österreich («Сельские ласточки Австрии»), Op. 164.

Жан провел не только свадебное путешествие, но прошел и курс лечения на курорте, принесший ожидаемое улучшение состояния здоровья. Он по-прежнему страдал от нервного переутомления, и Этти во время первых недель и месяцев их супружеской жизни выполняла больше функции терпеливой няни, нежели возлюбленной. Все заметнее вырисовывалось, что Иоганн уже не справляется с проблемой физических нагрузок дирижирования и аккомпанирования. Этти верно оценила ситуацию. Она усматривала будущее супруга в сочинении оперетт и слегка подталкивала его в этом направлении. Но Штраус-капелла должна была и дальше существовать с «настоящим Штраусом» во главе. Помимо Йозефа, все чаще подключался и Эдуард. Для карикатуристов это становилось хлебом насущным: они видели уже сестер Анну и Терезу в качестве дирижеров в Фольксгартене.

Иоганн, Йозеф и Эдуард держали под контролем вальсовое производство Вены. Капелла Штрауса всегда и повсюду была задействована, и ее всегда возглавлял «Штраус персонально». Который из них – этот вопрос, впрочем, оставался без ответа. Часто сознательно скрывали, кому из братьев предстояло дирижировать, а иногда они и сами не знали, кто в данном случае сможет выступать, и только в последний момент решали все между собой соответственно их календарному графику. Но и это еще не было самой большой хитростью. Иоганн и его братья преобразовались в настоящих вальсовых мафиози, накладывающих отпечаток на музыкальную жизнь города кайзера, и ничто не останавливало их в укреплении монопольного положения. Дабы не дать возможность получить заказ другим капеллам, Штраусы применяли против предпринимателей запугивания и даже угрозы. Это вряд ли делало им честь, но относительно материальной стороны заведений все было так, как надо: кассы были полны – Штраус-капелла служила гарантом.

С течением лет Иоганн появлялся на публике все реже, он все более и более уходил от «исполнения музыки для танцующих». Этот бизнес, и с возрастающим размахом, взял на себя обязательный и надежный Эдуард. А Йозеф превращался в неутомимого труженика. Как писал Эдуард в своих «Воспоминаниях», «изо дня в день Йозеф работал много часов до и после обеда, а затем подкреплялся вплоть до утренней зари в отеле “Националь” игрой в карты “Сто и один” – между прочим, с высокими денежными ставками. От здорового образа жизни он был очень далек. Его не осеняла мысль двигаться, а свежий воздух он попросту ненавидел. И даже когда Каролине удалось побудить его к поездке за город в окрестности Вены, это не принесло пользы его здоровью. Поскольку тогда Пепи губил чистый озон лесов дымом от 17 до 19 сигар, которые выкуривал ежедневно».

Этот нездоровый образ жизни в конце концов отомстил музыканту. Йозеф, который всегда был спокойным и замкнутым, и, пожалуй, казался даже меланхоличным, с годами со своим тусклым цветом лица и впалыми щеками стал выглядеть действительно непрезентабельно. Но и это еще не было худшим из зол. Уже в детстве он страдал от головных болей и от «конвульсий», сопровождающихся обмороками, катастрофически участившимися с середины 1860-х годов. То, что врачи определяли как «нервная депрессия», было предвестником тяжелой болезни.

Однако это не умалило его творческой деятельности. Во время карнавального сезона 1866 года Йозеф даже вступил в соперничество с Иоганном. Пепи выпало задание внутри Штраус-клана дирижировать на Балу индустриального общества. Патронаж над этим блестящим событием в Редутном зале взяла на себя княгиня Паулина фон Меттерних, дабы собрать пожертвования для немецкого госпиталя в Париже. Пепи сочинил для бала Paulinen Polka («Полька Паулины»), Op. 190, а брат Иоганн в последний момент козырнул своими Wiener Bonbons («Венские сладости»), Op. 307. Итак, это были два брата-соперника, но все же в одном их мнения были тождественны, в чем и заключалась сила Штраусов: трудиться изо всех сил и созидать. Так, только во время «Карнавального ревю» в феврале в Фольксгартене прозвучали одно за другими семь новых композиций Иоганна, девять Йозефа и пять Эдуарда Штраусов. Дело продолжалось таким же образом и далее, как только наполовину смирились с войной между Австрией и Пруссией[123] и поражением под Кёниггрецом[124] и венцы снова воспламенились желанием танцевать и развлекаться. Тем временем датируется Delirien («Делирий, горячечный бред»)[125], Op. 212, а также впервые звучит вальс «На прекрасном голубом Дунае».

В августе 1867 года Йозеф использовал поездку Иоганна в Париж, дабы наконец предпринять что-то для улучшения своего здоровья. Это было необходимо, поскольку его состояние ухудшалось. В начале августа он опять потерял сознание. Поэтому он полностью передал капеллу Эдуарду, который выступал в четырех заведениях, и поехал на месяц на курортное лечение в Фуш. Там «настоящий горный воздух» должен был принести ему исцеление. Надежды не оправдались. Уже через два дня после возвращения в Вену у него опять случился глубокий обморок. И снова врачи не смогли ничего констатировать, нежели «нервную горячку».

Во время своего курортного лечения Йозеф серьезно помышлял о выходе из музыкального бизнеса. Он хотел выбрать самочувствие, не хотел никогда больше дирижировать, писать музыку и играть на скрипке. Но все это осталось только намерениями. Как только Йозеф вернулся в Вену, реальность настигла его. Он снова дирижировал и сочинял новые произведения, будто ничего и не случилось. Если раньше его композиции всегда отличались особым лиризмом, то теперь к мелодиям примешивалась нежная тоска, будто это было предвидение быстрого ухода. Ганс Вайгель, однажды услышав Marien-Klänge («Голоса Марии»), Op. 214, и Herbstrosen («Осенние розы»), Op. 232, назвал это Ö-Moll («Эрстед[126]-минор»). О вальсе Sphärenklänge («Звуки сфер»), Op. 235, приуроченном к балу медиков, некий журналист написал, что он напоминает вальс потустороннего мира.

Лето 1868 года принесло Йозефу бесконечное напряжение. Иоганн огласил свое окончательное решение больше не дирижировать капеллой и пожелание посвятить себя написанию оперетт. Таким образом, основная нагрузка легла на Йозефа и Эдуарда. Они круглые сутки дирижировали на «Празднике объединенной защиты» и кроме того выступали в Пратере на монстер-концерте. Там перед более чем 30 000 слушателей состоялся дебют общего сочинения братьев Schützenquadrille («Кадриль защитников»), Op. 250. И все произошло так, как и должно было случиться: Йозеф надорвался. В очередной раз он потерял сознание – и вдруг внезапно почерпнул силы благодаря новым перспективам. Иоганн решил отказаться от должности придворного бального музыкального директора и подал Йозефу надежду, что тот мог бы стать его последователем. И из Павловска пришла весточка, что там опять склонны сделать ставку на Штрауса. Таким образом, он предложил Йозефу и Этти сопровождать его в этом году в Павловск. Целью было ввести Йозефа в «вокзал» и устроить все так, дабы Йозеф получил ангажемент на следующие летние сезоны.

Эти надежды придали Йозефу сил. Он триумфально закончил следующий карнавальный сезон, дирижировал, полный сил и энергии, создал некоторые из своих самых красивых композиций, среди которых были темпераментные Aquarellen («Акварели»), Op. 258, и Mein Leben ist Lieb und Lust («Моя жизнь – это любовь и радость»), Op. 263, посвященный «господам студентам Вены». Во время карнавального ревю он представил еще десять новинок, затем последовала подготовка к поездке в Павловск.

Прибытие в Павловск оказалось для Жана, Этти и Пепи никак не радостным. Предоставленная на этот раз квартира для музыкантов была прямо-таки беднейшая, состояла всего из двух комнат и спальни со скудной меблировкой на первом этаже. Йозеф имел только большой ящик с «тремя планками и крюками» для развешивания одежды, а в качестве стола для умывальника пришлось использовать перевернутый нотный ларь Жана, занавесивши его простыней. В своем первом письме к Линхен от 16 апреля он писал: «Я очень взволнован. Мое положение здесь нелегкое. Мне приходится бороться с предубеждениями, но думаю, что выйду победителем – это моя цель! Когда я не занят, то все мои помыслы направлены лишь к тебе. Я всегда вижу тебя перед собой и чувствую глубокую тоску, что нахожусь так далеко от тебя и что вынужден столь длительное время жить в разлуке с тобой. Эта проверка, которая здесь дана мне, все же утвердит мое положение и даст возможность доказать тебе, что я постоянно тружусь только для тебя и только для тебя и живу. Пожелай мне отваги».

Да, отвага была здесь необходима. Дело в том, что прологом пребывания в Павловске стал прокол, сопровождавшийся немалыми финансовыми убытками. Жан упустил различие между западным и русским календарями и нанял музыкантов на 14 дней раньше необходимого срока. Те, разумеется, настаивали на выплате своего гонорара, и Жану пришлось отдать им 700 рублей. Затем приобретение инструментов, треугольника и барабанных палочек снова влетело в копеечку. Но можно было сообщить и нечто радостное: первоклассный рацион – Этти, как оказалось, умела превосходно готовить.

Дебют 14 мая прошел многообещающе. Жан был восторженно встречен. Пепи, чей выход значился позже, тоже. Из-за аплодисментов ему пришлось многократно кланяться, прежде чем удалось приступить к дирижированию. Но то, что Йозефу и в Павловске будет нездоровиться, никто не мог предположить. Вскоре все чаще возникало сомнение, сможет ли и в самом деле Пепи рассчитывать на желаемый договор на следующие годы. Как раз в то время неуверенности между двумя братьями возникло согласие, которого Пепи прежде, вероятно, так не хватало. Иоганн и Йозеф совместно сочинили и ныне часто исполняемую Pizzicato Polka («Полька пиццикато»)[127].

Новое совместное произведение братьев уже с первой репетиции в конце июня было воспринято с восторгом, но настроение явно портилось. Жан все время сокрушался, Пепи писал своей Линхен в Вену, что он уже не жаждет этого договора, а непрестанное его желание – вывести публику из ее высокомерного состояния. И если он все же согласится на эти два года, то лишь только для того, чтобы оставить ей небольшое состояние. Ближе к концу сезона все четче вырисовывалось, что надежда Пепи на будущий договор все призрачнее. Этти сформулировала все в своем письме к Лине – он был слишком застенчивым, замкнутым, мало комильфотным, что происходило из-за его постоянного домоседства. Он жил своей внутренней жизнью и пренебрегал внешностью, – а нынешний свет придает большое значение внешнему виду. В начале сентября Йозеф жаловался своей жене: «…я не очень хорошо выгляжу, стал бледным, со впалыми щеками, потерял волосы». Он стал равнодушен ко всему, и у него пропал стимул к работе. Неизвестность сопутствовала его болезненности и неудовлетворенности.

Ситуация еще больше усугубилась, когда Йозеф узнал о стремлении Эдуарда – при поддержке матери Анны – стать самостоятельным. Это возмутило его больше всего. «Если мама поддерживает затею Эдуарда, то наше совместное пребывание заканчивается», – писал он жене. И дал выход своей давно накапливаемой досаде: капеллу следует реорганизовать, он сыт по горло покорностью в доме-Олене, его квартира его больше не устраивает, и уже давно пора дать его жене другое положение. Мама Анна отреагировала энергично и устроила ему основательную взбучку: «Эдуард не хочет пропасть, и я со своими двумя дочерьми тоже хочу жить – лучше разделение, чем это жалкое существование: не спать, не иметь возможность поесть, никакого покоя, ничего, кроме фальши, ссор, зависти между вами. Вы не признаете никого, кроме своих семей, а мы являемся трусами. Премного тебе благодарна».

В конце сентября Йозеф наконец получил известие: дирекция Железнодорожного общества отклонила его договор на следующие годы в пользу капельмейстера Беньямина Бильзе. Пепи не был напуган и ни в коем случае не был подавлен, а даже воспринял это с облегчением. Он усматривал свои шансы там, откуда ушел Бильзе: начать все именно с Варшавы. И он непоколебимо решил представить себя по-новому и твердо стать на ноги. Полный жизненных сил, он сочинил веселые, пожалуй, даже задорные пьесы: польку Ohne Sorgen («Без забот»), Op. 271, и вальс Frohes Leben («Радостная жизнь»), Op. 272. Еще в октябре Йозеф поехал в Варшаву. Он осмотрел заведение Schweizertal («Швейцарская долина»), в котором Бильзе концертировал с хорошим доходом, и сразу же заключил с хозяином договор на будущее лето. Дома в Вене в семье Штраусов все сильно бурлило. Вследствие того, что с начала 1869 года Эдуард по собственному усмотрению стал самостоятельным, для капеллы были открыты только некоторые заведения: Курсалон и кафе Фольксгартена, но его Йозеф ненавидел всей душой. И то, что Иоганн договорился с властителем – господином Шабо – на целый ряд концертов, вывело его из себя.

Волны улеглись в следующие недели. Под строгим присмотром матери Пепи и Эди заключили новое гражданское соглашение, а Жану удалось договориться с Обществом друзей музыки о том, что в их новом здании, расположенном на нынешней Карлсплац, по воскресеньям будут проходить Штраус-концерты. Сезон масленицы пролетел без проблем. Пепи со своими композициями – вальсом Nilfluthen («Разливы Нила»), Op. 275, и полькой-мазуркой Die Emanzipierte («Эмансипированные»), Op. 282, которая намекала на Каролину, добился значительных успехов. Затем в семье Штраусов случилась катастрофа. 23 февраля 1870 года умерла мама Анна. На смертном одре матери Пепи упал в обморок. В отличие от Жана он, по крайней мере, сумел принять участие в ее похоронах и следовать за ее гробом до кладбища Св. Марксера.

Несмотря ни на что, их дело должно было продолжаться. 13 марта Иоганн, Йозеф и Эдуард совместно дирижировали в зале Музыкального объединения традиционным «Карнавальным ревю». 17 апреля, в пасхальное воскресенье, Йозеф сам дирижировал в зале Музыкального объединения. Его с воодушевлением принятая полька Heitere Mut («Веселая отвага»), Op. 281, была задумана как прощание с Веной перед отъездом в Варшаву. Мама Анна предчувствовала, что из-за состояния здоровья Пепи не сможет выдержать варшавский проект. Теперь ее самой не стало. То, что прощание станет навсегда и с Пепи, никто, разумеется, не мог предвидеть.

В конце апреля, уже с сильно выраженными симптомами болезни, Пепи поехал в Варшаву вместе с тетей Жозефиной. Как раньше в Павловске – Жану, так теперь и Пепи она должна была помочь уладить организационные вопросы. Дорога была наполнена хаосом. Ноты и инструменты задержались на таможне, багажные места были перепутаны, съемная кровля не готова для въезда, явились не все музыканты. Откликнувшись на зов помощи, Эдуард послал в Варшаву недостающих музыкантов, и в конце концов, с опозданием на неделю, концертный сезон в «Швейцарской долине» все же открылся. Начало прошло позитивно. Йозеф черпал надежды и был в хорошем расположении духа. До 1 июня, когда случилась трагедия: Пепи рухнул на дирижерский пульт. В обморочном состоянии он был доставлен на квартиру. Диагноз врачей гласил: инсульт.

Каролина тотчас выехала в Варшаву, но уже больше ничем помочь не смогла. Пепи, частично парализованный, снова и снова терял сознание, и затем случился еще один тяжелый приступ, который еще усугубил состояние. Впопыхах к Пепи поехали Жан и Этти – но уже по дороге у и так тонкостенного Жана случился жестокий нервный припадок, и ему самому потребовалась подмога. Для руководства концертами в Варшаве в срочном порядке был ангажирован музыкальный директор Карлберг. 17 июля удалось наконец доставить Пепи в Вену. Он почти все время находился без сознания, ни на что не реагировал. 22 июля 1870 года в половине второго дня его не стало. В свидетельстве о смерти причиной летального исхода названо кровоизлияние. Сегодня предполагают, что виной всему была опухоль головного мозга.

Затея с Варшавой потерпела крах. В Польше также катастрофически ухудшилось самочувствие тети Жозефины. В результате в Варшаву пришлось приехать сестре Нетти и следить за порядком. Она находилась в почти безвыходном положении. Директор Карлберг не был «вдохновителем» публики, его исполнительских качеств было недостаточно, дабы покрыть расходы, из Вены все время приходилось дополнительно посылать деньги. Ситуация улучшилась только тогда, когда для руководства капеллой удалось привлечь опытного капельмейстера Филиппа Фарбаха-старшего.

Со смертью мужа у Каролины начались и тяжелые финансовые времена. Общественное соглашение, заключенное между Йозефом и Эдуардом, постановляло, что Эдуард должен ей помогать. Он это выполнял, хотя щедрым не оказался. Каролина переселилась в Хайнфельд и жила там почти в нищенских условиях до самой смерти в 1900 году. Дочь Каролины в 1886 году вышла замуж за бизнес-коммивояжера Антона Айгнера из Пехлярна, у пары было четверо детей. Она умерла в 1919 году в Лайнце[128].

Штраус-капелла переживала время взлета, когда Йозеф ранним летом 1835 года, после выхода Иоганна из строя, вступил в музыкальный бизнес. Капелла с большим успехом играла не менее чем в восьми развлекательных заведениях Вены. И ближайшей целью для мамы и Иоганна стало привлечение к музыкальному поприщу и самого младшего из братьев, Эдуарда. Он рос с музыкой, он любил музыку, а со времен гастролей певицы Жени Линд стал даже заядлым оперным поклонником. Уроки игры на скрипке и пианино он так же, как и братья, брал у Франца Амона. Теперь Иоганну удалось уговорить его обучиться игре на еще одном крайне экстравагантном музыкальном инструменте: арфе.

Мама Анна сразу же горячо увлеклась идеей. Как и всегда, по-деловому, она нашла средства и пути, дабы раздобыть для своего младшенького требуемый инструмент. Она направила в k.k. окружной суд города Вены прошение: «…ее сын Эдуард Штраус, опекуншей к которому она приставлена, прилежно занимается изучением музыкального искусства, и среди прочего наслаждался бы занятиями игры на педальной арфе. Для приобретения французской двухпедальной арфы, которая крайне необходима для его дальнейшего продвижения и которая связана со значительными расходами: 1400 гульденов, она обращается с просьбой о разрешении деблокировки “сберегательного счета № 167970”».

Суд удовлетворил заявку. Эдуард начал заниматься у камерного виртуоза и солиста Венской придворной оперы Антона Замары, а музыкальную теорию постигал у Готфрида фон Прейера. Впервые он выступил официально в феврале 1855 года: Иоганн задействовал своего двадцатилетнего брата на одном из концертов. В зале «Софиенбад» для исполнения вальса Glossen («Замечания, толкования») требовались две педальные арфы, и Эдуард исполнил партию первой арфы.

Эдуард Штраус Семья Эдуарда

Штрауса – жена Мария и сыновья Иоганн и Йозеф Эдуард

Однако это первое, не совсем успешное выступление не стало затактом для будущей блестящей музыкальной карьеры. Эдуард сразу же снова исчез со сцены. Он, пожалуй, был единственным Штраусом, который не пал ниц на дирижерский пульт, как его отец и братья, но обладал слабыми нервами. «Чрезмерная нервозность» препятствовала и его первому договору как арфиста в Немецком Придворном театре. Позже Эдуард вспоминал, что из-за волнения он потерял уверенность, играя на этом инструменте, где требуется одновременно приложение силы рук и ног.

Тем не менее Эдуард и дальше продолжал свою учебу – с таким многообещающим успехом, что Иоганн велел ему дебютировать в качестве дирижера. 5 февраля 1861 года братья Иоганн и Йозеф осмелились на монстер-балу в зале «Софиенбад» впервые дебютировать совместно с Эдуардом как дирижером и композитором. Композиция Эдуарда Iris-Polka («Полька Ирис»), Op. 9, правда, во избежание риска была оглашена под именем Пепи; но для того чтобы вечер стал абсолютной сенсацией, рьяно заботились рассредоточенные громкоголосые рекламные агенты. Три оркестра, дирижируемые Иоганном, Йозефом и Эдуардом Штраусами, обещали публике 14 вальсов, десять кадрилей, девять полек французских, восемь полек-мазурок, восемь полек быстрых и до перерыва – Monstre-Gallopade («Монстер-галопад»)[129].

В своих «Воспоминаниях» Эдуард не назвал точную дату своего дебюта. Он только упомянул, что Анна Штраус, ввиду предстоящей свадьбы Шани, предложила ему разделить руководство капеллой с Йозефом, ведь в период карнавала по воскресеньям дирижировать четырьмя оркестрами было вовсе не легкой задачей. Иоганн поддержал план мамы. Это сразу же его разгрузило, поскольку после своей свадьбы он хотел дирижировать лично только концертами в Фольксгартене.

8 апреля 1862 года Эдуард наконец впервые самостоятельно выступил перед слушателями в качестве дирижера, притом даже в зимнем саду «Дианабада». В последующие годы он разделял руководство оркестром с Йозефом – вплоть до его смерти.

Эдуарду удалось с первого раза увлечь публику. Если уже одно явление Иоганна Штрауса, зачастую выступающего в облегающем костюме, туфлях из светлой материи с блестящей кожей и прикрепленной наискосок усыпанной бриллиантами шпилькой от галстука, производило неизгладимый эффект, то его младший брат многократно превзошел его в элегантности и ловкости. Эдуард был стройным и хрупким, зачесывал свои густые черные волосы назад, имел пышные, задорно подкрученные кверху кончики усов – одним словом, был писаным красавцем. Венцы сразу же придумали для него прозвище: после первого публичного выступления он был еще «лихой Эди», а затем, с намеком на славного изобретателя, «Эдисон». Карикатуристы столь же радовались ему, как и сатирики. Именно им тщеславный юнец, который очень любил производить впечатление на общественность и постоянно держал себя напыщенно, предлагал вдоволь материала.

Нельзя не согласиться, что Эдуард как композитор оставался далеко позади своих братьев и в течение ряда лет вряд ли произвел ценные вальсы и действительно хорошие польки и марши. Как сформулировал Марсель Правы, он был шоу-дирижером, личностью, полной чудаковатых капризов, комплексов и настроений, человеком, стоящим в центре общественных интересов. В 1913 году после концерта в Бадене появилась статья, описывающая воздействие Эдуарда Штрауса на публику: «Известно, с каким подъемом безукоризненно элегантный Эди заботился о выступлении, и вспоминается, как стройная фигура вслед за движением руки вторила ритму музыки. Темпераментный, но при этом по-венски уютный – таким казался он всем современникам за дирижерским пультом. Тогда ни один элитный бал и ни один большой праздник не обходился без капеллы Штрауса».

Вокруг «красивого Эди» роились стайки молодых девушек и дам. В отличие от Шани он не был сердцеедом и повесой. Спустя шесть месяцев после бракосочетания в Вене Иоганна и Этти Эдуард тоже заплыл в надежную семейную гавань. В январе 1863 года его женой стала Мария Кленкхарт, дочь состоятельного друга отца Штрауса, содержащего кафе напротив «Шперля». После смерти своего отца Мария вместе с двумя старшими сестрами унаследовала дом на Большой Шперльгасе, 2. Благодаря женитьбе Эдуард тоже оказался совладельцем дома. Он поселился там вместе с супругой и двумя сыновьями, Иоганном Штраусом, рожденным в 1866 году, и Йозефом Эдуардом, 1868 года рождения. Первый из братьев тоже стал музыкантом. Иоганн Штраус-внук сочинил много полек, вальсов и оперетту Katze und Maus («Кот и мышь»).

В 1865 году Эдуард поехал в Павловск. Иоганн хотел непременно быть в Вене к открытию Рингштрассе[130]. Обществу железной дороги в оправдание он сослался на проблемы со здоровьем и вместо себя на шесть недель предложил в качестве замены своего брата. Эдуард дирижировал составленной Иоганном капеллой, но ему не сопутствовал успех: касса оставалась пустой. «Цветочных подношений»[131], вероятно, не хватало, под носом распекал Иоганн своего самонадеянного брата, которого он постоянно ревновал из-за его элегантного вида. После оговоренных шести недель Иоганна все еще не было, а объявился в России он лишь в середине августа, что привело к скандалу. Иоганну пришлось заплатить большую неустойку. Смерть Анны Штраус, а позже и Йозефа в 1870 году, расшатала устои семейного дела. Иоганн решил окончательно посвятить себя написанию оперетт и оставить «танцевальный бизнес» и «щегольство для пышных празднеств». Он передал Эдуарду единоличное руководство Штраус-капеллой. Еще через год он ушел в отставку с поста придворного бального музыкального директора, а в 1872 году его место занял Эди. Эдуард Штраус стал придворным бальным музыкальным директором и наконец получил титул, который ему льстил и переполнял его гордостью.

Между тем Эдуард уже представил некоторые собственные композиции. Его галоп Bahn frei («Путь свободен»), Op. 45, который впервые прозвучал на балу служащих k.k. привилегированной Северной дороги в феврале 1869 года, был принят с воодушевлением. Впоследствии Эдуард также рассматривал тематику путешествий и, как показывают его сочинения, предпочитал быстрые польки Mit Dampf («С паром»), Op. 70, Aus und davon («Только его и видели»), Op. 73, Ohne Aufenthalt («Без остановки»), Op. 112, или Ohne Bremsen («Без тормозов»), Op. 238. Reiselust («Любовь к странствиям»), Op. 166, однако, является полькой французской[132].

Сколь важны для Эдуарда были общественное признание и поощрения, показывают его прошения о согласии посвящений высочайшим особам. В декабре 1870 года он испросил короля Карла I фон Вюртеммберга о разрешении посвятить ему вальс Deutsche Herzen («Немецкие сердца»), Op. 65, что было позволено, – и король отблагодарил Рыцарским крестом II ступени и орденом Фридриха. Этим орденом дело не завершилось. В последующие годы кайзер, короли, герцоги и князья наградили его в общем четырьмя командирскими, тремя офицерскими и семью рыцарскими орденами. Но и этого было мало. Позже он не упускал ни одной возможности выставлять напоказ свои ордена на гордо выпяченной груди и, помимо титула k.k. придворного бального музыкального директора, украсил себя также титулом Почетного придворного капельмейстера Бразильского королевства. В отличие от брата Иоганн Штраус был одарен гораздо меньшим количеством орденов и на визитных карточках с удовлетворением мог подтверждать свою личность только как Рыцарь Персидского ордена Солнца и Льва.

В начале своей музыкальной деятельности Эдуард Штраус постоянно присутствовал в общественных местах. По субботам карнавального сезона он отвечал за бальную музыку в четырех самых больших развлекательных заведениях. Везде как минимум он дирижировал лично. Тогда количество его оркестрантов составляло около 130 человек. Вне бального сезона он со Штраус-капеллой почти еженедельно выступал в «Новом Свете» и «Вегхуберпарке», в Фольксгартене, в отеле «Виктория» и в Курсалоне. Он увеличил число постоянных участников капеллы на 42 музыканта, проводил весьма полюбившиеся променад-концерты и прежде всего восхищал венскую публику воскресными концертами в Большом зале Музыкального общества, который 31 год оставался местом его деятельности. Эти послеполуденные концерты очень нравились меломанам. Помимо мелодий Штрауса, они получали возможность услышать и новые авторские произведения других композиторов. В программе стояли сочинения Доницетти, Шумана и самые последние – Вагнера, преимущественно еще не звучавшие в Венской придворной опере.

В последующие годы количество ангажементов в Вене упало. «Красивый Эди» вместе со Штраус-капеллой счел уместным сменить музыкальную сцену города императора на многочисленные дальние гастрольные поездки. Он побывал в России, Германии, Франции, Англии и дважды, в 1900 и в 1902 годах, в Америке. Уже одна физическая нагрузка этих тысяч и тысяч километров турне, проделанных по железной дороге, была сверх нормы. Но эти путешествия заодно сделали Эдуарда и послом доброй воли венской музыки. В «Воспоминаниях» Эдуарда читаем, что новые вальсовые мелодии, подобно поющим птицам, улетали из родного края за границу: «Во время моих 23-летних поездок искусства я посетил со своей капеллой 840 городов двух частей света, давал концерты на 14 выставках. С 1870 по 1900 год моя капелла имела честь предстать перед следующими высшими господами: императором Доном Педро и супругой-императрицей из Бразилии, французской императрицей Евгенией, императором Вильгельмом I и императрицей Викторией из Германии, императором Вильгельмом II из Германии, королевой Викторией, королем Эдуардом и королевой Александрой из Великобритании, королем Виктором Эммануэлем из Италии, королем Альбертом и королевой Каролой из Саксонии, королем Саксонии Георгом, королем Испании Альфонсом XII, королем Фридрихом из Вюттемберга, королем Дании Христианом, великим герцогом Люксембургским Адольфом, великим герцогом Хессена, князем Фердинандом из Болгарии, герцогом Альфредом из Саксен-Кобург-Гота, хедив Аббас пашой из Египта, принцем Николаем из Ольденбурга (русская линия), герцогиней из Шлезинг-Хольштайн-Аугустенбург (матерью немецкой императрицы), принцем Альбрехтом из Персии (регентом Брауншвайга), герцогом Георгом II из Саксен-Майнингена».

Эдуарду как композитору действительно никогда не удалось выйти из тени своего брата. Не в последнюю очередь это лежало на совести Иоганна. В начале 1860-х годов он даже оказывал давление на издателей, дабы те не печатали сочинения Эдуарда. Того, что уже Йозеф сочинял с некоторым успехом, было более чем предостаточно. Дальнейшей конкуренции, пожалуй, Иоганну необходимо было меньше всего. Иоганн четко оговорил, что является единоличным «главой концерна» семейного бизнеса, за которым остается последнее слово. Это нередко приводило к тому, что между братьями метались искры. Свои нити Иоганн сумел тянуть даже из далекого Павловска. Это Иоганн счел необходимым, поскольку в 1869 году узнал, что Эдуард пытался десантировать в Лондоне. Одного казарменного письма хватило, дабы все осталось по-прежнему.

Trifolienwalzer («Вальс “Клевер”»), сочиненный совместно в 1865 году, является доказательством, что только музыка являлась истинным основанием для взаимопонимания столь непохожих братьев. И чем счастливее, совершеннее соединяла их работа над музыкальным произведением, тем менее гармоничными становились их братские отношения. Йозеф вообще не выносил граничащую с манией деловитость Иоганна и его деспотический характер. Он всегда чувствовал себя в проигрышном состоянии в отношении внешнего вида, манер, элегантности Шани. И то, что в конце 1860-х Эдуард предпринял самостоятельные действия и даже попытался оттянуть капеллу на себя, довело Йозефа до белого каления. А Эдуард всегда страдал из-за того, что стоял в тени своего более гениального брата. Он ощущал себя использованным и – для столь тщеславного Эди – слишком малопочитаемым. Иоганн же не упускал случая педантично в письменной форме отмечать все оплошности своих братьев.

Жизнь Эдуарда долго оказывалась в тени брата, что неоднократно и наглядно ему демонстрировали. Когда королева Виктория принимала его в Виндзорском замке, случилось непостижимое: она перепутала Эдуарда с Иоганном. И даже бургомистр Вены, награждая его в 1901 году Большой золотой Сальватор-медалью, изрядно попал впросак, направив приглашение на торжественную передачу награды «придворному бальному музыкальному директору Иоганну Штраусу».

Возможно, подобные промахи содействовали тому, что Эдуард становился занудным и ополчился против всех и всего. Когда в 1878 году группа отставных музыкантов под руководством Карла Михаэля Цирера, позже последнего придворного бального музыкального директора, собралась и назвалась как «бывшая капелла Штрауса», он сразу же представил в магистрат обжалование и потребовал «…отказать, поскольку они в любом случае незаконно используют мое имя…».

С годами все больше росла антипатия Эдуарда к его брату Иоганну. Для этого была и материальная подоплека. В то время как последние годы жизни Иоганна в финансовом плане шли великолепно, и его тантьемы, как и недвижимость, приносили колоссальные доходы, Эдуард внезапно потерпел крах. В 1897 году жена и старший сын Эдуарда на спекулятивных операциях не только растратили все состояние семьи, но и накопили значительные долги. Кроме того, Иоганн в своем завещании категорически не упомянул Эдуарда, поскольку тот и так находился в «благоприятных жизненных условиях». Он знал о ситуации своего брата, но тешил себя надеждой, что обстоятельства снова улучшатся, и не счел нужным изменить завещание. Все это являлось причиной того, почему Эдуард отсутствовал на похоронах своего старшего брата.

Дирижерская деятельность Эдуарда закончилась фурором. К началу 1901 года он пребывал на гастролях в Америке. Неожиданно при отъезде из Калифорнии случилась железнодорожная катастрофа. Пульмановский вагон[133], в «курительном салоне» которого он находился и готовился к прибытию в Прессбург, с громким треском протаранил грузовой поезд. Погас свет, все покатилось на пол, Эдуард повредил правую ключицу. Теперь ему пришлось руководить намеченными концертами с болезненно опухшим плечом, а дирижировать левой рукой. В феврале 1901 года в Метрополитен-театре Нью-Йорка состоялся последний бал маэстро из Вены. В своих «Воспоминаниях» он записал: «Выручка этого бала была… немаловажной, к тому же хорошее общество, миллионеры и миллиардеры, право же, были учтивы… Когда на балу я отложил тактовую палочку, которую слуга капеллы положил вместе со скрипкой в футляр, то знал, что сейчас мне довелось стоять за пультом в последний раз. Не могу описать, какие чувства охватывали тогда меня, человека, в полном сознании всем обязанного самому себе, когда после 39-летнего творчества, сопряженного со многими превратностями судьбы, сложными ситуациями, мучениями, хлопотами, лишениями, после потери моего первого постыдно украденного накопления я все же достиг своей цели – обеспечил старость».

После возвращения в Вену Эдуард распустил Штраус-капеллу. Инструменты свез в ломбард. Затем он совершил поступок, который оставил память о нем в музыкальном мире гораздо более живой, нежели все его 295 произведений, вместе взятые: он «ликвидировал» совместный нотный архив Штраус-капеллы. 22 октября 1907 года повозка, тяжело груженная сотнями килограммов нот, громыхая, въехала во двор керамической фабрики в венском округе Марияхильф. В течение пяти часов Эдуард сидел в кресле перед пылающей печью, где языки пламени пакет за пакетом поглощали рукописные оригиналы «Фирмы Штраус». Это был только первый шаг, за ним последовали и два дальнейших, пока весь нотный материал Штраус-династии под «личным руководством» Эдуарда не превратился в пепел.

Точный ход событий этого акта расправы письменно представил журналисту и либреттисту оперетты «Цыганский барон» Игнацу Шнитцеру венский владелец керамической фабрики Карл Р.: «Это ошибочно многократно утверждали, что архив придворного бального музыкального директора Эдуарда Штрауса был переработан, как макулатура; он – исчез в пламени моей фабрики… 18 сентября 1907 года маэстро Эдуард Штраус справлялся в письме, на каких условиях в моей изразцовой фабрике 6-го округа можно сжечь много сотен килограммов “макулатурной бумаги”. Договорились по 2 кроны за центнер. Затем господин Штраус сообщил мне, что сначала надо избавиться от пакетов в два фута высотой и один фут шириной в твердых “конвертах” (нотных обложках). Наконец пришло сообщение, что сожжение произойдет во вторник, 22 октября 1907 года. Вначале днем на телеге доставили поклажу из многих тяжелых нотных упаковок, которые затем были разгружены. Около двух часов пополудни в моем бюро появился и сам господин Эдуард Штраус со своим слугой. Я советовал ему отказаться от задуманного. Какое-то время он пристально смотрел в одну точку, затем вскрикнул: “Нет, не могу!” И вот мы пошли на фабрику, где находись две большие печи для обжига изразцов и глиняных изделий. Одна из них была готова для приема нотного архива. Господин Штраус сел в кресло перед печью, а мой служащий открывал пакеты и на глазах придворного бального музыкального директора забрасывал рукописные страницы в ярко пылающее пламя печного пространства высотой в человеческий рост. Отдельные нотные записи, хранившие особые семейные реликвии, вызывали у Штрауса заметное волнение. Он вставал, отводил взгляд в сторону или на некоторое время возвращался в бюро, но оставил фабрику только тогда, когда сотлел последний нотный листок. Об объеме архива можно судить, если сообщу, что предание огню нот длилось с двух часов дня и до семи вечера. – Это, собственно, была только часть архива Эдуарда Штрауса. Две последующие увесистые телеги с нотами музыкальных сочинений Эдуард велел аналогично уничтожить на фабрике на Порцелянгасе. И каждый раз он присутствовал лично».

Основание для беспримерного акта вандализма озадачивает. Была ли это зависть? Или, как утверждал Эдуард, выполнение их с Йозефом договоренности? В своих «Воспоминаниях» Эдуард описывает, что в дополнение к заключенному с братом Йозефом общественному договору 1869 года будто бы было добавлено следующее: оставшемуся в живых из двух братьев, согласно контракту, надлежат: забота о вдове умершего, исполнительские права и право собственности на все оркестровые аранжировки и также «в случае обнаруженных манускриптов». Если живущий прекращает свою музыкальную деятельность, то должен уничтожить все аранжировки упокоившегося. Они оба хотели позаботиться о судьбе столь важных оркестровых инструментовок для каждого концертного мероприятия. Если они попадут в чужие руки, то авторы этих оригинальных обработок, пожалуй, никогда не будут названы, а ведь Йозеф выполнил 500 аранжировок почти ко всем операм, песням и концертным сочинениям известных композиторов, а сам Эдуард – 300.

Итак, действительно ли была акция сожжения мерой предосторожности, дабы аранжировки без указания имени автора не смогли быть исполнены другими капеллами? Или это был акт, дабы помешать когда-либо ставшим действующими авторским правам и избежать нападок других композиторов касательно мелодий, которые влились в сочинения Штраусов?

Рекламный плакат, изображающий Эдуарда Штрауса

Короли венских вальсов: семья Штраусов, Йозеф Ланнер, Карл Цирер, Филипп Фарбах-младший, Карл Миллекер, Йозеф Байер, Иоганн Шраммель

Семья Штраусов, мягко говоря, культивировала своеобразное обращение с их сочинениями, о чем повествует текст «Воспоминаний». Эдуард описывает, что в 1878 году, после смерти Этти, Иоганн хотел передать ему на хранение нотное наследие Йозефа. Эдуард вроде бы согласился, но при условии, что Иоганн будет присутствовать при сверке и передаче наследия. Братья встретились на вилле Штрауса в Хетцендорфе, и Иоганн представил не слишком большой пакет в верхнем ящике шифоньера наследием Йозефа. Эдуард пролистал пару страниц и увидел: наследие содержало на несвязанных страницах такие вальсы Йозефа, как «Осенние розы», «Акварели» или «Динамиды». Они все еще раньше появились в нотной торговле. Здесь же находились и давно изданные партитуры иных полек и вальсов. Он обратил на это внимание Иоганна, который только и смог утверждать, что другого наследия нет и что от вдовы Йозефа он больше никакого другого комплекта нот не получал.

Правда или легенда? Ответ на этот и многие дальнейшие вопросы, пожалуй, мы никогда не получим. Но фактом остается, что во время акта сожжения погиб весь нотный материал семьи Штраусов, где находились оригинальные партитуры, некоторые неизданные сочинения, возможно, даже оперетта Йозефа Штрауса и рукописные указания интерпретаций сочинений Штраусов. Тем самым музыкальному миру был нанесен невосполнимый урон.

Младший из братьев прожил свои последние годы в уединении. Летние месяцы он любил проводить в Бадене. Сердце Эдуарда Штрауса перестало биться 28 декабря 1916 года в Вене на 81-м году жизни из-за инфаркта. В том же году, когда со смертью Франца Иосифа в небытие ушла и целая его эпоха, а Австро-Венгерская монархия неудержимо неслась навстречу своему концу.