Дело было возле дачной станции. Я шел встречать вечернюю электричку по темному проулку, где горел лишь один фонарь, да и тот находился уже на выходе к платформе. Дочка обещала приехать с внуком, чтобы праздновать у меня в загородном домишке новый год. Было скользко и падал снег.

Неизвестный мне запомнился. Я неплохо разглядел его в лучах света фар от одинокого автомобиля, проехавшего мимо. Крепкий, без шапки, в темном пуховике, черноволосый, лет двадцати пяти, с выпученными глазами, не местный. Он поравнялся с одинокой старушкой, идущей впереди, рванул у нее из руки сумку и побежал с добычей в ночь. Да только напоролся на меня, бредущего в полумраке вдоль забора.

Я сделал подножку, и парень полетел головой в сугроб, выронив отобранную сумку. Я нагнулся, попытавшись взять его руку на болевой, загнув ее за спину, чтобы задержать. Когда-то все это было отработано у меня до автоматизма, как и у любого оперативника МВД, да еще и КМС по самбо. Вот только слишком старым стал. Реакции уже не те, да и силы в мышцах нет. Восьмой десяток разменял год назад. Потому и не успел, прозевав момент, когда грабитель достал другой рукой выкидной нож и извернулся, пырнув меня несколько раз довольно длинным лезвием.

В глазах все поплыло. Я почувствовал, что падаю. Весь мир расплылся и куда-то исчез. На какое-то время наступила полная темнота, но потом словно бы кто-то включил неяркий свет в конце коридора. Я вроде бы очнулся, но совсем не ощущал собственное тело. Сперва даже подумал, что лежу в коридоре больницы, когда кто-то заговорил приятным баритоном, оставаясь за пределами моего поля зрения:

— Не волнуйся. Все будет хорошо. Твоя сущность выбрана для трансформации.

Я не видел говорящего и по-прежнему не мог пошевелиться. А перед моим взором находился лишь тот же приглушенный свет на другом конце длинного коридора. Но, отвести глаза я тоже не мог, как не мог и закрыть их. Попытался задать вопрос:

— Где я?

Мой голос не прозвучал, но меня говорящий понял и ответил:

— Между временем и пространством. Сейчас у вас это называется «параллельный мир».

— Вот как? А я думал, что ничего подобного не существует, — пробормотал я, по-прежнему не слыша собственного голоса, потому что диалог, как я догадался, происходил с помощью одних только мыслей.

— Существует много такого, о чем вы, люди, еще не знаете, а лишь строите смутные предположения.

— А ты, получается, не человек? — спросил я прямо, тоже перейдя на «ты».

— В вашем мире это называется «инопланетянин». Но, раньше нас чаще называли «ангел» или «бес». В зависимости от окраски, — ответил он, оставаясь невидимым.

— Значит, ты нечистая сила? — задал я вопрос.

— Я по-вашему «сверхсущество», обладающее «сверхспособностями». Так понятнее? — сказал собеседник без тени эмоций, оставаясь невидимым.

— И что же ты, в таком случае, хочешь услышать от меня? Я же никакими сверхспособностями не обладаю. Я вообще-то даже подозреваю, что просто умер. Или, например, в кому впал, а весь этот наш разговор — просто бред, галлюцинации моего умирающего мозга, — сказал я откровенно.

— Ты обладаешь необходимым набором способностей, которые подходят к условиям трансформации. Но, я не заставляю. Лишь предоставляю выбор. Даю шанс. И хочу услышать согласие или отказ, — проговорил не то ангел, не то бес, не то инопланетянин, проигнорировав мое замечание о собственном состоянии.

— И на что же я должен согласиться? — спросил я. После этого дальнейший диалог пошел очень быстро:

— На трансформацию.

— Для чего?

— Чтобы внедрить твое сознание в точку развилки событий.

— С какой целью?

— С экспериментальной. Нам нужно выяснить опытным путем, куда приведет новое сочетание факторов.

— В каком смысле?

— В смысле исторического процесса. Мы проводим эксперименты по его изменению, для развития в более приемлемом виде.

— Зачем?

— Чтобы избежать гибели человечества. Мы пытаемся спасти мир людей от них же самих, подбирая лучшие варианты взамен тупиковых.

— Вы что, спасатели?

— Спасители. Это точнее. Мы хотим изменить ваш мир к лучшему.

— Почему?

— Потому что человечество сотворили мы сами. И нам не нужно, чтобы оно погибло. Если ты согласишься участвовать в очередном нашем эксперименте, то тебе будет идти помощь от нас.

— А что, были уже и другие эксперименты подобного рода?

— Были.

— Но, как же я справлюсь с подобным спасением мира? Я же не супермен, а всего лишь старый майор в отставке.

— Справишься, если захочешь. Тело предоставим, связью обеспечим. Говори уже, что решил. Будешь участвовать в трансформации, или нет?

Об альтернативе этот невидимый экспериментатор не сказал ничего. Но, как я понял, то была моя окончательная смерть. Так что лучше все-таки еще пожить, пусть даже и в поле эксперимента высших сил. И мне пришлось принять решение. Едва я произнес мысленное «да», как вокруг все закружилось, стены коридора потекли, превратившись в быстро вращающуюся воронку, куда меня и затянуло.

Очнулся я уже в каком-то ином месте. Обстановка вокруг простая, старомодная. Справа от меня письменный стол, слева на другой стороне просторной комнаты — полки и шкафы, набитые книгами и картонными папками. На столе включена настольная лампа с зеленым абажуром. Рядом с ней высокой стопкой лежат бумаги. Окно занавешено темными плотными шторами.

Я лежу на диване из коричневой кожи. Под головой — пухлая подушка. Помещение незнакомое. Но, каким-то образом, понимаю, что это мой рабочий кабинет. В голове проносятся непонятные воспоминания о людях, которых я, вроде бы, никогда не встречал. Впрочем, среди них есть и знакомые лица. Ясно вижу, как человек, похожий на Ленина, рассказывает мне какой-то анекдот и весело хохочет. Или вот я тащу за ним из последних сил его тяжелый чемодан. А он оборачивается и смотрит на меня добрыми глазами, но сам идет налегке, не пытаясь помочь.

Воспоминания явно чужие, но они проносятся перед моим мысленным взором так, словно бы все это именно со мной происходило. Что бы это значило? Впрочем, я так удивлен, что вопросы не задаю. Да и некого спрашивать, потому что в комнате, кроме меня, никого нет. А воспоминания проносятся, словно ускоренное кино. Они захватывают. И я все больше погружаюсь в них, не желая их прерывать. Вот какой-то человек с большими усами. Я знаю, что он преподаватель истории. И почему-то знаю, что он — мой отец, которого зовут Рудольф Игнатьевич. Вспоминаются какие-то подробности из 19 века, даже оценки успеваемости по 12-ти бальной шкале…

Стоп. Моего отца звали Николаем Ивановичем. И он всю жизнь прослужил на флоте. Что-то явно не то с моими мозгами. Или не с моими, а с мозгами того, кому принадлежат эти воспоминания? В этот момент я вспомнил о трансформации, которую мне предлагали. Вот только кто они? Впрочем, сейчас уже неважно. Что-то подобное, скорее всего, происходило прямо в тот самый момент.

Я видел чужие воспоминания так, словно смотрю кино. Я попробовал пошевелиться, но не смог. И тут же поверх изображения возникла жирная красная надпись: «Производится загрузка воспоминаний». Словно бы я попал в какую-то компьютерную игру, где игровая оболочка загружалась в несколько последовательных шагов. Я на пенсии много играл за компьютером. Пожалуй, не меньше, чем просто читал книги. А что еще делать одинокому старику? Потому процесс загрузки меня удивил не сильно.

В любом случае, на ситуацию я пока повлиять никак не мог. Оставалось лишь наблюдать за ее развитием. Но, я свободно мыслил, следовательно, существовал. И этот факт немного успокаивал. Поняв, что, похоже, идет процесс внедрения моего сознания в мозг какого-то другого человека, я отнесся к этому серьезно, стараясь запомнить его воспоминания, как свои. Похоже, этого от меня и добивались те, кто затеял весь этот удивительный эксперимент.

При просмотре чужих воспоминаний выяснилось, что мое сознание подселили не куда-нибудь, а к самому Вячеславу Менжинскому. Это его отца, преподавателя истории, звали Рудольфом Игнатьевичем. Сам Вячеслав Рудольфович в детстве слыл очень мягким и даже безвольным. Одноклассники называли его «божья коровка». Но, он успешно поступил в университет и окончил юрфак в 1898 году в Петербурге. Во время учебы там он заинтересовался марксизмом. А потом пошло и поехало. Стал революционером. Но, не сразу. Сначала служил в суде помощником присяжного поверенного. А еще и преподавал в благотворительной воскресной школе для рабочих, которые желали стать грамотными. Причем, зарплату за это преподавание он не получал. Волонтером был в молодости, значит.

В 1902 году Менжинский вступил в Российскую Социал-Демократическую Рабочую Партию и на следующий год отправился в Ярославль. Там работал в управлении Волго-Вятской железной дороги и продвигал политику партии в массы. Отвечая в Северном комитете РСДРП за пропаганду и агитацию, он организовывал рабочие кружки и распространял революционные листовки. Несмотря на свою революционную деятельность, в августе 1902 Менжинский женился не на какой-нибудь бедной сиротке из рабочих, а на богатенькой Юлии, дочери генерала-лейтенанта Ивана Карловича фон Бурзи.

В 1904 году Вячеслава назначили заведовать военно-аналитическим отделом газеты «Северный край». Хоть и не служил он никогда в войсках, однако хорошо знал несколько иностранных языков, делая обзоры из иностранной прессы. А тут как раз русско-японская война началась. И материалы на военную тему стали очень востребованными. Заодно Менжинский писал свои собственные сочинения, напечатав свой «Роман Демидова» в сборнике стихов и прозы. В Ярославле жена родила Вячеславу двух сыновей и дочь, но малышка умерла в младенчестве. Но, несмотря на общих детей, отношения у супругов не складывались. И в своем романе Вячеслав как раз и описывал сложные взаимоотношения с супругой. В конце 1905 года газета, в которой работал Менжинский, присоединилась к всеобщей революционной забастовке и была упразднена.

Покинув Ярославль, Менжинский возвратился в Петербург, где получил должность редактора в большевистской газете «Казарма». Но, в 1906 году, когда после окончания революционных событий начались разбирательства, Вячеслава арестовали. Продержали в тюрьме несколько месяцев, но все-таки отпустили. После чего он уехал в эмиграцию. Пожил в Швейцарии, в Бельгии, в Италии и во Франции, побывал в Англии и в Америке. Хорошо покатался за счет партийной кассы.

Вячеслав познакомился с Лениным и общался с ним по партийной работе. Но, Ленин в те годы подсмеивался над ним, называя неврастеником и декадентом, а еще и отзовистом, выступающим за то, чтобы отозвать всех легальных представителей партии с официальных должностей, перейдя исключительно к подпольной деятельности. Менжинский же, в свою очередь, прозвал Ленина революционной вертихвосткой, обвиняя его в растрате денег, выделенных на покупку оружия революционерами Урала. А в 1916 году Вячеслав выпустил заметку, в которой сообщал, что Ленин и вовсе иезуит и партийный конокрад, мечтающий о престоле.

Когда Менжинский вернулся в Россию после Февральской революции, то с помощью своего приятеля Подвойского получил место редактора в газете «Солдат» и был выбран в Петроградский военно-революционный комитет. Но, когда решалась судьба восстания, он не принимал участия в обсуждении, а больше музицировал, играя вальсы на рояле. Хотя, как человеку, который ни с кем не спорил, после переворота Менжинскому, как человеку, некоторое время проработавшему клерком в банке во Франции, дали мандат комиссара Минфина, хотя от должности наркома он скромно отказался, оставшись заместителем.

Тем не менее, Менжинский, опираясь на поддержку Подвойского, смог преодолеть саботаж со стороны служащих Госбанка. Получив доступ к государственным деньгам, партийное руководство решило назначить Менжинского в Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Так и началась его карьера в органах госбезопасности. Но, она на некоторое время прервалась, когда его откомандировали сначала в Берлин, назначив на должность генерального консула в Германии, а потом полномочным представителем на Украину.

Вернувшись, с конца 1919 года Менжинский был назначен на должность уполномоченного Особого отдела ВЧК. А уже в середине следующего года он сделался начальником Особого отдела. В 1921 году он командовал уже пятью важнейшими отделами: особым, оперативным, секретным, иностранным и информационным. Сам Дзержинский обратил на него внимание и готовил Вячеслава себе в преемники. В 1923 году его назначили первым заместителем председателя ОГПУ. А после смерти Дзержинского Менжинский сделался главой всей этой мощной организации с широкими полномочиями.

За годы работы в ВЧК-ОГПУ Менжинский сделал много чего необратимого и неоднозначного. Громил эсеров и прочих оппортунистов, создавал какие-то фиктивные контрреволюционные подполья, вроде «Монархического объединения Центральной России», чтобы провоцировать настоящих контрреволюционеров и потом арестовывать их. Так и провернул он известные операции «Трест» и «Синдикат-2». Еще Вячеслав наладил контрразведку и зарубежную советскую агентуру. Он вел Шахтинское дело, боролся против партийной оппозиции, организовал систему лагерей, предложив использовать труд заключенных в интересах советской власти. Да много чем отличился до этого момента.

А было здесь, как я узнал из его памяти, 3 января 1928 года. Значит, много чего еще впереди, например, дело Трудовой крестьянской партии и массовая коллективизация. И кто он, этот Менжинский на самом деле? Патриот или вредитель? Похоже, без польской мафии его назначение не обошлось. Не случайно же, что Дзержинский, что Менжинский имели польские корни. Вот и возник у меня сразу вопрос, просмотрев воспоминания Вячеслава: а действовал ли Менжинский в интересах русского народа? Или все-таки в интересах поляков?

И вот в голове такого непонятного и не слишком приятного человека, нездорового, с травмой позвоночника и с кучей других болячек, не счастливого в личной жизни, бросившего с двумя детьми первую жену Юлию, похоронившего вторую жену Марию и не слишком хорошо ладившего с третьей женой по имени Алла, которая была сильно моложе, и на которой он женился чуть ли не сразу после похорон второй жены, мне предстояло прижиться, да еще научиться через него влиять на события, чтобы постараться не только управлять его телом, а подчинить его волю себе, повернув историю в другую сторону! Очень непростая задачка! Но, ее предстояло как-то решать. Я тоже хотел жить, а значит, надо будет бороться за существование, попытаться своей личностью задавить личность его. Ведь выживает только сильнейший.

Как же непросто все! Да и времени отпущено мало. Помрет же Менжинский в 1934 году. Или не помрет, если я вмешаюсь? Есть же версия, что его отправил на тот свет собственный заместитель Генрих Ягода, подкупив лечащих врачей и приказав наклеить в кабинете начальника ядовитые обои с ртутью? Вот с кого придется начать что-то менять. Для начала надо постараться ликвидировать этого самого Ягоду, чтобы больше не ягодничал. А там посмотрим.

Пока я это все обдумывал, одновременно просматривая поток воспоминаний Менжинского, он сам тоже проявился, приподнявшись на локтях. Отчего и мое поле зрение тут же поменялось. И, кроме того, я почувствовал его боль. Только теперь она еще сделалась и моей болью. Спина болела просто невыносимо. А все из-за того, что, еще находясь в эмиграции, этот товарищ умудрился угодить под колеса автомобиля, который и повредил ему позвоночник. Ну вот как же теперь жить с таким телом? Да я в свои семьдесят был крепче, чем этот тип в пятьдесят три. Вот попал, так попал!

Несмотря на боль в спине, Менжинский отбросил со своих черных брюк серый шерстяной плед и сел на диване. Он, прилег и задремал, не раздевшись. Откинувшись на диванную спинку и найдя положение, в котором боль в позвоночнике не так чувствовалась, он приходил в себя после короткого, но тяжелого сна. Дышал Вячеслав с трудом. Астма и стенокардия мучали его уже давно. Да еще и курил он много, дымил почти как паровоз, добивая, тем самым, легкие и сердце. И сейчас его рука тоже привычно потянулась к столу, чтобы взять с него пачку папирос и спички. Потому я не удержался и сказал ему мысленно:

— Нет уж, дружище, так дело не пойдет. Если тебе наплевать на собственное здоровье, то мне хочется, чтобы это тело прожило подольше. Нам еще много важных дел предстоит. А для этого надо немедленно начинать борьбу с твоими вредными привычками.

Я даже не ожидал, что он услышит мой голос. Но, он услышал! Отдернув руку от папирос, Менжинский удивленно крутил головой в тщетной надежде увидеть говорящего. Еще не понял, бедолага, что я нахожусь прямо внутри его головы. Поскольку я молчал, он решил, что мой голос ему почудился. Потому снова потянулся к папиросам. На что я опять сказал:

— С этого момента я запрещаю тебе курить!

К тому же, на этот раз, я попробовал подкрепить свои слова действиями, попытавшись установить контроль за рукой Вячеслава, тянущейся к столу. Полный контроль я пока не захватил, но внутренняя борьба, которую я начал, привела к судорогам в пальцах.

— Ты кто такой, черт побери, чтобы мне запрещать? — наконец-то ответил он мне так же мысленно, разминая сведенные пальцы другой рукой.

Я пошел на хитрость, сказав:

— Я твой внутренний голос, твой инстинкт самосохранения. Слышал о таком? Так вот, я включился, поскольку положение критическое. Если с этого момента не будешь меня слушаться, то жить тебе остается недолго. В апреле следующего года тебя инфаркт прихватит, а в мае тридцать четвертого помрешь.

— Откуда такое может быть известно? — удивился Менжинский еще больше.

— Варианты твоей судьбы уже записаны там, где надо, в высших сферах, — сказал я, нагнетая интригу.

— Так почему же только моей судьбы? Раз ты мой собственный инстинкт самосохранения, то, следовательно, мы умрем вместе, — справедливо подметил Вячеслав.

— Вот потому давай лучше вместе подольше поживем, — предложил я.

— Да это и не жизнь, а сплошное мучение, — пожаловался он, попробовав встать и снова опустившись обратно из-за новой волны боли, вызванной попыткой движения.

— Ничего, с этого момента займемся лечением и оздоровлением всерьез, — подбодрил я.

А он сказал с грустью:

— Ну вот, ко всем моим болячкам теперь еще и шизофрения прибавилась. Внутренний диалог сам с собой начал вести. До чего же я дожил! А все из-за этой проклятой нервотрепки на службе, да из-за баб!

— Так и есть, — согласился я. И добавил:

— Вот давай и начнем с сегодняшнего дня бороться за наше здоровье. Объявим войну всем вредным привычкам и нечего по бабам ходить! Жена же есть молодая, в конце концов.

— Молодая, вот я ее и ревную ко всем, — посетовал он.

— А чем же ты думал, когда женился на двадцатилетней? Да и сам тоже хорош, ни одну юбку до сих пор не пропускаешь, всех смазливых баб к себе затаскиваешь, а потом прыгаешь с ними на кроватях, вместо того, чтобы спину свою поберечь. Впрочем, весь этот разврат у тебя давно начался. Вот вспомни чем ты там в эмиграции занимался? По проституткам в Париже шастал, а потом еще и повесть о них написал, как служительницы древнейшей профессии из борделя объявили забастовку с политическими требованиями, а полицейские, желая призвать их к порядку, всех этих падших женщин изнасиловали. Да еще смаковал в той повести разные грязные подробности. Тьфу! Позорище! Бабник ты озабоченный, вот кто! Пора остепениться уже и остановиться, — строго сказал я.

— Ты что же, так и будешь мне до гроба мораль читать? — спросил Менжинский.

— Так и буду, если не исправишься, — заверил я.

Тут из-за двери донесся плач малыша. Я уже знал, что это проснулся маленький сын Менжинского Рудик, названный Рудольфом в честь деда. В коридоре сразу послышались быстрые легкие шаги. И вскоре, распахнув плечиком дверь, в кабинет вошла молодая миловидная шатенка с полугодовалым ребенком на руках, босая и одетая только в длинную белую ночную рубашку.

А вот, значит, его молоденькая жена Алла. И, что же получается? Теперь уже это и моя жена тоже? К этому моменту я сориентировался по воспоминаниям Менжинского, поняв, что квартира, в которой я, то есть он, или, точнее, мы вместе, находились, располагалась на втором этаже в Кавалерском корпусе Кремля и была переоборудована в жилое помещение из бывшего аптечного склада. Небольшая квартирка, неуютная и несолнечная, небогато обставленная. Всего лишь три комнаты и кухонька. Довольно скромненькое жилье для такого важного человека, обладающего огромной властью над простыми гражданами СССР, да и не только над простыми. Правда, в самом Кремле жилое помещение расположено, в охраняемой зоне, и в этом, пожалуй, единственное преимущество квартиры.

Молодая женщина с хнычущим ребенком на руках, завернутым в пеленку, бесцеремонно уселась на диван рядом и просто сказала:

— Я увидела свет под дверью и поняла, что ты не спишь. Подержи нашего малыша. Рудик проснулся, потому что есть хочет.

И она протянула мне, то есть ему, Менжинскому, полугодовалого младенца. От ребенка приятно пахло молоком. Вячеслав прижал его к груди, почувствовав тепло. И я, конечно, тоже почувствовал. Ведь теперь я чувствовал все, что и он. Похоже, моя трансформация проходила вполне успешно. А молоденькая мама, между тем, выпростав левую руку из ночной рубашки, спустила широкий ворот, обнажив пухлую грудь, после чего тут же отобрала сына и засунула ему в рот свой большой багровый сосок. И младенец начал причмокивать с довольным выражением на крошечном розовом личике. Семейная идиллия, да и только.

Глядя на чужую жизнь глазами главы семьи и хозяина квартиры, я решил на время затихнуть, чтобы не мешать. И без того уже чувствовал себя совсем неловко, «третьим лишним». Менжинский поднялся, преодолевая болевые ощущения. Но, он терпел и не показывал виду, что спина сильно болит, а только улыбнулся молодой жене, пройдя вместе с ней в соседнюю комнату, чтобы помочь уложить малыша в кроватку. Круглые простенькие часы на потертом комоде показывали почти два часа. Судя по темноте за окном в детской, снаружи была ночь.

Когда супруги уложили младенца, пришлось мне, конечно, идти вместе с ними и в их спальню. А, с другой стороны, чего уже стесняться, раз сделался я второй личностью Менжинского? Раз уж у него, то есть у меня, есть хорошенькая молодая жена, то почему бы и не воспользоваться этим обстоятельством? А наше тело с Менжинским, как вскоре выяснилось, еще даже на что-то годилось в постели, несмотря на все его болячки.

Вот только я пока не мог сказать, что это тело, в которое неизвестные экспериментаторы подселили мое сознание, слушается меня. За время после внедрения я уже вполне мог своей волей блокировать движения, но хозяином положения пока все-таки оставался Вячеслав. Впрочем, я сознательно не усиливал напор собственной личности, стараясь изучить не только самого Менжинского, но и его окружение. Ведь я не очень хорошо знал историю этого времени. Тем более, закулисные политические интриги и расклады внутри конторы ОГПУ.

Вроде бы и не так далеко закинули меня вглубь времени. 1928 год все-таки, а не средневековье какое-нибудь. Люди, опять же, на русском языке общаются. Да и советская Москва вокруг. Реалии все знакомые, во всяком случае, по книгам и фильмам, да и от своих собственных предков об этом периоде истории знаю кое-что, как и любой человек, родившийся в СССР во второй половине 20 века. Даже кое-какие события за этот 28-й год помню. Троцкого, кстати, совсем скоро выслать должны в ссылку. В Алма-Ату, что ли? Не помню точно. Но, это неважно, куда его поначалу сослали прежде, чем за границу выгнали. Главное, что борьба с троцкистами серьезная пошла в стране.

Большевики в этом году примут решение по экономическому развитию. Сталин будет продвигать коллективизацию и тяжелую промышленность. А, кажется, Бухарин и Рыков заступятся за крестьян и за продолжение НЭПа. За что потом поплатятся, разумеется. Еще почему-то мне вспоминался итальянец Умберто Нобиле, отправившийся на дирижабле в Арктику и потерпевший там катастрофу в этом году. Ну и начало Первой пятилетки, разумеется. Вот, пожалуй, и все мои знания о 1928-м. Может за свою прошлую жизнь еще что-то читал, слышал и смотрел о событиях этого года, но не запомнил. Не обладаю я ни феноменальной эрудицией, ни фотографической памятью, да и не историк по профессии.

И я совершенно искренне пытался тогда довести до того непонятного экспериментатора, что самый обыкновенный и заурядный. Но, он почему-то решил иначе. Впрочем, ему виднее, раз подобные эксперименты проворачивает. А раз он такой прозорливый, значит, должна мне представиться возможность повлиять на события. Ведь экспериментатор хочет именно этого, потому и закинул меня внутрь одной из фигур, обладающих реальной властью. Что само по себе для меня, разумеется, гораздо лучше, чем начать вторую жизнь каким-нибудь дворником, рабочим на конвейере или рядовым красноармейцем. Впрочем, простые люди вряд ли могут сильно повлиять на ход истории. А вот Менжинский может. Даже уже тем, хотя бы, если проживет не до 1934-го, а подольше на десяток лет.

Так что возможности у меня будут. Только дров бы не наломать. Возбудить какие-либо подозрения у родственников, знакомых и коллег Вячеслава Менжинского раньше времени мне совсем не хотелось. Прежде, чем встревать в события, надо было сначала разобраться в здешних делах и раскладах. Потому, решил для себя, что влияние с моей стороны на его личность следовало производить аккуратно и постепенно. Утвердившись в этих мыслях, я спокойно заснул вместе с Менжинским. Ведь я теперь поселился в его голове.

Пока спал, видел сон. А, может, не совсем сон. Тот самый невидимый экспериментатор говорил мне, что трансформация пока происходит штатно, без побочных явлений. И он снова объяснял мне, что этот эксперимент очень важен для будущего всего человечества. Потому я должен быть внимательным и осторожным в своих действиях. Но, я не дослушал его, потому что Менжинского, а значит и меня, разбудил телефонный звонок. Черный старомодный аппарат звонил на тумбочке, стоящей возле кровати. И громко звонил, зараза. Я, то есть Вячеслав, спросонья рванул трубку и поднес ее к уху, а оттуда прозвучал мужской голос, который сообщил, что автомобиль подан к подъезду. Часы с маятником, висящие на стене в спальне, показывали половину восьмого. Похоже, поспать на этот раз посчастливилось немного подольше, чем обычно.

Буркнув в трубку нечто нечленораздельное, Менжинский вскочил с кровати. Но, боль в спине сразу напомнила о себе, заставив застонать. Супруга, которая тоже проснулась от телефонного звонка, тут же побежала к ребенку, который заплакал. А Вячеслав, покряхтев и кое-как преодолев боль, начал одеваться. И мне с ним впервые предстояло ехать на Лубянку.

Вячеслав быстро собрался, надел темно-серый костюм-тройку, очки, черное пальто, шляпу и лакированные туфли, взял свой кожаный портфель с бумагами, поцеловал жену и спустился. Внизу у подъезда ожидал черный «Паккард». Впрочем, марку машины я знал из памяти Менжинского. Сам же я в таких раритетах с большими колесными арками, переходящими в середине корпуса в длинные и широкие подножки, да еще и с круглыми фарами, торчащими впереди отдельно от кузова, совсем не разбирался. Впрочем, это по отношению к моей прошлой жизни машина выглядела раритетным музейным экспонатом, а в 1928-м году подобный автомобиль был самым обыкновенным. Ведь для правительственного автопарка, в том числе и для гаража ОГПУ, машины заказывались за границей.

Водитель, коренастый служака средних лет в гражданской одежде и в самой обыкновенной кепке вышел из машины, чтобы поздороваться с начальником и распахнуть перед ним дверь. Он никак не выказал недовольства, что пришлось дожидаться начальника не меньше двадцати минут. Понятное дело, начальство никогда не опаздывает, оно лишь задерживается. Тем более, такое высокое начальство, каким был Менжинский.

Вживаясь в него второй личностью, я все больше утверждался в мысли, что выбор моих экспериментаторов, в сущности, правильный. Мало было в СССР конца двадцатых годов людей, обладающих подобной властью, да еще и пользующихся таким авторитетом. А Менжинского высоко ценил сам Сталин, доверяя ему даже в той подковерной партийной грызне за власть, которая шла на самом верху между фракциями самого Сталина и Троцкого. И Менжинский в этой борьбе уже проявил свой выбор, публично порицая и преследуя троцкистов. После публичных заявлений и принятых мер, всем высшим партийным функционерам стало ясно, что в своей деятельности Вячеслав Рудольфович ориентируется именно на указания вождя, выполняя все поручения так, как того хочет Иосиф Виссарионович, исключительно в его интересах.

Потому, если кто и сможет на что-то повлиять и что-либо изменить в советской системе, кроме самого Сталина, так это он, Вячеслав Менжинский. Этот тихоня и божья коровка, как его дразнили в детстве, сделался настоящим серым кардиналом в той внутрипартийной борьбе за власть, которую вел Сталин. И я все больше приходил к выводу, что председатель ОГПУ действительно способен поменять историю. Даже уже тем, хотя бы, если проживет он не до 1934-го, а подольше на десяток лет. А если еще удастся ликвидировать Ягоду с Ежовым, то и таких перегибов с репрессиями, которые устроили эти двое, удастся избежать.

Когда мы выехали из Кремля, я поразился тому, что машин в Москве почти не ездило. Они встречались на улицах, но, одиночные. Сплошного автомобильного потока, к которому я привык в двадцать первом веке, не было и в помине. А встречных повозок на конной тяге попадалось гораздо больше, чем авто. Да и улицы столицы Советского Союза освещались редкими фонарями очень неважно, а слабенькие фары нашей машины почти не разгоняли утренний зимний сумрак. Тем более, что пошел довольно плотный снег. И видимость совсем упала. А на заднем сидении было просто холодно.

Определив больной спине то положение, при котором дорожные неровности чувствовались немного меньше, Вячеслав по своей привычке потянулся к портфелю, пытаясь достать из его бокового кармана пачку папирос. На что я тут же принял меры, снова напомнив о себе судорогами в пальцах. Менжинский опять удивился, похоже, не придав должного значения нашему вчерашнему общению внутри ограниченного пространства черепной коробки. А, между тем, я с того момента немного окреп.

— Куда! А ну-ка оставь в покое папиросы! — велел я ему мысленно, еще крепче скрутив судорогами наши с ним пальцы, шаловливо потянувшиеся к куреву.

— По какому праву ты мне приказываешь, шизофрения? — возмутился он, сразу же вспомнив о вчерашнем инциденте.

— По праву инстинкта самосохранения, — сказал я. Потом добавил:

— Сейчас ты возьмешь свои папиросы и подаришь их шоферу, чтобы больше никогда не курить.

— Да пошел ты куда подальше, морализатор! — возмутился он.

— Ладно. Ты не оставляешь мне выбора, — проговорил я.

Впервые захватив управление нашей с ним правой руки, я схватил папиросную пачку и выкинул ее на дорогу через приоткрытое боковое окно. После моей импровизации Менжинский посмотрел на свою правую руку, словно бы видел ее впервые. Необычность реакции собственного организма заставила его задуматься. А я подлил масла в огонь, сказав:

— Ты же умный человек! Сам прекрасно понимаешь, что курить сверх всякой меры нельзя без вреда здоровью. И что надо бросать эту вредную привычку.

— Я так долго курил, что уже не смогу вот так сразу взять и бросить, — проговорил он мысленно уже без агрессии, словно бы смирившись с моим присутствием в своей голове.

— Ну, совсем резко бросать и не нужно. Иначе будет слишком сильное потрясение для организма. Давай, для начала, на первом этапе сократим количество папирос, выкуренных за день, скажем, до половины пачки, — предложил я план.

Удивительно, но Вячеслав согласился с моими доводами:

— Что ж, можно попробовать. Надеюсь, тогда ты от меня отстанешь?

— Нет, конечно. Мы теперь всегда будем вместе. Но, я плохого не посоветую, — порадовал я Менжинского.

— Понятно. Шизофрения неизлечима, — констатировал он, как человек, который когда-то мечтал стать врачом.

Между тем, мы подъезжали. Лубянскую площадь переименовали в честь Феликса Дзержинского еще в 1926 году. На ней располагалось трамвайное кольцо, а на месте, где потом, уже после войны, поставили Дзержинскому памятник, находился круглый фонтан. Замерзший и заснеженный, зимой он, разумеется, не работал. Дальше за фонтаном, на противоположной стороне площади, находился Сретенский монастырь, строения которого пока не подверглись сносу. И, разумеется, бывшее здание страхового общества «Россия», выделенное советской властью чекистам, стояло на своем месте напротив монастыря. Не будучи еще реконструированным, оно выглядело гораздо скромнее того Большого дома, который я помнил. Суета возле подъездов указывала на бурную деятельность. Начинался очередной рабочий день, и сотрудники спешили занять свои места в кабинетах.

Все гражданские, встретившиеся по дороге к большому кабинету на втором этаже, уважительно здоровались, чуть ли не кланяясь, а люди в военной форме отдавали честь Менжинскому, едва завидев его. Кто-то из сотрудников, наверное, своего начальника искренне уважал, но, в основном, перед ним заискивали, проявляя традиционное чинопочитание въевшееся в натуру служивых людей еще с дореволюционных времен и никуда не девшееся при новой власти. И мне еще предстояло нелегкое дело выделить из всей этой массы лизоблюдов по-настоящему преданных людей, которые станут исполнителями моей воли. Так я уже задумал. Дело оставалось за малым: воплотить задуманное в жизнь через самого же Менжинского. А для этого надо сначала выиграть внутреннюю борьбу наших личностей.

Рабочий кабинет председателя ОГПУ показался мне весьма неуютным и мрачноватым, хотя два высоких окна давали достаточно света. Расставленные повсюду громоздкие стулья-кресла с черной кожаной обивкой и с массивными подлокотниками вместе с длинным черным диваном, стоящим вдоль стены, противоположной окнам, не добавляли уюта. А огромные напольные маятниковые часы, большой металлический сейф и застекленный книжный шкаф и вовсе отдавали махровой казенщиной. Единственное, что радовало в этом помещении, так это высокий потолок с объемной хрустальной люстрой. К счастью, в кабинете чувствовалось тепло, исходящее от длинных чугунных радиаторов парового отопления, имеющихся под каждым окном. Паркет выглядел чистым и даже блестящим. Видимо, обслуживающий персонал старательно трудился ночами, наводя глянец в кабинетах руководителей.

Обширная поверхность письменного стола была покрыта зеленым сукном. На нем громоздилась несуразная настольная лампа, напоминающая какую-то антикварную вазу под сероватым матерчатым абажуром, окантованным длинной бахромой. Рядом стояли два черных старомодных телефонных аппарата. Посередине, на тяжелом письменном приборе из мрамора, лежали простые карандаши и перьевые ручки, пишущие чернилами. А сами чернила кто-то заботливо налил в большую чернильницу. Рядом стояли пресс-папье и даже отдельно лежал дырокол для подшивания бумаг в папки. Короче говоря, имелся полный набор канцелярии. С другой стороны стола возвышались стопки бумаг, еще не распределенные по папкам. А отдельно, на маленьком журнальном столике, поставленном возле дивана, лежали какие-то иностранные газеты. Ведь Менжинский прекрасно владел многими языками, даже в последнее время читал стихи Омара Хайама в оригинале на персидском.

Сняв пальто и шляпу, и повесив их на неуклюжую рогатую вешалку, Вячеслав взял с журнального столика свежие газеты, уселся за рабочий стол и посмотрел на часы. Вскоре первым из посетителей должен был подойти с докладом Генрих Григорьевич Ягода. Пока Менжинский читал иностранную прессу, я пытался покопаться в его воспоминаниях о заместителе. К тридцати шести годам Ягода уже успел стать важной персоной. Начальник секретно-оперативного управления ОГПУ и первый заместитель самого председателя, как-никак. Но, никакой он, конечно, не Генрих, а по рождению Енох Гершенович Фишелевич, сын ювелира, который взял фамилию матери.

В молодости Ягода особыми талантами не блистал, хотя и получил кое-какое образование, окончив гимназию в Нижнем Новгороде. С пятнадцати лет он примкнул к анархистам, а в 1911 году вместе с ними готовил в Москве ограбление банка, но был задержан царской полицией и сослан на два года в Симбирск. После ссылки он переехал в Петербург, где пару лет проработал на Путиловском заводе рабочим. Потом началась Первая мировая война, и парня призвали в армию. Там он дослужился до ефрейтора стрелкового полка. В конце 1916 года его демобилизовали из-за ранения. Вернувшись в Петроград, он устроился журналистом в большевистскую газету «Солдатская правда», а сразу после революции был назначен редактором газеты «Деревенская беднота».

В 1918 году его рекомендовал в Петроградскую ЧК сам Свердлов. Вот только не за особые заслуги Ягода внезапно попал из пишущей братии на такое ответственное место. Протекция со стороны Свердлова объяснялась тем, что родители Ягоды приходились семье Свердловых довольно близкими родственниками, да и сам он женился на племяннице Свердлова. Потому карьера у парня так быстро пошла в гору: в двадцатом году он уже был избран в президиум ВЧК, а к двадцать третьему году получил должность второго заместителя председателя ОГПУ. Ну, а когда умершего Дзержинского сменил Менжинский, то самого Менжинского сменил Ягода, заняв его прежнюю должность первого зампреда.

Если верить анкетным данным, то в партию большевиков Ягода вступил в 1907 году. Вот только Менжинский еще не знал некоторые подробности, а я помнил, потому что попадалась как раз мне какая-то заметка на эту тему, что Ягода свою биографию выдумал. Желая получше устроиться в жизни, он, на самом деле, вступил в партию только в 1917-м, приписав себе потом задним числом еще десять лет партийного стажа. И это означало, что одна ниточка, за которую можно будет этого Ягоду подергать, поймав на вранье, у меня уже точно имелась.

Ровно в девять в кабинет вошел худощавый человек ростом ниже среднего, в одежде военного покроя и с фуражкой на голове. На его хитроватой физиономии с кожей сероватого оттенка и с коротенькими усиками под крупным носом, похожими на гитлеровские, выделялись бегающие лукавые глазки. Он производил на меня неприятное впечатление, но Менжинский словно бы не замечал этого, внимательно слушая его доклад. Вячеслав, в отличие от меня, давно уже привык к этому сотруднику, который значился еще в том составе коллегии ВЧК, который утвердил в 1920 году сам Ленин.

Менжинский, конечно, знал, что стремительному продвижению Ягоды по карьерной лестнице сильно поспособствовали родственные связи с семьей Свердловых и женитьба на племяннице самого председателя ВЦИК. Вот и перетащили его в Москву. Ведь Яков Свердлов занимал третью по важности и влиятельности должность в молодой советской стране после Ленина и Троцкого. Но, Вячеслав давно уже не придавал значения этому факту родственного протекционизма в отношении Ягоды.

Во многом потому, что и сам оказался в руководящем составе ВЧК больше по воле случая, чем в силу какой-либо склонности к подобной деятельности. Многие другие сотрудники новой секретной службы тоже поначалу не отличались профессионализмом. Тем не менее, оказавшись в одной лодке, они учились все вместе в ней плыть, лавируя среди бесконечных политических интриг и борьбы с оппозицией, которые характеризовали становление власти в молодом государстве рабочих и крестьян.

А Ягода докладывал:

— По делу об экономической контрреволюции на Донбассе продолжаем работу.

Первое. За прошлый месяц выявлены вредители среди руководства и инженерного состава угольной промышленности на нескольких шахтах треста «Донуголь». А также обнаружены шпионы среди иностранных специалистов. Все арестованные подозреваются в контрреволюционной деятельности и саботаже. Аресты произведены. Список прилагаю.

Второе. Главный механик рудуправления Абрам Башкин начал давать признательные показания. Мы проверяем их, продолжая работу по выявлению связей этих вредителей с зарубежными разведками и контрреволюционными организациями, а также с законспирированными подпольными центрами белого движения в Москве и с иными антисоветчиками.

Третье. Уже сейчас из материалов дела следует, и даже можно с уверенностью сказать, что по заданию бывших владельцев шахт и иных предприятий угольной промышленности, сбежавших за границу и вступивших в сговор с иностранными разведками, велась подрывная работа через иностранных инженеров, засланных в Советский Союз с целью, якобы, помощи в налаживании производства. На самом же деле они прилагали усилия, чтобы разрушать нашу промышленность, нанося ущерб там, где имели возможность. Они портили оборудование, затапливали шахты, перегружали электрические линии, добиваясь возгораний, срывали материально-техническое снабжение, закупая на народные деньги заведомо устаревшие и неработающие машины и неподходящие запасные части к ним, саботировали снабжение горняков всем необходимым, нарушая правила безопасного труда и вызывая недовольство советской властью в рабочих коллективах.

— Хорошо. А что у вас по борьбе с партийной оппозицией? — спросил Менжинский, когда Ягода сделал паузу.

И тут же перед моим мысленным взором пронеслась череда недавних воспоминаний Вячеслава. А за последнее время их на тему троцкистов и прочих оппозиционеров накопилось у него в голове очень много. Совсем недавно, в декабре 1927-го, на пятнадцатом съезде партии большевиков оппозиция, которую представляли, в основном, сторонники Троцкого и Зиновьева, потерпела крах, но она все еще представляла собой опасную политическую силу. Съезд объявил деятельность оппозиционеров, переродившихся в меньшевистскую фракцию внутри партии, антисоветской и контрреволюционной. А потому подавляющее большинство делегатов проголосовали за исключение из ВКП(б) троцкистов, зиновьевцев и сапроновцев. За это голосовал и сам Менжинский.

Уже до этого, в октябре 1927-го, на совместном пленуме ЦК и Центральной контрольной комиссии разразилась полемика по этому поводу. Когда Михаил Калинин предоставил слово Менжинскому, Вячеслав своим негромким голосом рассказал о проделанной работе, о том, что недавно арестованные участники белогвардейского подполья организовали нелегальные типографии, чтобы печатать пропагандистские материалы троцкистов и прочих оппозиционеров. И это спровоцировало грандиозный скандал. Ведь из предоставленных фактов выходило, что легальная внутрипартийная оппозиция уже срослась с контрреволюционными элементами!

Возмущенные оппозиционеры сразу потребовали увольнения Менжинского, как провокатора. Они кричали: «Чекисты сами сделались шпионами!», «Какого рожна они влезают в наши внутрипартийные дела!», «Долой председателя ОГПУ!», «Распустить эту контору к чертовой матери!» А сам Лев Троцкий поднялся со своего места и заявил о солидарности с теми лидерами оппозиции, кого прямо обвинял главный чекист. А сторонники Троцкого поддерживали криками обструкцию в адрес Менжинского и аплодировали своему лидеру.

Но, Менжинский все равно не уходил с трибуны, продолжая упорно озвучивать факты, прямо говорящие против оппозиционеров. Ведь он в тот момент выполнял задание Сталина по дискредитации оппозиции. Как и было задумано вождем, Сергей Киров и Емельян Ярославский, поочередно выступив, поддержали слова председателя ОГПУ своими собственными доводами, а Иосиф Виссарионович выступил в самом конце пленума, подведя итоги разоблачения оппозиционеров. Во время этого выступления разъяренный Троцкий выбежал из Свердловского зала Кремлевского дворца. И Менжинский в тот момент понял, что нажил себе смертельного врага в его лице. Потому тема троцкистов его по-прежнему очень волновала. Ведь за последние две недели из партии уже исключили тысячи оппозиционеров и этот процесс продолжался.

Генрих Ягода не удивился вопросу, отрапортовал:

— Мы работаем и по этой теме. Только вчера накрыли еще одну подпольную типографию троцкистов и изъяли оттуда тираж пропагандистских брошюр. А владельцем типографии оказался нэпман из бывших монархистов, некто Аристарх Михайлов. Он арестован и сейчас дает показания. Сам Троцкий, после выселения из квартиры в Кремле, находится дома у своего помощника Белобородова. За ними установлено наблюдение.

С мест поступают сведения, что оппозиционеры пытаются наладить рассылку своих пропагандистских печатных материалов и проводят сходки не только в Москве и Ленинграде, но и во Владимире, в Нижнем Новгороде, в Саратове, в Брянске, в Гомеле, в Пятигорске и в Одессе. Они используют конспирацию, явочные квартиры, шифровки и пароли. Мы наблюдаем за сторонниками оппозиции в коллективах. Усиливаем бдительность на случай организации беспорядков. Охрана всех важнейших объектов усилена. Возле проходных главных предприятий выставлены вооруженные пикеты.

— Понятно. Продолжайте поддерживать усиление и наблюдать за обстановкой. Если возникнут беспорядки, зачинщиков арестовывайте немедленно, — сказал Менжинский.

Я же сделал для себя вывод, что окончательное решение отправить главного оппозиционера в ссылку еще не принято. И никакого постановления по высылке Троцкого заранее не подготовлено. Вероятно, этот вопрос будет решать сам товарищ Сталин.

А Ягода озвучил еще одну тему:

— Если говорить об итогах 1927 года, то всего на территории СССР было зарегистрировано девятьсот террористических актов, осуществленных буржуазными разведками, белогвардейским подпольем и отдельными контрреволюционными элементами. После разрыва дипломатических отношений, значительно усилила свою подрывную деятельность против Советского Союза разведка Англии. Особенно это проявляется в увеличении финансирования подготовки и оснащения диверсионных групп из белоэмигрантов, которых враги регулярно пытаются забрасывать через наши границы.

По плану противодействия враждебному капиталистическому окружению завершается реорганизация пограничных войск. К настоящему времени все наши пограничные отряды вооружены не только винтовками, но и пулеметами. Техническая оснащенность границ усиливается с каждым месяцем. Постоянно ведется борьба не только с белогвардейскими диверсантами, но и с бандами контрабандистов. За последние три года на границах изъято ценностей на сумму около тринадцати миллионов рублей.

Как только Ягода ушел, оставив на столе папку, по которой и докладывал, Менжинский углубился в чтение зарубежной прессы. Из статей явствовало, что многие государства относились к Советскому Союзу крайне враждебно. Польша продолжала вести подрывную деятельность. Во Франции окопались белоэмигранты. На границе с Финляндией тоже было неспокойно. В Средней Азии на границах устраивали налеты басмачи. А на Дальнем Востоке свирепствовали китайские разбойники хунхузы. В самом Китае шла гражданская война между гоминьданом и коммунистами. Императорская Япония усиленно милитаризировалась, строя огромные военные корабли, мощные крейсера и линкоры. Только, пожалуй, со стороны Германии пока никакой опасности не было. Да и Северо-Американские Соединенные Штаты совсем не доминировали в мире, а занимались больше собственными делами, потому что все там шло прямиком к экономическому кризису.

Пока Вячеслав читал газеты, я переваривал впечатления от общения с Ягодой. Этот человек держался со своим начальником подчеркнуто вежливо. Но, глазки его, при этом, бегали. Себе на уме был этот хитрый любитель порнографии. А я как раз читал, сколько там у него фотографий непристойного содержания нашли, когда арестовали. Кажется, несколько тысяч. А сколько разного шмотья он припрятал! Зачем столько шапок, шубок, костюмов и антикварной посуды? Ягода вел явно не пролетарский образ жизни, скорее, типично буржуйский. Любил качественную выпивку, вкусную еду и доступных женщин. Да еще и шпионил за своими боевыми товарищами, докладывая Сталину о поведении не только других руководителей ОГПУ, но и всех главных партийных лидеров и советских военачальников.

И, главное, именно он организовал всю первую волну печально знаменитых сталинских репрессий. Когда его самого арестовали в 1937-м, дело вел лично Ежов, который обвинял Ягоду не только в троцкистско-зиновьевском заговоре и в подготовке к государственному перевороту, а также в шпионской работе на Германию, но еще в отравлении Менжинского и Горького, в подготовке убийств Сталина и Ежова, в причастности к убийству Кирова. Хотя и неизвестно, Ягода на самом деле был ко всему этому причастен, или же просто все подписал под пытками. Вроде бы, он только в шпионаже признаваться никак не хотел, а за все остальное просил помиловать. Но, расстреляют его, разумеется. Только нельзя мне допустить теперь всех тех зверств, которые совершались по приказу этого бесчеловечного существа. Кто там под Ягоду копал? Какой-то Трилиссер? Вот и надо будет найти этого доброго человека, чтобы привлечь его к соответствующему расследованию. И как можно скорее.

— А теперь хорошо бы пригласить Трилиссера, — произнес я внутри черепа Менжинского.

Вячеслав отложил очередную иностранную газету и замер, прислушиваясь к самому себе. А я повторил свое пожелание. Тогда Менжинский потер виски и все-таки ответил:

— Это еще зачем? Какое отношение Трилиссер может иметь к моему здоровью? Или, ты, шизофрения, уже и в другие мои дела вмешиваться собираешься, которые к инстинкту самосохранения отношения не имеют?

— Товарищ Трилиссер имеет самое прямое отношение к сохранению твоего здоровья. Ну и моего, конечно, раз я теперь вместе с тобой поселился в одной черепной коробке на двоих. Потому что Трилиссер не любит Ягоду. А Ягода, как раз, здоровью нашему очень сильно навредить может.

— Что за чушь! Ягоду я почти никогда не ем. А если и ем, то только летом и очень редко, — возмутился Менжинский.

Пришлось объяснять:

— А я не про ту ягоду, которую едят, а про того человека с такой фамилией, который только что делал доклад.

— И чем тебе не угодил Генрих? — спросил удивленный Вячеслав.

— Тем, что он скоро начнет травить нас с тобой, если уже не начал, — сказал я. И добавил:

— Кстати, вот эти полосатые обои в кабинете, которые наклеили в прошлом году, уже вполне могут быть отравлены клеем с ртутью с его подачи. Ягода же тебя ненавидит. Вот и хочет извести, чтобы самому занять начальственную должность.

Менжинский вновь потер виски и сказал:

— Глупости. Генрих отличный исполнитель. А вот аналитическую работу он не потянет. Интеллекта и уровня образования ему не хватит. И он сам отлично знает об этом.

— Вот в этой недооценке и состоит ошибка! Очень часто всякие неумехи и недотепы думают, что все знают и делают лучше всех. И Генрих Ягода из таких. Он очень самонадеян и амбициозен. И мечтает только о том, как бы занять вот этот самый кабинет, — возразил я.

— Откуда только ты все это знаешь про Генриха? Похоже, ты не только моя шизофрения, а еще и паранойя, — сказал Менжинский, продолжая тереть виски, словно бы пытаясь избавиться от моего навязчивого голоса, звучащего в его голове.

А я вовсе не собирался успокаиваться. Потому проговорил еще более напористо:

— Одно другому не мешает. Немного паранойи нам с тобой не повредит. А то расслабился, понимаешь ли, божья коровка. Доверился всяким проходимцам, вроде этого Ягоды, вот бдительность и утратил. Меры нужно принимать немедленно, чтобы выжить! Тут аппаратная борьба не на жизнь, а насмерть идет!

Менжинский совсем растерялся. Он даже снял очки, чтобы они не мешали ему усиленно тереть виски. Но, это никак не помогало избавиться от меня. Поняв это, он мысленно спросил:

— Неужели все так серьезно?

— Слишком даже серьезно, — подтвердил я.

Вячеслав, вроде бы, снова смирился на какое-то время с моим существованием в своей голове, даже заинтересовался предложением:

— И что я могу предъявить Ягоде? Генрих же человек с отличной партийной репутацией. Он пользуется покровительством самого Иосифа Виссарионовича, выполняет секретные поручения вождя партии. Потому, чтобы Ягоду в чем-то обвинять, нужны железные доказательства.

— Вот поэтому товарищ Сталин обязательно должен узнать, что Ягода соврал в анкете, — произнес я.

— Как соврал? — удивился Менжинский.

— Очень просто. Нагло прибавил себе десять лет партийного стажа, — объяснил я.

— И что? Это можно как-то подтвердить документально? — спросил Вячеслав.

Я заверил его:

— Можно. Для этого нам и нужен товарищ Трилиссер. Ему необходимо немедленно поручить собрать компромат на Ягоду. И Трилиссер найдет доказательства. Обязательно найдет. Я знаю.

— Не понимаю, откуда ты, шизофрения, все это берешь? Как ты можешь заранее знать? Или у тебя еще и пророческий дар имеется? — спросил Менжинский.

— Ну, можно и так сказать, — ответил я загадочно.

— Ладно, сейчас позову Трилиссера, — сдался Вячеслав. Подняв трубку раритетного угловатого телефона, впрочем, здесь других пока и не имелось, Менжинский вежливо попросил телефонистку:

— Пожалуйста, соедините меня с Михаилом Александровичем Москвиным.

— Соединяю, — проговорил женский голос. И тотчас на другом конце провода ответили:

— Москвин у аппарата.

— Здравствуйте! Вы не могли бы зайти ко мне в кабинет? — я уже заметил, что Менжинский в общении с сотрудниками был подчеркнуто вежлив.

— Здравствуйте Вячеслав Рудольфович! Подойду минут через пять, — не менее вежливо проговорил собеседник.

Ожидая этого ценного сотрудника, который, как и многие в руководстве Советского Союза тех лет, вместо настоящих своих фамилии, имени и отчества пользовался в общении партийным псевдонимом, Менжинский протирал свои очки носовым платком, а я в этот момент просматривал воспоминания Вячеслава, связанные с этим Трилиссером-Москвиным, который тоже занимал в ОГПУ совсем даже немаленькую должность второго зампреда. То есть, если смотреть по подчиненности, это был третий важный начальник конторы после самого Менжинского и Ягоды.

И Вячеслав, конечно, знал про Меера Абрамовича Трилиссера много чего. Отец его был сапожником в Астрахани. Многодетная еврейская семья Трилиссеров считалась весьма небогатой, тем не менее, нашлись средства, чтобы Меер окончил реальное училище. В возрасте семнадцати лет он вместе со старшим братом переехал в Одессу, надеясь поступить там на учебу в университет. Но, сходу это не получилось, экзамены Меер провалил. После этой неудачи он примкнул к революционерам, вступив в Российскую Социал-Демократическую Рабочую Партию. Вскоре за участие в молодежных сходках он был отослан из Одессы обратно в Астрахань под полицейский надзор.

Впрочем, это не помешало ему всерьез заняться революционной деятельностью. Отправленный партией сначала на Урал для создания там партийного комитета, уехав оттуда в Самару, потом переехав в Казань, а потом и в Санкт-Петербург, он принимал активное участие в организации революционных отрядов во время первой попытки русской революции 1905-го года. Уже тогда он получил кое-какой опыт по выявлению шпиков Охранного отделения, будучи назначен руководителем военного крыла партии большевиков в Финляндии. В 1907 году его арестовали, как активного подстрекателя и участника мятежа в Свеаборгской крепости, также обвинив в организации массового побега арестованных в декабре 1906. Следствие установило, что Трилиссер активно использовал разные подпольные клички: Анатолий, Паша-очки, Мурский, Стольчевский, Капустянский. До 1914 года он отбыл пять лет каторги, после чего был отправлен на вечную ссылку в Иркутскую губернию.

В 1917 году, после Февральской революции, Меера Трилиссера амнистировали, как политического. После чего он поселился в Иркутске, где ему товарищи по партии помогли получить должность редактора в газете «Голос социал-демократии». В октябре семнадцатого его избрали в Военно-Революционный комитет Сибири и Забайкалья, а также назначили в ЧК. В результате наступления войск Колчака в Сибири, Меер эвакуировался в Благовещенск, где тогда располагался центр советской власти Забайкалья.

До 1921 года Трилиссер находился на Дальнем Востоке, где лично налаживал разведывательную агентурную сеть, добывая информацию для Москвы о планах и действиях белогвардейцах и японских интервентов. После изгнания тех и других Меера выбрали секретарем Амурского обкома Дальневосточной республики. Одновременно ему поручили организацию контрразведки и создание шифровальной службы. С чем он отлично справился. Хотя он и не имел никакого специального образования, но оказался в подобных делах весьма талантливым человеком.

Сам Дзержинский обратил внимание на успешную работу Меера, взяв его в центральный аппарат ВЧК, и вскоре, в марте 1922 года, поручив ему возглавить Иностранный отдел. Дзержинский принял такое решение по той причине, что Трилиссер начал вполне успешно организовывать агентурные сети в Западной и Восточной Европе в самые короткие сроки, внедрив своих агентов не только в советские зарубежные представительства, но и в эмигрантские организации.

Сам Трилиссер, занимаясь закордонной разведкой, посещал страны Европы с паспортом дипломата, проверяя работу своих резидентов на местах лично. Фактически, он стал основателем службы внешней разведки. Его агенты занимались сбором информации и вербовкой осведомителей, а также старались внедриться в антисоветские эмигрантские организации. Всего за год Трилиссер организовал полноценные резидентуры в Париже, Лондоне, Берлине и Риме, а также в Харбине, в Пекине, в Сеуле и в Токио. Причем, агентам иностранного отдела удалось устроиться даже в правительственные организации, а также в крупные зарубежные промышленные корпорации и исследовательские институты, отчего в Москву начала поступать не только военно-политическая, но и научно-техническая информация.

В 1923 году Трилиссер создал Особое бюро по дезинформации. Агенты этого бюро специально вводили в заблуждение врагов советской власти, подсовывая им неверную информацию под видом истинной. Во многом благодаря этому, чекистам удалось удачно провернуть известные операции, вроде «Треста» или «Синдиката». По результатам деятельности сам Трилиссер получил повышение, став в 1926 году вторым заместителем председателя ОГПУ.

Судя по воспоминаниям Менжинского, этот человек представлялся мне очень серьезным сотрудником. И вскоре в кабинет вошел мужчина среднего роста и средних лет в очках с круглыми стеклами, одетый в серый гражданский костюм, из-под которого выглядывал белый воротничок рубашки и темно-синий галстук в светлую крапинку. Под его носом топорщились небольшие усики, почти такие же, как и у Ягоды. Похоже, это была мода конца двадцатых годов такая.

— Хотя сегодня мой доклад вам запланирован на вечер, я могу по текущей обстановке доложить и прямо сейчас, — сказал вошедший, раскрыв папку, которую держал в руках.

— Я не для этого вас вызвал. Присаживайтесь, Михаил Александрович, — предложил Менжинский. И, как только Трилиссер, он же Москвин, опустился на стул, Вячеслав добавил:

— Хочу предупредить вас, товарищ Москвин, что моя просьба строго конфиденциальна и совершенно секретна. Это дело должно остаться сугубо между нами.

Трилиссер не удивился, лишь поправил очки, сказав:

— Я внимательно слушаю вас, Вячеслав Рудольфович.

И Менжинский продолжил:

— Я хочу попросить вас поднять все материалы на моего первого заместителя. Особенно меня интересует его партийный стаж. Есть подозрения, что товарищ Ягода его себе приписал.

А я в это время внимательно осматривался, шаря глазами Вячеслава по помещению, пока не до конца понимая, могут ли быть в этом кабинете скрытые микрофоны? Звукозаписывающая техника массово распространилась на полтора десятилетия позже, но это не означало, что ее уже не имелось у профессионалов. Другое дело, что скрытно рассовать те большие микрофоны, которые применялись в 1928 году, было несколько проблематично. Да и чувствительность их оставляла желать лучшего. И все-таки, не мог ли Генрих Ягода установить прослушку? То, что специально не проверили помещение на наличие подобных устройств перед такой важной беседой, заставляло нервничать.

Менжинский уже хотел сказать товарищу Москвину: «Идите работайте». Но я вовремя сумел перехватить управление голосовыми связками и поставил вопрос ребром устами Вячеслава:

— Поскольку вы занимаетесь разведкой и контрразведкой, то хотелось бы услышать ваше мнение по поводу технических возможностей прослушки вражеской агентурой наших начальственных кабинетов. Например, моего. Нет ли тут скрытых микрофонов?

Москвин посмотрел удивленно поверх очков, но ответил достаточно подробно:

— Не беспокойтесь, Вячеслав Рудольфович, мои сотрудники из отдела секретной спецтехники регулярно проверяют на наличие подобных устройств все здание. Не реже одного раза в месяц. А что касается разговоров по телефонам, то уверяю вас, что на нашем коммутаторе сидят только самые проверенные телефонистки. Кабели применяются бронированные, в металлической оплетке. К тому же, есть приборы, которые дают знать, если кто-то пытается подключиться к защищаемой телефонной линии. На основных телефонных станциях постоянно не только дежурит вооруженная охрана, но и находятся наши агенты, внедренные под легендами инженеров и техников, а все главные кабельные люки нашей проводной связи ОГПУ располагаются в зонах круглосуточного патрулирования милицейских нарядов, которым нами даны соответствующие указания на случай попыток проникновения вражеских лазутчиков в кабельные колодцы. Так что подключение иностранных шпионов к телефонным сетям нашего ведомства практически исключено.

— Но, есть же и компактные подслушивающие устройства, вполне автономные, которым совсем не обязательна телефонная сеть для работы. Разве не так? — спросил я, торжествуя, что на этот раз смог полностью парализовать на какое-то время личность самого Менжинского и свободно говорить за него.

Москвин кивнул:

— Разумеется, в Европе еще до мировой войны начали применяться детективные диктографы. В Германии и в Великобритании сейчас разрабатываются автономные микрофоны, предназначенные для прослушки по радиоканалу, которые получают питание от электрической сети. Но, уверяю вас, они не настолько маленькие, чтобы мои сотрудники не нашли их. Мы применяем эффективные методы обнаружения подобных подслушивающих устройств. Уж поверьте.

— Но и наши сотрудники тоже всеми этими техническими возможностями пользуются для наблюдения за противником. Не так ли? — уточнил я.

— Точно так, применяем все доступные методы для выявления врагов советской власти. И для разведки, разумеется. Вот только оборудование приходится использовать иностранное. Нашего отечественного пока в этой сфере немного. Талантливых разработчиков специального оборудования у нас не хватает.

Вспомнив кое-что, я выдал то, что могло бы подтолкнуть прогресс в деле прослушки:

— А как же, например, Лев Сергеевич Термен, который изобрел электромузыкальный «Терменвокс»? Еще он, кажется, разработал оригинальную охранную сигнализацию с емкостными датчиками объема и даже метод передачи изображения. Надо его обязательно к работе над подслушивающими устройствами привлечь.

На самом деле, я просто вспомнил какую-то заметку, что этот талантливый ученый сделал такое подслушивающее устройство, которое успешно запрятали в деревянный подарок американскому послу. И американские спецслужбы сумели найти этот «жучок», который не требовал электропитания и приводился в действие микроволновым излучением дистанционно из обычного автомобиля, лишь через несколько лет, да и то по наводке нашего же предателя-перебежчика. Правда, дело было уже после Великой Отечественной. А чего, собственно, ждать?

Москвин сказал:

— Будет сделано, Вячеслав Рудольфович. Привлечем к работе над прослушивающей аппаратурой Льва Сергеевича. А я вот как раз хотел вам по этой теме докладывать. Про связь в Германии мы кое-что раскопали. Вернее, именно про организацию немцами государственной системы прослушки. Они там всю свою страну прослушивать собираются. Нашей агентурой установлено, что немецкое правительство, используя опыт мировой войны, организовывает станции перехвата телефонных и телеграфных сообщений, а также радиопередач. Они оборудуют стационарные посты прослушивания во всех районах Берлина, оснащенные специальными коммутаторами, с помощью которых можно прослушивать и записывать любой телефонный разговор незаметно для абонентов. И это позволяет им, например, успешно перехватывать информацию не только между иностранными представительствами, но и телефонные разговоры внутри них. Также достоверно установлено, что подобные станции слежения за сообщениями связи организованы в Кельне, в Гамбурге, в Кенигсберге и в Мюнхене.

У меня было, что сказать по немецкой теме. И я сказал:

— Михаил Александрович, раз уж зашла у нас речь про Германию, то хочу поручить вашему Иностранному отделу ликвидацию лидера немецких национал-социалистов Адольфа Гитлера. Подумайте, как это можно осуществить и представьте мне план операции в кратчайшие сроки.

Едва Москвин-Трилиссер покинул кабинет, как очухался сам Менжинский. Первым делом он дрожащими руками потянулся к очкам. Снова снял их и нервно тер платком. А в это время мысленно ругал меня всеми словами:

— Это что же такое происходит, проклятая шизофрения? Что за ступор такой ты мне устроил, чертов инстинкт самосохранения, или как тебя там? Какого рожна распоряжения даешь сотрудникам от моего имени?

— Во-первых, я все делаю для твоей же пользы. Во-вторых, сам ты не знаешь того, что знаю я, и не понимаешь, что ситуация настолько серьезна, что требует действовать на опережение. А промедление — смерти подобно, — парировал я.

— Вот не думал, что такая ужасная душевная болезнь на меня навалится! Ты, что же, шизофрения, уже вместо меня в моей голове руководить удумала помимо моей воли? Если я согласился с твоими доводами, чтобы проверить Генриха Ягоду, на всякий случай, то это вовсе не значит, что я согласен и с твоей безумной идеей поручить Трилиссеру ликвидацию какого-то немца, еще и политического деятеля. Да ведь такое потянет за собой международный скандал и испортит отношения между Германией и Советским Союзом, кое-как налаженные с таким трудом! Ты хоть понимаешь, что отдавать такие немыслимые распоряжения не просто безответственно, а даже преступно? Это же сумасшествие какое-то! Сейчас все отменю!

И рука Менжинского потянулась к телефону. Но, я был начеку, вовремя послав в нашу правую руку такие судороги, что Вячеслав закряхтел и вынужденно начал растирать ее левой. Я же пытался его убедить в собственной правоте:

— Пойми уже, наконец, что я не просто твоя шизофрения, паранойя или инстинкт самосохранения, я — это твое подсознание, голос твоего глубинного разума, подкорки твоего головного мозга, если так понятнее. И во мне скрыто много такой информации, которая не попадает непосредственно в нейроны, оставаясь в моем информационном хранилище. Считай, что в тебе проснулись скрытые возможности твоего собственного мозга, которые раньше оставались недоступными твоему сознанию. Потому ты и не знаешь многое из того, что знаю я, подсознание. И ради нашей защиты я иногда могу взять управление организмом на себя, как в этом случае. Потому что я точно знаю, что тот немец Адольф Гитлер — самая опасная тварь, которую следует немедленно ликвидировать. Если этого не сделать, то из-за его амбиций погибнут десятки миллионов людей. Поскольку именно он развяжет Вторую мировую войну. Называй это даром предвидения, если хочешь.

И он почти сдался, мысленно проговорив:

— Ладно, пусть это распоряжение остается. Если отменю его прямо сейчас, то буду выглядеть очень глупо в глазах заместителя. В конце концов, план подобной операции никакой Трилиссер за один день не накидает. Тут надо изучать объект весьма тщательно. Политических деятелей подобного уровня всегда очень неплохо охраняют. А пока Меер задействует своих агентов, соберет информацию и подготовится, я тоже постараюсь изучить вопрос. Тогда и решим, прав ли ты, голос подсознания, или нет. Если выяснится, что этот Гитлер не представляет угрозы, то операцию отменю.

Так мы с Менжинским и решили. Но, я все равно оставлял за собой право перехватить контроль, если что-то пойдет не по-моему. Только промолчал об этом, чтобы не нервировать лишний раз нездоровый общий организм. После очередного спора внутри нашего черепа установилось определенное согласие сознательного с бессознательным. И вдруг Вячеслав мысленно поднял новую тему:

— Надо бы насчет всей этой несуразицы в голове посоветоваться с врачами. А то совсем уж не нравятся мне эти неожиданные судороги, да и вообще, словно бы, на самом деле, что-то происходит с телом помимо моей воли. Интересно, что скажут специалисты?

— Скажут, что у тебя, дружище, развилась шизофрения с характерными симптомами раздвоения личности и с внутренним диалогом. Сразу снимут с должности и определят нас с тобой в желтый дом до конца дней. Да еще и под строгим надзором, как носителя государственных секретов. А то и просто ликвидируют по-тихому. Устроят какую-нибудь автомобильную аварию, а в газетах напишут, мол, произошел с товарищем Менжинским несчастный случай, скорбим всей страной. И товарищ Ягода будет осчастливлен раньше времени, сев в это самое кресло, где сейчас лежит твоя задница. Ты и правда этого хочешь вместо того, чтобы наслаждаться своим высоким служебным положением, любить молодую жену и растить маленького сына? — припугнул я его.

А он снова возмутился:

— И что же это получается? Даже за медицинской помощью обратиться нельзя! Мне что, теперь жить придется всю жизнь с посторонним голосом в голове? И ладно бы, если бы был просто голос, а то уже и целая личность посторонняя возникла внутри! Нет, никогда не подумал бы, что могу настолько свихнуться!

— Да успокойся уже! Я же говорю, что плохого не сделаю и не посоветую. Слушайся меня, и все будет нормально. Прорвемся. Зато гарантирую, что теперь тебе никогда скучно не будет, — сказал я и затих.

Менжинский снова надел очки и наконец-то переключился на что-то другое. Из стопки недочитанной иностранной прессы он вынул немецкую «Иллюстрированную рабочую газету» («Arbeiter Illustrierte Zeitung») и сразу увидел там на первой полосе того самого Адольфа в довольно карикатурном виде, словно на рентгене, с желудком, наполненным большими монетами. Это привлекло внимание Вячеслава. Менжинский на какое-то время погрузился в чтение статьи, где речь как раз шла о росте влияния этого немецкого политика и о политических взглядах Адольфа. Ведь он, похоже, был просто помешан на том, что в начале двадцать первого века назвали конспирологией. Всюду вождю немецких национал-социалистов виделся ужасный международный еврейский заговор. Его просто преследовала навязчивая идея, что еврейские капиталисты и еврейский большевизм не только угрожают Германии, а стремятся к мировому господству, хотя, на самом деле, к мировому господству стремился он сам.

Прочитав статейку в немецкой газетенке, Менжинский мысленно произнес:

— А может быть, моя шизофрения не так уж и неправа? Посмотрим. Надо бы тщательнее изучить влияние этого субъекта на немецкую политику.

Внезапно дверь открылась. И в кабинет вошла темноволосая худощавая моложавая женщина в зеленом платье, в черном мужском пиджаке и в черных начищенных до блеска сапогах, больше похожих на офицерские, чем на женские. В руках она держала стопку каких-то бумаг. Спросила уже с порога:

— К вам можно, Вячеслав Рудольфович?

— Проходите, Эльза, — кивнул Менжинский своей секретарше, откладывая газету в сторону.

У Дзержинского секретарем служил мужчина, но, после смерти первого главного чекиста в конторе произошли некоторые кадровые перестановки. И в последнее время должность личного секретаря председателя ОГПУ занимала эта женщина. Биография у Эльзы имелась весьма специфическая. И я быстро просматривал воспоминания Вячеслава относительно нее.

Женщина незамужняя, детей нет. Родилась в 1891 году в Лифляндской губернии. Ее отец и мать из хуторских крестьян-единоличников. Семья не считалась бедной, во всяком случае, старшая дочь успешно окончила народное училище. Конечно, Эльза получила не слишком хорошее образование, но грамоту она все-таки освоила, к тому же, кроме родного латышского и русского, владела эстонским, а также польским и немецким языками. В партию девушка вступила в возрасте пятнадцати лет в Риге. За активное участие в революционных событиях она была арестована и провела в тюрьме несколько месяцев.

До 1915 года Эльза состояла под надзором полиции. Потом устроилась на завод в Петрограде учетчицей. В 1917-м принимала участие в штурме Зимнего дворца. В 1918 году по партийной линии назначена во Всероссийскую коллегию военных комиссаров, комиссаром Особого отряда. На службе в Особом отделе ВЧК состоит с 1919 года. В 1920-м ее назначили начальником Административно-организационного отдела Юго-Западного фронта. С 1922 года она получила должность заместителя начальника Подольской ГубЧК. В 1925-м возвращена в Центральный аппарат на должность помощника начальника Информационного отдела. А на должности личного секретаря самого Председателя ОГПУ эта Эльза служит не так давно, всего несколько месяцев.

До того, как попасть на нынешнюю кабинетную должность, женщина прошла суровый боевой путь. Во время гражданской войны она, как комиссар Особого отряда, лично руководила конфискацией продовольствия у крестьян и проводила карательные рейды против белых и против махновцев, а также занималась фильтрационными мероприятиями после освобождения населенных пунктов от врагов революции Красной Армией. В личном деле содержалась информация, что Эльза умела метко стрелять из револьвера Нагана и из пистолета Маузера, и лично пристрелила, находясь на службе, нескольких белогвардейцев.

Боевые товарищи характеризовали ее, как бесстрашную, умную и хитрую чекистку. Но вот порядочность этой опасной и беспощадной женщины в личных отношениях была под большим вопросом. Столь стремительную карьеру она сделала еще и потому, что имела свойство близко сходиться со своими непосредственными начальниками там, куда получала назначения. И крупные зеленые глаза Эльзы недвусмысленно намекали на ее скрытую страстность. Теперь она была любовницей Менжинского и не стыдилась этого.

Подойдя к большому письменному столу, она положила бумаги, сказав:

— Вот, Вячеслав Рудольфович, здесь документы, подготовленные вам на подпись.

А потом Эльза, как ни в чем не бывало, обошла стол, и, высоко задрав подол платья, уселась прямо перед Менжинским на столешницу, покрытую зеленым сукном. Под платьем на ней красовался бежевый кружевной поясок для чулок и сами чулки. Довольно грубые, светло-коричневые и совсем не капроновые, они уходили внутрь сапог. А вот трусиков на ней не оказалось. Похоже, что секретарша давно привыкла обходиться без нижнего белья.

— Я соскучилась, — просто сказала она и раздвинула ноги.

— Ты сошла с ума, Эльза! А вдруг сейчас сюда кто-нибудь войдет! — разнервничался Менжинский, сразу перейдя на «ты».

— Не войдут. Я заперла дверь приемной, — улыбнулась она, обнажив желтоватые зубы, пропитанные никотином.

От этой женщины больше всего пахло как раз не духами, хотя ими тоже, а куревом и страстью. Мне было понятно, что эта Эльза — настоящий солдат в юбке и явно роковая особа. Я бы сам в своей прошлой жизни крепко подумал, прежде чем заводить интрижку на работе с подобной тигрицей. Но, Менжинский не выдержал и взял ее прямо на письменном столе, как она того и хотела. Добившись своего, женщина на какое-то время замерла в руках начальника, отдавшись страсти, а потом, когда телодвижения закончились, подтерлась промокашкой, опустила подол платья и, встав рядом с начальственным креслом, попросила закурить.

Менжинский потянулся к ящику стола, чтобы выдать Эльзе папиросы и спички, но в этот момент любовное упражнение отозвалось резкой болью у него в позвоночнике. Причем, схватило так, что ни согнуться, ни разогнуться. Менжинский охнул, застыв в нелепой позе. Но, поскольку совсем немощным перед дамой ему выглядеть не хотелось, он все-таки, преодолевая боль, протянул ей пачку с папиросами прежде, чем тяжело опустился обратно в кресло.

— Что случилось? Снова спина заболела? — закурив, спросила женщина, посмотрев на начальника сверху вниз.

— Да. Совсем постарел, наверное, — не стал Менжинский отрицать очевидное.

— У меня есть один знакомый массажист из Сиама. Он настоящий целитель. Может, стоит обратиться к нему? — спросила Эльза, бесцеремонно присев на подлокотник кресла начальника.

— А ты с этим массажистом откуда знакома? — взволнованно ответил Вячеслав вопросом на вопрос.

Затянувшись папиросой, Эльза сказала:

— Не надо ревновать. Я с ним познакомилась пять лет назад, когда арестовывала богатого нэпмана-фабриканта по делу о вредительстве в промышленности. А этот сиамец по имени Архом был в доме у того буржуя одним из слуг. Массажи хозяину делал. Ну и я попробовала его массаж, потому что спина и у меня тогда тоже сильно болела. Уже после первого раза стало полегче. А после третьего и совсем боль пропала. С тех пор и рекомендую всем этого массажиста. Помнишь, я и в прошлый раз тебе говорила о нем, когда тебя скрутило?

Менжинский кивнул:

— Говорила. Но, тогда я готовился выступить на съезде партии против троцкистов. Не до того мне было, чтобы спину лечить. А сейчас подумаю. Может, выберу время.

— Ладно. Скажете, Вячеслав Рудольфович, если надумаете, — снова перешла Эльза на «вы». И тут же добавила: — Пошла я работать, а то скоро из машинного бюро еще документы принесут.

И, сунув недокуренную папиросу в металлическую пепельницу, секретарша вышла из кабинета, словно ничего и не было.

Оставшись наедине с самим собой, Менжинский неожиданно задал мне вопрос:

— А ты что думаешь, внутренний голос, об этой женщине?

Я во время всего этого деликатного любовного эпизода не вмешивался, сидел тихо в глубине черепной коробки и наблюдал, но теперь высказался:

— Думаю, что надо нам с тобой прекращать все эти прелюбодеяния. Нехорошо. Жена молодая тебя дома ждет. Да и спину свою пожалел бы. К тому же, мне эта брюнетка зеленоглазая совсем не нравится. На змею похожа. Недобрая она. Какую-то угрозу от нее чувствую.

— И что за угроза? — поинтересовался Вячеслав.

Я ответил честно:

— Пока не знаю, какая именно опасность. Просто исходит от нее нечто зловещее. Я бы с такой бабенкой не связывался.

— А я, как видишь, уже связался. И ничего ты в женщинах не понимаешь, шизофрения. Да с помощью женщин, между прочим, агентурные связи очень даже неплохо выстраиваются, нужные сведения выведываются, и компромат на кого надо собирается, — объяснил Менжинский. Потом добавил:

— Эльза, конечно, весьма опасная особа. Тут я согласен. Но, между прочим, и самый преданный агент. Если кого-то надо будет ликвидировать, то она ликвидирует и даже не спросит, для чего. Просто выполнит мой приказ. А если прикажу ей с кем-нибудь переспать, чтобы что-то выведать, она тоже сделает без вопросов. Проверено уже. Эльза мне верна, как собака.

Я заметил, что Вячеслав впервые общается со мной, как с равным. Не только советоваться начал, но и хвастаться своими успехами. И это показалось мне очень хорошим знаком. Похоже, он быстро привыкал к раздвоению личности. И, действительно, что-то подвигло Менжинского на внутренний диалог. Пока перебирал и подписывал стопку бумаг, оставленных Эльзой, он мысленно рассказывал мне про нее:

— Она очень храбрая женщина. Вот, например, недавно, в прошлом году, посылал я ее в командировку на Донбасс по Шахтинскому делу. Так Эльза сама там в шахты лазила на самую глубину! И лично выследила 35 вредителей, которых потом арестовали. Они, понимаешь ли, шахты удумали затапливать. А зачинщиками оказались бывшие деникинские офицеры. А до этого Эльза выследила бывших петлюровцев, которые внедрились в кадры школы красных командиров под видом преподавателей. Тогда тоже больше тридцати человек арестовать она помогла. А еще раньше она с тремя сотрудниками смогла подавить мятеж анархистов в запасном полку. Не побоялась в тот раз разоружить и арестовать почти сорок человек. В Гражданскую на бронепоезде сеть предателей раскрыла, которые собирались сдаться белым вместе с бронепоездом. Да много чего еще сделала Эльза полезного. Участвовала она в ликвидации нескольких крупных банд, действующих в тылу Красной Армии во время гражданской войны. Сама в перестрелках от врагов отстреливалась. Лично пристрелила одного атамана из револьвера, да и еще нескольких вражеских командиров прикончила. Опыт у нее большой. Полезный она сотрудник во всех смыслах. Хоть и опасная женщина, конечно.

— Если все так, то она нам и против Ягоды пригодится. Вот кого можно подослать, чтобы его ликвидировать! — осенило меня.

Но, Менжинский пока еще не полностью доверял мне, мысленно произнеся:

— Ну, что ты все заладил, шизофрения, про этого Ягоду? У тебя что, еще и мания преследования? Разберемся. Дали уже задание товарищу Трилиссеру. Он материалы соберет. А там и видно будет. Лучше пошли есть.

Пока Вячеслав возился с бумагами, пришло и время обеда. Надо было идти в столовую. Вот только из кресла не удавалось подняться по причине резкой боли в позвоночнике, которая снова дала о себе знать, как только Менжинский попытался встать. И тут я вспомнил, что легко могу организовывать судороги. И мне стало интересно, не могу ли еще как-нибудь влиять на наш общий организм? Если уж могу вызвать боль, то, может быть, могу ее и снимать? И я попробовал, мысленным усилием погнав кровь и энергию к больному месту. И, странное дело, боль начала отступать. Через десять минут Менжинский уже стоял на ногах. Бодрый и повеселевший, он прошел через приемную мимо Эльзы, занятой обсуждением каких-то бумаг с начальницей бюро машинописи, которая поднесла на подпись председателю ОГПУ еще пару стопок важных документов. На ходу Вячеслав бросил женщинам:

— Я на обед.

И спустился на первый этаж, где размещалась столовая.

В столовой пахло горячим свежим борщом и было многолюдно. Менжинскому могли бы запросто принести обед в начальственный кабинет, если бы он только попросил. Но, он предпочитал хоть в этом казаться ближе к народу, хотел, чтобы простые сотрудники ОГПУ видели, что и их начальство тоже, как все советские граждане, не лучше и не хуже других. Пусть думают, что начальники не какие-то там везунчики и выскочки, оказавшиеся в нужное время в нужном месте по воле благоприятных обстоятельств, в силу родственных связей или иной протекции, а такие же обыкновенные люди, просто более талантливые и поэтому выдвинутые партийным руководством на высокие должности за какие-то таинственные, но, наверняка, очень ценные заслуги в деле защиты революции и налаживании советской власти.

Хотя, разумеется, совсем обыкновенными людьми никто из сотрудников ОГПУ не являлся. Все они обладали такими полномочиями, которые простому советскому гражданину и не снились. Каждый из них, даже самый младший оперуполномоченный, являлся тайным солдатом партии большевиков, бойцом невидимого фронта, призванным защищать диктатуру пролетариата, искореняя контрреволюционные заговоры и попытки саботажа. Все они, служившие в разных отделах, осуществляя кто следственные действия, кто наблюдение, кто разведку или контрразведку, имели право не только задерживать, но и применять оружие на поражение против лиц, подозреваемых в работе на белогвардейское подполье или в пользу иностранных разведок, или в саботаже, или даже в обыкновенной криминальной деятельности. Еще с 1918 года чекистам разрешалось убивать на месте любых врагов революции без суда и следствия. А под эти определения можно было достаточно легко подвести кого угодно, например, из-за банальной личной неприязни, ревности или какого-нибудь бытового конфликта. Потому простые советские люди, на самом деле, чекистов боялись больше, чем милиционеров.

Хотя гражданская война давно уже закончилась, а Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совете народных комиссаров РСФСР распустили, утвердив вместо нее в 1923 году Объединенное государственное политическое управление при Совете народных комиссаров СССР, но чекисты успешно продолжали свою деятельность под новой вывеской. И их ряды стремительно росли. По всей огромной стране открывались ПП, Полномочные Представительства ОГПУ, которые следили за тем, чтобы нигде не допускалось народных волнений, тем более, восстаний. Ведь людей, недовольных новой властью красных, оставалось еще очень много не только в центральных городах, но и на окраинах. К 1928 году политическая контрреволюция и попытки экономического саботажа со стороны врагов большевистской власти никуда не исчезли, лишь вынужденно ушли в подполье.

Враги советской страны широко использовали для диверсий все те возможности, которые им давала новая экономическая политика, НЭП, утвержденная еще Лениным. Коммерсанты-нэпманы часто занимались не только контрабандой товаров и бандитскими методами устраняли конкурентов, но не гнушались и вести шпионскую деятельность за деньги в пользу враждебных государств, или же устраивать саботаж. Да и белогвардейское подполье часто действовало под легендами коммерческих предприятий. Все эти вызовы и угрозы требовали от советской власти укреплять свой репрессивный аппарат. Потому функции и полномочия чекистов лишь расширялись с течением времени.

После 1924 года чекистам постепенно подчинили не только пограничников и охрану железнодорожных путей, а также водного транспорта, но и всю милицию вместе с уголовным розыском, и даже дворников, которые при царской власти подчинялись МВД. С 1922 года дворникам официально предписывалось немедленно сообщать обо всех нарушениях общественного порядка и о любых подозрительных лицах. Таким образом, дворники являлись в системе правопорядка, выстраиваемой молодым государством рабочих и крестьян, своеобразными бойцами переднего края, которые дежурили на улицах в любую погоду днем и ночью, готовые в любой момент засвистеть в свисток и огреть нарушителя метлой, а то и заменить на посту милиционера, в случае необходимости. Впрочем, никакие дворники в столовую большого дома на Лубянке не допускались. Там обедали только привилегированные сотрудники Центрального аппарата, элита московского ОГПУ.

Насколько я помнил, закрытые распределители, отдельные буфеты для номенклатуры и специальные пайки в СССР появились только в тридцатых. А пока все сотрудники обедали в одной столовой. И всем подавали одну и ту же еду. Хотя с продуктами по стране дела обстояли неважно. Из-за неурожайного лета, зимой, еще в конце 1927 года, разразился продовольственный кризис, первый после завершения голодного коллапса в Поволжье в 1922 году. И теперь, как раз с января, в отдельных городах страны начали вводиться продовольственные карточки. Правда, в Москве пока ничего такого не чувствовалось. По крайней мере, на сотрудниках ОГПУ продовольственная проблема никак не отражалась. Хотя руководство и Менжинский, конечно, было в курсе всего происходящего. Наблюдатели на местах следили за распределением продовольственных резервов и докладывали наверх.

Впрочем, Вячеслав поставил себе на поднос большую тарелку борща, граненный стакан, полный сметаны, картофельное пюре с двумя котлетами, компот с сухофруктами и два ломтя серого хлеба. Все вокруг улыбались большому начальнику, но некоторые его сторонились, даже шарахались в стороны. Видимо, Председателя не только уважали, но и боялись. Присев за свободный столик, Менжинский неторопливо начал есть, когда рядом послышался знакомый голос:

— Разрешите присесть с вами, Вячеслав Рудольфович?

И это снова оказался Генрих Ягода. Похоже, от его компании было невозможно избавиться.

— Да, пожалуйста, присаживайтесь, — кивнул Менжинский.

А Ягода уселся и произнес:

— Приятного аппетита. Заодно поинтересоваться хочу, кто сегодня на доклад к товарищу Сталину поедет? Мне опять ехать, как в прошлый раз, или вы сами? Забыл уточнить, когда заходил в ваш кабинет.

И Вячеслав тут же вспомнив, что Сталин ожидает от руководства ОГПУ доклад ровно в пять, хотел уже сказать, сославшись на боль в спине, чтобы Генрих поехал, но, в этот момент я перехватил контроль за телом Менжинского и проговорил:

— В этот раз я сам доложу.

Мне совсем не хотелось отдавать этому скользкому типу инициативу. Тем более, было бы совсем нежелательно, чтобы росло влияние Ягоды на самого Сталина. Я не собирался этого допускать, потому и решил, что настало время пообщаться лично и с вождем большевиков. А Сталин формально в это время занимал именно должность Генерального секретаря ЦК ВКП(б). Потом он, конечно, сосредоточит в своих руках все главные рычаги власти, сделавшись одновременно Председателем Совета народных комиссаров и Верховным Главнокомандующим. Но, это впереди, а пока Сталин еще только боролся за абсолютную власть.

Мне показалось, что Ягода удивился. Привык, наверное, что Менжинский не особенно любит ездить на доклады и потому всегда с легкостью соглашается, чтобы заместитель сделал это за него. А еще Генрих как-то странно посмотрел, словно бы увидел в лице Вячеслава что-то нехарактерное. Возможно даже, что интуитивно почувствовал мое присутствие, вот и насторожился. Ну и наплевать! Пусть теперь свыкается с тем, что начальник внезапно стал более жестким и гораздо менее податливым.

Задвинув на какое-то время личность Менжинского в подсознание на задний план, я сам сделался полновластным хозяином тела. И порадовался, что мне не потребовалось для этого на этот раз серьезных усилий. Даже не поперхнулся едой. Похоже, я уже не просто прижился на новом месте в новом качестве, а и достаточно окреп ментально, чтобы проворачивать подобные фокусы. Впрочем, примерив личину Вячеслава на себя в полном объеме, я не собирался никак выдавать свое «попадание».

А потому, не желая разговаривать с Ягодой, я, обратившись в слух, отделывался междометиями, быстро доедая борщ со сметаной и наворачивая пюре с котлетами. Несмотря на то, что многие простые люди где-то на просторах страны в этот момент недоедали, в столовой ОГПУ кормили пусть и простенько, но весьма вкусно и сытно. Повара тут явно старались, как могли. В отличие от других заведений советского общепита, продукты они не воровали, потому что знали, что грозит за воровство в подобном учреждении. Страх — это великая сила, еще раз убедился я, хорошо пообедав.

Ягода в это время, пока я ел, все что-то говорил, почти не умолкая. Рассказывал он про свою семью, про какой-то смешной случай, приключившийся со старшим братом его молодой жены Иды. Этот двадцатипятилетний литературный критик, которого звали Леопольд Авербах, вчера вечером пошел кататься по льду на Патриарших прудах и грохнулся там на катке так, что не мог идти. Потому самому Ягоде, который тоже катался на коньках в компании жены и ее брата, вместе со своим шофером пришлось тащить упавшего родственника до машины. По дороге критик все твердил в автомобиле, что ему привиделась нечистая сила, потому, мол, упал. Но, когда его довезли до врачей, никакого перелома не обнаружилось, а только огромный синяк на заднице.

Наверное, все это было смешно, только я не смеялся. У меня в воспоминаниях имелось что-то про этого Авербаха. Знакомая фамилия. Читал про него какую-то заметку. Кажется, это именно он больше всех критиковал Булгакова. Но, сейчас меня это мало интересовало. Я напряженно рылся в голове Менжинского в поисках готового доклада с которым мне предстояло выступить перед Сталиным. Но, оказывается, этот доклад, опять же, готовил по заданию Менжинского все тот же Ягода. Прямо незаменимый человек какой-то! Пришлось сказать ему, встав из-за стола:

— Спасибо за компанию, Генрих Григорьевич. И будьте любезны, пришлите папку с докладом для Генерального секретаря в мой кабинет, как можно скорее.

Оставив Ягоду доедать, ведь он проболтал большую часть времени, пока я ел, я поднялся к себе в кабинет. По дороге заметил, что на меня как-то странно люди посматривают, хотя и здороваются все те, кого я сегодня еще не видел, очень учтиво. Наверное, что-то в мимике лица изменилось? Ну, ничего, пусть привыкают к перемене настроения начальника.

В приемной по-прежнему бдит Эльза. Не удивлюсь, если у нее под руками спрятаны револьвер и тревожная кнопка.

— А можно теперь я схожу на обед? — спрашивает она.

И я говорю ей прямо:

— Ладно, только покажи, где прячешь оружие, и где находится кнопка вызова охраны.

Женщина ничуть не удивляется, показывая «Наган» под правой рукой, замаскированный бумагами в открытой нише стола и кнопку под столешницей. Потом поднимается, чтобы идти на перерыв, проговорив на ходу:

— Вы с обеда пришли каким-то другим, словно бы аршин проглотили. И у вас лицо такое, будто бы растерзать всех готовы. Не случилось ли чего?

— Нет, все нормально. Просто надо готовиться докладывать товарищу Сталину, а доклад Ягода у себя держит.

— Пойти забрать у него? — спрашивает она.

Я отрицательно мотаю головой:

— Нет, не надо. Я сам за обедом ему напомнил.

В кабинете, как только я уселся в начальственное кресло, проявилась личность Менжинского, начав меня мысленно ругать:

— Что же ты со мной вытворяешь, проклятая шизофрения! Прогрессируешь буквально на глазах, мерзкая болезнь! Даже не понимаю, как же дальше существовать смогу с таким усиливающимся раздвоением личности, что уже и всякий контроль за телом теряется! Это же, наверное, последняя стадия помешательства! Во мне теперь живет не одна личность, а две! Два совершенно разных человека поселились в одном теле. Это просто ужас какой-то!

Я попытался успокоить Вячеслава:

— Ну, это не совсем помешательство, а всего лишь психическое расстройство на почве тяжелого стресса. Подобные случаи давно известны науке. Да и провалов в памяти у тебя нет. Амнезия отсутствует. Лунатизма тоже не наблюдается. Ты же прекрасно видишь и понимаешь все, что происходит с тобой. И, кстати, с тобой, на самом деле, не происходит ничего опасного, лишь некоторые мелкие изменения в поведении. Только сделать ты ничего не можешь, когда я беру управление на себя. Ведь так?

— Да, — согласился он. Но, тут же добавил:

— Как бы там ни было, а мне неприятно отдавать контроль за своим телом другому человеку. Посидев тут, на твоем месте в подсознании, куда ты меня вытолкнул, я получил возможность пролистывать твои воспоминания, точно так же, как и ты, оказывается, можешь пролистывать мои. Углубляться не имеешь возможности, но обобщенную концентрированную информацию о событиях, некий синопсис, считываешь. Вот и я получил сейчас очень интересные сведения о тебе. И это тоже говорит о моем серьезном помешательстве. Ведь совершенно невозможно, чтобы моя вторая личность принадлежала отставному майору уголовного розыска Сергею Николаевичу Парамонову, зарезанному уличным налетчиком в двадцать первом веке! Да как такое может быть? Это же какой-то бред!

Я, конечно, немного расстроился, что Менжинский все-таки сумел раскусить мое «попаданство», но возразил:

— А чего ты хотел, Вячик, чтобы в тебя какой-нибудь Наполеон Бонапарт вселился или Юлий Цезарь? Вот они бы дров вокруг точно наломали! Так что радуйся, что это всего лишь я, человек вполне осторожный и рациональный, с опытом сходной профессиональной деятельности, который тебе плохого не посоветует, а только поможет. Да еще и тело наше, теперь общее, избавить от вредных привычек и вылечить постараюсь, чтобы жизнь продлить лет на десять, хотя бы.

Вячеслав помолчал какое-то время, словно что-то там соображал в своем закутке нашей общей черепушки, потом мысленно проговорил:

— Ладно, постараюсь смириться. Другого выхода не вижу. Не устраивать же войну с самим собой внутри самого себя? Тогда вреда для организма будет гораздо больше. Просто получается, что переселение душ — это не совсем миф. Или даже подселение, как в нашем случае. Хотя, кто может знать наверняка, как подобное происходит? Наука до таких тонких материй не дошла и доходить не собирается, просто все подобное огульно отрицая, как мистику и чертовщину. А в бога, как и в дьявола, я не верю. Кстати, обнаружил у тебя одно воспоминание, которое вообще не объяснимо рационально. Будто бы, после момента, когда ты уже умер, некто всемогущий и невидимый специально подселил тебя в мое сознание ради какого-то чудовищного эксперимента по изменению исторического развития всего мира. Что на это скажешь?

Я ответил честно:

— Природы этого удивительного сверхъестественного существа я тоже не понимаю. Но обещаю, что напролом не полезем, а будем улучшать этот мир потихоньку, небольшими выверенными шажочками. У нас есть для этого все возможности. У тебя — важная должность. У меня — важные знания о развитии событий и о тех опасностях для нашей страны и для всего человечества, которые требуется предотвратить. Одна голова — это хорошо, а две — еще лучше, особенно, если они незаметны для окружающих. Так что предлагаю считать, что у нас с тобой теперь две головы, только внутренние, как в матрешке. И пусть они друг друга дополняют.

Ответив, я как бы мысленно отодвинулся в сторону, выпустив Менжинского из угла подсознания, чтобы он мог занять свое обычное место. Ведь его знания и умения мне были очень нужны. Например, он знал много иностранных языков, а я не знал их, только один единственный английский учил, да и тот весь подзабыл уже. Еще Вячеслав хорошо знал реалии этого времени, в отличие от меня. Наконец, он располагал огромным массивом информации о текущей работе ОГПУ, которым не располагал я. Да и по-настоящему вникнуть во все детали через его воспоминания, даже пожелай я этого, времени бы потребовалось очень много, а ведь совсем скоро предстояло уже ехать на доклад к товарищу Сталину. Потому я пока предпочитал внутренний консенсус. Тем более, что в этот момент явился курьер от Ягоды. Он принес папку с докладом, который шел под обозначением «совершенно секретно» и вручался лично в руки.

Пока Менжинский читал подготовленный доклад, сопоставляя то, о чем написал Генрих Ягода, с теми данными, о которых знал сам, я думал о Сталине. Как быть с ним? Ведь даже если Вячеслав, вроде бы, согласился сотрудничать со мной в той экспериментальной миссии, которую на меня возложили некие высшие силы, подселив к нему второй личностью, то все равно, свою собственную игру Вячеславу всерьез вести вряд ли получится, поскольку все тут решает именно Иосиф Виссарионович. А Менжинский для Сталина — лишь один из исполнителей его воли. Он полезный инструмент, используемый Кобой в аппаратной борьбе для удержания ситуации под контролем, но не больше.

Впрочем, Кобой его могли себе позволить называть лишь те люди, с кем он тесно общался еще во время своей подпольной революционной деятельности. Это прозвище Сталин взял себе сам, отождествляя себя с героем повести одного малоизвестного грузинского писателя. Коба был в том сюжете борцом за справедливость, эдаким добром, вооруженным кинжалом, которым и зарезал главного злодея. Видимо, таким добром с кулаками и кинжалами вождь большевиков видел и самого себя в своих устремлениях. Впрочем, Сталин — это тоже прозвище, партийная кличка. Наверное, Иосиф считал, что его настоящая фамилия Джугашвили не слишком благозвучная, вот и пользовался псевдонимом, да так и вошел в историю навсегда, твердым, как сталь, что, в сущности, отражало его несгибаемую волю.

Мне было понятно, что в этом времени, куда меня определили, в начале 1928 года, сам Сталин еще единолично не управляет всеми процессами во всех отраслях СССР. Но, он уже сейчас своей волей задает главный вектор развития страны. И та партийная борьба, которую он затеял против оппозиции внутри партии, как раз и должна привести его на самую вершину власти. Ведь именно тогда, когда оппозиция будет окончательно разгромлена, Сталин сможет все главные рычаги управления огромной страной подгрести под себя, став, фактически, некоронованным красным монархом-самодержцем.

А что, если попытаться выстроить систему балансов, ограничив, таким образом, абсолютную власть Сталина, сделав советское руководство более коллегиальным, состоящим из нескольких фигур, которые смогут друг друга уравновешивать? Например, не громить до конца оппозицию, а просто ее ослабить? Что, если Троцкого не отправлять в далекую ссылку, а держать под наблюдением ОГПУ на какой-нибудь даче, используя его, в свою очередь, как инструмент давления на Сталина? Вот и вырисовывается уже своя собственная политическая игра! А если еще и предотвратить репрессии, избавившись от главных ликвидаторов, да ускорить технический прогресс с одновременным устранением на внешнем фронте тайных операций того же Гитлера, то и пойдет история сразу совсем в ином направлении. Чем не план действий?

Конечно, Троцкий мне не слишком нравился. Да и он Менжинского после недавнего выступления на партийном съезде и вовсе считал своим лютым врагом. Тем не менее, Троцкий оставался фигурой значительной, опираясь на которую можно было бы начать собственную шахматную партию. Вот только его главная идея мировой революции больше походила на утопическую фантастику. Ну не было у молодого Советского Союза таких значительных сил и влияния, чтобы подпалить пожар мировой революции, как того желал Лев Давидович, пытаясь использовать революцию в России лишь как хворост для разжигания грандиозного мирового революционного пламени. Да и условия в других странах для всеобъемлющей революции не сложились. Потому поддерживать разные Коминтерны и Интернационалы, занимающиеся непонятно чем на советские деньги, было вопиющим расточительством. Особенно, когда народ внутри собственной страны жил впроголодь. Льва Троцкого использовать, конечно, можно, но, как же его переубедить отказаться от своей любимой идеи? Вряд ли такое с ним получится.

И я пытался понять, какие еще имеются фигуры на политической доске, которых можно будет Сталину противопоставить ради выстраивания баланса? Может, сделать ставку на влиятельных военных, например, на Тухачевского? Только подкинуть ему надо идею, скажем, попробовать начать делать танки Т-34 прямо сейчас и сразу с командирскими башенками, а механизированные корпуса оснащать танковыми тягачами и ремонтными подразделениями? Или же лучше Буденного привлечь на свою сторону, заинтересовав его производством реактивной артиллерии и бронетранспортеров вместо тачанок?

Или, допустим, Бухарина использовать, который главный редактор газеты «Правда»? Он, вроде бы, против закрытия НЭПа. У него нет большой власти, но в центральной газете много чего может напечатать. А кто там еще есть из самых влиятельных советских людей? Может, Ворошилов подойдет или Молотов? Они все-таки члены ЦК. Рыков там еще есть, Томский и некто Рудзутак, про которого я вообще ничего толком не знаю. Не так уж и много первых лиц получается. Калинин не в счет, он, скорее, простой статист и соглашатель. Хотя, кто знает, может и этот на что-то сгодится?

Надо понаблюдать и подумать. Но, рискованная, конечно, затея начинать свою собственную игру с опорой на эти личности. Потому что вряд ли среди них найдутся те, которых можно будет противопоставить Сталину. Бесхребетными они все какими-то кажутся и нерешительными. Потому Сталин на их фоне, конечно, смотрится непоколебимой скалой. Только Троцкий, пожалуй, подходит, как реальный противовес. Но, Троцкий и сам опасен. Так что же мне делать? Где же искать сильные фигуры, да еще и такие, чтобы ими можно было бы управлять?

В результате всех этих своих рассуждений о предстоящей нам с Менжинским опасной политической игре, я пока не пришел к какому-то определенному выводу. А, между тем, подошло время выезжать в Кремль. Снова к подъезду подали тот же автомобиль, который привез утром Менжинского на работу. И Вячеслав, облачившись в пальто и шляпу, прихватив портфель с докладом, попрощался с Эльзой, выехав на машине в зимний ранний вечерний сумрак, где кружила свои хороводы ледяная январская метель.

Менжинский, конечно, нервничал. Этот доклад был не каким-то проходным, рутинным, а достаточно важным, обобщающим документом, подводящим итоги прошедшего 1927 года. Когда Вячеслав вошел в кремлевский кабинет, его уже ждал тот человек, которого через несколько лет будут именовать Хозяином, имея в виду, что он и есть полноправный хозяин всего Советского Союза. Но, пока его так не называли, поскольку абсолютной властью он еще не обладал.

В просторном помещении, освещенном хрустальной люстрой, Генеральный секретарь стоял у окна. Это был еще совсем не тот Сталин, который запомнился по многочисленным фотографиям военного времени. В 1928 году Иосиф Виссарионович выглядел значительно моложе. Ему не исполнилось и пятидесяти, что для политического деятеля подобного масштаба означало время самого расцвета. Одетый в серый френч с большими карманами на груди и в серые брюки, заправленные в начищенные черные сапоги, он выглядел довольно бодрым. Седина еще почти не затронула ни его волосы, ни его густые усы. Кожа казалась немного смуглой. А на лице отчетливо просматривались многочисленные следы от оспы. Впрочем, было понятно, что маскировать их каким-либо гримом вождь не считает необходимым.

Хотя в кабинете пахло табаком, ни трубку, ни папиросу Сталин в руках не держал, а просто правой рукой как бы иногда невзначай поддерживал левую. Но, то, что левая рука у него с детства больная, в глаза совсем не бросалось. Сам он смотрел уверенно и прямо. И взгляд его не казался каким-то недобрым, скорее, просто внимательным. Чуть отодвинув тяжелую занавеску, Сталин наблюдал, как падает снег снаружи. Увидев вошедшего, он поздоровался, сказав коротко:

— Здравствуйте, товарищ Менжинский. Я готов выслушать ваш доклад.

После чего Сталин тут же уселся в кресло за письменным столом.

Менжинский начал с цифр:

— Всего за прошлый год на территории СССР арестованы 76983. В том числе за деятельность контрреволюционной направленности 48883. Из них приговорены к высшей мере наказания 2363 человека…

Но, Сталин перебил:

— Цифры можете пропустить. Я их потом посмотрю. Меня сейчас больше общая картина интересует.

Менжинский продолжил докладывать, зачитав информацию по Шахтинскому делу.

Вот только Сталин снова перебил:

— Пропускайте. Я о последних ваших успехах в этом деле потом отдельно прочитаю. Мне Ягода только позавчера очень подробно как раз на эту тему докладывал.

Менжинский перескочил дальше:

— За прошедший год в городах и поселках выявлено 145 тысяч нигде не работающих и не обучающихся подростков от 14 до 17 лет, а также 300 тысяч молодых людей от 18 до 24 лет, которые также не работают и не учатся. Половина из них находится на иждивении, а другая половина бродяжничает, не желая нигде становиться на учет. И есть серьезные подозрения, что до сих пор выявлены далеко не все подобные лица. Из этой среды пополняют свои ряды криминальные элементы и антисоветские подпольные организации.

Но, Сталин снова перебил докладчика:

— А все это от того, что, хоть мы и восстановили страну после двух войн, империалистической и гражданской, но заводов и фабрик у нас пока слишком мало. Если говорить прямо, сейчас у нас социализм еще не построен. И мы даже толком не приступили к его строительству. У нас продолжается НЭП, который и порождает все эти уродливые явления расслоения общества, плодит классовых врагов пролетариата. И с этим надо кончать. Но ничего, товарищ Менжинский, скоро мы свернем весь этот НЭП окончательно и объявим в стране индустриализацию. Понастроим новых заводов и фабрик, чтобы обеспечить серьезный рост рабочего класса. Вот тогда и займем делом всех этих молодых бездельников.

Менжинский продолжил:

— В 1927 году в деревнях усиливался кулацкий элемент. Когда после обострения международной ситуации товарищ Каменев заявил, что война, якобы, неизбежна в ближайшее время, возникла паника из-за военной угрозы. И спекулянты тут же начали скупать продовольствие, чтобы придерживать его, накручивая цены на зерно, фураж, муку и иную сельхозпродукцию. Это подхлестнуло рост цен на рынках. И на некоторых предприятиях начались «хлебные стачки», потому что рабочие оставались без хлеба. Положение усугублялось тем, что мелкие сельхозпроизводители, не имеющие достаточно гужевого транспорта, не могли доставить свой урожай до заготовительных пунктов, а были вынуждены продавать его за бесценок кулакам-перекупщикам. В результате завышенных цен на фураж сократилось поголовье скота. Нами были приняты меры. Перекупщики задержаны. Сельскохозяйственная продукция конфискована. Но, продовольственный кризис полностью предотвратить все же не удалось. Эта ситуация демонстрирует, что в случае начала войны кулаки станут припрятывать продовольствие. И необходимо, в этой связи, выработать меры противодействия на государственном уровне.

Сталин снова вставил:

— Да, товарищ Менжинский, контрреволюция еще окончательно не побеждена. Вы видите это не хуже меня. Сами же постоянно докладываете мне, какая сложная обстановка сейчас внутри нашей страны. И эти самые кулаки-спекулянты представляют для нас очень большую опасность. Они пытаются распространять свое влияние на середняков и действовать заодно с городской нэпманской буржуазией. И это очень опасный процесс для нас, его немедленно надо пресекать. Есть мнение, что в этом нам может сильно помочь ускоренная коллективизация сельского хозяйства.

Вячеслав продолжил:

— Положение СССР на международной арене за прошедший год существенно осложнилось, были проведены враждебные акции против наших посольств и торговых представительств в Великобритании, в Польше и в Китае. Перевозки по КВЖД сделались небезопасными из-за нападений банд хунхузов. Прибыль от деятельности этой железной дороги сильно упала. Все это, несомненно, часть заговора империалистов против СССР.

Резко обострилась ситуация с Великобританией, произошел разрыв дипломатических отношений, что поставило наши государства на грань войны. Но, по последним данным, предоставленным нашей резидентурой, войну начинать с нами англичане все-таки прямо сейчас не собираются. Проанализировав все сведения, поступившие за год от внешней разведки, можно сделать вывод, что на двухсторонние отношения очень плохо повлияла деятельность Третьего Интернационала и события в Китае, где китайские революционные войска с нашей помощью прогоняют английских колониалистов, отбирая у них концессии.

12 мая полиция Англии устроила обыск в советско-английском торговом обществе «АРКОС», где были захвачены документы, позволившие врагам вскрыть сеть сотрудников Коминтерна, действующую против Великобритании. По этому делу арестованы десятки наших сотрудников. Английская разведка поспособствовала тому, чтобы в мае активизировались белогвардейские организации генерала Кутепова на территории Финляндии. Через финскую границу в Советский Союз проникли группы боевиков Кутепова и Русского общевоинского союза генерала Врангеля. Все они успешно нами нейтрализованы.

В январе прошлого года китайские войска, при которых находились наши военные советники, заняли английские концессии в Ханькоу и в Цзуцзяне, а в марте армия Чан Кайши взяла Шанхай. После чего между коммунистами Китая и Гоминьданом начались серьезные разногласия по вопросам дальнейшей стратегии вооруженной борьбы. Наши представители в Китае тоже были втянуты в этот конфликт. В феврале на реке Янцзы был остановлен советский торговый пароход «Память Ленина», команда парохода и два находившихся на борту дипломатических курьера подверглись аресту.

Конфликт привел к нападению Гоминьдана на наше полпредство в Пекине. В результате захвата документов полпредства, из которых следовало, что СССР оказывает китайским коммунистам прямое содействие, Чан Кайши разорвал союз с ними. Он начал высылать советских советников и арестовывать деятелей коммунистической партии Китая. До середины апреля гоминьдановцами были разгромлены коммунистические ячейки в Нанкине, в Ханчжоу, в Нинбо, в Аньцине и в Фучжоу. А в начале мая Гоминьдан начал публиковать наши захваченные документы с целью дискредитации СССР.

В прошлом году в Японии на волне финансового кризиса 20 апреля премьер-министром назначен генерал Танака. По данным нашей разведки, он собирается добиваться завоевания Маньчжурии, Монголии и Китая. По нашим сведениям, Танака представил на эту тему некий меморандум японскому императору. Хотя точного содержания этого документа в нашем распоряжении нет, но есть признаки начала реализации этого агрессивного плана. Уже в конце мая Танака отправил японские войска в Китай, якобы, для защиты японского ставленника Чжан Цзолиня от Национально-революционной армии Чан Кайши. А на конференции японского руководства по Восточным вопросам, состоявшейся в августе, было принято решение усилить военное присутствие в Китае.

Однако, в начале сентября японские войска были выведены из Шаньдуна, а Чан Кайши прибыл в Японию, что может указывать на признаки попыток политического урегулирования. Но, одновременно с этим, Япония продолжает усиленно наращивать свою военную мощь и строит океанский военный флот. Наши попытки подписания пакта о ненападении с японским правительством закончились демонстративным отказом японской стороны. Но, резидентура ОГПУ докладывает из Токио, что прямого столкновения с Советским Союзом японцы пока не желают.

В Средней Азии до сих пор неспокойно. Басмачи все еще занимаются террором. В прошлом году Джунаид-хан вроде бы заявил о желании примириться с советской властью, даже прислал на 1-й Всетуркменский съезд Советов своих делегатов, но потом вернулся в Хорезм и затаился в Каракумах, готовя новые отряды. В сентябре он снова взялся за оружие, но пограничникам и красноармейцам удалось рассеять его войско, после чего сам Джунаид-хан сбежал в Иран. В окрестностях Самарканда и Бухары действуют разрозненные банды общей численностью до тысячи бойцов.

На Западной границе нам противостоит широкое полукольцо из враждебных государств. Военная угроза для нашей страны с этой стороны нарастает. Особенно агрессивно ведет себя Польша. Диктатура, которая установилась там после переворота в мае 1926 года, по-прежнему вынашивает планы создания «Междуморья», посредством полного поглощения Литвы, Белоруссии и Украины. 7 июня в Варшаве на вокзале застрелили нашего дипломатического представителя Петра Войкова. Тогда же польская резидентура, используя белогвардейское подполье, провела несколько диверсионных операций против нашей страны, в том числе, в Москве, где в бюро пропусков ОГПУ кинули гранату. Правительство Польши пытается сблизиться с Германией, чтобы попытаться заключить союз против нас. Но, это польским дипломатам пока не удается. Германия сейчас продолжает придерживаться нейтралитета по Берлинскому договору от 1926 года и не желает обострять отношения с нами.

Еще следует отдельно отметить, что в странах Европы в 1927 году нашей внешней разведкой отмечено значительное усиление реакционных настроений и уменьшение активности революционно настроенных народных масс. Иными словами, мы наблюдаем спад революционного движения. Капиталисты, увидев для себя опасность в мировой революции, пошли на послабления в отношении рабочих: увеличили зарплаты, добавили выходные, сократили рабочий день. Одновременно карательным органам капиталистическими правительствами даны указания подавлять протесты и изолировать недовольных.

Сталин вновь вставил свое мнение:

— Надо полагать, все это означает, что нашей стране предстоит оставаться во враждебном окружении весьма длительное время, а зарубежный пролетариат не окажет нам никакой существенной помощи. И это еще раз говорит нам о том, что теоретические установки Льва Троцкого абсолютно неверны! В связи с этим, я хотел бы посоветоваться с вами, товарищ Менжинский, что с самим Троцким делать? Есть мнение отправить его в ссылку куда-нибудь подальше, где он не сможет уже влиять на положение в стране. А вы как думаете?

Это был прямой вопрос. Товарищ Сталин смотрел выжидающе. И Вячеслав собирался уже промямлить про Алма-Ату, когда я перехватил управление голосовыми связками и выпалил:

— Я, товарищ Сталин, думаю, что такого хитрого коварного врага лучше всего держать под присмотром в надежной клетке, чем отпускать подальше туда, где он может попытаться выйти из-под контроля.

Сталин вновь перебил:

— Иными словами, вы предлагаете сразу посадить Троцкого в тюрьму? Но, это как раз вызовет бурные протесты его сторонников. А их еще слишком много по стране.

Я попытался объяснить:

— Нет, не в тюрьму, а всего лишь под домашний арест на уединенной и хорошо охраняемой подмосковной даче. Разумеется, под усиленной охраной и под полным контролем со стороны ОГПУ. Причем, если контроль будет неявным, то мы сможем оперативно выявлять всех тех, кто будет пытаться выходить с Троцким на связь, что позволит нам сразу проводить мероприятия по нейтрализации его сторонников и иных сил, которые попробуют использовать Троцкого в своих целях. А на связь с ним, помимо внутренних врагов, наверняка захотят выйти и иностранные разведки. Таким образом, мы можем использовать Троцкого в качестве подсадной утки.

Вождь большевиков проговорил:

— Хм, подсадная утка, говорите? Это неплохое название. Но, слишком уж откровенное. Потому есть мнение назвать специальную операцию ОГПУ «Селезень». Выбирайте объект, где Троцкий будет содержаться. Даю вам на подготовку три дня. Все необходимые полномочия у вас есть. К вечеру пятницы доложите мне лично.

Сталин произвел на меня несколько иное впечатление, чем представлялось до встречи с ним. Он совсем не выглядел ни тираном, ни самодуром. Наоборот, казался человеком, по-настоящему заинтересованным в развитии страны в рамках строительства социализма, как он это себе представлял. Из его замечаний к докладу Менжинского следовало, что для себя Иосиф Виссарионович уже все решил и с НЭПом, и с коллективизацией, и с индустриализацией. И он совсем не надеялся на всемирную революцию, видимо, настроившись проводить в жизнь стратегию «осажденной крепости» с опорой на собственные силы СССР.

Сталин выглядел целеустремленным и уверенным в своей правоте. Вот только, похоже, очень жесткие методы, вроде тех массовых чисток аппарата от всех несогласных, которые последовали в тридцатых, партийный вождь еще для себя не выработал. Об этом и говорила его нерешительность по отношению к Троцкому. Ведь он желал, чтобы меру наказания озвучил Менжинский, перекладывая окончательное решение на председателя ОГПУ.

После доклада я снова отошел в сторонку, заняв место в своем углу черепной коробки и соображая там, как действовать дальше, а Вячеслав мысленно высказал мне недовольство:

— Вот какого рожна ты предложил Сталину держать Троцкого на подмосковной даче? Ты хоть представляешь сколько хлопот сейчас из-за этого навалится? А так бы сплавили его в Алма-Ату с глаз долой под ответственность тамошних товарищей, и не было бы у нас лишней головной боли. Теперь же получается, что придется на себя брать всю ответственность!

Я ничего ему не ответил, но стало понятно, что лишней ответственности Менжинский старается избегать, если это возможно. Да и рабочий день у него не такой длинный, как у иных советских руководителей, по причине плохого здоровья. Это, разумеется, хороший повод откосить от дополнительной работы. Потому слишком много всего и завязано у него на заместителей, на того же Ягоду, который проводит в кабинетах Лубянки гораздо больше времени, хотя тоже, конечно, позволяет себе и отдохнуть, о чем свидетельствовала хотя бы история с катанием на катке, рассказанная Генрихом за обедом.

Вместо того, чтобы срочно собрать совещание с оперативными сотрудниками на Лубянке для немедленной проработки операции «Селезень», согласованной со Сталиным, Менжинский решил отложить всю эту суету на завтра. Решив, что сегодня уже достаточно поработал, сразу после посещения кабинета Генерального секретаря, Вячеслав отпустил машину и собрался прогуляться пешком по территории Кремля в сторону своего дома в Кавалерском корпусе на Дворцовой улице. Закончив, таким образом, рабочий день около шести часов вечера. Конечно, он честно отработал даже больше восьми часов, но, многие другие советские руководители трудились гораздо дольше. Тот же Сталин, например.

С работоспособностью у Вячеслава было плоховато по той причине, что к вечеру он постоянно чувствовал себя вымотанным и разбитым. Словно бы вся энергия уходила к концу дня из тела. К тому же, ныла спина. Острую боль я каким-то чудом снял, но неприятное ощущение в позвоночнике оставалось, словно бы там что-то мешало. Да еще и банальная лень, похоже, проникла в сущность Менжинского с годами. А, может быть, она уже сидела где-то внутри его сущности изначально и просто разрослась в последнее время? Ведь у него происхождение совсем не рабоче-крестьянское. Его отец преподавал историю в университете. Мать тоже какие-то курсы открывала благотворительные. Интеллигенция, одним словом, избалованные господа умники, предпочитающие в жизни больше рассуждать, чем решительно действовать и презирающие тяжелый физический труд.

Да еще и не русская интеллигенция его родители, а польская. Семья Менжинских корнями уходит в польскую шляхту, то бишь в дворянство Польши, хоть и обедневшее с годами. А происхождение на человека отпечаток обязательно накладывает, хотя бы в виде соответствующего воспитания, что по Менжинскому и было хорошо заметно. Вся эта его манерность, демонстративная вежливость и даже стремление постоянно ходить в дорогой импортной одежде классического покроя, обязательно дополненной шляпой, пенсне или очками, четко показывала окружающим его настоящую классовую принадлежность. При советской власти такие, как он, чаще подвозились на Лубянку в закрытых воронках с черного хода, с той стороны, где за фасадом здания скрывалась настоящая тюрьма, следственный изолятор для арестованных.

Трудовые люди рафинированных интеллигентов недолюбливали. Хотя среди главных революционеров интеллигенции имелось с избытком, тем не менее, среди руководителей СССР к 1928 году выходцев из простонародной среды все-таки было тоже немало. Хотя бы сам Сталин, сын сапожника, который не давал Вячеслава никому в обиду в обмен на его полную лояльность и абсолютное подчинение. Пусть вождь большевиков еще не добился абсолютной власти, но положение его за последние пару лет значительно усилилось. Опирался Сталин на партийный аппарат. И ветви этого своеобразного управленческого дерева проросли уже во все сферы общественной и политической жизни страны. Потому и стала возможной решительная атака против троцкистов.

Секретариат и Оргбюро ЦК по заданию Сталина провели огромную работу. Опытные большевики из Москвы и Ленинграда были направлены во все промышленные центры Советского Союза для того, чтобы наладить всюду на местах учет и отчетность. И самостоятельно менять этих сталинских партработников власти на местах не имели права. Но, именно за последнее время, после смерти Дзержинского, Сталин заполучил и еще один важнейший инструмент укрепления своей власти, потому что он сумел подчинить своей воле нового председателя ОГПУ, получив в свое распоряжение все возможности этой почти всесильной советской специальной службы.

А что будет, когда Иосиф Виссарионович узнает о том, что Менжинский рискнул начать свою собственную политическую игру? Да Сталин немедленно сотрет Вячеслава в порошок, мгновенно сожрет и не подавится! Причем, он может сделать это в любой момент даже весьма мягко и изящно. Например, поднимет на Политбюро вопрос о здоровье председателя ОГПУ, о том, что человек болен и нуждается в лечении. И отправят Вячеслава, как бы из самых благих побуждений, куда-нибудь в санаторий на неопределенное время, сняв с должности и назначив вместо него Генриха Ягоду. И что же тогда делать? А каких-либо рычагов, чтобы повлиять на мнение самого Сталина пока не просматривалось. И я снова утвердился в той здравой мысли, что необходимо очень серьезно соблюдать осторожность. Потому снова перешел в режим наблюдения.

На улице ветер стих, а снег пошел гуще. Вокруг пахло свежим морозным воздухом, насыщенным озоном и не виднелось ни одного пешехода. Только два красноармейца в шинелях и в характерных буденовках, вооруженные винтовками, стояли у того парадного правительственного подъезда, из которого только что вышел Вячеслав. Крупные снеговые хлопья падали теперь неторопливо, кружась в свете электрических фонарей, которые создавали на территории Кремля достаточное, хотя и тускловатое для меня, привыкшего к светодиодным подсветкам двадцать первого века, освещение.

Снег поглощал звуки. И Менжинский шел сквозь снегопад почти бесшумно, лишь едва поскрипывали, приминая свежий снег при каждом шаге, его лакированные туфли, совершенно не предназначенные для подобной погоды. Впрочем, особенно холодно не было. Всего несколько градусов мороза, не больше. Но шарф, конечно, не помешал бы. Только Менжинский его не надел. Он слишком привык, что водитель ежедневно довозит от подъезда к подъезду. Не подумал Вячеслав, что и пешком захочется прогуляться.

Внизу в подъезде никто не дежурил. А на второй этаж вела самая обыкновенная лестница, полутемная, потому что свет на нее падал только от уличного фонаря через небольшое окошко. И враги легко могли устроить там засаду, чтобы, например, пристрелить главного человека в ОГПУ, а то и взять его в заложники, чтобы выведать важнейшие государственные секреты. Круглосуточная охрана стояла только по периметру самого Кремля, внутри же дежурила лишь на самых главных постах. А личных телохранителей, кроме шофера и Эльзы, у Менжинского не имелось. Да и эти двое находились рядом с ним далеко не все время. Такое положение представлялось мне грубейшим нарушением безопасности, которое следовало немедленно исправлять. И я завтра же собирался подготовить соответствующий приказ, удивляясь, почему сам Менжинский до сих пор не догадался усилить бдительность.

Внезапно из угла лестничной площадки выскочила тень. При приближении Менжинского она метнулась, но не навстречу, а куда-то вбок. И я, резко перехватив управление телом, нырнул рукой в портфель, где на самом дне под многочисленными бумагами и всякой мелочью лежал старенький «Браунинг», припрятанный на всякий случай и больше похожий на дамский пистолетик, чем на серьезное оружие. Но, тревога оказалась напрасной, потому что в следующий момент послышалось отчетливое «Мяу!», и тощая черная кошка, притаившаяся в углу, пробежала мимо вниз по ступенькам.

Оценив ситуацию, я убедился, что будь на месте этой кошки какой-нибудь настоящий враг, я не успел бы выстрелить до того, как бандитская пуля угодила прямиком в Вячеслава. Хорошо, что на этот раз все обошлось. Но, впредь надо обязательно себя обезопасить. Если и не обзаведусь завтра же личным телохранителем, то, во всяком случае, поставлю постового круглосуточно дежурить прямо в подъезде.

Копнув память Менжинского, я тут же понял, почему он не желал обзаводиться телохранителем. Вячеслав не хотел, чтобы кто-либо следил за каждым его шагом, поскольку все-таки подспудно опасался, что тогда каждый его поступок будет известен через этого человека или Ягоде, или Сталину. А имелось в его личной жизни нечто, что он совсем не хотел выносить на публику. Например, свои походы к любовницам. Ведь, помимо Эльзы, у него имелись и другие женщины на стороне. Причем, все старше его жены.

Нащупав в глубине портфеля рядом с пистолетом ключи от квартиры, я открыл рукой Менжинского оба замка, верхний английский, с простеньким цилиндровым механизмом, и нижний, сувальдный, который был лишь немного сложнее с точки зрения вскрытия профессиональным вором. Замки, конечно, не мешало бы заменить, как и саму старую деревянную дверь. Едва я переступил порог прихожей, как сразу из глубины квартиры пахнуло немного подгоревшей манной кашей. И тут же в коридор, тускло освещенный слабенькой электрической лампочкой, горящей в лампе-бра на стене, вышла незнакомая мне женщина пенсионного возраста. Но, Менжинский, оказывается ее знал. То была помощница по хозяйству Мария Николаевна.

— Аллочка не может подойти. Она сейчас кормит ребенка, — сразу предупредила домовая помощница.

Фактически, Мария Николаевна была самой настоящей приходящей служанкой. Услугами подобных домработниц совсем не гнушались пользоваться советские и партийные работники высокого ранга. В распоряжении многих наркомов, да и у самого Сталина на многочисленных дачах, имелись целые коллективы обслуживающего персонала. У Менжинского же была в услужении лишь пожилая Мария Николаевна. Она приходила в квартиру каждый день к десяти часам утра, и уходила в семь вечера.

Конечно, работала она не бесплатно. Марии Николаевне платили вполне приличную зарплату, примерно такую же, какую на заводе получал квалифицированный рабочий. Впрочем, она и трудилась совсем немало, не только поддерживая порядок на жилой площади, но и готовя обеды и ужины. Для этого ей даже разрешалось ходить в свое рабочее время по магазинам и на рынок, чтобы прикупить для хозяев за их деньги качественные продукты. А готовить она умела очень неплохо. И потому, благодаря ее усилиям, на столе у Менжинских всегда имелось что-нибудь вкусненькое. Вот только манная каша, которой прикармливали малыша, судя по запаху, на этот раз немного пригорела.

Сняв верхнюю одежду в прихожей, Менжинский прошел в детскую, где возле деревянной кроватки сидела кормящая жена с младенцем на руках. Сделав вид любящего мужа и отца, Вячеслав обнял и поцеловал жену и маленького сына. На самом деле Алла была вполне симпатичной особой. Вот только после рождения ребенка она немного располнела и до сих пор пребывала в послеродовой депрессии. Аллочке постоянно казалось, что она подурнела, и потому муж охладел к ней. Она даже подозревала, что Вячеслав, возможно, завел себе любовницу. И, конечно, она оказывалась права в этом своем подозрении. Вот только не знала, что любовница имелась у ее мужа даже не одна, и что они всегда присутствовали в его жизни, как до брака с ней, так и после. И брак с молоденькой Аллочкой ничего, в сущности, не изменил в привычном укладе личной жизни Вячеслава с обязательными любовницами на стороне.

Менжинский прекрасно знал, что Аллочка не слишком хорошо осознавала свое собственное привилегированное положение, позволяющее ей совершенно не нуждаться в деньгах. Она не была слишком красивой или слишком нежной, или даже слишком умной, и многие советские девушки гораздо лучше нее, очень хотели бы оказаться на ее месте. Ведь каждая мечтала стать женой столь крупного государственного руководителя. Отлично понимая всю заурядность их отношений, Вячеслав охладел к Алле, как только она родила. Но, он старательно продолжал делать вид, что любит ее вполне искренне. Хотя, какие-то чувства у него все-таки к ней остались, поскольку до сих пор сильно ревновал Аллу к любому мужчине. Но, скорее, эта ревность больше основывалась на жадности собственника.

Сама Аллочка мужа, конечно, любила, но тоже своеобразно, постоянно причитая, что все вокруг не слишком ее радует. Ей, например, вместо тесной казенной квартирки, хотелось бы жить в собственном большом доме с садом где-нибудь на южном берегу, чтобы оттуда ежедневно смотреть на морской простор. Аллочка мечтала о переезде на юг, время от времени жалуясь Вячеславу на то, что мечта ее никак не сбывается. Она же так мечтает о тепле и солнечных днях, а жизнь ее однообразно тянется в холодной Москве! Этими причитаниями молодая хозяйка квартиры часто донимала и домработницу. И Мария Николаевна, родившаяся и выросшая в том самом Крыму, о переезде куда Аллочка мечтала, еще больше бередила выдуманную душевную рану молодой женщины, откликаясь каждый раз на ее стенания и рассказывая ей что-нибудь из своего детства о теплых солнечных днях, проведенных на берегу Черного моря.

Запах пригоревшей манной каши перебил все остальные. И Вячеслав не сразу заметил, что и на этот раз Мария Николаевна порадовала, приготовила к ужину нечто вкусненькое, великолепную отварную осетрину под соусом. Поскольку отдельной столовой в квартире не имелось, а были лишь спальня, детская и кабинет, пищу, обычно, принимали прямо на кухне за небольшим столом, приставленным к стене, возле которого могли усесться на табуретках только три человека. Нахваливая стряпню домработницы, Менжинский с удовольствием прожевал нежное мясо осетра. Впрочем, парочка кусочков досталась и Аллочке, которая присоединилась к вечерней трапезе, когда уже уложила малыша обратно в кроватку. После ужина, вымыв посуду, домработница ушла. А Вячеслав вспомнил, что в восемь обещал зайти доктор Лев Григорьевич Левин, врач Лечебно-санитарного управления Кремля и санчасти ОГПУ.

Насколько я помнил, это был один из тех врачей, которых использовал Генрих Ягода, чтобы навредить здоровью Менжинского. Позднее, уже после ареста Ягоды, материалы о вредительстве врачей фигурировали в деле. Я читал об этом. Якобы, Левин любил получать дорогие подарки от пациентов, на чем и погорел, попавшись на крючок Генриха, который, установив наблюдение и поймав эскулапа за руку, тут же пригрозил доктору возбудить производство о взятках. Но, обещал не давать этому делу ход, если врач согласится сотрудничать, начав вредить Менжинскому, портить его здоровье назначением губительного «лечения».

Доктор Левин не опоздал. Ровно в восемь вечера он позвонил в квартиру. Вячеслав открыл сам, впустив в прихожую пожилого полноватого мужчину в очках небольшого роста с седой бородкой клинышком, который держал в руке характерный угловатый докторский саквояж из коричневой кожи.

— Ну-с, как вы себя чувствуете, Вячеслав Рудольфович? Как ваша одышка, как спина? — спросил он сразу же, как только повесил на вешалку пальто и шляпу, оставшись в коричневом костюме-тройке.

— Ничего, Лев Григорьевич. Одышка как всегда, а вот спина прихватывала сегодня в середине дня очень сильно. Но, сейчас уже острой боли нет, — поведал Менжинский эскулапу.

Я же снова затаился внутри черепа Вячеслава и внимательно наблюдал за врачом. Мне было интересно, выдаст ли этот «добрый доктор отравитель» себя хоть чем-нибудь? Но, выглядело все вполне пристойно. Пройдя в кабинет вместе с Менжинским, доктор пощупал пульс пациента и посчитал его с помощью круглого механического хронометра, потом померил кровяное давление с помощью довольно большого медицинского прибора с крупной ртутной шкалой. Затем доктор попросил Вячеслава раздеться до пояса и прослушал ему стетоскопом легкие и сердце, сказав:

— Ваша астма никуда не делась, как и ваша стенокардия.

Ощупал он и позвоночник, но внешних признаков воспаления не нашел. Заодно не преминув напомнить, что сам он всего лишь терапевт. И потому надо бы для полной ясности снова сделать рентген и потом показаться хирургу. Собственно, на этом осмотр завершился. А меня удивило, что доктор сам ходил по квартирам пациентов. Он даже отказался от чая, торопясь к следующему кремлевскому жителю, которому был необходим плановый врачебный осмотр. И у меня сложилось впечатление, что Левин — врач вполне добросовестный. Возможно, что пока он еще не вступил в преступный сговор с Ягодой. Ведь признательные показания Левиным давались уже в 1938 году, после ареста. Да и были ли они правдой? Либо их выбивали подручные Ежова?

Конечно, я сразу же и про самого Ежова вспомнил. Пока в кадрах ОГПУ он не числился. Но, этот будущий палач все равно занимал очень важную должность, заведуя с 1926 года Организационно-распределительным отделом ЦК. То есть, он являлся тем самым человеком, через которого действовал Сталин, рассылая по всей стране партийных назначенцев, о которых сам же говорил, что «кадры решают все». И они для него, действительно, все решили, обеспечив победу в аппаратной борьбе за власть.

Надо бы Ежова тоже ликвидировать. Но это пока подождет. Сначала нужно разобраться с Ягодой. Утвердившись в этом мнении, я отправился вместе с Менжинским в его кабинет, разрешив ему там выкурить папиросу. Ведь мы же с ним договорились бросать курить постепенно.

Пока он курил, я думал о том, как же восстановить здоровье в этом больном и изношенном теле? Врач подтвердил неутешительные диагнозы, и задача оздоровления представлялась мне совсем непростой. Обязательно нужны спокойный режим дня, диета, прогулки, лечебная физкультура. Но, как совместить нужное организму спокойствие и, возможно, перемену климата, с необходимостью очень нервной и ответственной службы? Как установить диету, если Менжинский любит вкусно покушать? Как организовать лечебную физкультуру, если любое резкое движение отдается в позвоночнике болью?

А вот с прогулками у меня появилась идея. Надо завести собаку! И тогда Вячеслав вечерами точно будет ее выгуливать и сам гулять заодно. Еще меня несколько обнадеживало, что каким-то образом получилось сегодня снять резкую боль. Даже не совсем я сознавал, как такое вышло по моей воле, но факт, что боль отступила, имел место. Может быть, у моей личности после подселения в это тело проснулись какие-нибудь скрытые способности целительства, и сделался я экстрасенсом? Хорошо, если так. Вот только по каким методикам следует развивать подобные способности, я не имел ни малейшего понятия.

Вообще-то, я раньше скептически относился ко всякой экстрасенсорике. Как-то раз я даже распутывал дело о некой конторе магов и целителей. Но, они, на самом деле, оказались обыкновенными мошенниками, которые умели делать только самый обычный массаж, обставляя это целыми представлениями из бесполезных ритуалов, за которые получали со своих доверчивых богатых клиентов огромные деньги. Доказательную базу собирать по подобным делам довольно трудно. Но, в тот раз мошеннические действия удалось доказать, и всю банду довели до суда, который, правда, назначил фигурантам не очень большие сроки.

И сейчас я почему-то четко вспомнил, что моя родная бабушка Евдокия, живущая в деревне, умела снимать головную боль и заживлять порезы каким-то бормотанием не то молитв, не то заклинаний. И голова, действительно, проходила, а кровь в порезах запекалась очень быстро. Вот только я тогда совсем маленьким был и глупым, проказником и сорванцом рос. Когда в деревне у бабушки летом гостил, то залезал на садовые деревья и баловался, гоняя прутиками гусей или поросят по деревенским улицам вместе с другими ребятами.

Не было мне еще и десяти, когда бабушка умерла. Так и не сообразил расспросить ее, откуда у нее такое умение. Правда, мама мне потом объяснила, когда спросил ее как-то раз прямо, уже после смерти бабушки, что это в ее семье по женской линии через поколение дар такой целительский проявлялся. Но, как он мог ко мне перейти, я же не по женской линии? И почему только сейчас такой целительский дар проявился, когда я, вроде бы, умер, но возродился в теле Менжинского? Я не знал ответов на эти вопросы.

Сутки с того момента, как я начал новую жизнь в качестве второй личности Менжинского, близились к концу. А я еще даже толком и не разглядел Москву 1928 года. Но и без того было понятно, что город совершенно иной. Даже вот этот самый дом, где квартировал председатель ОГПУ, уже давно не существовал к началу двадцать первого века.

Вскоре после того, как ребенок заснул в детской, я опять оказался в спальне на одной кровати с Аллочкой и, немного потискав ее перед сном, погрузился в дремоту. Тело Вячеслава за день вымоталось и выдохлось. Да и моя сущность нуждалась в отдыхе. И я засыпал с мыслью о том, что завтра предстоит совсем нелегкое дело: подготовка домашнего ареста для Троцкого.

Вот только сон снился весьма странноватый. Я снова находился в том самом коридоре, в той самой отправной точке, откуда меня отправил во всю эту авантюру с подселением души неизвестный могущественный экспериментатор. Словно в компьютерной игре, перед моим взором снова вспыхнула красная надпись: «Первый уровень трансформации успешно пройден. Активирован навык целительства на 5 процентов».

— Что за ерунда со мной происходит? Это что, игра какая-то? — спросил я в пространство, потому что в коридоре по-прежнему никого не было. Лишь белые стены и белый потолок, да неяркий холодный свет вдалеке.

Но, ответ все-таки последовал, правда, ответил приятный баритон, принадлежащий невидимке, вопросом на вопрос:

— А ты никогда не задумывался над фразами, вроде той, что «вся жизнь театр, а люди в ней — актеры» или «что наша жизнь — игра»?

Я тут же конкретизировал:

— Иными словами, ты хочешь сказать, что люди живут внутри чьей-то грандиозной игры, в каком-то огромном спектакле, затеянном неведомыми силами с целями непонятными человечеству?

— Именно так, — прозвучало в ответ. И я даже представил, как мой невидимый собеседник кивнул.

— И что это означает, применительно ко мне? — поинтересовался я у невидимки.

— То, что первый уровень трансформации твоя сущность преодолела. А он, между прочим, самый трудный и часто чреват отторжениями. Но, тебе повезло успешно прижиться на новом месте. И это означает, что наш эксперимент пока продвигается успешно.

Я не удержался и спросил:

— И много вас собралось в параллельном мире таких экспериментаторов?

— Коллектив. Но твой куратор — это я, — лаконично ответил он.

Я снова задал вопрос:

— А что означает надпись про навык целительства в пять процентов?

Невидимый сказал:

— Вспомни, что я обещал тебе помощь и связь, если согласишься участвовать в эксперименте?

— Да, было такое, — подтвердил я.

— Так вот. Помощь идет. Ты можешь ее использовать, развивая предоставленные навыки. И помощи будет больше по мере дальнейшей трансформации, усложнения задач и нарастания опасности. А связь, как видишь, осуществляется через сны.

В этот момент снова зазвонил проклятый телефон. И водитель, выполнявший еще и обязанности будильника, опять вместе со мной перебудил всех домашних. Маленький Рудик заплакал в кроватке, и Аллочка в ночной рубашке побежала к нему. Я же, то есть Менжинский, начал собираться на работу.

Снегопад закончился, но и в этот раз по дороге я не имел возможности хорошо рассмотреть Москву при тусклом свете фонарей. Ведь январь начался совсем недавно, а потому утром все еще довольно долго было темно. Рассветало только к девяти. Я же на службе оказался гораздо раньше. Лишь отметил, что, в отличие от двадцать первого века, старинные здания здесь еще сохранились, да на проезжей части во многих местах есть участки без асфальта, мощенные камнями. Заметил и много трамвайных линий, которые потом убрали, когда метро построили. Из храмов, судя по всему, тоже кое-какие уцелели пока. Сталинская реконструкция столицы еще не состоялась, и знаменитые высотки характерных форм еще нигде не торчали, а только еще шли дискуссии среди архитекторов, как следует преобразовывать столицу Советского Союза.

Спорили между собой архитектурные бюро урбанистов и дезурбанистов. Первые хотели превратить столицу в крупнейший советский город с высотными зданиями, тогда как вторые предлагали не гнаться за высотностью и многоэтажностью, а расселять горожан вширь, предоставляя им индивидуальные домики. При этом, по замыслу дезурбанистов, проблему связности территорий можно было решить бурным развитием автострад и автотранспорта с наделением каждой семьи личным автомобилем, как предметом первой необходимости. По схожей концепции отстраивалась, например, Северная Америка, хотя и там в некоторых городах побеждали все-таки урбанисты, отстраивая огромные небоскребы в том же Нью-Йорке.

Никаких новогодних праздников городские советские власти официально не отмечали. Ни гирлянд, ни иллюминации, ни наряженных елок нигде на улицах и площадях Москвы не было. Атеизм торжествовал. Вот только люди все равно встречали Новый год и праздновали Рождество в своих жилищах, покупая подарки близким и даже воруя елки из лесов, окружающих городские окраины. А по улицам шаталось много подвыпивших горожан. И в эти дни бдительность всех постов была усилена, о чем Менжинский, конечно, хорошо знал.

Но, несмотря ни на что, праздничное настроение жило внутри людей. И лишь коммунисты и комсомольцы делали вид, что ничего особенного не происходит, пытаясь игнорировать традиционный семейный праздник. Но, даже тот же Генрих Ягода не просто так в эти дни ходил со своей родней на каток. Он, понятное дело, тоже праздновал втихаря. А вот сам Менжинский не поставил дома никакой елки. Да и домашним своим не подарил ничего. Зачерствела у него душа, раз окончательно перестал быть ребенком и желать праздничных чудес.

Впрочем, как раз с ним самим и произошло самое настоящее новогоднее чудо. А как еще назвать мое внезапное появление в его голове? Тем более, что теперь меня неизвестный невидимый экспериментатор из параллельного мира наделил еще и способностью к целительству, которую можно пытаться развивать. Подумать только, всего пять процентов освоил, а уже могу снимать резкую боль! И, если продолжать в том же духе, то смогу, наверное, постепенно и все болячки, присущие Менжинскому, побороть? Тогда весьма оптимистичная перспектива для тела намечается. Глядишь, проживет гораздо дольше, да и качество жизни значительно улучшится, если пройдут астма со стенокардией, да еще и залечится позвоночник. С хорошим настроением я вошел в свою приемную, поздоровавшись с Эльзой и даже поцеловав ей руку.

— К вам сейчас Бокий на доклад подойдет, — предупредила секретарша-телохранительница, сверкнув зелеными глазищами.

— Когда придет, сделайте нам с ним по стакану чая, — попросил Вячеслав и прошел в кабинет.

Устроившись в своем начальственном кресле, Менжинский, как всегда по утрам, взял свежие иностранные газеты, заботливо подготовленные Эльзой на журнальном столике. А я старался не мешать Вячеславу, потому что зарубежные газеты для меня представляли собой совершенно нечитаемый материал, поскольку иностранные языки я не любил еще со школы, кое-как перебиваясь с тройки на четверку по английскому. Менжинский же был настоящим полиглотом, которому языки всегда давались легко в силу природного таланта к овладению ими.

Вячеслав только погрузился в чтение, как Глеб Иванович Бокий уже появился на пороге кабинета. Это был человек почти пятидесяти лет с удлиненным умным лицом, одетый в черный костюм, из-под которого торчала черная же рубашка без галстука, но с крупными белыми пуговицами. Большие залысины придавали высоту и ширину его лбу, отчего внешность казалась весьма интеллектуальной. А вдумчивый взгляд карих глаз еще больше усиливал это впечатление.

О нем я читал достаточно много. Глеб Бокий был просто легендой среди всех чекистов. О нем упоминали в разных заметках на эту тему не меньше, чем о самом Железном Феликсе. Прославился он для публики, начиная со времен перестройки и гласности, приписываемыми его отделу исследованиями паранормальных явлений, которыми, якобы, он руководил, сотрудничая, вроде бы, с самим Николаем Рерихом и даже собираясь организовать экспедицию в легендарную Шамбалу. Бокию приписывали и владение магией. Даже немцы из тайной организации Аненербе во время войны, когда уже прошло достаточно времени после его расстрела и разгрома отдела, руководимого им, искали свидетелей. А некоторые журналисты конца двадцатого века и начала двадцать первого утверждали, что прототипом для Воланда Булгакову послужил именно этот чекист-мистик.

На самом же деле Бокий возглавлял Специальный коммуникационный отдел (СПЕКО) ОГПУ, на который возлагались задачи радиоперехватов и перехватов телеграфных сообщений, поступающих из-за границы, их расшифровки и аналитики, обеспечение безопасности правительственной связи, шифрования сообщений, а также создания новых систем шифров, устойчивых к попыткам взлома ради недопущения утечки государственных тайн к иностранным разведкам. В сущности, спецотдел постоянно выполнял рутинную работу по расшифровке сообщений, поступающих в иностранные представительства, расположенные в Советском Союзе, в том числе и в Москве. А еще этот отдел занимался изготовлением фиктивных документов для агентуры ОГПУ, необходимых для внедрения. Курировал он и места заключения. Соловецкий Лагерь Особого Назначения, печально знаменитый СЛОН, тоже был создан с подачи Бокия. Имелась при отделе и специальная лаборатория, которая занималась не только разработкой и испытанием новой специальной техники, но еще и исследованием существующих ядов, а также созданием новых и применением их для оперативных нужд.

Судя по всему, Бокий тоже был человеком Сталина. Во всяком случае, хоть и занимал он в Центральном аппарате ОГПУ всего лишь положение одного из начальников отделов, но курировали Бокия напрямую из ЦК. И без утверждения оттуда никто другой не мог занять эту должность. Личностью Глеб, конечно был неординарной. Даже в здании на Лубянке про него ходили разные жуткие слухи, что, будучи направлен в Туркестан, в двадцатом году он учинил там такой террор, что буквально купался в крови.

Глеб происходил из достаточно зажиточной дворянской семьи, причем, не праздных бездельников, а людей, серьезно занимавшихся наукой. Его отец преподавал химию, даже написал по этому предмету учебник. А прадедом был известный математик. Да и сам Глеб имел склонность к математическому анализу, но университет так и не окончил. Со студенческих лет Бокий активно участвовал в революционной деятельности, во время первой попытки революционного бунта он сражался в Петербурге на баррикадах Васильевского острова. Двенадцать раз он арестовывался царскими властями, отсидел полтора года в Петропавловской крепости и пару раз отбывал ссылку. Он долго харкал кровью, когда в застенках ему отбили легкие, но потом все-таки вылечился. Активно участвовал в Октябрьском вооруженном восстании 1917 года, входил в Петроградский Ревком. На службу в ЧК пришел в 1918 году и участвовал в красном терроре. Два года гражданской войны провел в Туркестане, как начальник Особого отдела Восточного, а потом и Туркестанского фронта. В 1921 году вернулся в Центральный аппарат, получив назначение в Коллегию ВЧК. В том же году по его же предложению и был создан тот самый отдел, который Бокий и возглавлял до сих пор.

Вячеслав попытался встать, чтобы пожать руку вошедшему, да только резкое движение снова вызвало приступ острой боли в спине. Менжинский скривился, но тут уже включился я. Применив свой новый навык целителя, я силой мысли разогнал кровь и послал порцию энергии к больному месту. Я даже пока не понимал всю эту целительскую механику, но, у меня, каким-то образом, получалось неплохо! На этот раз боль отступила еще быстрее. И через мгновение Менжинский уже жал руку Бокию, выйдя навстречу посетителю, как ни в чем не бывало. Но, только что пережитый председателем ОГПУ приступ боли все-таки не укрылся от внимательного взгляда Глеба Ивановича, и он даже спросил с сочувствием в голосе:

— Что, Вяча, снова спину прихватило? Я же давно порекомендовал тебе своего китайского массажиста, который не простой массаж делать умеет, а энергетический. Но, ты так к нему и не сходил. Не жалеешь себя совсем. Может, все-таки, хоть сейчас сходишь?

Вячеслав ответил:

— Ничего, Глебушка, уже отпустило. Некогда мне по массажистам ходить. Работы много. Ты проходи, присаживайся. Сейчас Эльза нам чай принесет.

Я сразу обратил внимание, что тон диалога между посетителем и хозяином кабинета был весьма фамильярным. Подобным образом не позволяли себе обращаться к Менжинскому ни Трилиссер, ни Ягода, ни Эльза, ни сам Сталин. Но, быстро крутанув калейдоскоп воспоминаний, я понял, что объяснялось все очень просто: Менжинский и Бокий дружили. Причем, они начали общаться друг с другом очень давно, гораздо раньше, чем стали коллегами-чекистами, и даже раньше, чем произошла первая попытка революции, потому что пересекались еще в молодости по своей революционной деятельности.

Встретившись вновь, уже в аппарате ЧК, они быстро нашли общие темы, о которых могли разговаривать друг с другом часами. Оба имели дворянское происхождение, интересовались литературой и науками, а также скрытыми возможностями человеческого организма. Бокий умел интересно рассказывать о своем увлечении эзотерикой, а Менжинский обладал способностью внимательно слушать, не перебивая. Хотя сам Менжинский и не верил ни в бога, ни в дьявола, разделяя увлечение своего друга мистикой лишь с точки зрения каких-то скрытых возможностей организма, неизученных еще наукой, но слушать интересные истории, рассказываемые Бокием о разных непонятных личностях: шаманах, ведьмах, колдунах, пророках и ясновидящих, или о легендарных странах: Гиперборее, Лемурии, Белогорье, Атлантиде и Шамбале, Вячеслав любил, словно то были какие-то занимательные сказки.

Особенно часто на досуге они вели дискуссии о роли в истории отдельных выдающихся личностей, вроде Моисея или Христа чье существование даже и не было научно доказано, но которые, тем не менее, заложили фундаменты мировых религий. Или же спорили о влиянии на исторический процесс разных мистических организаций прошлого, начиная от жрецов Древнего Египта и кончая тамплиерами и розенкрейцерами. Рассказывал Глеб Вячеславу и о различных парапсихологических экспериментах, которые пытался проводить в рамках специальной лаборатории в своем отделе. Бокий даже для этого привлек видных ученых, в том числе и из Института изучения мозга, созданного под кураторством чекистов. Теоретические наработки выдавались учеными интересные. Вот только никаких существенных практических результатов пока получить не удавалось.

Впрочем, постоянно общаясь, Глеб и Вячеслав, конечно, помогали друг другу и по службе. Когда Дзержинский поставил ребром вопрос о срочном привлечении для работы в ЧК специалистов по шифрованию и дешифровке, Бокий, который имел еще по революционному подполью успешный опыт подобной деятельности, составив свой собственный шифр такой сложности, что царская охранка так и не смогла его расшифровать, тут же вызвался собрать нужных специалистов в отдельное подразделение. А Менжинский эту идею сразу же поддержал на Коллегии. Тогда и утвердили создание СПЕКО.

Но, не только общая служба и интересы связали этих двух мужчин. Еще сильнее сблизили их общие женщины. В 1921 году Бокию выделили подмосковную дачу. И с тех пор там начались пьянки, да гулянки с девками. Менжинский тоже частенько бывал среди приглашенных. Чистейшего медицинского спирта, постоянно получаемого для нужд ухода за контактами на телефонных станциях правительственной связи, у Бокия имелось хоть залейся. А доступных женщин, желающих ублажать чекистов в это голодное время, подобралась такая большая компания, что ими можно было укомплектовать настоящий публичный дом. Дача Глебу досталась просторная и теплая. И в ней прекрасно можно было жить и кутить не только летом, но и зимой.

И некоторые из девиц гостили на той даче месяцами. Они ели, пили и занимались любовью за счет самого Бокия. Впрочем, он не гнушался тратить на их содержание деньги, выделяющиеся на нужды его отдела. Причем, вертеп разврата, напоминающий не то гарем, не то бордель, сам Бокий невинно прозвал «Дачной коммуной», где он, якобы, занимался социальными экспериментами по отмене института семьи, а все женщины были общие, как то и предполагалось некоторыми теоретиками коммунизма. И все это безобразие, по его мысли, служило для психологического отдыха кое-кого из главных чекистов, морально утомленных после трудных служебных дней, когда приходилось принимать очень серьезные решения: кого надо немедленно расстрелять, а кого, наоборот, — помиловать.

Менжинскому, вовлеченному во все эти дачные шалости, даже став Председателем ОГПУ, не оставалось ничего иного, как продолжать поддерживать с Глебом хорошие отношения. Ведь компромат, собранный на него хитрым Бокием, иного и не предполагал. Враг из Бокия получился бы слишком опасный. Впрочем, сам Бокий по-прежнему оставался интересным собеседником, который мог часами говорить об участии в археологических экспедициях, о поисках могилы Чингиз-хана или о чем-нибудь подобном. Теперь же, когда Глеб уселся напротив, Вячеслав сказал ему прямо:

— Вчера я со Сталиным согласовал нашу новую операцию «Селезень».

— И что она предполагает? Ясно же, что не охоту на птиц? — заинтересовался Бокий.

— Домашний арест Троцкого на подходящей даче в Подмосковье, вот что, — объяснил Менжинский. И добавил:

— И нам все это нужно организовать к пятнице.

В этот момент в кабинет вошла Эльза с подносом в руках, на котором красовались хрустальные стаканы в серебряных подстаканниках еще царских времен, да и сам поднос блестел начищенным серебром. Женщина быстро и бесшумно поставила принесенное на зеленое сукно поверхности письменного стола, тут же деликатно удалившись, не желая мешать общению начальников, словно демонстрируя этим, что и о хороших манерах, как и о субординации, имеется у нее кое-какое представление.

В блестящих стаканах плескался крепкий цейлонский чай, налитый через ситечко, почти без чаинок. Между подстаканниками притаились небольшая серебряная сахарница и маленькая хрустальная вазочка-лодочка, наполненная сушками. Отдельно лежали на подносе поверх белых салфеток две серебряные чайные ложечки. Вся эта посуда из благородного металла была экспроприирована чекистами у кого-то из врагов советской власти. Но, сами чекисты, при этом, кушать на серебре не гнушались.

Давно прошли те времена, когда нищие революционеры вели очень скромный образ жизни. Теперь ни Менжинский, ни Бокий давно уже не носили ни старых полинявших шинелей, ни стоптанной обуви, ни брюк и рубашек в заплатках. Конечно, они не шиковали напоказ, но оба в бытовом плане жили совсем неплохо, имея каждый по трехкомнатной квартире в Москве. Их обязательными атрибутами стали просторные дачи и личные автомобили с персональными шоферами-телохранителями, а занимаемые высокие должности позволяли чувствовать себя уверенно и независимо в любом уголке Советского Союза. Бокий, помимо всего прочего, заделался еще и тайным нэпманом, создав артель, которая изготавливала сейфы и приносила немаленькую прибыль.

В сущности, Глеб Бокий относился к тем редким людям, которые, несмотря на всю тяжесть давления той системы, в которой они существовали, умели чувствовать себя достаточно свободно, словно рыбы, живущие под постоянным давлением воды, но не замечающие этого в силу своих природных особенностей. Льва Троцкого Глеб всегда недолюбливал, считая идеи о мировой революции не столько даже глупыми, сколько совершенно несвоевременными, а его самого — обыкновенным выскочкой, который пытается бежать впереди паровоза исторического процесса.

Зная это мнение Глеба о Троцком, высказанное им неоднократно в их беседах с глазу на глаз, Менжинский решил поручить проведение операции «Селезень» именно Бокию. По этой причине, помня о их предстоящей утренней встрече, Вячеслав не стал сразу суетиться и не посчитал нужным созывать большое совещание ради выполнения поручения Сталина. Лишняя огласка в таком деликатном деле казалась опасной. Ведь Менжинский пока точно не знал, кто в Центральном аппарате ОГПУ является скрытым сторонником Троцкого, но подозревал, что таковые могут иметься даже на уровне начальников отделов.

Потому Бокий, которого Менжинский хорошо знал, и который умел охранять государственные тайны, подходил на роль главного тюремщика Троцкого, наверное, лучше всех. Во всяком случае, ему Менжинский доверял больше других. Ведь, располагая обширным компроматом на самого Вячеслава, Глеб ни разу не позволил себе даже намекнуть, что может использовать эти материалы во вред своему другу. Впрочем, располагал Глеб и компроматом не только на многих других начальников системы ОГПУ, но и на партийных руководителей Советского Союза. И все это можно было использовать, задействовав в предстоящей аппаратной борьбе в качестве грозного оружия против оппонентов.

А я, таясь в своем уголке черепушки Вячеслава, прекрасно понимал, что с домашнего ареста Троцкого серьезная аппаратная борьба за власть со стороны Менжинского только начнется. И потому было необходимо немедленно начать подбор серьезных союзников, которые станут важными фигурами в этой предстоящей игре прямо сейчас. Оттого выбор Глеба Бокия в качестве первейшего из союзников я одобрял, считая его вполне обоснованным. Кому же еще доверять, как ни человеку, называющему себя много лет другом и, в сущности, свою дружбу доказавшему?

Внимательно выслушав Менжинского, рассказавшего о сути предстоящей операции «Селезень», Бокий отпил чай и сказал:

— Есть пустая правительственная дача в Горках. Объект со всех точек зрения вполне подходящий, достаточно уединенный и, в то же время, эта дача находится довольно близко. Если я сейчас дам указания, то мои люди приведут там все в полный порядок, оборудуют прослушку и посты скрытного наблюдения за пару дней. Так что успеем к сроку, который определил Сталин. В пятницу утром Троцкого туда уже и перевезем.

— Отлично, так и поступим, — кивнул Менжинский, прожевывая хрустящую сушку, потом заметил:

— А ведь ты, Глебушка, пришел с докладом, но так ничего еще мне не доложил.

Поставив чайный стакан в подстаканнике обратно на поднос, Бокий проговорил:

— Да, доложить хотел тебе кое-что интересное. Есть у меня на Соловках один арестант, Епифан Игнатьев из монахов, которого все называют пророком. И он, представляешь, точно предсказал смерть Ленина, а потом и смерть Дзержинского тоже. Так вот, мне доложили, что последние сутки он бьется в истерике и кричит, что чувствует изменения мира. И, по его словам, этот мир меняешь ты, Вяча.

Менжинский поднял глаза на собеседника, внимательно посмотрел на него и проговорил слегка ошарашенно:

— Что еще за ерунда! И ты придаешь значение подобному бреду?

Но, Бокий протянул задумчиво:

— Даже не знаю. Но, он еще сказал, что Менжинский очень скоро арестует Троцкого. И с этого момента мир изменится необратимо. Вот как же не поверить, если только что про фактический арест Троцкого мы с тобой говорили?

Вячеслав на это сказал:

— Изменится, разумеется, что-то, когда Троцкий под домашним арестом окажется. Но, уверяю тебя, что изменения для мира будут не столь существенными, как это кажется твоему пророку. Выдумывает он. Просто случайное совпадение, я полагаю.

Но, Глеб не смутился:

— Ты же знаешь, Вяча, я сверхъестественное пытаюсь не отрицать, а изучать. У этого человека необычные приступы эпилепсии, во время которых он и выкрикивает свои пророчества. А потом, в нормальном состоянии, он сам о своих пророчествах и не помнит ничего, словно бы сквозь него прорывается во время припадков некто другой. Как будто бы какая-то скрытая сущность включается в эти моменты. Я не понимаю природу этого явления, но наши ученые из института мозга с ним плотно работают. Может быть, что-нибудь интересное выяснят об этой его скрытой личности. По какому информационному каналу поступают к нему подобные сведения? Барченко, кстати, им тоже очень заинтересовался. Впрочем, в основном я собирался докладывать о более приземленных вещах. О начале эксплуатации специальной радиостанции номер три, о нашей текущей работе против западных разведок и эмигрантских организаций, об успешных перехватах интересной информации за последние месяцы прошлого года. Вот, в папке все материалы приготовил.

И он положил на стол картонную папку со своим докладом, которую до этого держал у себя на коленях во время чаепития. А я тут же перелистал в памяти Менжинского материалы про этого упомянутого Барченко, обнаружив, что человек этот весьма неординарен и имеет большое влияние на Бокия. Дело в том, что Александр Васильевич Барченко слыл главным советским исследователем всего сверхъестественного, мистиком и эзотериком, обладающим навыками гадателя, астролога и гипнотизера. Обучаясь несколько лет на врача, но так и не завершив учебу, Барченко какое-то время проработал научным сотрудником в институте Бхтерева, пока Бокий не пригласил его к себе в спецотдел.

Еще до этого Глеб очаровался лекциями, с которыми выступал Барченко, рассказывая революционным матросам Петрограда о существовании древнейших цивилизаций, погибших задолго до появления архитектурных памятников Древнего Египта и непризнанных официальной наукой. Почувствовав родственную душу, Бокий устроил маленькую провокацию. Вызвав Барченко в ОГПУ, он предъявил обвинения в антисоветской деятельности. Но, Барченко объяснил, что, напротив, пропагандирует коммунизм, потому что древние цивилизации, о которых он рассказывал людям, имели, по его мнению, именно коммунистическое общественное устройство. И это явилось для Бокия последним аргументом, чтобы привлечь Барченко к сотрудничеству.

Получив покровительство Бокия, Барченко сразу же развернул бурную деятельность. Под его руководством на Кольский полуостров ради поисков легендарной Гипербореи направилась научная экспедиция специального назначения. Помимо поиска и описания каменных памятников древности, исследователи пытались понять причину полярного безумия, так называемого «меряченья», когда в человека словно бы вселялся какой-то потусторонний дух. После публикаций по итогам той экспедиции, Барченко пригласили консультантом в Институт мозга, где он пытался проводить опыты по телепатии и телекинезу. Впрочем, без каких-либо заметных результатов.

В 1923 году Барченко организовал некое тайное общество сродни масонскому, «Единое трудовое братство», задачу которого видел в изучении наследия древнейших доисторических мифических цивилизаций, вроде Гипербореи, Лемурии, Атлантиды и Шамбалы, которые, якобы, погибли в результате Всемирного потопа. И «Единое трудовое братство», по задумке Барченко, должно было постараться объединить всех лиц, имеющих отношение к эзотерике: шаманов, знахарей, колдунов, ведьм, ясновидящих и прочих людей с необычными способностями. Убедив Бокия в необходимости направить экспедицию в Тибет на поиски Шамбалы ради овладения секретами древних технологий, Барченко стал причиной скандала внутри Центрального аппарата, потому что Трилиссер, ведающий закордонной разведкой, решил, что Бокий хочет действовать через его голову, собираясь устраивать столь дорогостоящую зарубежную экспедицию без согласования с Иностранным отделом. В итоге известный художник Николай Рерих не стал дожидаться помощи от ОГПУ, а организовал экспедицию в Тибет на собственные средства. И с тех пор Трилиссер терпеть не мог Бокия.

В тот раз Трилиссера поддержал и Ягода. Вместе они добились отмены экспедиции. И сейчас Бокий, по-видимому, не желал повторения подобного конфликта. Генриха Ягоду он побаивался. Потому, допив чай, Глеб спросил:

— А Генрих в курсе операции «Селезень»?

— Пока нет, — честно сказал Менжинский. Потом объяснил:

— Генрих про меня думает, что я слишком серьезно болен, и потому не особенно вмешиваюсь во все дела, которые он забрал под себя. Он считает, что уже управляет тут всем вместо меня. Но, это не так. Он забывает, что командую все-таки пока я. И именно я представляю ОГПУ в Центральном Комитете партии. Да, Ягода забрал в свои руки руководство всем секретно-оперативным управлением. А я долгое время ничего не делал против роста влияния Генриха. Но, теперь начну. И я не хочу посвящать Ягоду в наши планы. Я не до конца уверен в нем.

Глеб Бокий удивился:

— Что же случилось, Вяча? Еще совсем недавно, как я понимаю, ты полностью доверял ему.

Менжинский объяснил:

— Вскрылись некоторые факты о нем. Конкретизировать я пока не стану. Не люблю обвинять кого-либо без доказательств. Но, полное мое доверие к Генриху поколеблено. Потому и не хочу пока посвящать его в операцию «Селезень». В сущности, это вполне по правилам нашей конторы. Вспомни инструкции: ни один отдел не должен знать детали деятельности других отделов. Вот пусть Генрих и не знает.

Глеб Бокий возразил:

— Но, Ягода же все равно узнает. И тогда вопрос, почему он не был поставлен в известность, будет вынесен на заседание Коллегии. Получится новый скандал в нашем ведомстве.

Тут уже я сам твердо сказал, отодвинув личность Менжинского в сторонку:

— Наплевать! Я не желаю, чтобы кто-нибудь из окружения Ягоды предупредил Троцкого или его сторонников, либо еще как-то навредил. А Коллегия теперь состоится только в пятницу вечером, когда мы с тобой уже завершим все дело.

Бокий сказал прямо:

— Ягода затаит обиду, что столь важную операцию, санкционированную Сталиным, проводили без него. Я знаю, что Генрих очень не любит, если задевают его самолюбие. Он же, на самом деле, очень обидчивый человек. Вот, например, прошло уже столько времени с момента прошлого скандала с экспедицией в Шамбалу, а Ягода, также, как и Трилиссер, до сих пор общается со мной сквозь зубы. Едва здоровается. Показывает всем своим видом, что обиду затаил. А теперь и вовсе врага смертельного в его лице я могу нажить. Про Трилиссера и не говорю уже.

Глеб, похоже, колебался, не хотел нажить себе влиятельных врагов в конторе. А еще друг называется! И я собрался немного приоткрыть карты, сказав:

— Поверь мне, я не просто так все это затеял. Ягода пытается заменить меня собой, метит на мое место. Это уже всем очевидно. Даже тебе, как я вижу. Потому ты и боишься идти против него…

Глеб сверкнул глазами, перебив меня:

— Да, Генрих действительно рвется к власти, и он очень амбициозен. Только не обвиняй меня, пожалуйста, в трусости, Вяча! Я больше боюсь в этой ситуации за тебя, чем за себя. Я-то Ягоде, как раз, не слишком мешаю. А вот ты, в силу своей должности, способен мешать ему очень сильно. Однако, пока ты лоялен к нему, и он может использовать тебя совершенно спокойно, Генрих не причинит тебе вреда. Поскольку ты в этом лояльном состоянии ему очень удобен. За твоей спиной он может делать все, что пожелает, прикрываясь тобой вместо щита от более высокого начальства. Даже если ты начнешь артачиться потихоньку, Генрих все равно не станет совершать против тебя резких движений. Потому что удобства и выгоды, которые ты создаешь для него своим бездействием, все равно перевесят. Но, если ты попробуешь встать у него на дороге, то он сметет тебя. Ты только сейчас начинаешь понимать, насколько этот человек могущественный и опасный. А я все это про Генриха давно знаю. И давно я вижу, что ты противодействовать укреплению его влияния никак не собираешься…

Тут уже перебил я:

— А вот и не угадал, дружище! Я собираюсь противодействовать Генриху всеми силами! Говорю же тебе, что вскрыл новые факты про него. Осталось только собрать неопровержимые доказательства. Так что считай, что с сегодняшнего дня я встал на тропу аппаратной войны с Ягодой. А операция «Селезень», которую я сознательно решил проводить без его участия — это лишь первый пробный камень. И потому спрашиваю тебя прямо: на чьей стороне ты в этой войне будешь?

Глеб захлопал глазами, пробормотав:

— Ну, ты что же, Вяча, и мне уже не доверяешь? Я на твоей стороне, разумеется! Вот только боюсь, что на стороне Ягоды будут очень сильные союзники: Трилиссер и даже, скорее всего, сам Сталин. И мне не нравится ни тот, ни другой.

Я спросил:

— С Трилиссером мне понятно, что между вами черная кошка пробежала, а вот товарища Сталина ты с чего во враги записал?

Глеб ответил эмоционально:

— Меня Ленин в должности утвердил, а к Сталину я никакого отношения не имею! Не одобряю я его методы. Вижу я, Вяча, как он напролом к власти рвется. И мне кажется, что задумал он отстранить от управления страной всех, кто на самом деле революцию делали. Тех, кто всем сердцем верил в те самые идеалы, ради которых многие тысячи людей боролись, сражались и гибли. И сейчас главных из них, кто после смерти Ленина и Дзержинского, после всех интриг еще остался у рычагов управления и имеет влияние, Сталин хочет убрать, чтобы самостоятельно править всем! Он очень опасен, Вяча! Он хочет стать диктатором. А ты просто еще не понимаешь этого, потому что, наверное, даже и не задумывался о том, что происходит в последнее время внутри наших органов власти, какая беспощадная борьба идет. После того, как ты начал с подачи Сталина открыто выступать против оппозиции, я даже не хотел говорить с тобой на эту тему. Но сейчас ты меня вынудил высказаться. И запомни, Вяча, что на таких исполнительных людей, вроде нашего Генриха, или на слабохарактерных, вроде тебя, Сталин как раз и делает ставки. Ведь ему необходимы проводники собственной воли!

Бокий понял, что сболтнул лишнее, потупив взгляд. Он в тот момент считал, что уязвил Менжинского достаточно сильно. Но, поскольку на месте Вячеслава находился я, никакой обиды не последовало. И я только улыбнулся в усы, сказав ему:

— Ишь ты, как разоткровенничался, Глебушка! Теперь вижу, что ты по-прежнему мой настоящий друг и добра мне желаешь. Знаю я все, что происходит не хуже, чем ты. Может даже, побольше имею информации и лучшее представление о последствиях. Потому и начну противодействовать. Время пришло. Именно поэтому и стал я искать союзников. Рад, что ты выбрал мою сторону баррикад. Вот только резких движений пока делать нам нельзя, иначе подставиться можно по-глупому, не добившись никаких положительных изменений. Сперва все расклады понять нужно до конца, определиться, на кого можно рассчитывать в предстоящей борьбе. Только тогда в драку можно будет полезть по-настоящему. А пока с малого начнем. Провернем, для начала, операцию «Селезень» сами, без Ягоды и его ягодников.

Когда Бокий ушел, мне почему-то стало жалко себя. Впервые после подселения в тело Менжинского, я отчетливо осознал, что действительно умер. И что тот прежний мир двадцать первого века для меня исчез навсегда. Меня больше не было для дочери, для внука, для зятя. Для них я стал покойником, которого надо не только оплакивать, но и хоронить, что принесет им множество грустных хлопот и немалые денежные расходы. А какое наследство я им оставил? Дачный домик на небольшом участке, набитый старыми вещами? И это все, что я нажил за свою службу, потому что старался оставаться честным и не брать взяток даже тогда, когда многие другие, кого я раньше считал очень уважаемыми людьми верными профессиональному долгу, их стали брать. У меня и прозвище было такое на службе: Неподкупный.

В последние годы перед увольнением на пенсию коллеги считали меня юродивым дурачком и крутили пальцами у висков, глядя мне в след. Но, я остался честным служакой до самой отставки. И мне упрекнуть себя не в чем, не стыдно мне за свое прошлое перед самим собой. Правда из-за того, что не демонстрировал постоянного одобрения начальству, погоны подполковника на своих плечах я так и не увидел. А майорская пенсия получилась не слишком большой. Но на даче, годной для круглогодичного проживания, где уже имелось к тому времени все необходимое, существовать на эти деньги было вполне возможно.

Квартиру в городе пришлось оставить дочке, когда она вышла замуж за приезжего. Жена, конечно, была недовольна, ругалась, нервничала. Но все напрасно. Дочку переубедить не получилось. Не зря говорят, что любовь зла. От всей этой нервотрепки умерла моя супруга раньше времени, в шестьдесят семь, от того, что тромб неожиданно оторвался. Я уже три года вдовцом был, когда это неожиданное происшествие с переселением души со мной приключилось.

Конечно, я успокаивал себя тем, что кто-то там в высших сферах решил дать мне второй шанс, руководствуясь какими-то собственными мотивами, которые оставались недоступны моему пониманию. И теперь, можно сказать, преуспел я в своей карьере служивого человека после смерти очень даже неплохо. Ведь далеко не каждому майору уголовного розыска, да еще и отставнику, доводится столь стремительно дослужиться до подобной начальственной должности, которую занимал Менжинский. А мне вот довелось, повезло. Правда, пришлось для этого сначала умереть.

Впрочем, все имеет свою цену. Хоть это и прошлое время, но должность-то какая! Вот только теперь я осознавал и то, что в новой моей жизни и на этой важной должности легко не будет. Да и сущность самого Менжинского никуда не делась. Так и придется, видимо, жить с раздвоением личности. Вот и сейчас Вячеслав скребся и зудел где-то в глубине черепной коробки, просясь обратно на свое место и упрекая меня:

— Ну что, вторая личность? Высказался Бокию? И как теперь прикажешь играть дальше с открытыми картами?

— А ты что же, и Глебу не доверяешь, получается? — спросил я.

— С чего бы мне слишком доверять человеку, в руках у которого находится компромат на меня? — ответил он вопросом на вопрос.

— А тебе не кажется, что если бы он хотел навредить, то навредил бы уже за это время? — задал и я вопрос.

— Так повода у Глеба не было. Я же никак не мешал ему ни в чем, да и не втягивал его ни в какие серьезные дела. А сейчас повод у него появился. Так что не исключаю, что возьмет Бокий, да и переметнется к тому же Ягоде. Кто же его знает? Друг он, вроде бы. Но, в нашем деле, если хочешь знать, верных друзей почти никогда не бывает. А если Генрих заполучит этот компромат, то вся жизнь моя, ну и твоя заодно, сразу под откос полетит, — сказал Вячеслав.

— Ну, почему же ты так не уверен в Глебе? — спросил я.

Он ответил:

— Так у него кличка знаешь какая? Глеб Боком. И не просто так к нему такое прозвище прилипло, а потому что многим его дружба боком выходила. И, если бы он по-настоящему искренним другом был, то отдал бы уже давно мне все эти материалы по «Дачной коммуне». Но, не отдает же, гад, а у себя держит!

Я попытался успокоить Вячеслава:

— Может, Глеб так же и про тебя думает, что вдруг, воспользовавшись своим положением, подвинешь ты его с должности по наущению Ягоды или Трилиссера. Вот и держит Бокий у себя компромат для подстраховки на такой крайний случай.

В этот момент в кабинет вошла Эльза. Эта ее манера входить к руководителю совершенно без стука, меня раздражала. Но, Менжинский, кажется, совсем не считал поведение своей секретарши бестактным, учитывая близкие отношения. Она, фактически, выполняла для Вячеслава обязанности жены на работе. Не просто была любовницей, а старательно заботилась о нем, пытаясь сделать его рабочее время комфортнее. И она даже готова была рисковать жизнью, чтобы защитить его в любой момент, если потребуется. Видимо, эта не слишком молодая, но все еще привлекательная женщина, несмотря на всю свою внешнюю черствость, больше свойственную солдату в юбке, чем обыкновенной секретарше, чувствовала по отношению к начальнику не только похоть, но и определенную нежность. Я же пока не собирался портить отношения между ними, потому снова деликатно отполз в сторонку, предоставив возможность действовать самому Менжинскому. Едва получив от меня свободу, он сразу же полез рукой Эльзе под юбку. Но, она на этот раз отстранилась, коротко сказав:

— Сейчас не время. Должен прийти Алексеев с докладом.

И действительно, только Эльза унесла поднос с чайными принадлежностями, как появился начальник Информационного отдела, ИНФО ОГПУ. Этот отдел не просто подготавливал информационные сообщения. Он был призван следить за настроениями в обществе и для этого имел собственную сеть осведомителей во многих сферах общественной жизни: на промышленных и транспортных предприятиях, в столовых, в сберегательных кассах, в торговых сетях, в профсоюзных конторах, на складах, в учебных заведениях, в культурных и научных учреждениях, в больницах, в поликлиниках и в иных местах, предназначенных для работы и обслуживания населения. Сотрудники отдела, замаскированные под обыкновенных советских граждан и внедренные повсюду, вели бурную деятельность по выявлению политических настроений трудящихся масс и иных жителей большой страны, вроде разбогатевших нэпманов, которым уже не нужно было самим трудиться, или ученой интеллигенции, в среде которой ходили антисоветские настроения.

Задачи сотрудников ИНФО состояли в том, чтобы вовремя раскрывать и ликвидировать террористические группы, подготавливаемые врагами революции, а также вовремя обнаруживать антисоветские и антипартийные подпольные организации, чтобы пресекать их деятельность до того, как они успеют нанести вред. Именно этому отделу был передан надзор над религией и подчинялась вся советская цензура газет, журналов, книг, кино и театров. А полномочия были такими, что сотрудники ИНФО имели право вскрывать любые письма и посылки на любой почте, чтобы проверить их содержимое. Отдел имел свои отделения по всей стране. Не только в крупных городах, но и в сельской местности.

Начальником отдела служил тридцатипятилетний Николай Алексеев. Все знали, что являлся он бывшим анархистом, перебежавшим на сторону большевиков во время гражданской войны. Менжинский не слишком доверял этому человеку, за которым, как он знал, тщательно наблюдал и Трилиссер, подослав к Алексееву своего агента в качестве заместителя. Но, несмотря на все подозрения Трилиссера, что может этот Алексеев работать на иностранную разведку, пока это не было доказано, и докладывать ему Менжинскому, конечно, никто не мог запретить. Тем более, что существовал в ОГПУ неписанный внутренний регламент, когда и кто приходит на доклад к Председателю. И сейчас настала очередь Алексеева.

Посмотрев на него глазами Вячеслава через очки, я вспомнил одну деталь, которую где-то вычитал в своей прошлой жизни. Именно этот человек в тридцатом году возглавит операцию по раскулачиванию в Центрально-Черноземной области, в результате чего пострадают сотни тысяч человек. Большая часть из них будет выселена в Сибирь и на Север, но многих и расстреляют. Его бы тоже ликвидировать надо. Но, до него ли сейчас, когда такие разборки на самом верху намечаются в самое ближайшее время? Между тем, поздоровавшись с Менжинским, Алексеев начал зачитывать из своей папки:

— В настоящий момент больше всего беспокойства вызывают праздничные настроения народных масс. Несмотря на то, что любые торжества по случаю наступления Нового года или Рождества отменены, большинство трудящихся сосредоточили все свои помыслы на их праздновании. В домах, квартирах и комнатах во всех крупных городах и даже в сельской местности они устанавливают рождественские елки, вешают на них украшения и рассказывают детям небылицы про Деда Мороза и Снегурочку. Правда, на праздничных елках звезду все чаще устанавливают красного цвета, а гирлянды делают из красных флажков. Ради того, чтобы добыть елку, люди идут на преступления, вырубают деревья не только в лесах, прилегающих к крупным городам, но даже в парках и скверах.

Из магазинов скуплены не только все запасы вино-водочной продукции, но и почти все запасы продовольствия, а также детские игрушки. Создан такой ажиотаж, что ко многим торговым точкам отмечаются огромные очереди. А на рынках спекулянты взвинтили цены в два раза. Все места, где демонстрируются кинофильмы, в эти дни тоже переполнены. Особенной популярностью пользуются иностранные произведения кинематографа. На этом фоне заметно снизилась популярность фильмов с революционным содержанием. В разговорах между гражданами наши сотрудники, кроме праздничной тематики, отмечают повышенный интерес к троцкистам, особенно это стало заметно после решений съезда партии. Отмечается гражданами и рост цен на продовольственные товары, что способствует развитию настроений недовольства.

В последние дни декабря и в первые дни января по причине праздников, которые люди празднуют подпольно, фиксируется повсеместное снижение производительности труда. Доходит и до того, что на некоторых предприятиях рабочие придумали устроить себе некие «каникулы». Прогулы в этот период сильно участились в сравнении с тем же периодом прошлого года. На улицах повсеместно резко увеличилось количество пьяных граждан. А городские библиотеки и избы-читальни на селе, наоборот, опустели. По причинам праздничного пьянства сильно выросло количество драк и поножовщины. Милиция принимает меры.

За последние три месяца нашим отделом также выявлены: три кулацкие организации; три контрреволюционные группы в городах среди студентов; две контрреволюционные организации на селе; четыре троцкистких кружка в среде интеллигенции, одна террористическая политическая организация бывших петлюровцев. Сейчас продолжаем работу по дальнейшему выявлению антисоветских политических группировок на селе. Нашим отделом обнаружены и арестованы активисты из Трудовой народной соцпартии; из «Крестьянской России»; из «Крестьянской партии», а также пресечена деятельность активистов из Украинской партии социалистов-революционеров; Украинской партии социал-демократов; Украинской партии социалистов-федералистов; Белорусских национал-демократов; Белорусских социалистов-революционеров. Также проводим большую работу по выявлению антисоветских элементов среди легальных верующих. Продолжаем и борьбу с сектантством…

Говорил Алексеев долго и нудно, потом еще зачитывал цифры. А когда закончил, Менжинский, да и я вместе с ним, начал подумывать об обеде. Тут раздался телефонный звонок. И Глеб Бокий доложил, что уже находится на даче в Горках. Он уже начал действовать.

Но, Менжинский недовольно пробурчал в трубку:

— Вот черт! Ты ничего лучше не придумал? На что нам этот объект, где умер Ленин? Да и не подходит эта усадьба, потому что там до сих пор проживает с семьей Дмитрий Ильич Ульянов, брат вождя. И как ты представляешь определить туда нашего клиента? Неужели так сложно подобрать другую дачу, где никого нет?

Но, Бокий возразил:

— Не кипятись, Вяча. Мне удалось согласовать вопрос с комендантом Кремля Рудольфом Петерсоном. Ведь все правительственные дачи находятся на контроле его кремлевской комендатуры. А сам Рудик Петерсон у меня на крючке еще с тех памятных вечеров нашей «Дачной коммуны». Я думал немного надавить, но не пришлось. Оказывается, Сталин уже дал ему прямое указание посодействовать нам в подборе подходящего объекта, и сам, вроде бы, на эти Горки намекнул. Так вот, Рудик и обрадовался. Теперь он утверждает даже, что по поводу выделения нам именно Горок получен устный приказ Сталина. Но, я думаю, дело немного в другом. Петерсон немного лукавит. Мне известно, что он давно конфликтует с ленинским братом, пытаясь его переселить из Горок в московскую квартиру, чтобы сделать в Горках музей Ленина. Но, Дима Ульянов упирается, жалуется всем, кому может, на давление со стороны Петерсона, и не собирается съезжать. А дача эта слишком большая, чтобы размещаться там одной семье. Ведь Дима, хоть и брат вождя мирового пролетариата, но сам же не вождь, чтобы эдакими хоромами за государственный счет пользоваться, а всего лишь врач Санупра Кремля. Вот и рад Рудик Петерсон воспользоваться оказией, чтобы нашими руками подвинуть Ульянова во флигель, хотя бы.

— Как-то это все… — начал Менжинский следующую фразу, но не закончил ее, потому что в этот момент я перехватил управление телом, сказав то, что давно хотел сказать:

— И вообще, я считаю подобные разговоры по телефону опасными, хоть и уверял меня Трилиссер, что все у него под контролем, и подслушать, якобы, никто не сможет. Потому дальнейшие действия обсудим при встрече.

Но, Бокий не удивился перемене тона собеседника, проговорив:

— Так приезжай сам, Вяча, заодно объект на месте посмотришь. Что тебе мешает?

Я согласился:

— Ладно. Приеду ближе к вечеру. А ты, чтобы время не терять, начинай тогда там мероприятия. Распорядись, пусть твои сотрудники подготавливают все там, как полагается. Вот только во флигель мы поселим не брата Ленина, а нашего клиента. И Дима Ульянов сам от такого нового соседства, надеюсь, сбежит.

Опустив телефонную трубку на рычаг, я решил, что надо бы сходить на обед пораньше, чтобы не встретить опять в столовой Генриха Ягоду. Впрочем, только подумал о нем, как дверь в кабинет распахнулась, и первый зампред сам влетел в кабинет без всякого приглашения, словно бы он пришел к себе домой. Он, по-видимому, так привык всем здесь распоряжаться, что обнаглел уже окончательно. Но, отповеди он не ожидал. А я вновь воспользовался своим новым навыком целителя, разогнав кровь и послав энергию в больные места, после чего, почувствовав себя значительно лучше, решительно встал ему навстречу и, нависая над Генрихом в силу своего более высокого роста, проговорил достаточно грозно, вопреки слащавой вежливости Менжинского, сразу перейдя на «ты» и назвав его настоящим именем:

— Тебя что, Енох Гершенович, мама в детстве вежливости не учила? Почему без стука к начальству врываешься? Что за привычка такая мерзкая?

Он потупился, опустив глаза, пробормотал невнятно:

— Я списки расстрельные на подпись принес.

— Ты должен был сначала моей секретарше об этом доложить и сидеть в приемной, пока она не доложит мне, а я не соизволю тебя пригласить. А ты же, братец Енох, обнаглел просто. Пользуешься тем, что я болен был в последнее время и еле шевелился? Так вот, считай, что я выздоровел. И с этого момента приказываю соблюдать правила подчиненности.

К моему удивлению, Ягода пошел на попятную:

— Простите, Вячеслав Рудольфович, такое с моей стороны больше не повторится.

Но, я еще поворчал, усаживаясь обратно в свое кожаное кресло:

— Ты что же думаешь, если я не делаю тебе замечаний по поводу бестактностей и вежливо общаюсь с тобой, то все тебе с рук сойдет? Но ты не учитываешь, Генрих, что мое терпение не бесконечно.

Ягода смотрел на меня с удивленным выражением лица, так, словно бы видел впервые. Судя по всему, моя отповедь подействовала. И он проговорил извиняющимся тоном, даже заискивающе:

— Я все понял, Вячеслав Рудольфович, посмотрите, пожалуйста, расстрельные списки. Вы должны завизировать…

Я сказал резко:

— Давай сюда бумаги. И папки с делами мне по каждому фигуранту будь любезен предоставить. С курьером пришлешь. Пока не будет папок с делами, не будет и подписей. В каждое дело теперь буду вникать лично, а списками подписывать высшую меру больше не собираюсь. Это понятно? А чего и кому я должен, я сам решу.

Когда Ягода покинул кабинет, тут же начал вопить из своего угла в подсознании сам Менжинский:

— Зачем ты так с ним? Генрих же очень злопамятный тип! Он может любую гадость сделать.

— А для чего же держать такого заместителя, чтобы его бояться? — сказал я мысленно Вячеславу.

Он ответил вопросом на вопрос:

— А куда от него денешься, если сам Сталин за ним стоит и всю его деятельность одобряет?

— Если деться от Ягоды никуда не получается, значит, придется деть куда-нибудь его самого, — послал я мысль Вячеславу.

— Что ты задумал, шизофрения? На что ты нас толкаешь? На преступление? — вопил Менжинский в глубине черепа.

— Собираюсь ликвидировать Ягоду, пока он не ликвидировал нас, — честно признался я.

Менжинский заметил:

— Тогда, тем более, нельзя с ним так разговаривать, а то спугнешь. Не боишься, что почувствует Генрих подвох и первым меры примет?

— Волков бояться — в лес не ходить, — бросил я Вячеславу.

— Ягода сам, конечно, не нападет, но подослать может кого-нибудь. И нам нужно, хотя бы, охрану усилить, — внес он здравое предложение. Видимо, чувство самосохранения все-таки наконец-то проснулось в нем, хоть и с опозданием.

— Я как раз собирался распорядиться по подчиненности, чтобы организовали пост в нашем подъезде, — сказал я.

Но, Менжинский предупредил:

— Такое не по официальным каналам лучше организовывать, а через надежных людей.

— А у тебя есть такие люди? — спросил я прямо.

Он ответил в своей манере, вопросом:

— Хочешь, я прямо сейчас позвоню одному из них?

— Хочу, — подтвердил я и отодвинулся в сторону, снова предоставив ему контроль над телом.

Менжинский поднял телефонную трубку и позвонил Карлу Паукеру, который занимал должность начальника личной охраны Сталина. Фактически, этот Паукер организовал заново всю эту службу, используя свои обширные возможности начальника оперативного отдела ОГПУ. Ведь он продолжал числиться и на этой должности. В подчинении у Паукера находился большой коллектив специалистов наружного наблюдения и оперативников, а также специальные комендантские отряды особого назначения. С их помощью чекисты и производили все необходимые действия: слежку, задержания подозрительных, обыски и аресты. Охрана тюремного здания, скрытого от посторонних глаз за фасадом на Лубянке, тоже поручалась сотрудникам этого отдела. Занимались подчиненные Паукера и допросами задержанных и даже расстрелами. Но, сам Паукер был сильно обязан Менжинскому своим положением.

Карл Паукер, родившийся в 1893 году в Лемберге, происходил из еврейской семьи и был потомственным парикмахером. Образование его ограничилось четырьмя классами начального училища. Что удивительно, в Первую мировую войну он призвался рядовым в армию Австро-Венгрии и воевал против России. Но, попав в русский плен весной 1915 года, он оказался в лагере для военнопленных в Туркестане, а после Февральской революции 1917-го остался в Самарканде, где снова работал парикмахером, подрабатывая еще и портным.

Как только большевики пришли к власти, Паукер тут же записался в партию и быстро поднялся по карьерной лестнице. В 1918 году он уже сделался заместителем коменданта Самаркандской области, через год стал зампредом революционного трибунала, а в 1919-м был уже начальником секретно-оперативного отдела ЧК Самарканда. В 1920-м Паукера направили на курсы комсостава, после чего он получил назначение начальником политотдела в 46-ю стрелковую дивизию РККА. А в конце года его взяли в Иностранный отдел ВЧК. Стремительный карьерный рост Паукера продолжался и дальше: в 1922 году он сделался заместителем начальника Оперативного отдела ОГПУ, а через год стал уже и начальником этого отдела.

И именно это стремительное продвижение в системе ВЧК-ОГПУ Паукеру обеспечил Менжинский, которому были необходимы люди, преданные лично ему. Заметив Паукера, когда он еще занимал очень скромную должность рядового оперативника в Иностранном отделе ВЧК, Менжинский взял его к себе личным помощником, который еще выполнял обязанности парикмахера. А для Менжинского, который любил покрасоваться перед женщинами, ухоженная внешность и хорошая прическа имели в то время очень важное значение. И, конечно, талант парикмахера он оценил в полной мере, очень сильно продвинув Паукера по службе. Так и затесался Карл Паукер среди больших начальников. А в 1924 году, после смерти Ленина, Менжинский порекомендовал Паукера Сталину, как человека, способного организовать и возглавить личную охрану.

Как ни странно, но Иосифу Виссарионовичу Карл Паукер сразу понравился. Будучи человеком энергичным, Карл обладал завидной работоспособностью, был общительным, не боялся шутить, не стеснялся рассказывать Сталину анекдоты, и даже не гнушался прихвастнуть, что, мол, до призыва в армию работал сценическим парикмахером в театрах Будапешта и стриг самых знаменитых на тот момент артистов не только Австро-Венгрии, но и всей Европы. И вскоре его за глаза уже называли шутом Сталина. Но, бестолковым Карл отнюдь не был. Проявив способности к порученному делу, Паукер создал под кураторством Менжинского для Генерального секретаря серьезную систему охраны, куда входило несколько тысяч сотрудников и даже воинские части особого назначения. Вскоре эта специальная охранная служба, выросшая из оперативного отдела ОГПУ, отвечала не только за безопасность Сталина, но и охраняла всех остальных членов Политбюро. А Иосиф Виссарионович настолько привык к самому Паукеру, что стал считать его своим доверенным лицом, ведь брил и подстригал его именно Паукер лично, а ни какой-то другой посторонний парикмахер. Другому бы Сталин не доверил мелькать у себя перед носом с острыми ножницами в руках, а то и с опасной бритвой. Но, даже пользуясь огромным доверием Сталина, Карл Паукер не забывал регулярно отчитываться перед Менжинским. Он хорошо помнил, кому был обязан всем, да и компромат на него у Менжинского имелся.

Вячеслав Менжинский сказал Карлу Паукеру по телефону всего несколько слов, попросив поскорее явиться на доклад. Но, Паукер ответил, что прибудет лишь после обеда. Вскоре подошел курьер, который принес от Ягоды несколько первых папок по расстрельным делам. И пришлось погрузиться в их изучение до наступления обеденного времени.

Впрочем, Вячеслав Менжинский, разумеется, знал, что просто так оставить Сталина и уйти Карл Паукер не может, поскольку он сам считал, что добросовестный начальник охраны и, следовательно, главный телохранитель обязан находиться при Генеральном секретаре постоянно. Чего Карл и старался придерживаться. При всех его шутовских наклонностях, служака из него получился совсем неплохой. Ведь смог же он поставить дело охраны вождя таким образом, чтобы все вопросы, касающиеся встреч Сталина с посетителями, всех мероприятий с его участием, его питания и даже внешнего вида в последнее время обязательно решались при личном участии Паукера, которому соратники по ОГПУ давно дали кличку Паук. И действительно, он постоянно плел, расширял и улучшал вокруг Генерального секретаря свою охранную сеть, не только маскировочную и защитную, но и наблюдательную, благодаря чему каждый шаг вождя и становился известен Менжинскому, поскольку именно ему Паукер регулярно докладывал обстановку.

За несколько лет Паукер сделался настолько важной фигурой, что за информацию от него в последнее время активно боролся и Генрих Ягода, пытаясь заставить Карла докладывать и ему. Особенно усиливался нажим на Паукера со стороны Ягоды, когда Менжинский болел сильнее обычного, страдая обострениями и не выходя на службу. Вот только компромата на Паука у Генриха не имелось. Потому рычагов, чтобы жестко давить на него, в руках у Ягоды не было. И ему приходилось довольствоваться лишь формальными докладами главного телохранителя генсека, в которых он намеренно опускал многие важные подробности жизни вождя, ограничиваясь лишь сугубо служебной информацией.

Переманить Паукера на свою сторону у Генриха никак не получалось. Подкупить его не представлялось возможным, поскольку Сталин обеспечивал своего доверенного телохранителя-парикмахера всем необходимым и даже больше, а ни чрезмерной жажды наживы, ни стремления к вычурной роскоши у Паука в характере не просматривалось. Скорее, ему была свойственна психология лакея при хозяине. Причем, лакея очень верного и неподкупного, словно преданный пес. А для самого Паука разница между Ягодой и Менжинским казалась вполне очевидной. Первому он не был обязан ничем, а второму — всем, поскольку Карл всегда помнил, кто его возвысил и Сталину порекомендовал.

Потому Менжинский вполне полагался на Паука в деле усиления своей собственной охраны. А то, что в этом назрела необходимость, теперь уже и сам Вячеслав отчетливо понимал. Подействовал на него в этом плане даже не столько мой небольшой личностный конфликт с Ягодой, сколько предстоящий в скором времени арест Троцкого. Что, учитывая огромное количество сторонников последнего, на этом этапе развития событий представляло собой опасность гораздо более серьезную, чем обиженный Генрих Ягода.

Ситуацию с небольшим выговором ему я инициировал специально с целью спровоцировать Ягоду на какие-нибудь откровенно враждебные действия. Ведь, судя по той истории, о которой я читал, Генрих оставался внешне лояльным Вячеславу достаточно долго, он не только поддерживал его под руку при ходьбе, но и помогал ему надевать обувь, когда Менжинский уже совсем ослаб после инфаркта. И, хотя он, разумеется, вынашивал планы занять место своего начальника, но процесс этот долгое время не форсировал, поскольку текущее положение вещей с немощностью Менжинского его вполне устраивало. Ведь, используя такого начальника, ставшего со временем лишь номинальным, в качестве ширмы, ничего не мешало Ягоде проворачивать любые свои дела за его спиной. Мой же расчет, когда я провоцировал Генриха, базировался на предположении, что, увидев внезапное выздоровление начальника, который еще и претензии предъявлять начал, Ягода задергается и выкинет какую-нибудь глупость, за которую можно будет зацепиться, открыть дело против него и легально ликвидировать, например, при оказании сопротивления во время ареста. Это если по-тихому не получится.

А заняться ликвидацией Генриха по-тихому я пока не имел возможности, кроме той, чтобы самому сделаться ликвидатором, чего я, естественно, не желал. Зачем же мне подставляться, если впереди еще подобных ликвидаций предстоит много? Повернуть историю, устранив всего одного Ягоду, конечно, вряд ли возможно. Для тихой ликвидации этого будущего палача в моем распоряжении должен был находиться абсолютно надежный помощник, профессиональный убийца, готовый на смерть ради меня. А я пока не создал свою собственную агентуру и не был настолько уверен ни в одном человеке из своего нынешнего окружения.

Ну, кому я могу дать подобные распоряжения? Не Бокия же просить организовать покушение на Ягоду? Имелась в запасе, конечно, Эльза. Вот только подсылать ее в качестве ликвидатора к Ягоде не имело особого смысла, поскольку они с Генрихом были отлично знакомы, отчего риск провала сразу возрастал на порядок. Да я и не был до конца уверен даже в ней. Менжинский почему-то искренне верил, что Эльза не подведет, но не я. А вдруг окажется, что она двойной агент? Что, например, если она обо мне собирает информацию хоть для того же Ягоды? Это же пока никак не проверено.

С другими вариантами и вовсе была беда. Вроде бы, мне подчинялся всесильный аппарат ОГПУ. Но, с исполнителями не все обстояло так просто, как казалось. Большинство отделов, где имелись подходящие сотрудники определенной квалификации, находились в непосредственном подчинении Ягоды. Конечно, садистов и палачей, которые были готовы сутками напролет издеваться над беспомощными арестантами, выбивая из них показания, в том же оперативном отделе хватало. Но вот с профессиональными ликвидаторами дела обстояли значительно хуже. Например, не было еще в системе ОГПУ никакого специального отряда снайперов. Даже знаменитые ворошиловские стрелки, как явление, появились только в тридцатых годах.

Привлекать кого-то из завербованных ОГПУ бывших царских офицеров не хотелось, а криминальных личностей, которые расколются сразу, как только их возьмут — тем более. И потому я пока не находил ответа на вопрос: кого же для ликвидации Ягоды можно использовать прямо сейчас? И, как я понял, покопавшись в памяти Менжинского, у него тоже не было настолько надежных прямых исполнителей, кому он мог бы доверить сию минуту столь деликатное дело, как убийство собственного заместителя. Значит, скорее всего, придется использовать кого-нибудь втемную. Вот только кого? Не отдавать же распоряжение кому-то из законспирированных агентов ИНО Трилиссера, чтобы подложили фугас на путях следования автомобиля с Ягодой?

Я терялся в догадках, как же поступить, а тут еще вошла Эльза и начала приставать к Менжинскому, сбив все мои мысли. Позанимавшись с ней любовью, Вячеслав, вопреки своему обыкновению, предложил секретарше пообедать вместе с ним в кабинете. Подняв телефонную трубку, он распорядился, сославшись на занятость, чтобы еду на этот раз доставили из столовой. И уже минут через десять Эльза встретила в приемной двух поварих, вкативших в кабинет столик на колесиках, полный еды. И только успели отобедать, как подошел Карл Паукер.

Это был круглолицый мужчина среднего роста в расцвете сил и с добродушной внешностью, совсем не похожий на паука. Подражая Сталину, он одевался в военный френч и фуражку, скрывающую лысину. Но, в отличие от генсека, никаких усов он не носил, да и рябинок не имел, наоборот, его тщательно выбритое лицо блестело здоровой лощеной кожей. Смотрел он весело, а в его темных глазах плясали задорные искорки. Поздоровавшись, он начал докладывать о положении с охраной в Кремле и обо всех изменениях за последнее время.

Менжинский, конечно, вежливо выслушал доклад, но, как только Паукер закончил, Вячеслав сразу же заговорил о деле, перейдя на «ты»:

— Сейчас я провожу некоторые секретные мероприятия, которые сопряжены с опасностями. И вот что мне надо от тебя, Карл. В подъезде моего дома необходимо развернуть круглосуточный пост охраны.

— А можно уточнить, Вячеслав Рудольфович, в каком виде вам предоставить дополнительную охрану: явную или законспирированную? — спросил Паукер.

Менжинский ответил:

— Явную не нужно. Больше внимания привлечет. Лучше, если просто сотрудники в штатском будут там дежурить круглосуточно. Например, дополнительную дворницкую под лестницей сможешь организовать? Место там есть.

— Сегодня же будет сделано, — заверил Карл.

Когда он ушел, Менжинский завершил работу с документацией и засобирался, сказав Эльзе:

— Вызови мне машину. Всем скажешь, что я выехал с инспекцией на объекты.

— Но, где же мне вас искать, если спросит товарищ Сталин? — поинтересовалась секретарша.

— Скажешь, что уехал охотиться на селезня. Он поймет, — сказал Менжинский, одевая пальто.

На улице возле парадного подъезда застыли часовые в буденовках и шинелях, а дворники чистили снег большими деревянными лопатами. И все они, конечно, косились на самого главного начальника. Промозглый морозный ветерок кружил снежные хлопья и бросал в лицо колючие снежинки, но черный «Паккард» уже подъехал, а шофер в коричневой кожаной куртке и кепке такого же цвета, выйдя из машины, услужливо распахнул дверцу перед большим начальником. Вот только водитель на этот раз оказался другой, не тот, который постоянно возил Менжинского. Парень выглядел помоложе, не старше тридцати лет, он был более рослый и пошире в плечах.

— А мой шофер где? — поинтересовался Вячеслав.

— Он заболел. Меня прислали вместо него, — объяснил незнакомый парень.

— Кто прислал? — задал вопрос Менжинский.

— Товарищ Паукер Карл Викторович, — ответил водитель.

— И как вас зовут? — спросил председатель ОГПУ.

— Тихомиров Сергей Геннадьевич, — произнес парень.

Я пока не вмешивался, но внимательно наблюдал за всем глазами Менжинского. Происходящее казалось мне подозрительным. Ведь никто не предупредил, что на этот раз приедет другой водитель. Да и Карл Паукер вряд ли успел бы так быстро прислать своего человека. Тем более, что никто и не просил о замене водителя. А это означало, что Сергей Тихомиров легко может оказаться не шофером, а террористом. И надо было действовать, чтобы немедленно проверить его. Рядом за спиной люди по-прежнему входили в подъезд учреждения и выходили их него. А по двум сторонам от них несли караул красноармейцы. Да и два дворника соскребали с тротуара слежавшийся снег совсем рядом. Но, кто из них придет на помощь в дороге, если это ловушка, подготовленная, например, Генрихом Ягодой?

Менжинский колебался: садиться в машину с незнакомым водителем или нет? Он собирался попросить шофера предъявить удостоверение. Вот только Вячеслав упустил из вида, что любой документ можно подделать. Потому мне пришлось срочно вмешаться. Задвинув личность Менжинского на задний план, я сказал парню:

— Подожди-ка еще немного, я забыл важный документ.

После чего, развернувшись, вернулся в здание, приказав дежурному срочно соединить меня с начальником гаража. Но, к моему удивлению, постоянный водитель, с которым я ехал еще этим утром, действительно, заболел. За час до обеда он почувствовал себя плохо и сказал начальнику, что, видимо, отравился маринованными грибами, которые поел накануне. Он был тут же отправлен в поликлинику. А кандидатуру подменного водителя, действительно, согласовали с Карлом Паукером. Получалось, что сразу же после нашего разговора Паук сработал очень оперативно, взяв на контроль не только установку поста в подъезде, но и общее обеспечение охраны председателя ОГПУ. Вот только не предупредил, гаденыш. Самоуправство, конечно, в некотором роде, пусть и ради безопасности.

Я сразу поинтересовался, что это за парень такой Сергей Тихомиров. Оказалось, что он коренной москвич 1898 года рождения мещанского происхождения и участвовал в Первой мировой войне. Пошел он на фронт добровольцем. Причем, служил в особом пластунском батальоне, бойцы которого занимались разведкой и диверсиями в тылу врага. Вступив в партию большевиков сразу после Октябрьской революции, Тихомиров сражался и на фронтах гражданской, дослужившись до командира роты. Во время освобождения Крыма от войск Врангеля он был тяжело ранен, долго лечился, а, вылечившись, устроился водителем в ВЧК.

Раз сам Паукер рекомендовал его, значит, этому Сергею точно можно доверять. От сердца отлегло, и я уже совершенно спокойно уселся на заднее сидение «Паккарда». Машина тронулась, заурчав мотором. А водитель не задал ни единого вопроса. Он, наверняка, догадался, что я возвращался не из-за своей забывчивости, а ради того, чтобы проверить его. Впрочем, вида парень не показывал, а просто внимательно смотрел на дорогу. Я поинтересовался:

— А оружие у тебя есть, боец, на всякий случай?

— Всегда под руками, товарищ Менжинский, — ответил Сергей, достав свободной от руля правой рукой из-под пассажирского сидения и продемонстрировав, приподняв, не какой-нибудь пистолетик, а самую настоящую «чикагскую пишущую машинку», пистолет-пулемет Томпсона, знаменитый «Томи-ган» с дополнительной рукояткой под стволом, полюбившийся американским гангстерам. Но, этот экземпляр отличался от классического образца коробчатым магазином и снятым прикладом, что делало американский автомат гораздо более компактным.

Память Вячеслава подсказывала, что в 1924 году для ОГПУ тайно закупили партию этого нового оружия образца 1923 года при посредничестве советского представительства в Мексике. Мне, конечно, было интересно, как Сергей собирается вести огонь из такой «волыны» одной рукой, одновременно удерживая машину на дороге. Отдача у этого автомата, сделанного под патрон калибром 0,45 дюйма, была неслабая. Не самый лучший вариант в стесненном пространстве автомобильного салона. Но, я не стал ничего говорить, подумав, что раз Паук решил выдать Сергею не какой-нибудь «Наган», а весьма солидный ствол, значит, парень обучен с ним обращаться на хорошем уровне.

Убедившись, что опасности нет, я отполз в свой уголок черепной коробки, снова предоставив личности Менжинского полную свободу действий. И он сразу полез в портфель за папиросами, а потом, приоткрыв окошко в машине, с наслаждением затянулся. Я не стал мешать, потому что сегодня это была всего вторая папироса за день. Прогресс в деле уменьшения никотиновой зависимости организма и так уже впечатлял.

Пока Вячеслав курил, я рассматривал его глазами Москву 1928 года. Мы отъезжали с Лубянской площади, переименованной в 1926 году в площадь Дзержинского, по Лубянскому проезду. Затем миновали площадь Ногина и по Ногинскому бульвару выехали на Москворецкую набережную. Потом, свернув на мост, переехали на другой берег замерзшей реки и поехали по Пятницкой в сторону Добрынинской площади, уже оттуда выехав за пределы Садового кольца и покатив по Серпуховскому шоссе.

Начало января предполагало праздничное настроение горожан. И оно у них явно имелось, несмотря на полное отсутствие каких-либо праздничных мероприятий со стороны властей и разгар рабочего дня, народу по улицам сновало достаточно много. Женщины тащили сумки с покупками, а некоторые мужчины явно были пьяны, шли неуверенно, пошатываясь. Иногда кто-нибудь из них падал, да так и лежал на снегу, пока милиционеры не подбирали его. Надо сказать, что милиция дежурила на каждой улице, а на всех оживленных перекрестках вместо светофоров стояли регулировщики.

Нельзя сказать, что в городе ощущался недостаток транспорта. Трамваев попадалось довольно много. Были даже примитивные автобусы. Попадались на глаза и грузовички. Многочисленные телеги ехали в разные стороны. А вот легковых автомобилей встречалось маловато. Но и они, конечно, имелись. Впрочем, плотных логистических потоков в Москве пока не наблюдалось, до настоящих транспортных пробок было еще очень далеко. Снег на городских улицах оказался вычищен благодаря беспрерывным усилиям дворников, работающих в три смены.

Высоток в 1928 году в столице еще не настроили, но зато пока уцелели многие церковные сооружения. Даже Храм Христа Спасителя, который взорвут через три года, все еще стоял на своем месте. Кое-где попадались красные агитационные растяжки с белыми буквами: «Да здравствует социализм!», «Ленин всегда с нами!», «За всемирное братство трудящихся!», «Знания — народу!», «Слава большевикам!». Повсюду висели неказистые вывески: «Мосшвейторг», «Мосрыбторг», «Развесной чай», «Булочная», «Молочная торговля», «Моссукно», «Табак и галантерея», «Кофе, чай и сахар», «Аптекарские товары», «Чайный магазин», «Мосфотография», «Мосхлеб», «Хлебопродукты», «Бакалейная», «Мосмясо», «Мосмыло», «Мука и крупа», «Артель хлебопеков», «Мосмебель», «Артель диванов и комодов», «Детские товары», «Артель Мособувь» и тому подобные. Москва этого времени оказалась совсем не такой большой. В ней проживало всего два миллиона двести тысяч горожан. Никаких кольцевых автодорог еще и близко не намечалось к строительству и даже к планированию, а сразу же за железнодорожным кольцом город заканчивался, переходя в незастроенные пустоши.

По прямой в южном направлении от Лубянки до дачи в Горках было километров тридцать. Но, это теоретически, по карте, а по улицам и дорогам получалось гораздо дальше. Ехали мы значительно дольше часа. Наконец-то проехали железнодорожный мост и затем еще один мостик. После чего машина повернула налево на узкую дорогу, ведущую к деревне Горки, где размещалось бывшее имение Рейнбота, ставшее последним пристанищем для Ленина.

Сугробов за последние дни намело немало, но, на всем протяжении дороги трудились неутомимые дворники, вовремя разгребая снег. Менжинский знал, что со времен нахождения Ленина в Горках дорога туда поддерживалась в рабочем состоянии даже в самые снежные зимние месяцы. Добились этого очень просто, поселив вдоль дороги множество трудолюбивых дворников с их семьями, которые и должны были круглосуточно следить за состоянием шоссе каждый на своем участке. Вскоре и сотрудников ОГПУ с их семьями тоже начали селить подобным же образом вдоль правительственных трасс ради охраны. Карл Паукер подсказал эту идею Сталину, и она пришлась вождю по душе. Так что путь в Горки отнюдь не был рискованным. Впрочем, нападений все равно нельзя было исключать, как и в любом ином месте. Ведь даже самые лучшие телохранители бессильны против меткого стрелка, который умеет точно попадать в цель издалека.

По мере приближения к пункту назначения, Менжинский пустился в воспоминания. Заодно и я просматривал их вместе с ним, тем более, что воспоминания напрямую касались того места, куда мы ехали. Похоже, что переселение Ленина в Горки произошло не только по причине болезни вождя, а еще и из-за политических интриг. Все началось даже еще раньше, чем Фанни Каплан выстрелила в Ленина. Ведь у этой Фанни, которая была подругой сестры Якова Свердлова, до этого случился роман с младшим ленинским братом Дмитрием. Она входила в ближний круг, потому и смогла совершенно спокойно приблизиться к вождю.

И кто знает, не использовал ли ее тот же Свердлов? Не просто так же Яков прибрал к рукам к концу восемнадцатого года большинство рычагов власти? Уже в ноябре 1917 года он стал Председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета, то есть, фактически, правителем Советской России. Да еще и занял должность Председателя Центрального Комитета партии большевиков. А после покушения на Ленина сделался, к тому же, и временным Председателем Совета народных комиссаров. Хотя на публику Свердлов не уставал повторять, что проводит в жизнь решения Ленина, на самом деле, Яков самостоятельно решал в какой последовательности проводить то или иное ленинское решение. Стоит ли делать это сразу или отложить на потом? Так что мотив убрать Ленина у Свердлова точно имелся.

Да и потом, когда Ленина уже переселили из Кремля в Горки, и он пошел на поправку, Свердлов не очень-то спешил возвращать вождя в столицу, затеяв ремонт его кремлевской квартиры. Яков же занял в это время ленинский кабинет. Но, доказательств подготовки убийства вождя Свердловым не было. Впрочем, не было и четкого представления о том, почему сам Свердлов умер вскоре после того, как Ленин вернулся в Кремль. Официально заявили заражение гриппом-испанкой в тяжелой форме, как причину смерти. Но, было ли это так на самом деле? И не был ли Свердлов отравлен по поручению Ленина? Этого никто не узнал, поскольку никакого расследования не проводилось. Одно казалось совершенно очевидным: те люди, которые делали революцию, друзьями являлись лишь с виду. На самом деле, в политике никаких друзей не существует, а есть только интересы. И Менжинский об этом хорошо знал. Как бы там ни было, а именно Свердлов дал указание тогдашнему коменданту Кремля Павлу Малькову подобрать Ленину дачу не слишком близко к Кремлю.

Все это выглядело странновато. Ведь этот же самый Мальков уже через сутки отвез подозреваемую с Лубянки в Кремль, а потом и лично пристрелил Фанни Каплан 3 сентября 1918 года во дворе авто-боевого отряда за аркой девятого корпуса Кремля, всего через трое суток после покушения на Ленина. И действовал Мальков по устному указанию все того же Свердлова, переданному через представителя ВЦИК Аванесова. Причем, труп террористки, которую на самом деле звали Фейга Хаимовна Ройтблатт, по указанию Свердлова Мальков сразу сжег в железной бочке. Они явно что-то хотели скрыть. Может быть, что показания из этой Фанни добыли пытками, заставив ее взять вину на себя? И как это все согласуется с первыми словами Ленина, сказанными им после покушения? А Ленин тогда первым делом спросил, поймали ли уже ЕГО, то есть, стрелявшего мужчину.

Довольно примитивный автомобиль не обладал достаточно мягкой подвеской. А дороги совсем не походили на автобаны. И к концу поездки у Менжинского снова вовсю разболелась спина. Я опять попробовал подкачать к очагу боли энергию, но, с удивлением обнаружил, что после процедуры, когда боль в спине все-таки удалось заглушить, сильно разболелась голова. Похоже, пытаясь перекачивать энергию из одного участка организма в другой, я несколько переусердствовал. К тому же, я еще не научился пополнять эту самую биологическую энергетику из внешней среды. Целитель из меня получался неважный.

Пока ехали, распогодилось. И снег больше не падал. Наконец-то деревню Горки мы объехали с юга, и впереди за полем показался лесопарк, разбитый вокруг усадьбы. Парк был таким же старым, как и сам дом. В XVIII веке на этом месте построили свое имение дворяне Спасителевы. Им принадлежали окрестные поля и две деревни: Вышние Горки и Нижние Горки. Потом имение перекупили Дурасовы, переделали все на свой вкус и разбили парк в 1803 году. Затем какое-то время имением владел сенатор Писарев.

После имение несколько раз перепродавалось. И получилось так, что перед революцией оно принадлежало московскому градоначальнику генерал-майору Анатолию Анатольевичу Рейнботу с его последней женой Зинаидой Григорьевной, вдовой мецената Саввы Морозова. Она, как говорили, была симпатичной женщиной бальзаковского возраста, известной в кругах московской элиты, одевавшейся дорого и модно. Ради нее Рейнбот развелся с прежней женой Марией Александровной, бросив ее с двумя сыновьями. Рейнбота в 1918 году расстреляли, а его жену просто выселили, национализировав собственность. Правда, поскольку Ленин заехал в Горки довольно скоро после процедуры национализации, имущество усадьбы разворовать не успели. И почти вся обстановка сохранилась целой. Даже прежняя прислуга еще не успела разбежаться.

Так получилось, что за пару лет перед национализацией, разведясь с Рейнботом в 1916 году, Зинаида Григорьевна получила имение в Горках в свою полную собственность. И она распорядилась привести усадьбу в порядок, затратив огромные суммы денег на то, чтобы высадить в Горках полтысячи яблонь, три сотни вишневых деревьев, полторы сотни кустов черной смородины, множество кустов смородины красной, крыжовника и малины. На грядках и в парниках выращивались огурцы, помидоры, кабачки, перец, баклажаны, цветная и простая капуста, лук, чеснок, морковь и картофель. В оранжереях цвели орхидеи, розы, хризантемы, цикламены и гелиотропы. В кадках росли настоящие веерные пальмы, которые летом выносили для украшения сада, а в холодное время года убирали в теплые помещения. И только немолодая уже женщина вложила деньги в свое имение, рассчитывая, что сады и огороды прокормят ее в старости, как приехали комиссары и все у нее отобрали. А она так мечтала открыть в Горках садоводческую артель! Но, времена наступили страшные, экспроприаторы свирепствовали, и женщина еще радовалась, что, хотя бы, не расстреляли, как многих ее знакомых и родственников.

Первой из-за деревьев высунулась желтая водонапорная башня, и вскоре «Паккард» остановился перед воротами хозяйственного двора усадьбы. Дворники косились на машину, но продолжали убирать снег, а закрытые ворота охранялись красноармейцами, вооруженными винтовками. Водитель сразу же прокричал им, что приехал товарищ Менжинский. Охрана, похоже, была предупреждена Бокием, потому что красноармейцы сразу кинулись открывать. Проехав по длинному хозяйственному двору, Сергей Тихомиров припарковал автомобиль перед фасадом с колоннами рядом с другими автомобилями и, заглушив двигатель, вышел, чтобы открыть дверцу, выпустив из салона начальника.

Выбравшись из машины, Менжинский вздохнул полной грудью. Воздух за городом был чистым, хотя и морозным. А в ясном небе солнце уже опускалось за деревья на западе. Дом выглядел небольшим сельским дворцом российской знати, украшенным шестью колоннами по фасаду, окрашенными в белый цвет, с классическим треугольным портиком над ними. Между колоннами на втором этаже находился просторный балкон. А справа и слева от хозяйского дома располагались два немаленьких флигеля, представляющих собой полноценные двухэтажные здания. Хотя эта усадьба никуда не делась и в двадцать первом веке, сделавшись ленинским музеем, но я, к своему стыду, никогда прежде не бывал в этом месте.

А навстречу из застекленной двери подъезда вышел сам Глеб Бокий, улыбнувшись и сказав:

— С приездом, Вяча, проходи!

Внутри горел электрический свет в хрустальных люстрах. В просторном холле Вячеслав Менжинский повесил пальто и шляпу на вешалку, после чего пошел следом за Глебом, который проговорил, пока шли:

— Тут они, понимаешь ли, до сих пор празднуют Новый год!

— Кто они? — уточнил Менжинский.

— Ульяновы, — ответил Бокий.

И, действительно, из гостиной раздавались звуки пианино и веселый смех. Вспомнилось, что Ленин, когда жил в Горках, каждый раз устраивал новогодние празднования. Последнее состоялось незадолго до его смерти, на Рождество 25 декабря 1923 года. В тот день, чтобы развлечь Ленина, водить хороводы вокруг елки в усадьбу даже приглашали детей обслуживающего персонала и местных жителей. Сам Ленин уже не мог праздновать по причине ухудшения здоровья. Он просто сидел в своем кресле и смотрел на праздничную суету, которую любил.

Тогда еще официальных запретов новогодних праздников в Советском Союзе не было. Они начались лишь после смерти вождя. Но, несмотря на поднятую властями волну осуждения новогодних традиций, почему-то именно дату католического Рождества оставили в календаре нерабочим днем еще на несколько лет. Хотя, учитывая политику воинствующего атеизма, это казалось весьма странным. Возможно, этот праздничный день в календаре не отменяли в память о том, что Ленин и его соратники-революционеры, прожившие долгое время в эмиграции в Европе, охотнее всего праздновали именно эту новогоднюю дату.

Несмотря на то, что на католическое Рождество нерабочий день сохранялся, со всеми остальными проявлениями традиционных новогодних праздников новые советские власти боролись беспощадно. Даже не столько из-за их буржуазного и религиозного характера, как они объявляли официально, сколько по причине резкого падения производительности труда по всей стране в долгие новогодние праздники. Сама же новогодняя елка и все атрибуты, сопутствующие ей, во второй половине двадцатых годов стали считаться классово вредным пережитком прошлого. Советский атеизм решительно наступал на старые традиции.

Но, в усадьбе Горок, похоже, никто не считал новогодние празднования чем-то плохим. Потому что в гостиной стояла замечательная зеленая новогодняя красавица-елка ростом не меньше трех метров, пахнущая смолой и хвоей, и украшенная не только елочными игрушками и красной звездой наверху, но и самыми настоящими разноцветными электрическими гирляндами. А вокруг праздничного дерева собралась не только семья покойного вождя, а и дети обслуживающего персонала. Сестра Ленина Мария Ильинична Ульянова, незамужняя поседевшая брюнетка с большим лбом и тяжелым подбородком, которой уже было под пятьдесят, водила с ними хоровод вокруг елки и пела почему-то «Варшавянку». Совсем, конечно, недетская песенка. Но, тем не менее, все присутствующие весело подпевали.

Старшая сестра Анна Ульянова-Елизарова, овдовевшая в 1919 году, сидела за столом вместе с младшим братом Ленина Дмитрием, мужчиной пятидесяти трех лет, похожим на покойного вождя не только чертами лица, но и характерной лысиной. Его жена, сорокапятилетняя Александра Федоровна, держала на коленях маленькую двухлетнюю дочурку и кормила ее угощениями, выставленными на большом столе в красивом фарфоровом сервизе поверх белой скатерти. Вдова Ленина Надежда Константиновна Крупская тоже присутствовала на семейном торжестве, сидя отдельно в кресле. А одна из горничных, трое детей которой тоже участвовали в празднике и водили хоровод вместе с ленинской сестрой, создавая атмосферу веселья вместе с другими детьми прислуги, которых пригласили ради создания праздничной атмосферы, играла на пианино.

— А чего это они празднуют именно сегодня, ведь православное Рождество будет только в субботу? — тихо поинтересовался Менжинский у Бокия.

Тот ответил шепотом:

— Просто им именно в этот день оказалось удобно собраться вместе. Все же работают.

Действительно, Дмитрий Ильич работал врачом в Санитарном управлении Кремля, Мария Ильинична — в редакционной коллегии газеты «Правда», Анна Ильинична совмещала трудовую деятельность в Институте Ленина с работой в журнале «Пролетарская революция», а Надежда Константиновна и вовсе состояла при власти. С 1924 года она работала в Центральной контрольной комиссии, а с 1927 года состояла даже в Центральном Комитете партии. Крупскую взяли в ЦК после того, как она публично отреклась от партийной оппозиции. А ведь на XIV съезде партии большевиков в декабре 1925 года Надежда Константиновна выступила в защиту соратников Ленина Григория Зиновьева и Льва Каменева, которые пытались бороться против чрезмерного укрепления влияния Сталина. Тогда Сталин назвал выступление Крупской на съезде «чушью», после чего на нее обрушили критику со всех сторон. И вышел серьезный скандал, потому что Крупская в ответ публично заявила, что, раз ее так раскритиковали, то готова уехать в Великобританию. Чтобы замять скандал, Сталин тогда смягчил свою позицию по отношению к Крупской, даже порекомендовав вдову Ленина в ЦК после того, как она публично признала свои заблуждения на следующем съезде.

Когда Менжинский вошел и поздоровался, все, конечно, насторожились. Музыка стихла. Петь перестали. Хоровод остановился. Замерли даже дети. А Крупская спросила первой:

— С чем пожаловали, Вячеслав Рудольфович?

— Праздник нам решили чекисты подпортить, как я понимаю? — поддержал ее Дмитрий Ульянов.

Вместо ответа Менжинский тоже спросил:

— А вам Глеб Иванович разве не сказал, по какому мы делу?

— Вы что же, хотите и на нас уплотнение жилищных фондов распространить? — спросила Анна Ильинична.

Менжинский кивнул:

— Именно так. Вы же знаете, что этот процесс идет по всей стране. И принято решение, что и государственные дачи настала пора уплотнять. Сюда будет подселена семья одного известного человека.

Глаза Дмитрия округлились от удивления, и он пробормотал:

— Куда сюда? Прямо в этот дом?

— Нет, не переживайте, в Северный флигель. С соседями вам будет даже повеселее, да и охрану значительно усилим, — попытался успокоить ленинское семейство Менжинский.

— А сколько их? И кто это? — поинтересовалась Крупская.

Менжинский ответил:

— Я прямо сейчас имена назвать не могу. Это пока государственная тайна. Но, не беспокойтесь. Люди известные. Уже скоро они будут здесь. Их совсем немного. Небольшая еврейская семья.

Крупская и Дмитрий Ульянов некоторое время после известия об уплотнении возмущались. Причем, Надежда Константиновна грозилась все выяснить завтра же у самого Сталина. Впрочем, никакой особенной агрессии семейство не проявляло. Все они были достаточно хорошо воспитанными людьми. Высказав чекистам свои претензии, они даже позвали их присоединиться к празднованию Нового года, но Менжинский и Бокий поблагодарили и отказались от предложения.

Вдвоем они вышли из усадьбы и направились к Северному флигелю, который как раз убирала целая бригада дворников, выметая пыль и моя полы. Несмотря на некоторое запустение, в комнатах флигеля сохранилась вся необходимая мебель, пусть и не такая роскошная, как в самой усадьбе. Так что для проживания помещения вполне были пригодны. Менжинский даже обратил внимание на большую волчью шкуру, распростертую на полу в одной из комнат в качестве коврика. Дворники, состоящие законспирированными сотрудниками ОГПУ, которым Глеб Бокий поручил уборку и которые с этого дня должны были постоянно патрулировать территорию и вести наблюдение под видом круглосуточной заботы о чистоте, уже прогрели внутреннее пространство здания, заранее затопив печи перед генеральной уборкой. Дворницкое дело все они тоже знали совсем неплохо, хотя каждый прошел войну, а то и две, отлично умея обращаться и с оружием. Каждый из них имел и табельный «Наган», спрятанный под зимней одеждой.

Вообще-то усадьба была оборудована достаточно хорошо. Имелась в ней и прямая телефонная связь с Москвой, и внутренний коммутатор, и своя котельная, и собственный водопровод с насосами и с утепленной водопроводной башней, и даже своя локальная канализация. А вся сантехника была импортной. В отличие от Южного флигеля, где постоянно проживала прислуга, Северный флигель считался гостевым. Но, поскольку это здание давно стояло закрытым, его зимой не отапливали до последнего момента, а водопровод, идущий к флигелю, был на зиму перекрыт. И теперь трудолюбивые дворники, которые не были обыкновенными дворниками, растопив обычные печи, возились еще и с трубами в подвале, надеясь поскорее подать во флигель воду.

Чтобы не дышать пылью, быстро все осмотрев внутри здания, подготавливаемого к переезду Троцкого, Менжинский, вышел на мороз вместе с Бокием. Они подошли к балюстраде смотровой площадки, откуда с холма, на котором стояла усадьба, было хорошо видно в прозрачном воздухе, как закат золотит далекие окраины Москвы. И Вячеслав сказал:

— А тут все не так уж и плохо, как я погляжу. Так что, Глебушка, предлагаю приступить к решающей фазе операции «Селезень» прямо завтра с утра. Не стоит ждать, пока слухи начнут расползаться.

Бокий тут же согласился, не преминув зачем-то упомянуть, что на территории Горок, прямо в лесопарке, окружающем усадьбу, находятся древние могильные холмы знатных воинов вятичей, которые, по его мнению, охраняют это место от всякой нечисти вместе со старыми дубами, которым много сотен лет. Впрочем, что еще можно услышать от человека, увлекающегося эзотерикой? Правда, курганы эти секретом и не были. Еще те, кто делал планировку при строительстве усадьбы, обратили на них внимание, проложив главную аллею мимо холмиков. И потому здесь дорожка в парк начиналась не от главного здания, а как раз со стороны Северного флигеля.

Бокий рассказал, что в этой местности существовало предание, будто бы первым владельцем имения был некий итальянский монах Сальватор, обладающий даром целительства. И он поселился в Горках еще при царе Иване III, потому что почувствовал какую-то особенную энергетику, которая помогала лечить людей. И исцелил он, якобы, даже самого царя. Поэтому и дали, мол, этому монаху прозвище «Спаситель», а потом царь утвердил для него фамилию Спасителев, наделив самого монаха и его потомков дворянством.

Слушать сказки Глеба Вячеславу всегда было интересно, но солнце уже почти зашло за горизонт. И скоро должна была опуститься на мир темнота. А дорога предстояла неблизкая. Потому, вынеся решение, Менжинский не стал задерживаться, а, дав Бокию последние необходимые распоряжения, пошел к машине, попросив водителя ехать обратно в Москву другим путем, по Каширскому шоссе. Вячеслав надеялся, что, может быть, дорожное покрытие там будет получше, и больная спина пострадает меньше.

Пока мы стояли рядом с балюстрадой, я, наслаждаясь закатным видом, открывающимся с холма, и слушая россказни Бокия о местах силы, пытался что-нибудь почувствовать, уловить какую-нибудь энергию, какой-то невидимый поток не то праны, не то маны, не то просто какой-нибудь магии. Я даже не знал, как это энергетическое явление называется, тем более не представлял, как оно ощущается. Но, что-то же должно было быть, раз Бокий утверждал, что место необыкновенное? Я же теперь целитель, значит, экстрасенс в какой-то мере? Или нет? Но, наверное, хреновый экстрасенс, раз ничего так и не почувствовал, кроме того, что дышится здесь получше, чем в городе. Но, такое и любой другой почувствует, целителем для этого быть точно не надо.

В сущности, за всю эту поездку я не высовывался, а лишь наблюдал, предоставив действовать личности Менжинского. Ведь я ничего почти не знал о семействе Ульяновых. Да и общаться с ними, конечно, у Вячеслава с его вежливой манерой разговора получалось гораздо лучше. Чего он хорошо умел, так это поддерживать общение в интеллигентской среде. Правда, когда поехали обратно, и он снова потянулся к своему портфелю за папиросой, я все-таки не удержался, сделав замечание:

— Не нужно сейчас курить, постарайся потерпеть, хотя бы, до конца поездки. Борись с собой. Нужно вырабатывать в этом отношении силу воли. Ты чекист, или кто?

— Как же ты надоел, шизофрения! — мысленно высказался Менжинский, но от портфеля руку все-таки убрал, причем, мне даже не потребовалось на этот раз наказывать руку судорогами, поскольку процесс уменьшения количества суточных затяжек пока шел успешно.

Каширское шоссе тоже не отличалось хорошим дорожным покрытием. Асфальт уже применяли давно, но вот его качество пока оставляло желать много лучшего. К тому же, снег снова пошел, быстро запорошив колдобины и сделав их незаметными в тускловатом свете фар. Никаких фонарей вдоль шоссе не имелось, а тут еще мотор «Паккарда» забарахлил внезапно, когда до городской окраины осталось совсем немного, какая-нибудь пара километров. Вскоре мотор и вовсе заглох, и автомобиль остановился.

— Похоже, машина сломалась, — констатировал водитель.

— Так попробуйте починить, — сказал Менжинский.

К этому моменту мы уже проехали снеговую тучу, оставив ее за спиной. Теперь над нами оказалось чистое небо. Но, усилился ветер, и вдоль шоссе летела поземка. Да еще и мороз крепчал к вечеру. Впереди по направлению к городу просматривался какой-то перелесок, деревья которого темнели на фоне подсвеченного электричеством города и ясного зимнего неба, усыпанного звездами. На дороге было темно и пусто, и никакого встречного транспорта нигде не виднелось. Даже все дворники куда-то попрятались.

И я в тот момент подумал о том, что необходимо будет оснастить машину Председателя ОГПУ радиостанцией. А еще лучше, чтобы ездил он с кортежем. Тогда всегда будет возможность пересесть в другую автомашину. Но, сейчас оставалось лишь надеяться, что Сергей Тихомиров сумеет починить мотор. Водитель возился долго, но ничего у него не выходило, хотя набор инструментов имелся, и парень даже запитал от аккумулятора лампочку-переноску, ковыряясь в двигателе при ее тусклом свете.

— Что ж, товарищ Менжинский, видно придется нам с тобой топать пешком, — сказал я мысленно, обращаясь к личности Вячеслава.

— Отстань, шизофрения, и без тебя тошно, — ответил он и все-таки закурил папиросу на почве стресса.

И я на этот раз даже не стал возражать, потому что ситуация, действительно, не внушала оптимизма. Пальто и шляпа, надетые поверх костюма, да лакированные туфли явно не предназначались для дальних прогулок пешком по морозу. А идти придется. Не оставаться же в неподвижной машине, салон которой промерзает с каждой минутой? Снаружи ледяной ветер бил в лицо, а Вячеслав даже не подумал утеплиться в дорогу, хотя бы, каким-нибудь шарфиком. Впрочем, я сам тоже хорош: не подсказал ему, не предупредил, что любая лишняя простуда при астме противопоказана.

Январская погода холодная, понятное дело. И вообще, надо бы вместо этого импортного пальтеца, рассчитанного на зиму в какой-нибудь Праге или Вене, завести шубу. Даже полушубок сойдет или дубленка. А вместо шляпы, как у чикагского гангстера, лучше бы надевать на голову пушистую меховую шапку-ушанку. Наша русская зима вокруг свирепствует, а не европейская. И надо срочно прекращать все это пижонство! Вон, шофер теплый серый вязанный свитер с горлом надел под кожаную куртку. Он, похоже, предусмотрительнее начальника.

Водитель старался. Он что-то крутил внутри мотора разными ключами, орудовал отверткой, пытался заводить двигатель кривой рукояткой, но, ничего не помогало. Наконец, Сергей доложил, что искры нет, потому что катушка зажигания, видимо, вышла из строя. Но, точно сказать можно будет лишь в автомастерской. Ясно было одно: исправить поломку на дороге не получится.

Парень предложил побежать за помощью. Вот только, сколько это займет времени, он не знал. Менжинский же не хотел сидеть один в холодном автомобильном салоне посреди сельской местности с портфелем, полным секретных документов, потому собрался дать водителю команду закрывать машину и сопровождать пешком к городу. Но, в этот момент вдалеке со стороны Москвы показался свет фар. Приближалась какая-то машина, такая же одинокая, как и наша.

Вокруг по-прежнему было безлюдно. По обеим сторонам от шоссе находились лишь пустоши, занесенные снегом. И нигде поблизости не виднелось никакого жилья, а только какие-то голые ветви кустов, торчащие из сугробов. Но, приближающийся автомобиль давал надежду, что мы все-таки доберемся до города довольно скоро. Ну кто же из советских граждан в здравом уме откажется помочь самому товарищу Менжинскому? Возьмут нас, конечно, на буксир. Потому дело оставалось за малым: дождаться, когда неизвестная машина поравняется с нами.

Вскоре автомобиль, действительно, притормозил напротив нашей машины. Сергей Тихомиров к этому моменту уже закрыл капот двигателя, убрал инструменты, оказавшиеся бесполезными, и вытирал руки ветошью. Менжинский же все еще оставался внутри на заднем сидении. Подъехавший автомобиль имел странноватый вид. Нос его был скошен назад, а решетка радиатора находилась не спереди, а сбоку. Когда этот драндулет поравнялся с нашей машиной, я заметил в свете фар, отраженном от сугробов по краям дороги, что внутри салона сидят четверо мужчин.

Двигатель подъехавшей машины продолжал работать, но дверцы ее распахнулись, и трое мужчин вышли на дорогу, а внутри остался только водитель. Хорошо рассмотреть их не представлялось возможным. Ведь фары машины с работающим двигателем светили в другую сторону. Тем не менее, свет, отраженный от сугробов, подсвечивал силуэты фигур в шляпах и пальто, подобных тем, которые так любил сам Менжинский. Одежда была дорогой и модной по здешним временам. Вряд ли такую носили представители рабочего класса. Так кто же это приехал?

— Товарищи! Нам нужна помощь, мотор заглох. Искры нет. Не возьмете на буксир? — сказал им Сергей Тихомиров.

— А мы не товарищи, — внезапно произнес один из троицы, который был пониже ростом и поплотнее, чем двое других.

— А кто же вы? — удивился Сергей.

И я заметил, как его рука сразу полезла за пазуху кожаной куртки, где у шофера, похоже, было припрятано чекистское удостоверение, а, быть может, еще и табельный «Наган». Одновременно водитель отступил за капот. Черт, что происходит? Кто же это? Может, какие-нибудь пьяные нэпманы? Но, на пьяных они, вроде бы, не походили, потому что двигались уверенно. Или это недобитые белые? А, может быть, какие-то террористы-подпольщики из монархистов, ненавидящие советскую власть? Кто еще мог бы высказаться так откровенно в советской стране, что он не товарищ?

Было заметно, что фигуры незнакомцев напряжены. И руки они тоже сунули в карманы. Странноватые позы, если собираешься помочь собратьям-автомобилистам на пустой дороге. Почувствовав неладное, Менжинский потянул руку к портфелю, желая вытащить оттуда свой «Браунинг». Но, с одним пистолетом против четверых вооруженных людей шансов, конечно, маловато. И тут уже пришлось вмешаться мне. Задвинув личность Менжинского на задний план, я потянулся через переднее сидение, решительно достав из-под него тяжелый пистолет-пулемет «Томпсона».

И сделал я это очень вовремя, потому что в этот самый момент как раз началась перестрелка. Все трое мужчин, вылезших из машины, почти одновременно повыхватывали из своих карманов короткоствольное оружие. Но, Сергей успел среагировать. Вовремя присев за капотом «Паккарда», он сразу начал отстреливаться из своего револьвера, прикрываясь двигателем. Но, парню не давали стрелять прицельно, обрушив в его сторону огонь сразу из четырех пистолетов. Потому что и водитель, открыв свою дверцу, тоже присоединился к перестрелке.

Пули забарабанили по передней части «Паккарда», и рассуждать о том, что это за бандиты такие отмороженные и об их мотивах напасть на дороге на одинокую машину, даже не выяснив, кому она принадлежит, стало некогда. Сергея могли убить любым следующим выстрелом! И эта мысль заслонила все остальные. Ни о себе, ни о Менжинском, я в тот момент даже не думал, а просто дал длинную очередь по нападавшим прямо через стекла салона, разбив их вдрызг пулями.

«Чикагская пишущая машинка» оказалась трудной в обращении. Сильная отдача буквально вырывала пистолет-пулемет из рук, и мне приходилось изо всех сил сжимать обе рукоятки, чтобы направлять ствол оружия. Но, точность все равно оставляла желать лучшего. Тем не менее, небольшое расстояние просто не позволяло сильно промахиваться при стрельбе очередями.

Когда я расстрелял весь магазин, пули сорок пятого американского калибра уже нашли цели. Все четверо напавших на нас перестали подавать признаки жизни. Они, наверное, даже не успели испугаться перед смертью. Трое лежали на снегу в нелепых позах, а шофер завалился внутрь салона автомашины. Я не знал, где у Сергея находился запасной магазин для «Томпсона», потому отложил это еще горячее после выстрелов оружие на пол автомобильного салона, вынув все-таки из портфеля «Браунинг».

Я не был уверен, что прикончил всех нападавших, но, выйдя из машины, визуально убедился, что бандиты уже не шевелятся. И только потом подошел к Сергею. Парня, похоже, все-таки зацепило. Он стоял на коленях, прижавшись левым плечом к простреленному переднему колесу нашего автомобиля и зажимая рану в правом боку левой рукой. Я помог ему подняться. Кровопотеря оказалась серьезной. Помимо правого бока, рана обнаружилась и на правой руке Сергея в районе бицепса.

Лихорадочно соображая, что же делать, я обратил внимание, что мотор бандитского автомобиля все еще работал. Да и колеса его остались целыми, поскольку я старался стрелять нападавшим в область груди. От пуль пострадал лишь салон машины, который прошило в нескольких местах навылет. А это могло означать, что ходовая часть все еще исправна. И, если это так, то трофейным автомобилем можно будет воспользоваться.

Ветер стих. И в морозном воздухе пахло порохом, автомобильным выхлопом, кровью и мочой. На снегу под телами людей, которых я только что застрелил, растекались мокрые пятна. Сергею пришлось помогать идти, потому что еще одна пуля, оказывается, прошив насквозь подкапотное пространство, угодила ему в икроножную мышцу правой ноги. Возможно, ему досталось бы и еще сильнее, если бы не массивный мотор «Паккарда», задержавший несколько пуль своим блоком цилиндров. Потому левая сторона у парня во время перестрелки все-таки оказалась под защитой. И, к счастью, в голову ему бандиты не попали.

Затащив Сергея на заднее сидение бандитского автомобиля, я раздел его, чтобы оказать первую помощь. Он постанывал от боли, но, сжимал зубы. Разорвав его же нательную рубаху, оказавшуюся под теплым свитером, я перетянул руку и ногу, а также сделал что-то вроде тампона на боку, где бандитская пуля прошла неглубоко через бок под ребрами. Все три раны оказались сквозными и не представляли угрозу для жизни парня, но, кровопотеря, конечно, была изрядной. Сергея била дрожь. Сняв свое заграничное пальто, я накрыл его, подоткнув полы. Больше я пока ничего не мог для него сделать. Возить с собой аптечку со всеми необходимыми препаратами для первой помощи у здешних автомобилистов, похоже, еще не вошло в привычку.

Вспомнив про свой начальственный портфель с секретными документами, я захлопнул заднюю дверь трофейного автомобиля, оставив раненого Тихомирова внутри него. Потом быстро перенес портфель из «Паккарда», прихватив и пистолет-пулемет, который спас нас, но уезжать с места происшествия пока еще было рано. Мне предстояло осмотреть трупы и собрать улики.

После того, как я накрыл своим пальто раненого, мороз щипал нещадно. Надо было поторопиться, тем более, что трупы на таком морозе скоро закоченеют, и одежду с них снять будет совсем непросто. А я все-таки рассчитывал позаимствовать у кого-нибудь из мертвецов пальтишко. Преодолевая отвращение, я начал с осмотра водителя, которому пуля снесла половину черепа. Впрочем, будучи в девяностые оперативником, видал я и не такое. Но, все равно, чувство мерзопакостности в подобных ситуациях никуда не девалось.

Внутри салона трофейной машины было темно, потому кровь и ошметки мозга не бросались в глаза. Но, весь интерьер, разумеется, был загажен. За ноги я выволок убитого шофера наружу. Подобрал и его пистолет, который упал туда, где находились педали. Это был «Маузер», серьезное оружие в умелых руках.

У второго покойника я забрал «Браунинг». Пистолет очень походил на тот, который постоянно таскал в портфеле Менжинский. У третьего убитого обнаружился обычный «Наган». А вот у четвертого, который говорил, что он не товарищ, оказалось два ствола. Рядом с трупом валялся «Штейер», австро-венгерский армейский пистолет «Steyr Hahn» образца 1912 года под патрон 9×23. А во внутреннем кармане на трупе я нашел еще и немецкий пистолет «Дрейзе» калибра 7,65 мм.

Меня заинтересовал выбор подобного импортного оружия. Может, это какой-то иностранный диверсант или шпион? Но, еще больше я удивился, когда посмотрел документы, найденные при убитых. У всех имелись удостоверения оперуполномоченных ОГПУ.

Неужели же Генрих Ягода так быстро подослал убийц? Но, откуда он мог знать, что Менжинский поедет этой самой дорогой? Или Бокий позвонил и предупредил? А, может быть, не сам Бокий, конечно, а кто-нибудь из его персонала, задействованного для операции в Горках? Я терялся в догадках, но версия покушения так и напрашивалась.

Хотя, не все детали произошедшего стыковались с ней. Например, непонятно было, почему они сразу не стали стрелять в пассажира, сидящего в салоне «Паккарда», а вместо этого вступили в перестрелку с водителем. Значит, они даже не рассчитывали, что пассажир в шляпе и в очках, сидящий на заднем сидении, может представлять для них опасность. Или, возможно, они собирались не убивать Менжинского, а захватить его, чтобы потом попытаться выбить какие-то важные сведения, например, секретные шифры других отделов, к которым Ягода не имел доступа? Но, тогда почему же они так глупо спалились в самом начале, заявив, что не товарищи? Я пока не мог этого понять.

Из всех убитых по размеру больше всего подходила одежда мертвеца с «Наганом». Пуля вошла ему под правый висок и вырвала на выходе левый вместе с глазом. И, разумеется, кровь и мозги забрызгали одежду. Тем не менее, я перевернул его и стянул пальтишко. Понимая, что занимаюсь самым настоящим мародерством, я старался об этом не думать, ведь речь шла о сохранении здоровья не только моего собственного, но и Менжинского, раз уж мы с ним оказались в одном теле.

Пока производил осмотр места происшествия, обратил внимание, что автомобиль оказался французским «Рено». Я никогда не садился за руль подобного раритета, но, к счастью, Менжинский имел необходимый навык. И я снова выпустил его на первый план. А он тут же взгромоздил за руль наше общее тело, нажав ногой на педаль газа, отчего автомобиль уверенно покатил в ночь.

Вскоре в свете фар показались трое мужиков с лопатами и в фартуках, надетых поверх зимней одежды. Это спешили дворники. Затормозив машину, Менжинский прокричал им:

— Товарищи, как ваши фамилии?

— А зачем вам? — спросил самый высокий из дворников.

Второй сказал:

— Мы выстрелы слышали. И спешим. А вы кто будете?

— А я, товарищи, Менжинский, председатель ОГПУ. На меня совершено покушение. Ранили моего шофера. Там, возле моей машины, четыре трупа. Ничего не трогайте до приезда наших сотрудников, только охраняйте место происшествия. И скажите, где тут ближайший телефон и врач какой-нибудь?

— Рязанов, — отозвался один.

— Пронько, — откликнулся второй.

— Чудинович, — представился третий, высокий. И тут же объяснил:

— Прямо по дороге половину версты проедете, да направо свернете, и еще через версту будет профсоюзный санаторий для передовиков и ударников труда. Там и телефон есть и врачи найдутся.

Мы тронулись дальше. Менжинский ехал осторожно, небыстро, объезжая любые подозрительные выемки, чтобы поберечь спину. В этот момент на заднем сидении пришел в себя Сергей Тихомиров. И он проговорил:

— Спасибо, Вячеслав Рудольфович, что жизнь мне спасли. Убили бы эти бандиты меня, если бы не вы.

— Не только тебя, но и меня бы убили. Так что я и себя защищал тоже. Не за что благодарить, — просто сказал Менжинский.

А Сергей проговорил:

— Это же я вас защищать был обязан. А вон как вышло. Даже не знал, что вы так хорошо оружием владеете.

— Вот и убедился, что и мы, старые чекисты, еще на что-то годимся, — усмехнулся Вячеслав.

До санатория удалось доехать без приключений. У ворот не была выставлена охрана, лишь сидел сонный вахтер-ветеран в отапливаемой каптерке с вертушкой. Но, услышав, что приехал сам Менжинский, он тут же засуетился и открыл ворота, хотя косился, конечно, на автомобиль с выбитыми стеклами и простреленными боками. Из кабинета главного врача санатория с немецкой фамилией Штиглиц, который, к счастью, в этот день задержался на службе дольше обычного, Вячеслав тут же позвонил Трилиссеру, коротко описав ситуацию.

Не прошло и часа, как сам начальник ИНО приехал в санаторий со своими оперативниками. Все это время замерзшего Менжинского отпаивали горячим чаем. И я, как мог, старался гнать энергию в больную спину, на которую тряская дорога и пережитый стресс подействовали совсем не лучшим образом. Пришлось даже улечься на койку, подложив под спину подушки, чтобы дать отдых позвоночнику и пить чай в положении полулежа.

Сергею Тихомирову в санатории сразу оказали всю необходимую медицинскую помощь, сделали инъекции, обработали раны, как положено, и разместили в палате. Врач сказал, мол, парню повезло, что вовремя перевязали, не допустив критической кровопотери. Потому никаких серьезных последствий для здоровья не ожидается, а ранения сами по себе не опасные. Ни внутренние органы, ни крупные кровеносные сосуды, ни кости не задеты. Значит, должен полностью выздороветь. Организм еще молодой, так что справится.

Когда Трилиссер, представившийся персоналу санатория, как Михаил Александрович Москвин, зашел в кабинет главного врача, то сразу же поинтересовался самочувствием Менжинского. Получив ответ, что все нормально, он распорядился, чтобы оба чекиста, сопровождающие его, встали у дверей кабинета главврача. А самого Штиглица вежливо попросили удалиться, потому что разговор предстоял секретный. Впрочем, пожилой доктор не стал возражать.

Оставшись наедине с Менжинским, Трилиссер доложил:

— По пути сюда мы осмотрели место происшествия. Но, кроме четырех трупов, пуль и гильз, ничего существенного не нашли. Ни документов, ни оружия. Кто-то забрал улики.

Менжинский признался:

— Я забрал. Потому что я же их и пристрелил. Не хотел, конечно, всех убивать. Надо было хоть одного в живых оставить, чтобы допросить. Но, так уж получилось.

Когда Вячеслав встал с койки, спина уже так сильно не болела. Благодаря моим скромным целительским усилиям, резкая боль отступила, перейдя просто в неприятное ощущение тяжести в спине и некой помехи, но это уже было вполне терпимо и позволяло передвигаться свободно. Подойдя к письменному столу главврача, Менжинский потянулся к своему портфелю, набитому сверх всякой меры, начав вытаскивать и выкладывать на столешницу перед Трилиссером трофейное оружие со словами:

— Вот все, что нашел там. Так что, товарищ Москвин, составьте бумаги, как полагается. Кстати, я еще и машину их позаимствовал, да и пальтишко с одного покойничка прихватил, а то своим пришлось раненого моего шофера накрывать. Тоже оформляйте, как вещественные доказательства.

— Лихо вы их всех положили, Вячеслав Рудольфович! — похвалил Трилиссер.

На что Менжинский сказал:

— Сработал эффект неожиданности. Они от меня точно подобного не ожидали, как и то, что внутри «Паккарда» автоматическое оружие окажется. Вот, этот автомат меня спас.

Вячеслав нагнулся и извлек из-под койки пистолет-пулемет «Томпсона», правда, патронов в нем не было. Трилиссер же во все глаза рассматривал целый арсенал: «Маузер», «Браунинг», «Наган», два довольно редких импортных пистолета, да еще и американский пистолет-пулемет в придачу. Но, больше, чем оружие, начальника ИНО заинтересовали удостоверения чекистов, найденные у нападавших. Он крутил их и вертел, посмотрел на свет электрической настольной лампы, даже достал из кармана лупу, проверив печати, затем вынес вердикт:

— Это подделки. Но, подделки качественные. Сразу не распознать. Да и бланки настоящие, в отличие от печатей. Похоже, эти люди занимались каким-то преступным промыслом. Иначе зачем им выдавать себя за наших сотрудников? Или же, их снабдил фальшивыми удостоверениями тот, кто послал на задание, чтобы ликвидировать вас.

Вячеслав проговорил:

— А знаете, товарищ Москвин, я вот не уверен, что это было именно спланированное покушение. Есть две детали, которые заставляют меня сомневаться. Когда они остановили свою машину возле нашей, мой шофер попросил их помочь с буксировкой, потому что в «Паккарде» заглох мотор. Так вот, парень обратился к ним «товарищи», а один из них тут же высказался, что, мол, «мы не товарищи». Ну, какой же профессионал в здравом уме будет сейчас так говорить, кроме совсем обнаглевших откровенных бандитов или каких-нибудь террористов из бывших белогвардейцев?

Трилиссер кивнул:

— Вы правы, Вячеслав Рудольфович. Настоящие ликвидаторы вообще не разговаривают. Они сразу стреляют.

Менжинский сказал:

— Вот и возникает вопрос, кем же они были? Да и вторая странность имеется. Они ввязались в перестрелку с моим шофером лишь после того, как тот полез за пазуху доставать свой «Наган». А в меня они вообще не стреляли. Совсем не учитывали моего наличия в машине. Видимо, увидев мою шляпу и очки, они решили, что я не способен к обороне. На профессионалов все это мало похоже. Сейчас главный вопрос — это установить их личности.

— Боюсь, что быстро провести идентификацию не получится. Документы же у них поддельные, а другие отсутствуют. Но, будем работать. Сверим отпечатки пальцев с дактилоскопическими картотеками. Проверим откуда взялся у них автомобиль. Найдем свидетелей, которые их видели. А то, что в вас они не стреляли, само по себе не доказывает, что это было не покушение. Возможно, им дали приказ взять вас живьем, — проговорил Трилиссер. И добавил:

— Их импортная одежда и вот эти пистолеты, австро-венгерский и немецкий, могут указывать на то, что есть какая-то связь с иностранной резидентурой. Тем более, что где-то же они достали подлинные бланки удостоверений ОГПУ? А это совсем не простая задачка. Поэтому я прошу, чтобы вести дело поручили моему отделу.

Вячеслав произнес:

— Разумеется, Михаил Александрович. Потому я и позвонил именно вам, а не кому-то другому. Это происшествие необходимо полностью засекретить. Никто из сотрудников других отделов не должен узнать ни об инциденте, ни о ведущемся расследовании. Сохраните все в тайне. Со всех, кто уже причастен в качестве свидетелей, возьмите дополнительные расписки о неразглашении. Я не удивлюсь, если, например, вскроется, что к происшествию причастен Генрих Ягода.

Трилиссер сверкнул глазами и проговорил:

— Кстати, хотел вам сообщить кое-что о нем. Ваше предположение о том, что Генрих приписал себе десять лет партийного стажа, подтверждается. Мои сотрудники уже нашли и опросили несколько свидетелей, которые показали, что никакой партийной работой в те годы Ягода не занимался. Осталось только найти подтверждающие бумаги в архивах, чтобы полностью доказать его ложь. Сейчас эта работа в самом разгаре. Думаю, на следующей неделе мой отдел будет располагать неопровержимыми доказательствами.

— Вы хорошо поработали, продолжайте в том же духе, — кивнул Менжинский.

Но, Трилиссер продолжал:

— И еще одна важная информация мне стала известна по поводу Генриха. Только сперва хочу убедиться кое в чем, чтобы зря не оговаривать его. Так вот, скажите пожалуйста, Вячеслав Рудольфович, докладывал ли вам Генрих Ягода о побеге двух ответственных сотрудников за границу в эти новогодние праздники?

— Нет, Михаил Александрович. Ни про одного сотрудника ОГПУ такой информации пока не имею, — честно сказал Вячеслав.

— Так вот, мне стало известно, что первого января сотрудник Народного комиссариата финансов СССР Борис Бажанов и внештатный сотрудник ОГПУ Аркадий Максимов нелегально пересекли границу с Персией и попросили там политическое убежище.

— Нет, мне об этом происшествии еще не докладывали. А куда же смотрели наши пограничники? — удивился Менжинский.

— Как выяснилось, вся застава нелегально праздновала Новый год и перебрала самогона, — поведал Трилиссер. Потом добавил:

— Мне об этом происшествии стало известно только от своей закордонной агентуры в Персии. Я тут же провел собственное расследование, направив надежных людей на места. Одновременно выяснилось, что этот Бажанов занимал до 1926 года должность секретаря ЦК, следовательно, он является чрезвычайно важным секретоносителем. А Ягоде, оказывается, по этому поводу звонили из Ашхабада уже второго января. Более того, Генрих сразу же дал распоряжение попытаться перехватить перебежчиков, направив на их перехват особый отряд пограничников. И, если он не докладывал вам, то есть все основания полагать, что Ягода пытался скрыть от руководства важную информацию.

— Хм, весьма интересно. Посмотрим, что он скажет, когда я спрошу его об этом завтра утром, — произнес Вячеслав. И добавил:

— А сейчас, Михаил Александрович, расскажите мне все подробности об этом деле с перебежчиками, чтобы я мог вести предметный разговор с Генрихом. Как такое могло получиться, что столь ценному сотруднику позволили оказаться в непосредственной близости от государственной границы, где он имел возможность перейти ее? И еще один вопрос. А вы сами почему мне сразу не доложили, как только узнали?

Трилиссер потупился. Последний вопрос явно застал его врасплох. Но, он, как опытный разведчик, тут же выкрутился:

— Вы меня простите, Вячеслав Рудольфович, но я не желал докладывать через голову Ягоды. Он же ваш первый заместитель, а не я. Да и делом этим именно он сразу и занялся. Потому я сначала решил перепроверить эту информацию. И потом, я же находился в уверенности, что вам Генрих уже доложил все, как положено, просто информация засекречена, как и положено. У нас же в ведомстве ни один отдел не должен знать подробности того, что делает другой. Тем более, некорректно прыгать через голову, если речь идет о высшем руководстве. Особенно, учитывая мою личную неприязнь к Генриху. Я подумал, что вы можете неправильно истолковать, если полезу докладывать выскочкой.

Что же касается этого перебежчика Бажанова, похоже, к побегу он готовился тщательно. Заранее начал готовиться, может даже за год. Причина, думаю, состоит в том, что обиженным он себя считал после увольнения из секретариата ЦК в 1926 году. Хотя оставался он при неплохой должности редактора «Финансовой газеты» и был избран в Высший Совет СССР по развитию спорта. Но, как видно, это его не слишком устроило, вот и ступил на путь предательства. Возможно, что он был завербован иностранной разведкой. Этот вопрос мои сотрудники сейчас выясняют. Правда, на данный момент доказательств нет. А вот на то, что человек этот весьма неустойчив в своей приверженности идеям коммунизма, обратил внимание пару лет назад даже Генрих Ягода. Именно его докладная записка Сталину и послужила поводом для увольнения. И, конечно, за Бажановым установили наблюдение. Так вот, когда этот Борис отправился в конце прошлого года в командировку в Туркмению, Ягода приставил к нему законспирированного сотрудника для негласного надзора, того самого Аркадия Максимова. Вот только Максимов тоже предал и сбежал вместе с Бажановым, вместо того, чтобы ликвидировать его при попытке побега за пределы Советского Союза.

— И как такой морально неустойчивый элемент, как этот Бажанов, вообще проник в ЦК? — спросил Вячеслав.

Трилиссер ответил:

— Очень просто. Он сначала втерся в доверие к Кагановичу. Писал за него статьи для прессы, став личным секретарем. Вот Каганович его и продвинул, порекомендовал на должность секретаря Оргбюро Центрального Комитета партии, а потом Каганович опять поспособствовал, чтобы Бажанова назначили секретарем Политбюро ЦК. И, фактически, он сделался правой рукой Сталина в делопроизводстве.

Менжинский сказал жестко:

— Раз уже сбежал, то примите все меры, чтобы немедленно ликвидировать предателя за границей, пока он не успел сильно навредить. Это как раз по профилю вашего отдела.

— Будет сделано, Вячеслав Рудольфович. Я дам задание Агабекову подготавливать ликвидацию.

Тут уже вмешался и я, услышав знакомую фамилию. Вспомнив, как Агабеков потерпел в этой затее фиаско, а потом и сам сделался перебежчиком, я сказал Трилиссеру:

— Агабеков не пользуется моим доверием. За ним самим надо бы наблюдение установить, чтобы в перебежчики не готовился. Так что, Михаил Александрович, лучше кого-нибудь другого пошлите с этим заданием. И перекройте путь из Ирана в сторону Индии. У меня есть предчувствие, что Бажанов направится именно в Индию под защиту англичан.

Когда Менжинский вместе с Трилиссером и под охраной сотрудников его отдела добрался до своей квартиры, время уже перевалило за полночь. В подъезде на этот раз горел свет, а возле него важно прохаживался дворник с лопатой, хотя снег и без того был тщательно вычищен с тротуара перед входом. Как только подъехала машина Трилиссера, он отправил вперед своего оперативника, чтобы проверить у дворника документы.

Карл Паукер постарался, установив круглосуточную охрану у квартиры председателя ОГПУ, как и обещал. За половину дня и вечер его сотрудники оборудовали дворницкую, а, на самом деле, законспирированный пост охраны. И, разумеется, дворники, дежурившие в этой дворницкой, тоже были не совсем дворниками. Человеку Трилиссера дворник предъявил соответствующее удостоверение. Не поддельное, а самое настоящее.

Тем не менее, сотрудник ИНО проверил и лестницу до самого верха, пока не убедился, что никакой опасности нет. Только тогда Менжинский распрощался с Трилиссером и, поднявшись на второй этаж, открыл свою квартиру. Он старался не шуметь, чтобы не разбудить домашних, но жена все-таки сразу почувствовала его и выскочила из детской навстречу. Повиснув на шее у Вячеслава, она поцеловала его и запричитала:

— Славочка, миленький, а я уже не знала, что и думать! Позвонила к тебе на службу, а там дежурный сказал, что не знает, где ты находишься. Представляешь, как я изнервничалась? И Рудик весь вечер плакал. Животик болел. Только сейчас его спать уложила!

Не желая посвящать Аллочку в подробности произошедшего, Менжинский сказал, что сильно задержался из-за того, что ездил инспектировать объекты. Впрочем, подобную версию сообщил он и Эльзе. Никто, кроме Трилиссера и его разведчиков, которые хорошо умели хранить тайны, не должен был узнать о перестрелке. Даже самому Сталину докладывать не следовало до выяснения. Ведь нельзя было исключать, что Ягода после той небольшой провокационной выволочки, которую устроил я Генриху, мог пожаловаться вождю, и решение о ликвидации Менжинского принял Сталин лично.

Ведь Ягода перехватил управление ОГПУ не просто так, а именно в интересах Сталина, который Генриху доверял больше, чем Менжинскому. Ведь Ягода был у Иосифа Виссарионовича на крючке. Как Генеральный секретарь партии большевиков, Сталин наверняка знал о приписках партийного стажа Генрихом. Потому этот человек и являлся тем, через кого партийный вождь жестко контролировал аппарат ОГПУ, взамен предоставляя самому Генриху некоторую свободу действий.

Теперь же стало и совершенно очевидно, что многое из оперативной информации проходило через Ягоду мимо Менжинского. Это было понятно хотя бы из того самого эпизода с побегом Бажанова, когда даже из полномочного представительства ОГПУ в Ашхабаде докладывали не лично Менжинскому, а Ягоде. И уже сам Генрих решал, говорить председателю ОГПУ сразу, или подождать, попробовав все исправить самостоятельно. Ведь, если бы тому особому пограничному отряду, который оперативно послал Ягода на перехват, удалось бы успешно перехватить перебежчиков, то и докладывать уже можно совсем в иной тональности. Во всяком случае, не как о непростительных ошибках чекистов, подчиненных Генриху, а, всего лишь, как о досадном инциденте с купированными последствиями.

Получалось, что факт искажения информации со стороны Ягоды уже нашел неопровержимое подтверждение, и это обстоятельство делало возможным поднятие вопроса его служебного соответствия на официальном уровне, на Коллегии ОГПУ. Факт побега Бориса Бажанова вместе с сотрудником ОГПУ, посланным Генрихом наблюдать и не допускать подобного — это отличный повод. А если еще и Трилиссер представит доказательства, что Генрих приписал себе десять лет партийного стажа, уличив его в прямом обмане руководства, этого хватит, чтобы сильно подвинуть Генриха вниз на лестнице карьеры. Не видать ему после этого никакого карьерного роста, потому что вопрос несоответствия занимаемой должности будет поставлен ребром.

Вот только, конечно, даже это не является основанием, чтобы Генриха расстреляли или даже посадили. Не наступили еще времена массовых репрессий. И подобное вряд ли сейчас допустит его самый влиятельный покровитель. Скорее всего, Иосиф Виссарионович решит перевести Ягоду на другую работу. Хотя, разумеется, тем самым, Сталин публично проявит степень своей поддержки подобных скомпрометированных людей, уронив свой собственный авторитет. Пойдет ли на это вождь? Как далеко он зайдет в оказании помощи Ягоде? А сам Генрих, наверняка, рассвирепеет и на этой почве может натворить какие-нибудь глупости, желая отомстить Трилиссеру и Менжинскому. И тогда на непродуманных действиях Ягоду можно будет и подловить, чтобы уже точно нашелся повод для более суровых мер против него. Вот и посмотрим, что из этого получится. Зацепки есть.

Сильно беспокоили, конечно, и мысли о сегодняшней перестрелке. Ничего о подобном покушении на Менжинского я никогда не читал. Значило ли это, что история уже начала необратимо меняться из-за моих действий? Или же просто инцидент на дороге настолько хорошо засекретили, что никакой огласки не последовало даже через многие десятилетия?

Но, я пока не склонен был переоценивать собственное влияние на исторический процесс. В конце концов, более или менее серьезным событием, к которому я оказался причастен за время после попадания, можно было назвать пока лишь одно: убеждение Сталина заменить Троцкому ссылку в Алма-Ату ссылкой в Горки. Или же это все-таки существенное изменение событий? Кто знает, что из этого получится, чем это грозит и как повлияет на развитие ситуации в стране?

Но, больше всего сейчас, конечно, не давали покоя мысли о стрельбе на дороге. Не каждый день подобное происходит: четыре неопознанных трупа и один раненый в перестрелке водитель ОГПУ! А если еще и выяснится, что это именно Ягода организовал, то тогда уж ему и вовсе несдобровать. Но, неужели же Генрих все-таки настолько глуп и прямолинеен, чтобы, получив небольшой втык от начальника, сразу пытаться его ликвидировать?

Наверняка, Ягоду немало удивило, что Менжинский внезапно объявил о своем выздоровлении и желании снова взять всю власть в ОГПУ в собственные руки. Но, это, все же, не повод для Генриха сразу же пытаться ликвидировать своего начальника. Или же Генрих все-таки думает по-другому? Может быть, имеется еще что-нибудь такое, что Генрих любыми путями пытается скрыть от Менжинского, не считаясь с ценой? Все эти вопросы крутились в моих собственных мыслях в том уголке черепной коробки, куда я отодвинул собственное сознание, пока Вячеслав ласкал свою молодую жену перед сном.

С этими мыслями я и задремал. Странное дело, но моя личность, хоть и была она теперь второй личностью Менжинского, но засыпала все-таки синхронно с первой, точно так же нуждаясь в отдыхе. Завтра предстоял непростой день. Помимо расследования происшествия на дороге, еще и переезд Троцкого в Горки предстояло организовывать.

Сон мне приснился еще более странный, чем в прошлый раз. Опять я находился в том же коридоре, в котором очутился сразу же после того, как мою прошлую жизнь прервал удар ножа. Но, на этот раз я уже не был настолько неподвижным, как раньше. Мог, во всяком случае, переводить взгляд по своему желанию, хоть и оставался, вроде бы, бестелесным. Во всяком случае, своего собственного тела я не видел, а, опустив глаза, рассматривал нижнюю часть коридора, где пол оказался не менее белым, чем потолок. Все здесь покрасили в один цвет, так получалось.

Впереди по-прежнему горел неяркий свет. Но, как оказалось, точно такой же свет и на примерно таком же расстоянии горел и сзади от меня по коридору. Я обрел способность свободно поворачивать свой обзор на все 360 градусов, причем, в любых плоскостях, словно бы сделался некой небольшой сферой с глазами.

— Приветствую тебя, Подопытный! — откуда-то заговорил уже знакомый мне голос невидимого экспериментатора.

— Может, ты все-таки уже покажешься? — спросил я.

— Почему бы и нет? — ответил он вопросом на вопрос.

И тут же в паре метров передо мной в коридоре возникло существо с крыльями за спиной, облаченное в серебристое сияние, которое равномерно распределялось вдоль тела некой светящейся аурой, распространяясь в пространство сантиметров на десять от фигуры световым полем неизвестной природы. Свет казался достаточно мягким, лишь вблизи кожи светящегося существа интенсивность свечения все-таки слепила, не давая возможности как следует разглядеть черты лица и анатомические подробности тела, или одежды, как не представляется возможным рассмотреть незащищенными глазами поверхность очень яркой электрической лампочки. Потому я не мог с уверенностью даже сказать, одетый он или голый.

— Да ты, оказывается, ангел, — удивился я. И тут же спросил:

— Ты что, живешь здесь?

Он проигнорировал мое удивление его обликом, так сильно похожим на ангельский, но остальное объяснил:

— Нет. Я тебе уже говорил, что место, где мы встречаемся, расположено между мирами, между пространством и временем. Сюда вы, люди, имеете возможность приходить лишь в своих снах, либо после смерти. А мы можем приходить сюда по своему желанию, когда захотим. Для связи между тобой и мной была выбрана именно эта точка контакта, потому что твоя сущность теперь привязана к этому месту. И ты каждый раз во сне будешь возвращаться сюда, контактируя со мной, если я захочу.

— А что, можешь и не захотеть? — спросил я.

На что он ответил:

— Пока эксперимент с твоим участием продолжается удачно, я буду регулярно приходить сюда, когда приходишь ты, как делегат для связи. Так, кажется, у вас называется подобная деятельность?

— Это радует, а то уже накопились к тебе кое-какие вопросы, — произнес я мысленно, поскольку голосом по-прежнему не владел. Ничего у меня в этом коридоре не было, ни тела, ни голоса, радовался пока лишь тому, что научился взгляд перемещать, вися на одном месте посередине непонятного коридора в параллельном мире.

— Спрашивай, — предложило светящееся крылатое существо.

И я задал вопрос прямо:

— Вот это нападение, которое сегодня произошло, кто подстроил?

Он ответил загадочно:

— Твой мир сопротивляется изменениям. И, чем более заметные изменения ты внесешь в события, тем сильнее будет и сопротивление. Поток исторических событий имеет свой собственный логос развития. Он старается следовать уже намеченным путем, а не иным. Этот событийный поток можно сравнить с мощным потоком воды, которая течет там, где уже проточено русло, а вовсе не там, где никакого русла еще нет, а просто какому-то малышу захотелось прокопать маленькую канавку в сторону, чтобы отвести туда воду. На тебя же возлагается задача пробивать новое русло потоку истории. И постарайся не дать ему смыть себя.

— Ну, раз получается, что я делаю столь серьезную работу, прокапываю новое русло для исторического потока, так выдай тогда подходящие инструменты. Не голыми же руками мне копать! А то много не накопаю, — проворчал я, понимая, что наглею.

Впрочем, грандиозность задачи, поставленной мне этим ангелом-экспериментатором, не только впечатляла своим размахом, но и пугала одновременно. Впрочем, он не возмутился, а спокойно произнес:

— Разумеется. Инструментами ты будешь обеспечиваться по мере успехов в нужных нам изменениях. Пока у тебя быстро развивается способность исцелять, но и другие способности добавляются по мере необходимости. Вот, посмотри, как изменились значения.

И действительно, перед моим взором опять вспыхнули красным надписи с цифрами, словно показатели в компьютерной игре: «Навык целительства 15 процентов»; «Активирован навык убеждения, 5 процентов»; «Активирован навык пополнения энергии, 5 процентов»; «Активирован навык ускоренной реакции, 5 процентов».

И тут проклятый телефонный звонок снова оборвал мое общение с загадочным экспериментатором, похожим, как выяснилось, на ангела.

Проклятый телефон снова разбудил всех домочадцев. А знакомый голос на другом конце провода, как ни в чем не бывало, бодро произнес:

— Доброе утро, Вячеслав Рудольфович! Простите, что вчера приболел. В поликлинике мне промыли желудок, и я выздоровел. Через минуту собираюсь выехать из гаража. Через четверть часа буду у вашего подъезда.

Звонил на этот раз прежний шофер Менжинского в такое время, которое и было условлено раньше. Уже несколько лет подряд он исправно выполнял для начальника функцию будильника. Утро начиналось, как обычно, словно и не было вчерашнего инцидента с перестрелкой и трупами. Вот только Вячеслав, разумеется, все помнил. Но, разговаривать с водителем о случившемся не собирался. Потому произнес в трубку:

— А на чем вы приедете? Вечером «Паккард» сломался на загородной дороге и был эвакуирован на стоянку спецмастерской. Поломка очень серьезная. Боюсь, что починят не скоро. И еще одно. Надеюсь, вас поставили в известность, что теперь вместе с нами ради усиления охраны в машине будет ездить дополнительный сотрудник с оружием?

Водитель отрапортовал:

— Так точно, товарищ Менжинский! Об усилении мер безопасности я предупрежден. Сотрудник с оружием ожидает меня в точно таком же «Паккарде» черного цвета, как и тот, что сломался. Выезжаю.

Аллочка за это время вскочила с постели и побежала к ребенку, который тоже проснулся и заголосил. Можно было бы, конечно, вместо громкого телефонного звонка завести какой-нибудь относительно тихий будильник, что позволит не вскакивать настолько резко. Но, проблему того, что домашние тоже просыпаются, это вряд ли решит кардинально. Чтобы не будить их, нужно тогда спать в другой комнате, оббив дверь в нее звукоизоляцией. А Менжинский, судя по всему, заморачиваться с этим не собирался.

Вячеслава вполне устраивал распорядок, сложившийся за годы службы. Женитьба на молоденькой Аллочке и даже рождение от нее сына в этом смысле не изменили для него ничего. Вернее, он сам не собирался ничего менять в своем привычном расписании, поскольку, конечно же, был эгоистом. Излишним нарциссизмом он все-таки не страдал, но всегда любил самого себя вполне достаточно для того, чтобы ценить собственные удобства и никогда не ходить в потертом пальто и в костюме с заплатками, как делал это его предшественник Феликс Дзержинский, который прослыл воплощением скромности в бытовом плане. Но, его преемник таковым не являлся.

Вчера модное австрийское пальто Вячеслава непоправимо пострадало, да и костюмчик французского покроя испачкался в трофейном автомобиле, забрызганном кровью и мозгами. Но, Менжинский не слишком переживал. Подойдя к платяному шкафу, он извлек оттуда еще один очень похожий комплект дорогой одежды, которую заказывал из-за границы, время от времени напрягая ради доставки пополнений для гардероба сотрудников закордонной разведки Трилиссера. Одевшись во все новенькое, Вячеслав протер очки, нацепил их на нос, нахлобучил сверху свою гангстерскую шляпу, немного подумав, накинул на шею клетчатый шарф и, подхватив свой кожаный портфель, вышел из квартиры ровно в тот самый момент, когда внизу у подъезда затормозила машина.

Дворник внизу то ли шутя, то ли всерьез, отдал ему честь, приложив руку к лохматой шапке-ушанке. Расторопный шофер распахнул дверцу, впуская начальника на заднее сидение. Автомобиль, действительно, внешне оказался почти не отличим от предшественника, если не считать несколько иного расположения потертостей и сколов на черной окраске кузова. А внутри рядом с водителем сидел дополнительный охранник, присланный на этот раз не Паукером, которому о вчерашнем инциденте решили пока ничего не сообщать, а надежный человек Трилиссера, только вооруженный не «Томпсоном», а немецким пистолетом-пулеметом «МР18» конструкции Хуго Шмайсера под патрон 9×19 мм от «Парабеллума». Оружие получилось у Шмайсера не очень удобное и не слишком надежное, с коробчатым магазином на два десятка патронов, приставленным слева от ствола и выпирающим в сторону. Но, видимо, сходу ничего лучшего у себя в оружейной комнате Трилиссер не нашел. Ведь все «Томпсоны» из пробной партии быстро разошлись по пограничным отрядам, а оставшиеся экземпляры поступили на вооружение тех отделов Центрального аппарата ОГПУ, которыми руководили Генрих Ягода и Карл Паукер.

Пока ехали, я рассуждал о том, что буквально во всем, связанном с деятельностью ОГПУ, приходилось натыкаться на этого Ягоду. Все уже к рукам прибрал этот пройдоха, даже американские гангстерские автоматы! И как только он всюду успевает? Из-за личности этого человека без высшего образования определенно прорывался в мир какой-то злобный гений.

Прошлое Генриха Ягоды представлялось достаточно темным, особенно те годы, которые он записал в своей биографии, как ложный партийный стаж. Чем же он тогда занимался в своей молодости? Ведь, на самом деле, он вступил в партию только в 1917 году, когда ему уже исполнилось 26 лет. Единственным его достижением к этому времени было лишь звание ефрейтора, полученное на фронте Первой мировой войны. И это звание он заслужил достаточно честно, убивая солдат противника на передовой, но, способ достижения цели навсегда наложил на него отпечаток: убийства людей с тех пор не казались Генриху чем-то особенным, как и другому очень известному ефрейтору, побывавшему на той войне с другой стороны фронта, по имени Адольф.

И тут я вспомнил тот самый список вещей, обнаруженных у Ягоды в 1937 году при обыске после его ареста. Откуда бралось все это лишнее имущество? Вряд ли Генрих покупал на свою зарплату многие сотни бутылок коллекционных вин и антикварных предметов, меха и отрезы тканей в товарных количествах. А не может ли быть, что Ягода еще и злоупотребляет служебным положением? Возможно, он либо отбирает себе какое-то имущество из конфискованного, либо ему дают взятки, либо и то, и другое. Надо бы Трилиссеру поручить проработку еще одной темы.

Пока рассуждал, машина уже доехала до Лубянки, то есть до площади Дзержинского. Покинув автомобиль, Менжинский поднялся в кабинет. Эльза уже находилась на месте и сразу сказала:

— Вчера вас искал товарищ Сталин.

— По какому поводу? — спросил Вячеслав.

Секретарша ответила:

— Он не говорил. Звонил уже совсем вечером, было почти восемь. И я сказала ему, как вы и просили, что поехали на селезней охотиться. Сталин просил вас связаться с ним, как только вы появитесь на службе. А вы так и не появились. Но, он больше не перезванивал.

— Спасибо, Эльза, — бросил Менжинский и прошел в свой кабинет, теряясь в догадках, о чем же хотел поговорить Сталин.

На журнальном столике уже лежали свежие газеты. А на рабочем столе аккуратно была разложена документация, требующая просмотра и утверждения. Влюбленная секретарша, как обычно, обо всем позаботилась. Она всегда приходила на службу гораздо раньше и уходила значительно позже своего начальника.

Только Вячеслав уселся в кресло, как зазвонил телефонный аппарат прямой связи с Кремлем. На другом конце линии послышался голос Карла Паукера, который почти постоянно находился возле вождя. И Менжинский, воспользовавшись случаем, поблагодарил Карла за предоставленную охрану, после чего трубка была передана самому генсеку.

— Здравствуйте, товарищ Сталин! — четко проговорил Вячеслав.

— Здравствуйте, товарищ Менжинский! Мне сказали, что вчера вы охотились на селезня. И как же прошла охота? — поинтересовался вождь большевиков.

— Пока я определился на местности и подготовил силки. Сегодня перейду к следующему этапу, — ответил Вячеслав.

— Это хорошо, товарищ Менжинский. Но, не хотите ли вы мне рассказать еще и про другое? — спросил Сталин.

— Всегда пожалуйста, Иосиф Виссарионович! Что именно вас интересует? — проговорил председатель ОГПУ.

Сталин не любил, когда ему отвечали вопросом на вопрос. И он сказал уже совсем не таким любезным тоном:

— Меня интересует, что там с перебежчиками? И почему вы еще не проинформировали меня об этом происшествии? Надеюсь, что вы сегодня же подробно доложите мне в Кремле. Жду вас после двух.

После этого Сталин бросил трубку. Было понятно, что его совсем не порадовало то, что уволенный работник секретариата ЦК партии, да еще и бывший личный помощник генсека, смог удрать за границу. А органы ОГПУ, получается, прошляпили этот побег. И, разумеется, кто-то уже довел до Сталина эту информацию, опередив председателя ОГПУ.

Скорее всего, информация дошла через секретный отдел ЦК. Ведь у генсека имелась внутри партийного аппарата и своя собственная специальная служба, независимая от других государственных органов, которую возглавлял Иван Товстуха. Хотя сам этот человек и занимался, в основном, систематизацией трудов Ленина, но партийная агентура имелась у него по всей огромной стране. Как бы там ни было, а сейчас надлежало думать о другом. С минуты на минуту Менжинский ждал появления Бокия, и дело с переселением Троцкого должно было закрутиться.

А Троцкий отнюдь не был безобиден. Его исключили из партии не только за оппозиционные взгляды, но и по причине организации беспорядков. Совсем недавно, во время празднования десятой годовщины революции 7 ноября 1927 года, он со своими последователями чуть было не устроил настоящий переворот, организовав демонстрации троцкистов. В Москве демонстрацию своих сторонников возглавил он сам вместе с Каменевым. На углу Тверской и Охотного ряда, как и на Моховой улице, троцкисты вывесили свои собственные лозунги, призывающие выполнить политическое завещание Ленина, забрать власть у Сталина и у бюрократического аппарата. Толпа сторонников Троцкого пела «Интернационал».

Но и Сталин вывел на улицы колонны своих сторонников во главе с секретарем Краснопресненского райкома Рютиным, которые вступили в потасовки с троцкистами, закидывали их всем, что попадалось под руки: гнилыми луковицами и картофелинами, а также камнями и палками. В этот день демонстранты избили нескольких видных партийцев, в том числе Енукидзе, Преображенского и Смиглу. Обе демонстрации дошли в своем противостоянии до того, что топтали не только портреты Троцкого, но и Ленина, а вот портреты Сталина троцкистам осквернить так и не удалось, поскольку сталинисты не позволили этого сделать.

Лев Троцкий пытался обратиться с балкона приемной Калинина к демонстрантам, но его никто не слушал. Толпы кричали, свистели, ругались и дрались. Наконец, сталинисты, которых вышло на улицы Москвы значительно больше, взяли верх, отобрав у троцкистов транспаранты, флаги и портреты их лидеров. Кто-то выкрикивал антисемитские лозунги, имея в виду Троцкого. В конце концов, его сторонников сталинисты оттеснили и рассеяли, самого Троцкого чуть не избили, в него бросали камни, а его автомобиль подвергся вооруженному нападению. По машине даже кто-то стрелял, но не попал.

Троцкисты, желая отомстить, направились на квартиры лидеров своих оппонентов, задумав расправиться с ними. Но, Менжинский заранее позаботился вывезти всех сторонников Сталина из высшего руководства партии в Кремль вместе с их семьями. Потому сторонникам Троцкого не удалось застать никого из них дома. Правда, один из троцкистов, Яков Охотников, охранявший в этот день Мавзолей Ленина вместе с другими курсантами военной академии имени Фрунзе, на трибуну которого поднялся сам Сталин в сопровождении Ворошилова, Тухачевского и Генриха Ягоды, ударил Сталина кулаком в затылок, но его руку перехватил телохранитель Сталина Иван Юсис. А Ягода, Тухачевский и Ворошилов помогли скрутить Охотникова.

Впрочем, Иосиф Виссарионович простил курсанта. Не желая еще больше раздувать открытое противостояние между его собственными сторонниками и сторонниками Троцкого, Сталин удалился с трибуны за стены Кремля. Троцкий тоже уехал. Не видя лидеров, люди постепенно начали успокаиваться. А потом чекистам и милиции отдали приказ рассеять оставшихся выстрелами в воздух, что и было успешно проделано. Все в тот раз закончилось благополучно, но повторения беспорядков нельзя было исключать. Потому переселение Троцкого в Горки обставили с максимальной секретностью и осторожностью.

Глеб Бокий не заставил себя долго ждать. Он появился точно к оговоренному времени и доложил, что все уже подготовлено к перемещению лидера оппозиции. Транспорт и конвой приготовлены к движению. Агенты ОГПУ расставлены по маршруту до самых Горок. Соседи предупреждены и нейтрализованы постами, выставленными у каждой из квартир подъезда в доме на Большой Серпуховской.

После выезда из Кремля с 20-го ноября Лев Троцкий жил на втором этаже нового пятиэтажного дома для партийных работников в квартире Александра Белобородова, своего соратника по оппозиции, который в это время уехал на Урал, чтобы попытаться поднять там рабочие массы против власти сталинского партийного аппарата. Сам Белобородов занимал очень серьезную должность наркома внутренних дел СССР. Утвержден он был на этом важном посту еще при жизни Ленина, в 1923 году. Но, после ноябрьских беспорядков в Москве и Ленинграде, устроенных троцкистами, Сталин добился смещения Белобородова 3 декабря 1927 года.

Белобородов родился в Пермском крае, все его корни и связи находились на Урале, где он лично в июле 1918 года, будучи председателем исполкома Уральского областного Революционного Совета, подписал решение о расстреле царя и его семьи, находящихся в ссылке в Екатеринбурге. На Урале у Белобородова имелось много сторонников в местных органах власти, именно потому он сразу после отставки уехал туда, где прошла его молодость, надеясь поднять там своим авторитетом народные выступления против власти Сталина. Уезжая, Белобородов оставил свою московскую квартиру в полном распоряжении Троцкого и его семьи. Впрочем, на Урале полномочное представительство ОГПУ, получив указания из Москвы, быстро развернуло меры противодействия, блокируя попытки Александра Белобородова выступать перед рабочими коллективами и начав обличительную кампанию против бывшего наркома в местной прессе. А Троцкий, поселившись в квартире Белобородова, сразу же организовал там свой оппозиционный штаб. Из-за этого в подъезде постоянно наблюдалось оживленное движение.

Активная фаза операции «Селезень» началась с десяти часов утра. Чтобы слухи о предстоящем домашнем аресте и насильственном переселении Троцкого в Горки не распространились по Москве раньше, чем этот переезд состоится, Бокий дал указания с этого момента всех, кто заходит в подъезд, если даже они являются жильцами дома, временно изолировать под вооруженной охраной в пустующей квартире на пятом этаже. И держать там до тех пор, пока все не закончится. Туда сразу же отвели нескольких троцкистов, болтающихся в подъезде. У некоторых из них оказалось оружие, впрочем, всех удалось разоружить без шума. Кого-либо выпускать, на период проведения операции, из подъезда тоже запрещалось.

Когда мы подъехали, дверь каждой квартиры уже охраняли двое сотрудников ОГПУ в гражданской одежде, которые приказывали жильцам оставаться дома ввиду чрезвычайной ситуации. Ничего им не объясняя, при этом. А тех, кто пытался все-таки выйти из квартир, просто запихивали обратно. Чтобы жильцы не вздумали вопить из окон, внутрь вместе с такими нарушителями спокойствия заходил вооруженный боец, призванный наблюдать за поведением этих неспокойных жильцов на время операции. Что же касалось связи с внешним миром, то телефонный кабель, подходящий к дому, был заранее перерезан сотрудниками Бокия, а весь двор — оцеплен, но так, чтобы из окон квартиры, которую занимал Троцкий, это в глаза не бросалось. Просто увеличилось количество дворников. На ближайших крышах и чердаках дежурили сотрудники, законспирированные под бригады электромонтеров, связистов и трубочистов, проверяющих провода, протянутые от дома к дому, а также трубы вентиляции и отопления. Автотранспорт, предназначенный для предстоящего переезда, поставили ожидать в соседнем дворе, где припарковался и «Паккард» Менжинского. Рядом стояли два грузовичка и три легковых автомобиля с водителями внутри, которые грели моторы, ожидая сигнала.

— А для чего здесь грузовые машины? — поинтересовался Менжинский у Бокия.

— Так ведь у нашего Селезня много вещей, да еще и большой личный архив. И все это придется как-то перевозить, — объяснил Глеб.

Вячеслав хотел согласиться, но тут вмешался я, снова задвинув личность Менжинского в подсознание и проговорив:

— Нет, Глеб. Нельзя позволить Селезню забрать свой архив прямо сейчас. Более того, предлагаю этот архив конфисковать. Тогда Селезень сразу утратит большую часть своего организационного потенциала. Ведь в этом его архиве, наверняка, находятся все явки, пароли и шифры. Так что надо нам его самого перевезти без всякого архива, да и вещи его потом привезем, когда все перепроверим. Лишь самое необходимое пусть с собой возьмет, да еще и просмотреть все, что прихватит, нужно внимательно, вдруг, например, взрывчатку спрячет в чемодан? После ноябрьских событий от него можно ожидать чего угодно.

Бокий возразил:

— Но, Вяча, там в квартире вместе с объектом дежурят трое вооруженных телохранителей. И, мне кажется, что действовать нам придется не слишком жестко, если не хотим публичной огласки и громкого скандала. Боюсь, что в случае перестрелки скрыть уже ничего не получится. И тогда вся наша конспирация полетит к чертовой матери.

Тут я принял решение, сказав:

— А знаешь, что? Давай-ка я сам зайду к нему. В меня они стрелять вряд ли посмеют. Скорее, сильно удивятся моему появлению. А ты с твоими людьми зайдешь уже за мной следом и воспользуешься замешательством троцкистов.

— Это очень рискованный план. А ты не боишься, Вяча, что возьмут они тебя в заложники? — спросил Бокий.

На что я уверенно ответил:

— Они не посмеют.

В последний момент, прежде, чем постучаться в квартиру, я приказал Глебу оставаться пока вместе с его группой захвата внизу, на первом этаже, а подниматься либо через пятнадцать минут, либо раньше по моей команде, либо, если начнется стрельба. Электричество в подъезде было отключено заранее. Потому звонок не работал, и мне пришлось стучать. За дверью завозились, тень закрыла дверной глазок, и молодой голос спросил:

— Вы к кому?

— Я в гости к Льву Давидовичу, — проговорил я.

— Он плохо себя чувствует и никого не принимает, — сообщили из-за двери.

Я сказал:

— А вы передайте, что пришел председатель ОГПУ Менжинский и желает поговорить.

За дверью некоторое время слышались какие-то шорохи, шаги и негромкие голоса, но слов было не разобрать. Наконец, дверь открылась. На пороге стоял старший сын Троцкого Лев Седов, которому скоро должно было исполниться двадцать два года. Он взял фамилию матери, что, впрочем, не спасло его от исключения из комсомола и от отчисления из университета, как только начались гонения на Троцкого.

— Проходите, отец примет вас, — произнес молодой человек, лично проводив меня в кабинет.

В просторном коридоре большой наркомовской квартиры Белобородова я сразу заметил двух угрюмых плечистых парней с наплечными кобурами. Еще один похожий телохранитель стоял в кабинете рядом с Троцким. Сам Лев Давидович сидел в кресле спиной к окну, за письменным столом, заваленным бумагами. В комнате повсюду громоздились стопки каких-то папок, связанные веревками. А всю поверхность стен занимали полки с многочисленными книгами. Видимо, это и был тот самый архив, о котором говорил Бокий.

Сорокавосьмилетний Троцкий выглядел неважно. Седеющие волосы над залысинами и всклокоченная бороденка клинышком в сочетании с большими неподстриженными усами, покрасневшими глазами и отечными мешками под ними создавали впечатление, что он не то совсем не спал, не то перебрал вчера вечером алкоголь. Но, характерного запаха, вроде бы, не ощущалось. Впрочем, сотрудники Бокия, которые круглосуточно вели наружное наблюдение, докладывали, что ночью в квартиру приходило много людей, приезжали даже некоторые ответственные работники наркоматов. Вероятно, внутри почти до самого утра проводились какие-то совещания.

Когда я вошел, Троцкий протирал стекла пенсне большим носовым платком синего цвета, но тут же одел их на свой крупный нос и достаточно бодро проговорил, не поздоровавшись:

— С чем пожаловал, Вяча? Я так понимаю, что отключение телефона вместе с электричеством и перехват моих курьеров — это все твои фокусы?

Не отвечая на последний вопрос, я проговорил:

— Нам необходимо переговорить наедине. Или вы бы предпочли разговаривать с Ягодой?

Троцкий повернулся и жестом приказал своему телохранителю выйти, затем произнес:

— Что ж, Вяча, я слушаю. Хотя, при других обстоятельствах, послал бы тебя подальше после того, что ты там наболтал на съезде партии про меня и моих сторонников. Но, я понимаю, что ты тоже человек подневольный и боишься этого Кобу, как и многие, впрочем, его боятся. Потому и пришел ты ко мне. Хочешь опередить Ягоду и начать свою игру? Так ведь?

Проигнорировав провокацию, имевшую целью, по-видимому, перетащить председателя ОГПУ на сторону троцкистов, я сказал:

— Хочу сообщить, что принято решение о вашем переезде на дачу в Горки.

Троцкий выглядел озадаченным, он пробормотал:

— Я не собираюсь ни на какую дачу посередине зимы! Что все это значит?

Я сказал в характерной манере Менжинского, ответив вопросом на вопрос:

— А куда вы собираетесь, Лев Давидович? Может быть, в Алма-Ату? Или на юг тоже не хотите?

Троцкий удивленно уставился на меня поверх маленьких стеклышек пенсне. Он молчал, видимо, переваривая услышанное. На самом деле, решение об отправке в ссылку главного троцкиста было принято еще в конце декабря, хотя официально вопрос о высылке наиболее опасных оппозиционеров из Москвы Сталиным на Политбюро еще не поднимался. Генсек пока пытался действовать в этом вопросе опосредованно, руками руководства ОГПУ, поручив Менжинскому инициировать рассмотрение вопроса на Коллегии и оформить все постановлением Особого совещания, что Менжинский и провернул в самый канун Нового года. Но, конкретное место для ссылки тогда выбрано не было. И, прежде, чем идти на квартиру к Троцкому, в готовое постановление, конечно, был вписан Бокием адрес дачи в Горках. Я и предъявил Троцкому копию этой бумаги. Кроме того, что сам Троцкий должен быть сослан под надзор, в ней указывались и меры в отношении других главных оппозиционеров, которые обвинялись в попытке мятежа и в подготовке бегства за границу. И потому они тоже должны были отправиться в ссылки под надзором ОГПУ в разные уголки Советского Союза.

Вопреки моему опасению, Троцкий не стал комкать или рвать документ, а внимательно его прочитал. Потом проговорил:

— Судя по всему, Коба сильно испугался, что мы, верные ленинцы, сметем его власть и разожжем пожар мировой революции! Он же хочет строить социализм в отдельно взятой стране и с отдельно взятым диктатором, которым желает сделаться сам! И это постановление о ссылке, несомненно, принято по его указке!

Я не стал разубеждать Троцкого, проговорив:

— Да, это решение Сталина. И вы обязаны его выполнить.

— Еще чего! Я не собираюсь удовлетворять желания Кобы! Я никуда не поеду! — возмутился Троцкий.

— Обязаны поехать, Лев Давидович, иначе мне придется заставить вас силой, — сказал я, вытащив «Браунинг» из кармана пальто.

Он покосился на меня с опаской и нажал на тревожную кнопку. Вот только позабыл, что электричество отключено. Потому телохранители мгновенно в комнату не вбежали, а я успел зайти сзади, чтобы одной рукой заткнуть ему рот от возможного крика, а второй приставить к голове ствол. Он тут же попробовал впиться зубами в мою ладонь. Но я больно ткнул его в район виска дулом пистолета, прошептав в самое ухо:

— Резких движений делать не советую. Могу случайно выстрелить. Вы же знаете, что у меня болезнь спинного мозга. Рефлексы свои контролирую плохо. Мой палец может дернуться сам собой. И ваши мозги вылетят наружу. Оно вам надо?

Похоже, это произвело некоторое впечатление. Во всяком случае, он притих. А я озвучил требования:

— Я помогу вам сохранить лицо. Даю слово чекиста, что огласки не будет. Если вы согласитесь ехать в Горки, то и о вашей ссылке власти ничего не объявят официально. Газеты об этом не напишут. Скажете всем, что переехали на дачу Ленина по собственному желанию. Ведь лучше жить на государственной даче, на полном обеспечении за казенный счет, чем в чужой квартире, не так ли? Если готовы принять мои условия, то кивните. Тогда я уберу пистолет от вашей головы.

Я не мог на сто процентов предугадать реакцию этого человека, который в той истории, которую знал я, упирался так, что перед отправкой из Москвы в Алма-Ату конвою пришлось нести его на руках к вагону поезда. Но, разница с той историей уже имелась. В тот раз никто не приставлял пистолет к голове главного оппозиционера. И, похоже, мой аргумент оказался весьма подходящим. Троцкий кивнул. Причем, очень аккуратно, видимо, на самом деле опасаясь, что мой палец, лежащий на спусковом крючке «Браунинга», может самопроизвольно дернуться и произвести выстрел. Но, прежде, чем убрать оружие от виска Троцкого, я проинструктировал его:

— Сейчас вы позовете своего начальника охраны и велите ему открыть дверь моим людям. Я же еще немного постою с пистолетом за вашей спиной. Вставать вам из кресла пока не нужно. Любое сопротивление бесполезно. Здание окружено. При первом же выстреле сюда ворвутся чекисты и перестреляют всех. Под пули могут попасть члены вашей семьи. Так что чудить не в ваших интересах, Лев Давидович. А если останетесь в рамках приличий, то все будет хорошо и с вами, и с вашей семьей.

Я отступил назад по-прежнему с пистолетом в руке, спрятанной за спинкой кресла. Если бы он дернулся, то всадить пулю точно в затылок с этого крошечного расстояния, практически в упор, мне ничего не стоило. Однако, он сделал все, как приказал я. Позвав старшего из своих телохранителей, он проговорил:

— Володя, там чекисты на лестнице. Они вместе с Менжинским. Впусти их.

В коридоре затопали, потом послышались голоса, и вскоре в комнату вошел Глеб Бокий, вежливо поздоровавшись с Троцким и подав мне условный знак скрещенными пальцами. Это означало, что опасности нет. Всех телохранителей к этому моменту уже разоружили. Вернее, они добровольно сдали оружие. Впрочем, воевать против чекистов они и не собирались, а наняты были, по их словам, для защиты от криминала. Сунув свой пистолет обратно в карман, я разрешил Троцкому встать. И тут его проняло. Он сразу же яростно высказался в своей манере, словно на митинге:

— Вот что вы натворили с вашим Сталиным! Извратили все идеалы революции! Все население нашей страны запугано и бесправно! Любой человек бессилен против террора ОГПУ! Каждый советский гражданин в любую минуту может подвергнуться задержанию, аресту, обыску, ссылке, заключению на многие годы, да чему угодно! Даже расстрелу на месте! Это же абсолютное беззаконие! А своим пособникам Сталин придумал лазейку от этого вашего чекистского произвола. Если нарушает закон член партии, то вы не можете ничего ему сделать, пока партийная коллегия Контрольной комиссии не вынесет решение, передавать вам в лапы партийца или не передавать. Потому я и мои товарищи по оппозиции и были исключены из партии, чтобы отдать нас вам, чекистам, на растерзание!

Я перебил его излияния:

— Успокойтесь, Лев Давидович, никто не желает вас терзать. Идите собирайте личные вещи. Даю вам полчаса. Машина ждет внизу. Разрешаю вам взять с собой один чемодан. Остальное ваше имущество мы перевезем позже.

— Нет! Я не могу ехать без моего архива! Там же все мои записи, вся моя работа за многие годы! — воскликнул Троцкий.

— Ничего, в Горках новые записки напишете, — сказал я.

— Вы издеваетесь, Менжинский? Здесь труды долгих лет! — он картинно всплеснул руками, указывая на многочисленные вязанки с толстыми папками, занимающие все углы просторного кабинета.

— Это потом привезем. Не тяните время, Лев Давидович! — повысил я голос.

— Что вы себе позволяете, Менжинский! Вы же обещали мне! — прокричал он.

— Я обещал, что с вами и с вашей семьей все будет хорошо, если успокоитесь. А вот про ваш архив мы не разговаривали, — заметил я.

— Никуда не поеду без своего архива! — закричал Троцкий.

— Ну, если не желаете ехать добровольно, то мы отнесем вас в машину и отвезем насильно, — спокойно произнес я.

— Вы превышаете свои полномочия, Менжинский! Вы не имеете права применять насилие ко мне! — продолжал он кричать.

Но, я припугнул:

— Ошибаетесь, Лев Давидович. Мне даны товарищем Сталиным самые широкие полномочия, вплоть до вашей ликвидации, если не подчинитесь решению Особого совещания. И еще скажите Сталину спасибо, что он принял гуманное решение отправить вас в Горки, а не на Колыму. Кстати, у вас уже осталось всего двадцать семь минут на сборы. Потом вас отсюда вынесут мои сотрудники. Так что не стоит препираться. Займитесь-ка лучше делом.

Троцкий несколько сбавил тон, начав хватать в кабинете какие-то свои блокноты и тетрадки, видимо с самыми важными шифрами, кидая их в портфель. В то же время, он продолжал бормотать:

— Коба все придумывает какие-то небылицы. Будто-бы наша оппозиция готовилась к побегу за границу. Это неправда! С чего бы нам туда бежать, если наше место здесь? Поскольку именно здесь, в Советском Союзе, собран весь хворост для будущего пожара мировой революции! Но, Коба не желает этого понимать! Или вот еще. Вы может даже не знаете, Менжинский, что Сталин сам звонил мне в самом конце декабря и уговаривал поехать в Астрахань, даже должность там предлагал неплохую, но я отказался, потому что в Астрахани тяжелый климат, там свирепствует малярия.

— Ну, вот видите! А в Горках никакой малярии нет, и климат там вполне здоровый, — вставил я.

Но, Троцкий продолжал гнуть свое:

— Климат здоровый, говорите? Это, если не считать, что в Горках Ленин как раз и помер. Примета совсем нехорошая. Кстати, утром третьего января мне звонил Генрих Ягода и приглашал к вам на Лубянку, побеседовать по поводу моего отправления куда-нибудь из Москвы. Вот только я не пошел. Еще Орджоникидзе мне звонил. Он тоже уговаривал меня в Астрахань уехать. А теперь уже и вы, Менжинский, сами явились с этим вашим предписанием. Вот только почему-то никто до вас мне ни про какие Горки даже не заикался, хотя постановление у вас еще от 31 декабря.

— Это оттого, что постановление секретное, — выкрутился я. И добавил:

— Оно как раз на случай, если вы откажетесь в Астрахань ехать. Вы же отказались, не так ли? Вот Сталин и приказал немедленно переместить вас в Горки. На этот раз даже насильно.

Троцкого снова потянуло на громогласные заявления:

— Это вам еще аукнется, Менжинский! Рабочие не дураки, они все поймут! Они за справедливость! Массы трудящихся поднимутся, заступятся за меня и за всех моих соратников по борьбе с Кобой и его прихлебателями, вроде вас!

Я перебил, указав на часы с маятником, висящие на стене:

— Не забывайте собираться, Лев Давидович. Часики тикают.

В это время Глеб Бокий пошел по другим комнатам наркомовской квартиры Белобородова, чтобы поторопить со сборами остальных членов семьи главного советского оппозиционера. Через пару минут послышались женские крики. И вскоре в кабинет вбежала гражданская жена Троцкого Наталья Седова. Когда-то она работала в парижской редакции газеты «Искра», где они с Троцким и познакомились еще в далеком 1902 году.

Молодой революционер тогда прямо из ссылки сбежал в эмиграцию, бросив свою законную жену, акушерку Александру Соколовскую, с которой прожил в браке всего два года, оставив ее в России с двумя маленькими дочерями Зиной и Ниной. Официально он с Соколовской так и не развелся, потому и не мог зарегистрировать брак с Седовой. Хотя, в гражданском браке с Натальей Троцкий прожил многие годы, вырастив вместе с ней сыновей Льва и Сергея. Впрочем, гражданская жена не чувствовала себя ущемленной неопределенным статусом неофициальной супруги. Это была женщина широких взглядов, почти феминистка, революционерка с большим стажем, работающая с 1918 года в Народном комиссариате просвещения и заведующая там отделом музеев и охраной памятников. В отличие от многих революционных коллег, гражданская супруга Троцкого получила хорошее образование, проучившись и в институте для благородных девиц и прослушав курсы по истории искусств в Сорбонне.

По матери Наталья Седова происходила из польской дворянской семьи, потому сразу же заговорила с Менжинским на польском языке, которым я, конечно, не владел. Так что мне пришлось срочно выпустить на передний план личность Вячеслава. От моих слишком дерзких, на его взгляд, действий, за которыми он бессильно наблюдал все это время, Вяча пребывал в некотором шоке. Внутри нашей общей черепушки он ругал меня всеми ругательными словами и выражениями, но внешне виду не показывал, вежливо разъяснив прибежавшей гражданке, что и почему происходит.

— Да что же это такое! Поймите же, мне, как женщине, просто не собраться за полчаса! Дайте еще час, по крайней мере! — возмущалась она.

Но, Менжинский все-таки понимал, что, в случае промедления, вся операция может сорваться. После того, как чекисты Бокия лишили Троцкого связи, перерезав телефонный кабель и перехватив всех курьеров, среди сторонников главаря оппозиционеров могла начаться паника. А у них, как установили чекисты еще после ноябрьских беспорядков, имелись в Москве хорошо законспирированные боевые отряды численностью до тысячи человек. За участниками этого вооруженного подполья, разумеется, охотились сотрудники ОГПУ. Но, дело пока продвигалось не слишком успешно. Сеть явочных квартир, где вооруженные троцкисты скрывались, еще не удалось выявить. И эти опасные боевики, которые под прикрытием демонстраций пытались занять в ноябре стратегические объекты, если им даст команду кто-нибудь из руководства троцкистов, могли выдвинуться к квартире Троцкого достаточно быстро. Что, естественно, было бы совсем нежелательно. Потому Менжинский сказал в своей вежливой манере:

— Давайте тогда, Наталья Ивановна, поступим следующим образом. Мы сейчас поедем в Горки с Львом Давидовичем, а вы с сыновьями подъедете позже. Заодно и соберетесь получше.

Оставив Глеба Бокия командовать в квартире бывшего наркома Белобородова и организовывать отправку в Горки жены и сыновей Троцкого, Менжинский лично сопроводил главного оппозиционера до машины. После чего конвой выехал, не мешкая. Черный «Паккард», в котором находился главарь троцкистов вместе с председателем ОГПУ, ехал посередине, а впереди и позади катили по дороге автомобили, набитые охранниками, вооруженными автоматами «Томпсона», некоторое количество которых хитрый Бокий припрятал для нужд своего отдела.

Все благоприятные для обустройства засад места, мимо которых должен был проезжать кортеж, заранее оборудовали постами чекистов и милиционеров, затаившихся с оружием в придорожных посадках, делая вид, что прогуливаются среди голых кустов, сугробов и заснеженных елочек. А на расчистку трассы от снега еще с ночи вышли трудолюбивые дворники с деревянными лопатами. Под ватниками у каждого из них имелось по табельному револьверу, потому что все это тоже были переодетые сотрудники ОГПУ. Помимо вероятного нападения троцкистов, не исключалась и возможность налета обыкновенных бандитов, банды которых свирепствовали в Москве и ее окрестностях. Сам Менжинский склонялся к версии, что вчерашнее нападение, случившееся на дороге, скорее всего, дело рук именно криминала.

Положение с преступностью в Советском Союзе оставалось непростым даже в столице. После мировой и гражданской войн с фронтов вернулось множество людей, обученных убивать. Причем, в разных городах, и в Москве, конечно, осели и бывшие белогвардейцы. Люто ненавидевшие советскую власть, но вынужденные внешне смириться с ней, они начинали свою криминальную деятельность уже даже не ради политических перемен, а просто для личного обогащения. И в своих темных делах бывшие офицеры-фронтовики полагались на военный опыт, представляя большую опасность не только для граждан, но и для сотрудников органов правопорядка, если те вступали с ними в открытое противоборство.

«Бывшие», как эту категорию людей прозвали в народе, сколачивали хорошо законспирированные банды, контролирующие целые городские районы. В нэпманские времена занимались они не только рэкетом. Подобные умные бандиты, выходцы из аристократических и купеческих семейств, затаившие обиду на красных, не только имели доли в игорном бизнесе, организовывали подпольные притоны с проститутками, контролировали распространение наркотиков, но и вполне легально владели мелкими предприятиями, сращиваясь с обыкновенными нэпманскими капиталистами и, даже, посредством подкупа и шантажа, вербовали себе пособников среди сотрудников правоохранительных органов.

ОГПУ вместе с милицией, разумеется, пыталось бороться с ними. Вот только эта борьба приносила пока мало плодов, поскольку ум, изворотливость и финансовая независимость позволяли королям преступного мира уходить от ответственности. И потому арестовывали, в основном, бандитов из другой категории, выходцев из городского хулиганья, нападавших на улицах простейшим методом гоп-стопа. Борьба с этими криминальными элементами, которые пополнялись выходцами из беспризорников и городской бедноты, приносила свои плоды. С каждым годом наглых уличных банд становилось все меньше, в то время, как короли преступного мира таились все лучше, покупая новые документы, устраиваясь на хорошие непыльные должности, открывая легальный небольшой бизнес или обзаводясь иным прикрытием, вполне законным с виду.

К началу 1928 года служба на городских улицах все еще таила много опасностей. Любой сотрудник органов, хоть чекист, хоть простой милиционер, в любой момент рисковал подвергнуться нападению, например, ради завладения табельным оружием. Поэтому уличные наряды, обычно, в последнее время держались по двое. Они старались располагаться в пределах видимости соседних нарядов, потому что никаких носимых средств связи для постовых в Москве еще не существовало. И позвать на помощь можно было лишь голосом, с помощью свистка, либо, в крайнем случае, выстрелив в воздух. А дворникам давались инструкции немедленно сбегаться к месту происшествия. Участковым, которые самостоятельно действовали в глубине кварталов, приходилось еще хуже. Парням, которые в те годы устраивались на службу в правоохранительные органы, было необходимо не только полагаться на оружие, но и уметь неплохо орудовать кулаками, поскольку им приходилось скручивать преступников чуть ли не ежедневно.

Очень многие из нарушителей правопорядка занимались банальным воровством ради пропитания. После войн и революции в стране до сих пор находилось множество неприкаянных беспризорников подросткового возраста. Их, конечно, в Москве старались отлавливать, устраивая рейды время от времени. Но, пробираясь с окраин и с вокзалов, куда прибывали «зацеперами», беспризорники и иные бродячие бездельники снова и снова наполняли столицу. Жилья им, разумеется, никто не предоставлял, а работать они не желали. С вокзалов их постоянно прогоняли. Потому ночевали они как придется: в подворотнях, на стройках, в заброшенных домах, или даже просто в парке на скамейках, если позволяла погода. Зимой бродяги предпочитали оккупировать лестничные клетки в многоквартирных домах, утепленные подвалы, где проходили трубы отопления, или чердаки.

Среди всей этой бездомной молодежи попадались настоящие молодые преступники-рецидивисты, уже закоренелые в своем бандитском ремесле, убегавшие по нескольку раз из спецприютов и иных исправительных учреждений, и обнаглевшие окончательно. Такие, встречаясь с милиционером один на один, могли неожиданно ударить лбом в нос, пальцем в глаз, коленкой в промежность, локтем по почке, тяжелым ботинком по голени, или даже пырнуть ножом. А милиционер или чекист должен был умело на все эти выпады реагировать, проявляя чудеса ловкости, чтобы скрутить нарушителя общественного спокойствия. И это помимо потока бесконечных оскорблений и угроз в адрес стражей порядка, высказываемых подобными «гражданами». С детскими бандами, когда на одного милиционера нападали одновременно от шести до десяти детей лет десяти-двенадцати тоже было не легче. Тем более, что в детей стрелять строго запрещалось. Именно потому парней на службу охраны правопорядка набирали физически крепких.

Менжинский решил конвоировать Троцкого лично. Он почему-то подумал, что дело это крайне ответственное. И никому поручить подобное нельзя. Потому Вячеслав и уселся на заднее сидение рядом с Троцким. А тот всю дорогу трещал, почти не умолкая:

— Раз уж приходится ехать с вами в одной машине, то прошу выслушать меня. Доведите до Сталина, наконец, что все это неправда, напраслина! Никто из моих соратников не готовил побег за границу. Ни Мрачковский, ни Дрейцер, ни Радек, ни Смирнов, ни Раковский. Я посылал Дрейцера в Ленинград к моей первой жене совсем не за тем, чтобы искать пути бегства через Финляндию. Дрейцер выполнял мое очень личное поручение. Через него я хотел передать Соколовской определенную сумму денег. Я до сих пор ей пытаюсь помогать, потому что от нее у меня две дочери. Так что все эти донесения Сталину от ваших сотрудников лживые, сфабрикованные кем-то специально ради дискредитации меня и моих единомышленников. Я даже не надеюсь, что вы, Менжинский, примете какие-то меры против этих ложных доносчиков. Но вы обязаны знать, что все это клевета без всяких оснований. Наша оппозиция избрала честные методы борьбы. В противном случае, если бы мы были такими уж опасными, как Коба пытается нас представить, то он сам уже был бы давно ликвидирован. Но, он этого не понимает, делая из нас каких-то лютых врагов партии, вроде террористов и мятежников, готовых на все. А мы не лютые, мы не террористы и не мятежники. Мы просто выступаем за мировую революцию и за справедливое распределение власти между нами и сталинистами. И это все наши требования. Никаким терроризмом мы не занимаемся!

Вячеслав вставил свое:

— Но, чем же вы тогда объясните организацию ноябрьских беспорядков? Мне достоверно известно, что ваши вооруженные отряды готовились занять стратегические объекты в Москве и в Ленинграде. И только усиленная охрана, выставленная нами заранее повсюду, поумерила решительность этих ваших боевиков. Кстати, мы некоторых из них задержали. И показания они дают совсем не в вашу пользу, Лев Давидович.

Троцкий не смутился, продолжив не то обвинять, не то оправдываться:

— А вы не допускаете, Менжинский, что инициатива защищать оппозицию исходит снизу от рабочих коллективов? Разумеется, рабочие видят, что нас травят по прямому указанию Сталина и его верных псов, вроде вас. Вот вы и придумываете всякие «крайней меры», вроде этой высылки меня на дачу. А моих соратников по партийной борьбе вы хотите и вовсе сослать подальше. Запугать всех нас хотите, власть свою показать. Да только не запугаете! Мы создали за эти дни комиссию, которую возглавляют Радек, Раковский и Каспарова. И эта комиссия успешно ведет переговоры с председателем Центральной контрольной комиссии Орджоникидзе. Так вот, до его сведения доведено, что наши единомышленники поедут в отдаленные местности добровольно, раз так хочет Сталин, но только не в позорную ссылку, а для того, чтобы и там, на окраинах страны, продолжить свою полезную деятельность, учитывая профессиональную квалификацию и состояние здоровья. Как видите, мы, оппозиционеры, даже готовы на определенные уступки. Потому я и согласился на ваше предложение. Думаете, что вашего пистолета испугался? Совсем нет. Просто подумал, что в Горках мне, действительно, будет не так уж и плохо. Все-таки не так уж и далеко это место от столицы находится. Все же получше, чем ехать в Астрахань или куда вы там еще предлагали?

— В Алма-Ату, — напомнил Менжинский, проигнорировав, что Троцкий обозвал его сталинским псом.

Машины конвоя, внешне ничем не отличавшиеся от кортежа какого-нибудь очень важного советского руководителя, уже выехали за город, а Троцкий все говорил и говорил. Рот у него почти не закрывался. Похоже, основное его занятие и заключалось в том, чтобы постоянно говорить. И мне вспомнилось крылатое выражение: «Звездеть, как Троцкий». Впрочем, я не желал общаться с ним. Успешно переложив эту обязанность на Вячеслава, я снова затаился в уютном углу подсознания, откуда просто смотрел и слушал.

А Троцкий продолжал:

— Так вот, ни в какую вашу Алма-Ату я не хочу. Здесь, недалеко от Москвы, я все-таки смогу принести больше пользы. Вы вот знаете, что меня временами мучают приступы лихорадки? Врачи говорят, что еще во время гражданской войны я подхватил какую-то редкую форму малярии. Потому не хотел бы совсем вредить своему здоровью. Переезд в южные края мне сейчас противопоказан. Потому-то и от переезда в Астрахань я отказался. А в Горках у меня есть шансы сохранить работоспособность. И пусть даже Коба исключил меня из партии, я не перестану бороться за свою правду, живя на даче, так и знайте!

Когда уже прибыли в Горки, Троцкий сразу начал возмущаться, что его решено поселить не в основном корпусе усадьбы, а в Северном флигеле. Но, узнав, что в главном здании до сих пор проживает брат Ленина, он, вроде бы, немного смягчился и наконец-то замолчал. Видимо, к этому человеку он относился с некоторым уважением. А, может быть, Троцкий наконец-то смирился со своим положением, или же ему просто все-таки надоело болтать без перерыва.

Лично показав Троцкому приготовленные для него комнаты и убедившись, что безопасность объекта Глеб Бокий наладил неплохо, Менжинский выехал обратно. Хотя ему и было неприятно общаться с этим фанатиком мировой революции и возмутителем спокойствия, но надо было признать, что Вячеслав проявил завидную выдержку, внимательно выслушивая весь тот словесный понос, который обрушил на него Троцкий. Перед отъездом Менжинский еще раз все проверил и дал соответствующие указания чекистам по поводу организации охраны главного оппозиционера и наблюдения за ним.

Утро закончилось. Время приближалось к полудню. Председателю ОГПУ надо было спешить, чтобы выслушать доклад Трилиссера, который, почти наверняка, предпринял кое-что насчет перебежчика Бажанова и его компаньона, о чем следовало доложить Сталину после обеда. К тому же, Менжинский надеялся, что к этому моменту уже появились и кое-какие результаты расследования по вчерашней перестрелке, а также новые материалы по Генриху Ягоде.

По дороге обратно Вячеслав расслабился. Откинувшись на заднем сидении автомобиля, он закурил папироску, а я просто смотрел его глазами по сторонам, перебирая, заодно, знания Менжинского об окружающей действительности. Меня очень интересовало не только положение с преступностью, но и общая обстановка, сложившаяся в Москве к началу 1928 года. Несмотря на прокатившиеся сразу после революции волны красного террора и экспроприации, дореволюционная элита бизнеса все еще имела достаточно сильные позиции в столице, которые ей удалось восстановить вместе с введением новой экономической политики властей и послаблениями по отношению к коммерсантам.

А коммерческие отношения, разумеется, способствовали развитию криминала разного рода от мошенников до рэкетиров. Ситуация конца двадцатых годов несколько напоминала мне лихие девяностые годы конца двадцатого века. Кое-какие параллели имелись. Только вот масштаб разгула экономической преступности все-таки был помельче. Советское государство не только следило за деятельностью коммерсантов, регулируя ее довольно жесткими методами, но и оставило за собой монополию внешней торговли, отчего капиталисты-нэпманы не могли легально выводить свои капиталы за границу. И потому все их коммерческие усилия вынужденно направлялись на внутренний рынок, на развитие предприятий, услуг и торговли внутри страны.

Сами советские капиталисты даже не подозревали, что Сталин вскоре свернет НЭП. Те из них, кто весьма неплохо разбогател в последние годы, надеялись, что подобная экономическая политика надолго утвердится в СССР. И потому они вели свою привычную буржуйскую жизнь, устраняя конкурентов всеми доступными способами, законными и не очень, включая и откровенно криминальные. Обманывать не только граждан, друг друга, но и власти было у нэпманов в порядке вещей. Чтобы влиять на советских чиновников, со стороны нэпманских капиталистов в ход шли различные соблазны: подарки, угощения, различные услуги и взятки. А потом все это, обычно, заканчивалось шантажом чиновника, который, таким образом, попадался на «крючок» к нэпману, действуя уже не ради процветания страны и построения коммунизма, а в интересах конкретных коммерсантов.

Как ни странно, в Советском Союзе того времени работали казино и ипподромы, процветали всевозможные увеселительные заведения, в которых любили проводить время не только сами нэпманы и чиновники, художники и писатели, актеры и журналисты, студенты и профессора, но и преступники разного рода: сутенеры и проститутки, мошенники и карманники, домушники и торговцы наркотиками. Народ веселился, спускал деньги, играл, ел, пил, пел и танцевал так, словно бы и не было в стране никакой советской власти с ее суровыми реалиями. К услугам всей этой публики имелись еще театры и кино. Хотя фильмы показывали черно-белые, да еще и лишенные звука, с музыкальным аккомпанементом какого-нибудь посредственного пианиста-тапера, народ все равно валил в кинотеатры толпами.

В дорогих заведениях капиталисты не только совершали сделки, договаривались о поставках сырья и товаров, но и вели разговоры о политике. Нехорошие для них слухи начали распространяться еще в конце 1927 года, что, якобы, власти готовят серьезные дела против советской буржуазии. И это было правдой. ОГПУ совместно с прокуратурой в это время подготавливало аресты взяточников-фининспекторов и многих крупных нэпманов. И не только по той причине, что органы правопорядка вскрыли многочисленные факты коррупции и необоснованного снижения налогов. А потому, что Сталин потребовал от Менжинского начать решительное наступление на НЭП, чтобы свернуть эту политическую линию на послабления капиталистам, начатую Лениным, считая такое явление весьма вредным, мешающим партийному аппарату ставить под свой контроль все сферы жизни страны. Те, кто руководил СССР, посчитали, что рабочий класс к этому времени уже достаточно окреп в больших городах, чтобы начать проводить ту всеобщую индустриализацию, которую Сталин задумал. И вождь считал, что нэпманы могут помешать его планам, а потому необходимо сперва расправиться с ними, как с одним из вредных пережитков прошлого.

Когда Менжинский прибыл на Лубянку, Трилиссер, он же Москвин, уже ждал в приемной, сидя на диване напротив Эльзы и попивая крепкий кофе из фарфоровой чашечки. Выглядел начальник ИНО неважно. Под глазами залегли глубокие тени, а сами глаза покраснели. Видимо, он почти не спал со вчерашнего вечера и много работал с документами. Когда прошли в кабинет председателя ОГПУ, плотно закрыв за собой двойные двери, оббитые черной кожей поверх толстого слоя ваты ради звукоизоляции, Трилиссер доложил:

— К перебежчикам приняты решительные меры. Благодаря информации о предполагаемом маршруте передвижения Бажанова, которую предоставили вы, нам удалось оперативно распределить агентов закордонной разведки для подготовки засад на пути перебежчиков в сторону Индии. Как только Бажанов и его спутник Максимов будут ликвидированы, я немедленно доложу вам.

Вячеслав проговорил:

— Отлично, Михаил Александрович. Держите меня в курсе. А что у вас по нападению на меня?

— Предварительное расследование показало, что на спланированное покушение не похоже. Машина, на которой передвигались стрелявшие, была угнана за несколько часов до инцидента из гаража нэпмана Георгия Беридзе, фабриканта, владеющего производством мебели, а также лаков и красок. Пока установили только личность одного из стрелявших. Это некто Семен Пряников, бывший штабс-капитан, известный в криминальных кругах, как вымогатель денег у нэпманов по кличке Пряник. Выяснением личностей остальных занимаемся прямо сейчас. Пока подтверждается версия со случайным нападением криминала, — отрапортовал начальник ИНО.

— А есть что-то новое по Генриху Ягоде? — спросил Менжинский.

Трилиссер кивнул:

— Выяснилось кое-что интересное. В те годы, которые Генрих Ягода приписал себе, как большевистский партийный стаж, он, на самом деле, являлся анархистом и участвовал в мероприятиях анархистского подполья. Подтверждается и ваше предположение, что сам он живет не по средствам. Замечено, что расходы его слишком велики. Сейчас выясняем источники его обогащения. Скрытое наружное наблюдение установлено за его квартирой в Милютинском переулке и за его дачей на Калужском шоссе. Имеется подозрение, что Ягода сочувствует идеям Троцкого. Есть свидетели высказываний Генриха о поддержке распространения мировой революции. А еще среди сотрудников ОГПУ ходят слухи, что Ягода отравил Дзержинского. Но, никаких доказательств этому не найдено. Зато задокументированы случаи жестокого отношения Ягоды к сотрудникам. Так, когда во время ноябрьских событий сотрудник Епифанов потерял в толпе объект, за которым велось наблюдение, Генрих рассвирепел и повел Епифанова в подвал, где угрожал ему пистолетом и кричал, что в следующий раз лично расстреляет за подобный промах. Подтверждено и несколько случаев избиений чекистов Ягодой. Также установлено, что в близкий круг его общения, помимо родственников, входит Рыков.

Менжинский сказал:

— Да, Михаил Александрович, это весьма любопытно, но все-таки недостаточно для решительных обвинений Генриха Ягоды в антисоветской деятельности. Нам необходимы более серьезные доказательства, чем слухи и его личные конфликты с сотрудниками. Постарайтесь провести у Генриха в квартире и на даче тайные обыски. Я располагаю информацией, что там могут незаконно находиться какие-либо конфискованные ценности. Что же касается его приписанного партийного стажа, то буду ждать, когда вы представите мне подтверждения в виде архивных документов. Без них затевать дело против него очень рискованно. Надеюсь, это вы понимаете не хуже меня.

Трилиссер кивнул, сказав:

— Понимаю, товарищ Менжинский. И в этой связи хочу высказать свое мнение. Я давно считаю Генриха Ягоду очень опасным человеком, проникшим в нашу организацию. Потому и прилагаю все усилия для того, чтобы вывести его, что называется, на чистую воду. Но это непросто сделать, поскольку Ягода пользуется доверием и поддержкой Сталина. Именно при попустительстве Генерального секретаря Генрих имеет право продвигать своих людей, на которых у него имеется компромат, на многие важные должности в наркоматы и прочие руководящие учреждения. И эти выдвиженцы Ягоды не только следят за обстановкой в органах власти и докладывают Генриху о настроениях, но и проводят в жизнь именно те решения, которые выгодны ему самому. Так что с его стороны явно имеет место превышение служебных полномочий. Вот только это недоказуемо. Пока за Ягодой стоит Сталин, потянуть эту ниточку означает вытянуть следом за Ягодой и самого вождя. К тому же, в своих делах Генрих весьма подозрителен и предусмотрителен. Найти следы его ранней деятельности по архивным материалам совсем непросто. И чем больше я вникаю во все это дело, тем сильнее крепнет у меня подозрение, что Ягода уже подстраховался, уничтожив практически весь компромат на себя. Более того, он, похоже, ликвидировал и ключевых свидетелей. Выяснилось, что люди, хорошо осведомленные о деталях его работы в среде тех же нижегородских анархистов, умерли при невыясненных обстоятельствах либо во время гражданской войны, либо сразу после ее окончания. И это наводит на мысли о ликвидации этих людей по указанию Ягоды. Такие совпадения наталкивают меня на версию, что он, скорее всего, был в юности завербован царской охранкой, а потом, возможно, и иностранной разведкой.

Внимательно выслушав, Менжинский проговорил:

— Что ж, товарищ Москвин, эту версию тоже необходимо проработать. Нельзя исключать, что Ягода еще и шпион с большим стажем.

Тут я снова задвинул личность Менжинского на второй план и спросил начальника ИНО о том, что больше интересовало меня, чем Вячеслава:

— А что там слышно у вас с подготовкой к ликвидации Адольфа Гитлера в Германии?

Мой вопрос не застал врасплох Трилиссера. Он ответил сразу:

— Ведется подготовительная работа. Собирается оперативная информация. Соответствующие указания даны нашим резидентам в Западной Европе. Хочу вам в этой связи сообщить об одном наметившемся успехе. Впервые после операции «Трест» нам удалось проникнуть в окружение очень влиятельного эмигранта Александра Гучкова, того самого, который был лидером Либеральной республиканской партии России, Председателем Государственной думы и военным министром Временного правительства. Так вот, мы завербовали его дочь Веру Александровну. А она имеет большое влияние на отца. Также нами завербована жена помощника Гучкова Николая Скоблина, бывшего корниловского генерал-майора, известная певица Надежда Плевицкая.

— Но, простите, насколько я знаю, этот эмигрантский кружок Гучкова находится не в Берлине, а в Париже? И как же вы собираетесь из Парижа подобраться к Гитлеру? — задал я вопрос, вспомнив когда-то прочитанное по теме белогвардейских эмигрантов, облюбовавших для своей деятельности именно столицу Франции.

Трилиссер кивнул и проговорил:

— Вы правы, товарищ Менжинский. Штаб-квартира политической организации Гучкова находится в Париже. Но у этой эмигрантской конторы имеются тесные связи по всей Европе, в том числе и с окружением этого самого Гитлера. Потому я предлагаю разыграть комбинацию по устранению Гитлера руками белых эмигрантов, что надолго дискредитирует их в глазах серьезных политических сил Европы и не позволит связать эту ликвидацию с Советским Союзом. Как вам такое предложение?

— Превосходно! Давайте назовем эту новую операцию «Артель». Раз уж операции «Трест» и «Синдикат» у нас уже были, — сказал я. И, взглянув на часы, предложил пойти пообедать.

После двух предстояло докладывать Сталину, а это, разумеется, стресс для организма. Ибо, кто бы что ни говорил, а товарищ Сталин велик в своих организаторских способностях и грозен в своей беспощадности к врагам социалистического строительства и партийного аппарата, что и вызывает особый внутренний трепет, особенно когда знаешь, как он собирается подмять и раздавить всех иных претендентов на власть в СССР, даже весьма потенциальных. Потому перед свиданием с таким выдающимся человеком железной воли лучше бы предварительно подкрепиться. Впрочем, на еду еще оставалось почти полчаса, и я предложил Трилиссеру вместе пойти в столовую, рассчитывая на то, что Ягода, увидев председателя ОГПУ в компании со своим конкурентом, вряд ли захочет подсесть к столику.

Но Ягода, похоже, был вездесущ. Как только мы с Трилиссером взяли подносы с едой и едва намеревались усесться за квадратный столик, рассчитанный на четверых, как Генрих возник перед нами, словно вырос из-под земли. Как ни в чем не бывало он прогундосил своим противным голосом:

— Разрешите присоединиться, товарищи?

Мы оба молча кивнули. А что еще оставалось делать? Не затевать же с ним ссору на глазах у сотрудников, наполнивших столовую во время обеденного перерыва? Да и не заинтересованы мы были в прямой конфронтации до тех пор, пока неопровержимые доказательства против Ягоды не соберем. Он же делал вид, что все, как обычно, хотя и чувствовал, конечно, мерзавец, что отношение к нему со стороны Менжинского изменилось. Но, Генрих, похоже, пока не совсем понимал, насколько. Ведь я, в сущности, пожурил его тогда не слишком сильно. Вот и хотел он, по-видимому, прояснить для себя ситуацию при личном общении.

Со стороны Трилиссера Ягода давно чувствовал личную неприязнь. Вот только сделать пока начальнику ИНО ничего не мог. Ведь он был не менее осторожен, чем сам Ягода, да и должность занимал вполне сопоставимую. Я смотрел на них и думал, что вот эти двое людей являются моими ближайшими коллегами, заместителями, но какие же он разные! Быдловатый наглый Ягода совершенно не походил на интеллигентного и вдумчивого Трилиссера, хотя и тот, и другой имели еврейские корни. Прямо перед моими глазами находился живой пример того, какими разными могут быть люди даже очень сходного происхождения.

Устроившись за столиком напротив меня, Ягода неожиданно поднял глаза от своей тарелки и брякнул:

— Я восхищаюсь вами, Вячеслав Рудольфович. Не каждый чекист сможет так хладнокровно отбиться от бандитов, как вы вчера на дороге.

Суп застрял у меня в горле, и я чуть не поперхнулся. Откуда он уже знает о перестрелке на дороге? Кто доложил ему? Ведь условились же мы с Бокием, да и с Трилиссером тоже, держать все обстоятельства происшествия в тайне. Кто же из них проболтался? Или кто-то из простых сотрудников Ягоде настучал? А, может быть, водители или дворники? Или же это намек, что он сам и подстроил эту акцию устрашения? Тогда Генрих наверняка уже знает и про перемещение Троцкого в Горки? Или нет? Желая выяснить, что еще ему известно, я пошел на хитрость, не став ничего отрицать, а сказав нарочито безразличным тоном, словно дело совсем обычное:

— Вы же знаете, Генрих Григорьевич, насколько у нас расцвела преступность. Так что ничего удивительного в этом нападении не вижу. На любого из нас могут напасть бандиты. Но, мы на то и чекисты, чтобы всегда находиться в готовности отразить нападение, не так ли?

— Разумеется, Вячеслав Рудольфович. Но, далеко не каждый наш сотрудник сможет вот так ликвидировать своими руками всех нападавших. Ваше хладнокровие и превосходное владение оружием не могут не восхищать, — сказал Ягода, явно стараясь польстить председателю ОГПУ. Я же из его слов понял, что об обстоятельствах дорожного инцидента он проинформирован достаточно хорошо.

Пришлось спросить прямо:

— Как вы узнали? Я, кажется, еще не успел поставить вас в известность об этом происшествии. Откуда информация?

Генрих Ягода не смутился, ответив:

— Так дворники, которые на том участке шоссе работают, обязаны докладывать сотрудникам моего отдела. Они и доложили, что стреляли в Менжинского, но он отбился.

Генрих явно лукавил. Я отлично помнил, что дворники поспешили к месту происшествия уже потом, после того, как мы с раненым шофером отъехали оттуда. И они не могли видеть, как я стрелял. Свидетель имелся только один — раненый водитель Тихомиров. Неужели же он тоже работает на Ягоду, хотя, вроде бы, является человеком Паукера? Впрочем, ранен шофер был не настолько серьезно, чтобы не смог каким-то образом передать информацию о случившемся своему шефу. А вот Карл Паукер мог потом и поделиться этой информацией с Ягодой. Получается, что Паукеру тоже не стоит доверять. Обдумывая все это, я молча ел суп. Трилиссер тоже тихо поглощал пищу.

Но, паузу нарушил сам Генрих, сказав:

— Да, на дорогах все еще неспокойно в темное время, хоть и все меры мы принимаем для восстановления порядка и безопасного передвижения. Вот и бандиты теперь другие пошли. Не такие тупые, как раньше, а умные, сволочи, и наглые. Помнится мне, что даже на Ленина в темное время однажды зимой бандиты напали, ограбили и машину угнали. Потом их поймали и в расход пустили.

— А почему вы считаете, что на товарища Менжинского покушались именно бандиты, а не какие-то политические террористы? — спросил Трилиссер.

Генрих ответил:

— Не думаю я, что террористы. Почерк не тот.

Он определенно знал о происшествии довольно много. И про Ленина тоже мог вспомнить не случайно, хотя и не задавал пока вопросов, куда это ехал Менжинский по загородной дороге, не в Горки ли? Чтобы избавиться поскорее от общества неприятного собеседника, я не стал доедать второе, а встал из-за стола и, сославшись на занятость, вышел из столовой. После чего, взяв в кабинете папку с тезисами доклада, одевшись и вызвав машину, отправился в Кремль.

Вячеслав снова ругался внутри нашего общего черепа и просился наружу:

— Да ты, проклятая шизофрения, совсем в угол меня загоняешь. Я бы в здравом уме не стал бы вот так прямо сразу выходить на конфликт с Ягодой. У него же везде свои глаза и уши расставлены. Сперва надо было улики против него собрать, а потом уже что-то делать. Ты же Трилиссера против него копать заставил во всех направлениях и без всяких зацепок. Не с того начал. Надо было сперва архивные документы раздобыть, которые подтвердят, что Генрих соврал про свой партийный стаж. И это было бы веским аргументом для обвинения. А так одни домыслы какие-то получаются. Даже если он, например, шпион, то где доказательства этому?

— Ничего, найдем. Ежов же нашел. Значит, у нас тоже получится. Тем более, что копать под Ягоду мы на десять лет раньше начали, чем Ежов. Значит не все еще компрометирующие материалы он уничтожил. А если и не найдем ничего, тогда просто ликвидируем, — попытался успокоить я.

Вячеслав же послал мне неожиданный поток откровенных мыслей:

— Меня поначалу очень смущало вот это твое знание будущего. Но теперь, когда я тут в углу подсознания нахожусь, то кое-что из твоих воспоминаний постепенно и сам перенимаю. И, исходя из этой информации, я понимаю, что многое неправильно в стране и в мире сейчас складывается. Не туда мы двигаемся, неверно развиваемся. Потому и ждут нас в будущем катастрофы, если ничего не поменять. И я все больше прихожу к выводу, что изменения, действительно, необходимы серьезнейшие. Тот ангел-экспериментатор, что подселил твою личность к моей, наверное, поступил все-таки правильно. Хотя я до этого момента ни в каких ангелов и не верил. А тут пришлось, потому что это действительно самый настоящий ангел, раз он человечеству добра желает. И теперь получается, что совсем другое будущее нас ожидает. Только нужно постараться, чтобы оно было лучше, а не хуже. Если, конечно, все это на самом деле не совсем помешательство, а имеет под собой некую рациональную, хотя и непонятную основу.

— Вот и надо нам с тобой объединить усилия, — предложил я, выпустив Вячеслава из нашей маленькой тюрьмы подсознания, чтобы он успокоился и проветрился пока едем.

Он закурил папиросу, а я в это время из своего угла черепной коробки подкачивал энергию в больную спину и успокаивал очередной приступ астмы. Заметил, что получаться у меня целительство стало получше. А еще и пополнять энергию удается. Словно бы вдыхаю ее прямо из окружающей среды, как пылесос в себя втягиваю и направляю в больные места. Реакция тоже улучшается, да еще и убеждение, похоже, как-то проявляться стало, раз даже Вячеслав уже начал к моему мнению прислушиваться. Хотя и ругается по-прежнему, но уже и советы дает, как коллеге. Значит, все-таки начинает меня воспринимать всерьез, а не как досадную болезнь.

Так потихоньку по заснеженной Москве мы доехали до Кремля. Прежний водитель Менжинского, в отличие от раненого Тихомирова, ехал спокойнее, более тщательно объезжая колдобины. Ведь он за годы привык, что у начальника больная спина. Этому шоферу, пожалуй, можно доверять, а вот прикомандированным людям Паукера-Паука, например, охраннику, сидящему теперь на переднем пассажирском сидении, полностью доверять не стоит. Уже понятно, что им дано распоряжение докладывать своему шефу, а через него, получается, и Ягоде, о каждом шаге Менжинского.

Вскоре мне снова удалось увидеть генсека. На этот раз я прочувствовал его гораздо лучше. Мои новые способности экстрасенса-целителя позволяли ощущать вокруг Сталина мощные энергетические завихрения. Слишком многое было завязано на этого человека, и это чувствовалось. Ведь именно он задавал то генеральное направление, в котором двигалась вся огромная страна.

На этот раз хозяин главного кремлевского кабинета нервно прохаживался по просторному помещению, крутя в пальцах курительную трубку. Едва увидев Менжинского, Сталин, даже не здороваясь, сразу же упрекнул:

— Что же это вы не доложили мне о перебежчике Бажанове сразу?

Тут я решился подставить Ягоду и понаблюдать за реакцией генсека. Для этого снова отодвинул личность Вячеслава на задний план и произнес:

— Должен признаться вам, товарищ Сталин, что я и сам довольно долго не имел никакой информации по этому делу.

Сталин прищурился и с недоброй ухмылкой проговорил:

— Как же такое возможно, чтобы сам председатель ОГПУ не узнал вовремя о таком чрезвычайном происшествии?

И тут я честно выдал:

— Когда произошло нарушение границы Бажановым и его спутником Максимовым, из Ашхабада было доложено в Москву товарищу Генриху Ягоде. Мне же Ягода не доложил по подчиненности, как был обязан.

Сталин перестал крутить свою трубку, а вставил мундштук в рот и вгрызся в него зубами. Потом проговорил негромко:

— Наверное, товарищ Ягода не хотел нервировать вас непроверенными сведениями.

Я сказал генсеку:

— Не знаю, во всяком случае, Ягода и до этого момента ничего мне так и не доложил. Я до сих пор не дождался от него какого-либо отчета по этому поводу.

— Откуда же вы тогда узнали про предательство Бажанова, товарищ Менжинский? — задал вопрос Сталин все с тем же хищным прищуром.

— Ко мне поступает информация и по линии других отделов, которыми Ягода не руководит. Вот только не напрямую она идет, а с некоторой задержкой. Потому я и не имел возможности доложить вам вовремя, — объяснил я.

Вождь вынул трубку изо рта и покачал головой:

— Совсем нехорошо получилось. Имеется мнение, что товарищу Ягоде следует объявить выговор.

Тут я пошел ва-банк, выложив еще один козырь:

— Есть подозрения, что Генрих Ягода еще и приписал себе десять лет партийного стажа. И соответствующие вопросы ему будут заданы на коллегии ОГПУ.

Сталин всплеснул руками. Вождь все-таки был южанином, и это чувствовалось. Особенно, когда он волновался. В такие моменты у Сталина всегда усиливался его кавказский акцент. А он в ту минуту выглядел весьма взволнованным, даже выругался по-грузински:

— Шени дэда! И как же о таком серьезном нарушении не знает наш партийный контроль? Немедленно прикажу им поднять личное дело Ягоды!

Вождь замолчал, потом прошелся из угла в угол, что-то обдумал и произнес уже другим тоном:

— Сегодня же я поручу товарищу Орджоникидзе разобраться! Раз он у нас Центральную Контрольную комиссию возглавляет, значит, он и ответственность несет за контроль партийной дисциплины. А вас, товарищ Менжинский, в этом вопросе я попрошу пока проявить терпение до выяснения всех обстоятельств. Думаю, что вам тоже известно о том, что на ответственную должность Ягоду порекомендовал еще товарищ Свердлов? И с тех пор мы этому человеку вполне доверяли.

Сталин, похоже, все-таки сомневался. Тут мне пришла еще одна мысль. Уж если я решил топить Ягоду, то отступать некуда. Потому выложил интересный факт и про Свердлова, то, что когда-то читал:

— Кстати, про покойного Якова Михайловича я как раз тоже хотел вам доложить. Сейф из его кабинета до сих пор не вскрывался. Поскольку ключи не были обнаружены. Так вот, он хранится на складе коменданта Кремля. И мне известно, что внутри Свердлов припрятал немалые ценности, экспроприированные у буржуев по его указанию, но не сданные им в партийную кассу: золотые монеты и изделия с драгоценными камнями общей стоимостью в сотни тысяч рублей.

— Да что ви говорите! — неподдельно удивился Сталин, даже заговорив с акцентом. Но, он тут же взял себя в руки и добавил уже спокойно:

— Хм, эти ценности нам, разумеется, пригодятся. Сегодня же дам указания товарищу Петерсону, чтобы нашли и вскрыли этот сейф.

Глядя на Сталина, я подумал о том, что ведь он обладает немалым опытом подпольщика, и это помогает ему бороться за обладание абсолютной властью. Наученный этим опытом он, разумеется, ценит, в первую очередь, людей преданных, пусть даже они не слишком профессиональны и талантливы. А Генрих Ягода как раз из таких. И потому для Сталина неприятно было услышать, что этот человек, которого он до сих пор считал вполне надежным, внезапно подвел. Генсек верил в раболепную преданность Ягоды, а тут вдруг такой досадный прокол с ним случился. Что же касается Свердлова, то, напомнив о припрятанном им золоте я, похоже, попал в точку, всколыхнув старую неприязнь Сталина к этому «демону революции».

Еще со времен ссылки в Туруханский край Сибири между двумя лидерами революционного движения «пробежала черная кошка». Вражда вспыхнула на банальной бытовой почве, когда оба революционера по воле судьбы отбывали ссылку вместе в доме крестьянской семьи Тарасеевых, приютившей их. Свердлов любил чистоту, а Сталин плевать хотел на аккуратность и гигиену. Отчего Свердлов жаловался на своего соседа, рассказывая, что жить с ним под одной крышей невозможно, потому что Джугашвили, вместо того, чтобы мыть тарелки, отдает их вылизывать собаке, да и когда дежурит на кухне, то готовит такую бурду, которую есть невозможно. А еще он может наплевать в суп, если находится в плохом настроении. Свердлов же своим чистоплюйством тоже сильно раздражал Сталина, потому он даже назвал свою собаку его именем — Яшкой. И обиженный Свердлов добился того, что его перевели отбывать ссылку в другое место. Не ладили они и потом, да и ходили какие-то слухи о том, что именно Сталин передал отравленный тортик для Свердлова накануне его смерти перед VIII съездом партии большевиков.

Тем временем, Сталин зажег свою трубку спичкой, сделал длинную затяжку через мундштук и спросил, прервав мои мысли:

— Так какие же меры вы приняли против Бажанова?

Я честно ответил:

— По моему приказу иностранный отдел выставил вооруженные засады на возможных маршрутах движения Бажанова и Максимова. Их должны ликвидировать.

— А откуда вы знаете, в какую сторону направятся эти предатели? — спросил Сталин.

— Судя по донесениям наших агентов, перебежчики пытаются поскорее добраться до Индии, чтобы оказаться под защитой колониальных властей Великобритании. Пока что они пошли от границы напрямик через горы, несмотря на риск камнепадов, и пришли в Мешед, — выдал я случайно прочитанную информацию из будущего про этого Бажанова за свои агентурные сведения.

Сталин пыхнул трубкой и неожиданно задал трудный вопрос:

— Как вы думаете, товарищ Менжинский, стоит ли нам вести переговоры с Персией о выдаче этих беглецов, или вы уверены в том, что их обязательно ликвидируют?

Уверенным на сто процентов я, конечно, не был, хотя и обговорил с Трилиссером многие детали и запасные варианты. Но, не говорить же о своей неуверенности Сталину? Поэтому, вспомнив, что переговоры по этой ситуации не привели в прошлый раз к результатам, я проговорил:

— Думаю, что ликвидируют успешно. В переговорах необходимости нет.

Припомнил я и о том, что Бажанов сдал советскую резидентуру в Иране. Причем, не разведчиков от ОГПУ, о которых он знал мало, а именно резидентов по линии партийного аппарата. Потому я добавил:

— Необходимо срочно принять меры для спасения всех агентов советского влияния, кто там имеется от Политбюро ЦК. Иначе Бажанов всех сдаст. Касательно агентуры ОГПУ, мы с товарищем Трилиссером соответствующие меры уже приняли.

— Получается, что вам и про нашу партийную агентурную сеть известно? — нахмурился Сталин.

— Служба такая, Иосиф Виссарионович, — улыбнулся я.

Он тоже смягчился, перестав хмуриться, потом еще раз пыхнул своей курительной трубкой и поинтересовался другой темой:

— А как у вас, товарищ Менжинский, обстоят дела с охотой на селезня?

Я бодро отрапортовал:

— Как раз хотел вас обрадовать, что селезень благополучно доставлен в гнездо сегодня утром!

— Быстро же вы справились! — воскликнул Сталин. И тут же поинтересовался:

— И как Троцкий воспринял переезд в Горки?

— Возмущался, конечно. Особенно тем, что поселили его во флигеле, а не в хозяйском доме. Но, ничего, привыкнет. Все необходимые меры для охраны нами приняты, — сообщил я.

И из воспоминаний Менжинского, и из того, что я сам прочитал, я знал, что Сталин оценивал людей по степени их полезности для себя. Потому с председателем ОГПУ он общался вежливо и на «вы», при этом, многих других приближенных называя на «ты», не взирая на их заслуги и ранги. Снова сделав затяжку, он вытащил мундштук трубки изо рта и проговорил, глядя в упор:

— Товарищ Менжинский, вы хорошо поработали. Но, почему же вы не рассказали мне об опасности, которой подверглись на дороге?

От такого вопроса я внутренне вздрогнул, но внешне не показал вида. Получалось, что вопреки моему желанию засекретить покушение, информация о нем разошлась достаточно широко. Впрочем, если раненый водитель проинформировал Паукера, то ничего не мешало уже Паукеру доложить Сталину. И мне пришлось выкручиваться, сказав:

— Иосиф Виссарионович, мне совсем не хотелось расстраивать вас этим досадным инцидентом. Все закончилось благополучно, если не считать ранений шофера. Но, они не опасные. А нападавшие ликвидированы на месте. К тому же, мою охрану товарищ Паукер усилил.

— Мне передали, что их всех застрелили вы сами. Это так? — спросил Сталин, вновь поднося мундштук своей трубки к губам.

Я кивнул и только тут обратил внимание на бумаги, лежащие у генерального секретаря на рабочем столе. Несмотря на еще светлое дневное время за высокими окнами, тяжелые бордовые шторы с которых были отодвинуты, письменный стол дополнительно освещался настольной лампой с зеленым абажуром. Под ней лежали какие-то листы с машинописным текстом и правками красным карандашом на полях. А посередине, в самом центре светового круга, находилась раскрытая картонная папка, на титульном листе которой значилась фамилия: «Менжинский». И это красноречиво свидетельствовало о том, что Сталин перед встречей зачем-то поднял досье председателя ОГПУ. Интересно, что он хотел там найти? Впрочем, генсек тут же сам ответил на этот вопрос. Заметив направление моего взгляда, он проговорил:

— Я намеренно заглянул в ваше личное дело, но там нет информации о том, что вы настолько хорошо владеете оружием. Трудно поверить, что сам председатель ОГПУ способен ликвидировать четверых вооруженных бандитов. Это просто удивительно! Тем более, что нигде не сказано, что вы специально обучались стрельбе.

Сталин внимательно наблюдал за моей реакцией. Похоже, он каким-то своим кавказским чутьем джигита заподозрил, что с Менжинским произошли некоторые изменения. И Сталин пытался их осознать, сравнивая материалы дела с человеком, которого видел сейчас перед собой.

Я собирался что-то придумать в оправдание своей слишком удачной стрельбы, но совершенно неожиданно Сталин предложил:

— Раз вы такой меткий стрелок, то предлагаю сыграть в бильярд.

Он положил свою недокуренную трубку на пепельницу, выточенную из серого мрамора, сделал несколько шагов от письменного стола и открыл дверь в соседнее помещение, скрытую за бордовыми шторами. Не ту дверь, через которую я входил в его кабинет из приемной, а совсем другую, ведущую, как оказалось, в довольно просторную комнату отдыха с диваном и книжными шкафами, посередине которой стоял самый настоящий бильярдный стол, покрытый зеленым сукном. Проследовав за Сталиным, я сразу обратил внимание, что пятнадцать белых шаров уже были кем-то заботливо сложены в виде пирамиды. А шестнадцатый ярко-желтый лежал отдельно, дожидаясь, когда по нему ударят, начав игру.

Конечно, в своей прошлой жизни я что-то читал о любви Сталина к бильярду. Но, никак не ожидал, что он предложит мне, то есть Менжинскому, сыграть с ним. А об этой игре, надо сказать, я имел представление весьма поверхностное и никогда не был ее фанатом, хотя и приходилось мне играть сколько-то раз с коллегами по уголовному розыску. Обычно, в бильярд мы играли вдвоем или пара на пару. Но, моя игровая квалификация так и не продвинулась дальше уровня новичка.

Знал я, конечно, что русский бильярд, например, отличается от американского более мелкими лузами, куда загнать шар гораздо сложнее, а в Московскую пирамиду играют не произвольными шарами, а только битком, то есть, надо бить кием по цветному шару-битку, а не напрямую по каждому из пятнадцати белых шаров, сложенных предварительно в пирамиду. Если не попадаешь или как-то нарушаешь правила, то ход переходит к сопернику. Да еще и за нарушение правил штраф положен в виде прибавки счета противнику. Выигрывает тот, кто первым сумеет загнать шар в лузу восемь раз. Причем, можно и просто на штрафах проиграть или выиграть за счет штрафов соперника.

Сталин сразу подошел к столу и взял правой рукой кий, лежащий вдоль бортика, сказав:

— Право первого хода я предоставляю вам, товарищ Менжинский.

Я понимал, что со стороны генсека это была маленькая хитрость. Поскольку тот игрок, который разбивает пирамиду, вряд ли может сразу загнать какой-либо шар в лузу, если только он не мастер экстра-класса. Пришлось мне под пристальным взглядом Сталина браться за кий и стукать его кончиком по желтому шарику, отчего красиво сложенная пирамидка под ударом битка разлетелась. И белые шары вальяжно раскатились от желтого по зеленой поверхности стола.

Генсек делал свой ход неторопливо. Он осторожно клал свою больную левую руку на стол, корректируя удар кия, зажатого в правой руке, с помощью изменения положения большого пальца левой. И, надо сказать, у него неплохо получалось попадать по шарам. Во всяком случае, даже получше, чем у меня. Было заметно, что он по-настоящему увлечен этой игрой, требующей точности и внимательности. И, разумеется, он победил, после чего сказал то ли в шутку, то ли всерьез:

— Вообще-то проигравший должен залезть под стол и три раза пролаять по-собачьи, но от вас я этого требовать не буду. Я пожалею вашу больную спину. Вы неплохо играете, товарищ Менжинский. И, думаю, что нам стоит продолжить.

Отложив кий, Сталин подошел к шкафу и достал оттуда хрустальный графин, полный вина. Потом вынул и два граненых стакана. Наполнив их, он предложил весьма неожиданный тост:

— Выпьем же за нашу дружбу! За дружбу партии и ОГПУ!

Вино оказалось вкусным и ароматным. Пригубив из стакана, Сталин поставил его на стол, стоящий отдельно от бильярдного и, подняв телефонную трубку, распорядился:

— Пригласите ко мне Молотова и Ворошилова. И вызовите Чемоданова.

Я пил вино маленькими глотками, а сам лихорадочно соображал. Генсек заинтриговал меня. Эта игра в бильярд, странноватый тост, да еще и Молотов с Ворошиловым должны подойти. Это же самые близкие сотрудники Сталина! Что задумал генсек? Познакомить меня со своими ближайшими соратниками поближе? Вот только зачем? С чего бы это?

Понять замысел вождя мне сходу не удавалось. Тем более, что я совсем ничего не знал про какого-то Чемоданова, который тоже скоро пожалует. Пришлось быстро советоваться с личностью Вячеслава, спрашивать его внутри нашей общей головы, не знает ли он чего-нибудь о гражданине с такой смешной фамилией? Оказалось, что знает. Андрей Чемоданов — это же личный тренер Сталина по бильярду, которого он перевел в Москву из Баку в прошлом году! А еще он считается одним из лучших мастеров в Советском Союзе по изготовлению бильярдных столов и прочего оборудования для этой игры. Получалось, что генсек замыслил целый турнир по бильярду, что ли?

Тут он сам прервал мои мысли, сказав:

— Хочу, чтобы мы поиграли пара на пару. Вы и я против Молотова с Ворошиловым. Заодно будем обсуждать и наши текущие вопросы в ближнем кругу. Троцкий нейтрализован. Но надо срочно что-то делать со всей остальной оппозицией. И тут ваше мнение, товарищ Менжинский, нам очень пригодится.

Я не ослышался. Он, на самом деле, сказал про ближний круг. Следовательно, Сталин почему-то решил придвинуть председателя ОГПУ к себе поближе. Намечался интересный поворот. Ведь, насколько я знал, до этого момента никто из наркомов безопасности до ближнего круга вождя не допускался. И Менжинский, и Ягода, и Ежов, все оставались лишь инструментами для генсека, но, как близких своих соратников он их никогда не рассматривал. Чести быть приближенным со стороны Сталина удостоился только Лаврентий Берия. Но, это потом, не в конце двадцатых, а намного позже. И вот сейчас генсек, похоже, решился на подобный шаг в отношении меня. Чем же я его убедил в своей лояльности? Ответ я пока не знал, но понимал, конечно, что просто так вождь большевиков решений не принимает. Значит, что-то его подвигло к такому решению. Неужели же тот факт, что я прикончил бандитов на дороге?

Допив вино, в ожидании остальных, мы начали следующую партию, когда неожиданно лицо Сталина исказила гримаса, и он схватился правой рукой за больную левую, проговорив:

— Если бы не моя больная рука, то я бы мог освоить бильярд и получше. А так, то немеет плечо, то внезапно чувствую в пальцах судороги, как сейчас. Потому удары у меня не всегда точными получаются.

Не знаю, что на меня нашло, но внезапно захотелось его подлечить. Подумалось: раз уж у меня для себя способности целителя работают, то почему бы и на ком-нибудь другом тоже эти способности не испробовать? И я предложил:

— Если хотите, я попробую полечить вашу руку.

Генсек уставился на меня удивленно. Таким стушевавшимся я, пожалуй, его еще не видел. Как-то даже замявшись, он тихо спросил:

— Так вы что же, товарищ Менжинский, не только стрелок, а еще и медик?

Я объяснил, как мог:

— Я не совсем медик, скорее, парамедик, целитель-любитель. Но лечебным делом, конечно, увлекаюсь. Еще в детстве я мечтал стать врачом, а в последнее время сам себя пытаюсь лечить, поскольку убедился, что наша официальная медицина не в силах мне помочь.

— Думаю, что какое-нибудь лечение моей руке тоже уже вряд ли поможет, потому что травма слишком застарелая. В детстве я попал под фаэтон, — сказал он, внимательно рассматривая меня, словно бы увидел впервые.

Но, я привел собственный пример:

— Знаете, Иосиф Виссарионович, я тоже так думал про свою спину. Но, когда взялся за самолечение, то добился весьма неплохих результатов. Еще не так давно я долго не мог ни стоять, ни сидеть. Даже лежать моей спине больно было. А при резких движениях боль делалась и просто невыносимой, еще и в ноги отдавала. Но теперь, как видите, со своей болезнью позвоночника я научился успешно бороться с помощью биоэнергетической методики. Теперь хожу и сижу, как и все прочие здоровые люди. Так что и вам могу попробовать помочь тем же способом.

Сталин разоткровенничался:

— Да, товарищ Менжинский, я сразу заметил в вас эту перемену. Сначала не мог понять, в чем же дело. Выглядели вы так, словно подменили вас. И даже взгляд ваш другим сделался, горящим каким-то, что ли? А то был в последний год совсем потухшим. Даже не знаю, как выразиться точнее. Но изменились вы за последние дни сильно. И только теперь я понимаю, что вы просто выздоравливаете от своего недуга! Вот в чем отгадка!

Я не стал его разубеждать, сказав:

— Вы правы, Иосиф Виссарионович. Когда болеешь, когда постоянно много лет подряд испытываешь боль, то и взгляд гаснет. Это вы очень верно заметили. А когда боль, мучившая долгое время, исчезает, то и глаза снова загораются, как у молодого.

Внимательно выслушав, Сталин решился и предложил:

— Тогда уж и меня полечите. Что вам для этого нужно?

Я объяснил:

— Ничего особенного, просто дайте мне вашу больную руку.

— Это что-то вроде массажа? — поинтересовался он.

Я кивнул:

— Только это биоэнергетический массаж.

— А что значит «биоэнергетический»? — спросил генсек.

Я попытался объяснить простыми словами:

— Это поток энергии сродни электричеству, но иного рода. Скажем так, разновидность электричества не для машин, а для живых организмов. Ведь и каждый живой организм в своей основе состоит из атомов и электронов, которые взаимодействуют. И потому особое биологическое электричество циркулирует внутри организма между клетками и органами, но может и передаваться от одного организма к другому. Сейчас я погоню в вашу руку энергетическую волну от себя, а вы должны ее почувствовать. Готовы ко мне подключиться?

— Давайте, — кивнул он, протянув мне левую руку.

Я дотронулся до больной руки вождя и ощутил в ней холод и вялость. К своему собственному удивлению, я просканировал ее каким-то новым чувством, неким внутренним взором. В конечности почти не осталось жизненной энергии, она словно бы высохла, как будто бы была рукой мумии. Так, во всяком случае, мне представилось, когда я подключился к энергетике генсека. Взяв его за больную руку, я погнал энергетическую волну, как до этого делал со своей собственной спиной. И эффект не заставил себя ждать. Сталин воскликнул:

— Так даже горячо! Сильный жар по руке поднимается!

— Это хорошо. Сейчас рука напитается энергией, и судороги пройдут, — уверил я его и не ошибся.

Когда я выпустил его руку, он несколько раз согнул и разжал пальцы, потом сказал:

— Удивительное дело! Судороги ушли, а еще и забытое ощущение силы в пальцах вернулось. Да вы, товарищ Менжинский, просто волшебник какой-то!

— Никакого волшебства. Чисто научные разработки. Просто новая секретная методика, — соврал я.

— Секретная, говорите? Значит это ваши засекреченные ученые из ОГПУ открыли такой замечательный метод лечения? — спросил Сталин, явно желая узнать побольше.

— Подобные вещи в отделе у Глеба Бокия разрабатываются, — уверил я генсека. Потом добавил, пытаясь выкрутиться:

— К сожалению, метод еще не отработан, он только находится в разработке и совсем не универсален. Не каждый человек может им овладеть, да и не все одинаково реагируют на биологическое электричество. У меня вот получилось им управлять, поскольку параметры моего организма оказались подходящими, чтобы научиться разгонять биоэнергию, а у других — нет. А еще и не все пациенты чувствуют лечебный эффект.

— Но, я же почувствовал, — заметил Сталин.

— Это говорит о том, что ваша энергетика совпадает с моей. Но это не значит, что и у кого-то другого совпадет. До этого момента я и не пытался никого лечить, кроме самого себя, — честно признался я.

Сталин поднял на меня глаза и взглянул как-то по-другому, чем раньше, словно бы даже по-доброму. Затем произнес:

— Вот и замечательно, товарищ Менжинский. Теперь мы будем с вами общаться гораздо чаще.

Нашу беседу прервал звонок телефона. Сталину доложили из секретариата, что прибыл Молотов.

— Пусть войдет, — сказал генсек.

Я знал, что ни один человек даже из самого ближнего круга не имел права войти в кабинет Сталина без предупреждения. Прошла, наверное, целая минута, прежде чем Молотов вошел в просторное рабочее помещение генсека, отделанное деревянными панелями по нижней части стен. Он казался мужчиной в расцвете сил, ему еще даже не исполнилось тридцать восемь лет. Но, обширные залысины уже наметились. А на носу сидели круглые стекла пенсне. Подражая Сталину, Молотов носил и усы.

Благодаря своим познаниям, подчерпнутым из различных статей, сильно дополненным воспоминаниями Менжинского, я знал, что Сталин и Молотов познакомились еще в 1912 году, когда они вместе готовили издание газеты «Правда». Молотов — это, конечно, такая партийная кличка, утвердившаяся за ним лишь к 1917 году, а настоящей фамилией была Скрябин. Его отец происходил из мещан и трудился приказчиком, а мать приходилась дочерью купцу. Правда, семья, в которой родилось десять детей, богатством не отличалась. А сам будущий Молотов рос шестым ребенком. Но Скрябины и не бедствовали, во всяком случае, они могли позволить себе выучить детей вполне неплохо.

В 1902 году вместе с другими братьями он отправился в Казань учиться в реальном училище. Там и примкнул к революционной деятельности. Потом он проучился четыре курса на экономическом факультете в Санкт-Петербургском политехническом институте. В армии он не служил, до Октябрьской революции 1917 года и немного времени после нее, он так и занимался изданием «Правды», после чего был отправлен партийным руководством на разные должности в провинции.

В 1919 году его назначили уполномоченным в Поволжье. В 1920 году его отправили руководить в Нижний Новгород, а оттуда откомандировали на Донбасс. Стремительным взлетом карьеры он был обязан лично Сталину, который вернул его в Москву и выдвинул именно его в марте 1921 года в ответственные секретари ЦК. Потом Молотов занял должность второго человека в партийной иерархии после самого Сталина, непосредственно занимаясь кадровой политикой партии. А наркомом иностранных дел он станет гораздо позже, лишь в 1939 году. Если только теперь все не изменится из-за моих действий.

Пока что Молотов занимался вовсе не дипломатической работой, а совсем другим. Когда Сталин уезжал в отпуск, именно он руководил партией, как заместитель генсека. Сталин уважал его за преданность, исполнительность, старательность, работоспособность и педантичность в работе с бумагами. Поскольку они много лет уже работали вместе, и Молотов никогда не подводил, Сталин привык полагаться на него во всем, как, пожалуй, ни на кого другого. Характер у Молотова оказался покладистым, во всяком случае, Сталину он старался не возражать. Скорее наоборот, он искренне поддакивал своему руководителю, за что тот его и ценил, не опасаясь каких-либо интриг с его стороны.

Менжинский, разумеется, Молотова знал. И им не было нужды представляться друг другу, что сильно облегчало общение. Просто я на время отошел в сторону, снова выпустив личность самого Менжинского. И он поздоровался, как всегда, вежливо, таким слащавым интеллигентским тоном, каким я здороваться просто не умел:

— Здравствуйте, Вячеслав Михайлович! Очень рад вас видеть!

Молотов ответил в том же духе:

— Здравствуйте, Вячеслав Рудольфович! И я вас рад видеть не менее вашего!

Со Сталиным Молотов не поздоровался, поскольку они уже виделись в течении дня по работе. Тем не менее, Сталин шутливо охарактеризовал его Менжинскому:

— Наш Славик очень усидчив, а еще и упрям. Если он упрется в своем мнении, то его и не сдвинуть. У него же просто каменная задница!

Оказывается, Сталин умел и пошутить, когда находился в хорошем настроении, как сейчас, после того, как он почувствовал облегчение в своей левой руке.

Следующим пришел Андрей Чемоданов, человек средних лет с наполовину облысевшей головой и тоже с усами.

— А вот и наш Страдивари бильярда явился! Он самый известный в нашей стране мастер по всему, что касается этой игры. Он сам делает прекрасные столы, кии и даже шары вытачивает из слоновой кости. Но, самое главное, что он лучше всех умеет в эту игру играть, — представил Сталин Чемоданова. И добавил, обращаясь к вошедшему:

— Андрей Петрович, мы поручаем вам очень ответственное дело, судейство в матче на бильярде между советскими руководителями. Справитесь?

— Постараюсь, товарищ Сталин, — заверил генсека мастер бильярдных дел.

Сталин предложил тост за советский спорт. И все присутствующие выпили еще по стакану вина, полностью опустошив большой графин. Лишь после этого к ним присоединился и Климент Ворошилов, который только приехал с подмосковного аэродрома, где ему показывали новый самолет-биплан У-2, разработанный под руководством авиаконструктора Поликарпова. Этот самолет предполагалось использовать как связной самолет или самолет-разведчик. Судя по всему, новый самолет наркомвоенмору понравился, во всяком случае, о нем Ворошилов сразу же рассказал с энтузиазмом всем присутствующим, едва лишь вошел и с ними поздоровался. А я слушал, удивляясь, как он расхваливает достоинства этого прототипа самого обыкновенного «кукурузника». Впрочем, машина получилась, хоть и неказистой, но простой, надежной и массовой.

Менжинский Ворошилова тоже знал довольно давно, потому несколько восторженная манера Клима рассказывать о технических новинках совсем его не удивляла. Ведь нарком по военным и морским делам, как бывший квалифицированный заводской рабочий, перепробовавший много разных должностей на производстве, поработавший, в том числе, и на орудийном предприятии, всегда воспринимал технические новинки с интересом. В отличие от многих других партийных деятелей молодого Советского Союза, Ворошилов не относился ни к дворянским отпрыскам, ни к интеллигенции, а происходил из русских рабочих Луганщины. Семья жила очень бедно, да и сам он был приучен к труду, работая с раннего детства.

Он пас скотину, собирал колчедан и уголь по заброшенным выработкам, бегал курьером-рассыльным. Став постарше, помогал в шахтах, где взрослые шахтеры научили его смазывать оборудование для добычи угля, чем он и занимался несколько лет. Потом он какое-то время проработал крановщиком, а в двадцать два года, в 1903 году, устроился на паровозостроительное предприятие в Луганске. Там он вступил в партию большевиков, активно занявшись революционной деятельностью. За это его арестовывали, бросали в тюрьмы, ссылали, но не сломили, поскольку он продолжал вести политическую работу.

К трехсотлетию царской династии Романовых Ворошилова амнистировали, и Первую мировую войну он встретил в Царицыне, рабочим оборонного предприятия, имеющим бронь от призыва на фронт. Таким образом, до 1917 года Ворошилов был человеком сугубо гражданским, никогда прежде не служившим в армии, пока в том же семнадцатом году во время Февральской революции его не избрали в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Там он впервые оказался среди военнослужащих. А потом, как только произошла Октябрьская революция, его назначили в Петроградский военно-революционный комитет комиссаром по надзору за порядком. Так Ворошилов, фактически, сделался начальником городской милиции.

Когда в декабре 1917-го Совнарком по предложению Дзержинского поставил вопрос о создании Всероссийской Чрезвычайной Комиссии (ВЧК), то и комиссару Ворошилову поручили принять участие в создании новой службы. И он помогал Дзержинскому, чем мог, но что-то там пошло между ними не так. Быстро стало понятно, что у чекистов командир должен быть только один. И это, разумеется, Дзержинский, а не Ворошилов.

Уже в марте 1918 года, получив новое назначение по партийной линии, Климент Ворошилов возвратился на Донбасс, где организовал свой собственный вооруженный партизанский социалистический отряд, приказав обороняться от немецких и австрийских войск, оккупировавших Украину. А уже через месяц, 15 апреля, правительство Донецко-Криворожской Республики учредило Ворошилова в должности командующего 5-й армией. Так он и сделался с того момента военачальником, сразу же заняв генеральскую должность, имея до этого всего два класса начального образования, опыт рабочего труда и партийной деятельности. Тем не менее, командовать войсками у него как-то получалось. Во всяком случае, его красноармейцы, набранные из рабочих, сохраняли дисциплину и не разбегались, как в то время происходило с множеством войсковых частей, возглавляемых самыми настоящими профессиональными военными.

Армия Ворошилова оказала достойное сопротивление интервентам, хотя ее потери и были велики. Под напором немцев Ворошилову пришлось сдать Луганск и отступить. Но возле станции Лихая по отступающим войскам ударили еще и белоказаки генерала Краснова, нанеся значительный урон красноармейцам. Тем не менее, Ворошилову удалось с боями, отбиваясь от белых, прорваться к Царицыну, сохранив несколько тысяч своих бойцов, которых вместе с другими отступившими войсками переформировали в 10-ю армию. И этой армией продолжал командовать Ворошилов. Под началом у командарма-10 тогда оказался и Буденный, командовавший одной из кавалерийских бригад. А руководителем обороны Царицына был сам Сталин. С тех времен они не только сработались, но и подружились. Хотя потом Ворошилова и критиковали за его партизанскую тактику и большие потери другие военачальники и партийные лидеры, вроде Троцкого, Сталин поспособствовал, чтобы наркомом по военным и морским делам после смерти Фрунзе назначили именно Ворошилова.

Несомненно, что наркомвоенмор за годы гражданской войны приобрел некоторый боевой опыт, но это не могло заменить ему полноценного военного образования. Он, конечно, прослушал в Москве лекции для комсостава, но по-прежнему не имел необходимых базовых знаний. К тому же, Ворошилов был достаточно амбициозен и любил прихвастнуть, отчего в деле строительства армии и флота он больше руководствовался своими собственными предпочтениями и пожеланиями, чем мнением настоящих специалистов.

После окончания гражданской войны именно с подачи Сталина Ворошилова оставили на военной службе. До назначения наркомом он три года командовал Северо-Кавказским военным округом. Потом Сталин перетащил его в Москву командовать Московским военным округом. В 1924 году он занял место в Президиуме Реввоенсовета СССР. Сделано это было тоже по протекции Сталина, который желал таким способом ослабить влияние сторонников Троцкого уже тогда. Сталину нужен был собственный ставленник в военных кругах. И на такую роль Ворошилов отлично подошел. В то же время, Климент прекрасно знал, кому именно обязан своим возвышением на карьерной лестнице. Потому со Сталиным он никогда и не спорил.

Ворошилову Сталин предложил не вино, а коньяк, достав из шкафа графинчик поменьше, наполненный золотистой жидкостью. Потом налил и остальным в маленькие стопки, повышая градус. Закончив рассказывать про новый самолет, наркомвоенмор провозгласил тост за советскую авиацию. После этого начали играть в бильярд, как и сказал Сталин: он и Менжинский против Молотова и Ворошилова. Чемоданов внимательно наблюдал за игрой, вовремя замечая все нарушения правил, как и положено справедливому судье. Первую партию Молотов и Ворошилов проиграли, но никто из них не полез под стол лаять по-собачьи. Просто сделали паузу, в которой Сталин объявил о том, что неплохо бы и закусить.

Генсек вел себя как радушный хозяин, даже позвонил кому-то, чтобы принесли угощения. И вскоре появился собственной персоной Карл Паукер. Впрочем, прикатив столик с едой, он, вежливо поздоровавшись с присутствующими, тут же удалился. На столике находился белый сыр сулугуни, нарезанный ломтиками на деревянной доске. На серебряном подносе лежали бутерброды с черной икрой. Рядом расположились простые соленые огурцы в фарфоровой миске. Отдельно на удлиненном блюде лежала копченая лососина. А посередине в плетенной корзинке торчали лепешки свежего лаваша, еще даже теплого.

Вот только не имелось ни одного столового прибора. Впрочем, Сталин ловко отщипнул пальцами правой руки кусок лаваша, положил на него ломтик сыра и отправил в рот, показав, что он прекрасно обходится без всяких ложек и вилок. И остальные последовали его примеру, тоже закусив по-простецки. Менжинский, и я вместе с ним, отведал бутерброд с икрой, а Ворошилов почему-то предпочитал заедать коньяк солеными огурцами.

Я смотрел, как человек в полувоенном сером френче, немного захмелев, закуривает трубку и думал о том, что представляет он собой такое же человеческое существо, как и все остальные, а мифы про его презрение к людской природе являются сильным преувеличением. Еще мне подумалось, что, быть может, его душевное ожесточение сложилось, в том числе, по причине постоянного дискомфорта и боли в руке? А еще смерть второй жены Надежды Аллилуевой, которая, вроде бы, как писали в двадцать первом веке, покончила с собой в ноябре 1932 года, выстрелив себе прямо в сердце после ссоры с мужем, очень плохо на него повлияла.

Во всяком случае, до этого никакими массовыми репрессиями Сталин не занимался. Он, разумеется, не походил на гуманиста, но не страдал и самодурством. В 1928 году он продолжал бороться за власть. Но, насильственных методов пока старался избегать даже в отношении троцкистов. Иначе, вместо ссылки он приказал бы расстрелять того же Троцкого! И все это означало, что, может быть, на Сталина мне удастся подействовать лечением и убеждением. У меня же и навык соответствующий активирован.

В бильярд компания играла довольно увлеченно. Вот только за этой игрой я убедился, что созвал Сталин свой ближний круг не столько ради бильярдных упражнений, сколько ради все той же политики. Вся эта игра представляла собой некую форму для совещания. Когда Молотов и Ворошилов проиграли вторую партию, Сталин поблагодарил Чемоданова, попросив его удалиться. Но, на просьбу проигравших отыграться все-таки согласился. Вот только сам уже потерял прежний интерес к игре и повел разговоры, не имеющие к бильярду никакого отношения, а предназначенные исключительно для ушей самых ближайших соратников по работе. Ну с кем бы еще он мог так откровенно обсудить меры, принимаемые против оппозиции? Он и не скрывал этого, проговорив:

— Мы тут собрались не только поиграть, а потому, что мне нужно узнать ваше мнение по одному очень важному вопросу. Но, прежде всего, я хочу объявить, что, благодаря решительным действиям товарища Менжинского, Троцкий вывезен под охраной на дачу в Горки. И теперь он будет находиться там без права покидать это место. Между прочим, сам товарищ Менжинский подвергся, при этом, серьезной опасности. Когда он возвращался из Горок, на него произошло покушение на дороге. И он геройски застрелил нападавших. Как выяснилось, товарищ Менжинский еще и отличный стрелок! И, самое главное, что в деле разгрома оппозиции такой решительный человек на нашей стороне. Потому сейчас мы вместе с ним обсудим меры в отношении других главных оппозиционеров. Надо сегодня же решить, что будем делать с ними. Они скоро узнают, что их главарь находится под домашним арестом в Горках, и могут решиться на какой-нибудь мятеж. Потому предлагаю, немедленно отправить в ссылку и все руководящее ядро троцкистов. А вы что скажете?

— Пожалуй, я соглашусь с вами, — кивнул Молотов.

— И я тоже, — поддержал Ворошилов.

Сталин посмотрел сначала на одного, потом на другого, затем перевел взгляд на меня и спросил:

— А вы, товарищ Менжинский, что нам предложите?

Вячеслав собрался что-то промямлить, поскольку у него не имелось никакого плана на этот случай. Потому отвечать за него пришлось снова мне. Отодвинув его личность в сторонку, я произнес:

— Предлагаю свезти их всех туда же, в Горки. И пусть они там передерутся на бытовой почве. А нам так будет гораздо удобнее за ними наблюдать. Это выйдет легче и дешевле, чем устанавливать наблюдение за каждым из них по отдельности, да еще и в каких-то отдаленных районах СССР.

— Но, там же всего три жилых здания. Усадьба и два флигеля. Причем, один флигель, насколько я знаю, занят прислугой! — попытался возразить Молотов.

На что я сказал:

— Ничего, зато эти троцкисты сразу почувствуют на себе все прелести коммунального уплотнения.

И тут меня неожиданно поддержал Сталин:

— Ваше предложение про уплотнение главных троцкистов в Горках мне нравится. Кто за предложение товарища Менжинского?

И он сам первым поднял руку. Следом за генсеком участие в этом импровизированном голосовании без протокола принял и наркомвоенмор Ворошилов, тут же одобрив решение поднятием руки следом за Иосифом Виссарионовичем.

— Тогда и я, пожалуй, против не буду, — присоединился и Молотов, не желавший идти наперекор воле Сталина.

— Значит, предложение товарища Менжинского принимается единогласно, — констатировал вождь большевиков. И добавил, обратившись ко мне:

— Считайте, что решение принято. Его реализацию и все полномочия, в связи с этим делом, мы доверяем вам, товарищ Менжинский. Только запомните, что официально вся инициатива о переселении троцкистов в Горки под надзор чекистов должна исходить со стороны вашего ведомства, а не от Политбюро. Это политически важно. Нам сейчас ни к чему, чтобы партийное руководство троцкисты обвинили в расправе.

Он посмотрел на меня с хитрым прищуром. Я понял, что генсек хочет использовать меня в качестве громоотвода, тем не менее, набрался наглости и спросил про другое:

— Разрешите, товарищ Сталин, задать только один вопрос. Будет ли вами об этом решении поставлен в известность Генрих Ягода?

Большевистский лидер ухмыльнулся и проговорил:

— Вы же председатель ОГПУ, вот и информируйте тех, кого считаете нужным проинформировать из своих сотрудников. Почему это должен делать кто-то из нас? А что касается Ягоды, то меру его участия или неучастия в этом деле, или в других делах, как и вопросы доверия ему или его отстранения, решать только вам, товарищ Менжинский. Я правильно говорю, товарищи?

Молотов и Ворошилов закивали в знак согласия почти синхронно, солидаризируясь с генеральным секретарем. И я понял, что Сталин дает мне карт-бланш на любые действия против Ягоды. После этого я позволил себе немного расслабиться, снова затаившись в уголочке подсознания. А Вячеслав, как всегда, мысленно упрекал меня, мол, беру на себя слишком много. Я же просто молчал и наблюдал за ним изнутри. Ведь это так интересно, оказывается, наблюдать за человеком из его же головы, чувствуя все его ощущения и заглядывая даже в его воспоминания! Тем более, что этим человеком я мог стать теперь сам в любой момент по своему желанию. Ведь моя личность во внутренней борьбе оказалась сильнее.

Вернее, никакой борьбы личностей между нами даже и не вышло, потому что Вячеслав не собирался со мной бороться. Свыкнувшись довольно быстро с моим появлением в своей голове, он с тех пор всегда безропотно подчинялся мне, когда я нагло отодвигал его личность в сторону, полностью захватывая контроль над телом. Я в любой момент мог задвинуть Вячеслава куда-то в угол нашего общего черепа по своему желанию, а он так не умел. Возможно, что и не хотел. В сущности, хоть он и ругался каждый раз потом на некоторые мои действия, Вячеслав хорошо понимал, что в его собственной натуре не хватает решительности и даже жесткости, которые имеются у меня в характере. И теперь, когда мы уже привыкли к раздвоению сознания, обе наши личности отлично дополняли друг друга. Вячеслав с его навыками был мне нужен не менее, чем я ему, а потому я, конечно, старался не наглеть сверх меры, давая ему возможность радоваться жизни, когда он этого хотел.

Менжинский покинул кабинет Сталина уже вечером, оставив вождя в компании Молотова и Ворошилова. К тому моменту рабочий день уже закончился. И Вячеславу снова захотелось пройтись пешком без всякой охраны под свежим январским снежком, опять падающим крупными хлопьями, сверкающими снежными кристалликами в свете электрических фонарей. После выпитого спиртного он, конечно, был немного навеселе и по дороге вспоминал свою молодость, когда мог беспечно гулять в эмиграции допоздна по вечернему Парижу и потом завалиться среди ночи в какой-нибудь уютный бордель к веселым французским девицам.

Еще ему вспоминались гораздо более простые товарищеские отношения между партийными руководителями в прошедшие времена. Возможно, что Вячеслав просто ностальгировал по прежним временам, когда он сам был моложе. Судя по его воспоминаниям, за годы, прошедшие после смерти Ленина, партийная жизнь и взаимоотношения руководителей между собой сильно усложнились. Менжинский хорошо помнил, как ночи напролет работал вместе с Дзержинским. А потом они вдвоем шли до квартир пешком по ночной Москве, уставшие, с всклокоченными волосами, в старых шинелях и сапогах, но полные энтузиазма, проявляли удивительную беспечность, отпускали машины и охрану…

Даже сам Сталин тогда тоже казался проще. Зимой он ходил по городу в шапке-ушанке, завязанной под подбородком, сам посещал рынки и много говорил с разными людьми, даже мог шутить и смеяться с простыми гражданами. Ведь мало кто знал его в те первые годы после революции в лицо. Но, теперь он совсем уже не такой. Сильно изменился Коба, осознав себя правителем. Да и Дзержинского давно уже нет в живых.

Впрочем, прогулка по кремлевским улочкам была вполне безопасной. Ведь Кремль представлял собой настоящую крепость, которую ответственно охраняли караулы и патрули красногвардейцев. Но, только Вячеслав вернулся к жене и ребенку в свою кремлевскую квартиру, как позвонил Трилиссер. Оказалось, что в деле с покушением кое-что прояснилось. Вскрылись новые детали и обстоятельства. И товарищ Москвин хотел видеть Менжинского лично, поскольку выяснилось, как он сказал, нечто весьма важное и очень неожиданное, о чем лучше поговорить не по телефону. Расслабившемуся Вячеславу совсем не хотелось снова собираться и ехать на Лубянку, потому он просто пригласил начальника ИНО приехать в гости.

Когда Трилиссер приехал на квартиру к своему начальнику, то находился в заметном возбуждении. Глаза его горели. Оказывается, он уже выяснил много чего. И ему хотелось поскорее поведать эти ужасные тайны председателю ОГПУ. Потому, отказавшись от чая, предложенного Аллочкой, начальник ИНО сразу прошел в кабинет вместе с Менжинским и эмоционально произнес, плотно затворив за собой дверь:

— Ягода точно скрытый враг! Мои сотрудники раскопали, что он в юности до призыва на военную службу был не большевиком, а самым настоящим уголовно-анархическим элементом, а теперь он является законспирированным тайным троцкистом и заговорщиком, расхитителем народной собственности, тайным нэпманом, да еще и отравителем!

Менжинский на это отреагировал сдержанно:

— Это очень серьезные подозрения, товарищ Москвин. Я покорнейше прошу вас излагать все по порядку. Для таких обвинений необходимы весомые доказательства.

— Извольте, — начальник ИНО вытащил из своего портфеля и положил на стол архивные бумаги царского времени с печатью Отделения по охранению общественной безопасности и порядка.

Первым было письмо из Московского районного охранного отделения в Нижегородское охранное отделение с просьбой сообщить сведения об анархисте-коммунисте Ягоде, датированное 26 июля 1909 года. В письме говорилось, что, по имеющимся сведениям, проживающий в Нижнем Новгороде у своей матери мещанин Генрих Ягода принадлежит к группе анархистов-коммунистов. И что он близок к некоему Ивану Алексеевичу Чимбарисову. Далее была приписка: «Сообщая об изложенном, районное отделение просит предоставить дополнительные сведения, имеющиеся о Генрихе Ягоде».

В ответе на это письмо из охранного отделения Нижнего Новгорода от 2 августа 1909 года говорилось, что Генрих Ягода оказался Рыбинским мещанином Енохом Гершеновичем Иегудой-Ягодой, 17 лет от роду, проживающим в родительском доме, откуда выбыл 23-го июня 1909 года в Санкт-Петербург, возможно, чтобы навестить свою родную сестру Эсфирь двадцати двух лет от роду, проживающей в столице. В следующем полицейском документе из Нижнего Новгорода, датированном уже 15 августа 1910 года, сообщалось: «Проходивший по группе анархистов мещанин Генрих-Енох Гершенович Иегуда-Ягода, кличка 'Сыч», 14-го августа выехал поездом в Москву. Также сообщалось, что Ягода может использовать поддельный паспорт на имя Григория Клишевского и, предположительно, направляется к своей родной сестре Розе двадцати одного года от роду, проживающей в Москве.

А следующие документы были еще интереснее. Из них следовало, что Ягода не только подделывал документы, готовил ограбления банков, перевозил взрывчатку, предназначенную для подрыва банковских сейфов, да еще и сам, будучи учеником аптекаря, изготавливал яды. Многие криминальные таланты имелись у этого человека еще с юности. И вот такой криминально одаренный элемент сумел не просто пробиться наверх, а занял весьма важную и очень грозную должность в руководстве карательных органов молодого Советского Союза!

Но самый интересный документ Трилиссер выложил последним. Оказывается, в 1909 году Генрих Ягода вел переговоры по поводу предполагавшегося ограбления Нижегородского банка с московскими анархистами, носившими клички «Черный» и «Скульптор». Выяснить что-либо более подробно про них царской охранке тогда не удалось. И надо же, бандиты с такими же кличками, Черный и Скульптор, помимо Пряника, находились в той самой роковой машине, которая встретилась Менжинскому с Тихомировым на вечернем шоссе!

Трупы напавших на машину председателя ОГПУ уже были опознаны, они оказались уголовниками, которые грабили нэпманов на протяжении нескольких лет, но каждый раз заметали следы так, что поймать их никак не удавалось, хотя осведомители и докладывали в органы правопорядка, что буржуев терроризирует некая банда скульпторов. Поскольку эти бандиты, действительно, нападали исключительно на капиталистов, а советских чиновников не трогали, то и силы для их поисков выделялись по остаточному принципу. Занимались поисками милиционеры, а не чекисты. Возможно, потому до сих пор и не были пойманы участники этой банды.

Менжинский спросил:

— Разрешите поинтересоваться, Михаил Александрович, как вам удалось добыть столь ценные архивные сведения? Насколько я знаю, архивы царской охранки очень сильно пострадали в 1917 году.

Начальник ИНО ответил:

— Дело в том, что на каждого секретного сотрудника царской полиции заводился особый журнал, куда заносились все сведения, поступающие от него. Инструкция Департамента полиции требовала, чтобы из этих журналов регулярно делались выписки на отдельных листах для начальства. Таким образом, агентурные донесения о том или ином лице, попавшем в поле зрения секретных сотрудников, сохранялись. Но, они оседали в картотеках у начальников отделений, а в Департамент полиции и затем в центральный архив попадали только наиболее важные сведения. А, поскольку мы понимали, что в архивах сведения по Ягоде, скорее всего, давно уничтожены им же самим или по его приказу, мы сразу начали искать на местах с низов, прошерстили бывших сотрудников охранки, которые уцелели. И вот результаты. Мои агенты нашли бумаги, которые припрятал бывший ротмистр Андрей Парамонов из Нижегородского отделения. Он заделался за это время мелким нэпманом, владельцем пекарни. Так вот, его взяли по подозрению в контрреволюционной деятельности и провели обыск на квартире. Нам повезло, поскольку именно этот человек и вел переписку насчет Генриха Ягоды. Кстати, он дал показания, что главарь той банды анархистов, в которой числился Ягода, некий Чимбарисов, состоял тайным осведомителем. И именно из-за его предупреждений все задумки этой банды об ограблении банков постоянно срывались.

— Но, почему же, обладая такими важными сведениями о Ягоде, этот ваш бывший ротмистр не стал, например, шантажировать его?

— Ему задали во время допроса и такой вопрос. И он ответил, что не хватало смелости дать этим бумагам ход против такого важного чекиста. Представляете, бывший ротмистр боялся Ягоду шантажировать. Понимал, что Ягода может его просто ликвидировать. Тем не менее, он хранил эти бумаги, не уничтожал их. Надеялся, что, быть может, потом когда-нибудь все-таки на шантаж решится.

Менжинский сказал:

— Вижу, товарищ Москвин, что вам удалось разоблачить ложь Генриха Ягоды о его партийном стаже и подтвердить документами, что в тот период он имел отношение не столько к революционной деятельности, сколько к криминальной. Это успех. Более того, прослеживается и связь с недавней перестрелкой на дороге. Во всяком случае, клички двоих убитых совпадают с кличками неких сообщников Ягоды по делам 1909 года. Не так ли? Но, те ли это люди, или же перед нами простое совпадение?

— Нет, не совпадение. Мы установили личности убитых преступников. Под кличкой Черный скрывался бандит Моше Флейшман, уроженец Одессы, известный в молодости медвежатник, специалист по вскрытию сейфов, сочувствующий анархистам и переехавший в Москву по подложным документам в 1908 году. Что же касается Скульптора, то он уроженец Нижнего Новгорода Петр Климов, обосновавшийся в Москве на год раньше. Это был самый настоящий убийца, совершивший с десяток убийств чиновников разного ранга. За ним охотилась московская полиция перед Империалистической войной, но поймать так и не смогла. Его взяли только в начале 1917 года и заперли в одиночную камеру до суда, но случилась революция, и революционные солдаты его выпустили, посчитав, что он свой, раз чиновников царских убивал. А кличкой своей он обязан тому, что после каждого убийства располагал свою жертву в какой-нибудь нелепой позе. Потом его следы затерялись. Но, отпечатки пальцев сохранились в дактилоскопической картотеке, как и отпечатки пальцев Флейшмана. И теперь у нас есть все основания полагать, что Черный и Скульптор — это те же самые лица, с которыми общался Ягода еще в 1909 году, пытаясь привлечь их к планируемому ограблению банка, — сообщил Трилиссер.

— А не может ли быть так, что эта банда Скульптора использовала удостоверения чекистов по той причине, что до сих пор как-то связана с Генрихом Ягодой? — предположил Менжинский.

Трилиссерр кивнул:

— Более того, Вячеслав Рудольфович, напрашивается и предположение, что эта банда могла действовать по поручению Ягоды и в его интересах. Сейчас мои сотрудники заняты проверкой этой версии.

И добавил:

— Мы задержали младшего брата водителя бандитской машины, некоего Валентина Амбросова, который тоже входил в преступную группу и дал показания. Потому кое-что о деятельности этой банды нам уже известно. Похоже, что в последнее время, кроме всего прочего, эти бандиты занималась незаконными экспроприациями под видом чекистов. Причем, вламывались они в дома тех нэпманов, которые в это время находились под следствием и содержались в изоляторе. Откуда-то у них имелась такая информация, что прямо намекает нам на наличие у них покровителя среди чекистов. Иными словами, банда в последнее время специализировалась на том, что производила незаконные конфискации имущества. Схема была очень простой. Если какой-то нэпман арестовывался чекистами, бандитам поступал об этом сигнал от их сообщника в ОГПУ. И домой к арестованному приезжала вот эта «мобильная группа». Показывая фальшивые удостоверения и постановления, ложные чекисты вывозили все ценное. А те родственники подследственного, которые оставались дома, даже не предполагали, что это не настоящие сотрудники ОГПУ, а бандиты. Потому никакого сопротивления им не оказывалось. Во-первых, они показывали документы, которые простой гражданин не имел возможности отличить от настоящих. А во-вторых, они располагали информацией, что хозяин имущества уже арестован и обвиняется по серьезным статьям. Потому никто из родни не препятствовал этим незаконным «конфискациям», полагая, что имущество арестованного изымается по решению властей.

— А что же сами арестованные? Неужели они не жаловались? — спросил Менжинский.

— Некому было жаловаться. Мы проверили. Фигуранты, у которых бандиты экспроприировали имущество, умирали в изоляторе на Лубянке, якобы от сердечной недостаточности. А их родня бесследно пропадала. Да и выбирались люди, преимущественно, одинокие или с малым количеством родственников. Возможно, их травили ядом, добавляя в еду, а может быть и каким-то иным способом, например, отравляющим газом, закачиваемым ночью в одиночную камеру или с помощью смертельных инъекций под видом лечения. Установить точно нельзя, поскольку тела сразу кремировали. Но преступный сговор бандитов с сотрудниками ОГПУ очень четко вырисовывается. Мы пока точно не знаем, кто именно стоит за ними, поскольку никакие другие доказательства на этот счет еще не собраны. Кроме показаний брата шофера, поддельных чекистских документов и странных совпадений у нас пока ничего конкретного нет. Для того, чтобы понять, кто именно из сотрудников ОГПУ помогал бандитам, необходимо проводить серьезное внутреннее расследование. Но, за всем этим, разумеется, вполне может стоять и сам Ягода, — поведал Трилиссер.

— А вы не выяснили, куда могли ехать эти бандиты? И почему они использовали для поездки краденную машину? — задал вопрос Менжинский.

Трилиссер объяснил:

— По поводу машины не все оказалось однозначно. Дело в том, что тот самый нэпман, у которого, якобы, эту машину марки «Рено» угнали, задолжал бандиту Прянику «за охрану» и откупился от него этим автомобилем. А сам потом заявил, что машину угнал неизвестно кто, надеясь получить за нее страховку. Что же касается пункта назначения, то мы нашли его благодаря показаниям все того же брата шофера. На даче, принадлежащей одному из тех самых нэпманов, умерших на Лубянке и подвергшихся «конфискации», куда они ехали, ими был оборудован в большом сарае настоящий склад. Туда свозилось многое из незаконно экспроприированного имущества, которое бандиты потом постепенно реализовывали. Один из наших сотрудников ночью тайно проник туда для проведения разведки и все предварительно осмотрел. Но пути реализации наворованного нами еще не установлены. Чтобы их установить, эту дачу-склад мы взяли под контроль, организовав круглосуточное наблюдение за объектом на случай появления других членов преступной группы. Дача обитаема, помимо сарая с награбленным, там же в доме находится настоящий притон, где бандиты держали своих подружек. И эти молодые девицы, похоже, проживают в комнатах дачи постоянно. Их там четверо. Возможно, в тот вечер бандиты ехали к ним поразвлечься, либо хотели забрать что-то из краденного со своего склада. Самих девушек пока не арестовываем, наблюдаем за их связями. Но, пока они не выходят с дачного участка. Еды и всего необходимого для жизни в этот дачный дом завезено столько, что и до весны они могут там безвылазно сидеть. Есть там еще и сторож, живущий в сторожке у ворот. Личность его установлена. Некто Дмитрий Дубенко, бывший солдат белогвардейской армии, служил денщиком у штабс-капитана Пряникова.

— Получается, что банда встретилась нам случайно. И вся эта дорожная перестрелка не являлась спланированным покушением, а возникла внезапно из-за непрофессионализма этих бандитов, которые, по-видимому, решили поживиться, увидев пассажира в очках, сидящего в дорогом автомобиле на пустой дороге. Хотели пристрелить водителя, а потом ограбить пассажира, или даже заставить его угрозами и пытками отдать им и нечто большее, например, все ценное имущество из дома. Потому они и не собирались сначала в пассажира стрелять. Мотивы их прояснились. Впрочем, я так и думал. Но, благодаря стечению обстоятельств, нам удалось пресечь деятельность опасной банды, ликвидировав бандитов, которые, опять же, могут быть связаны с Ягодой. Но, все это чистая случайность, — констатировал Менжинский.

Тут уже мне самому пришла интересная мысль, потому я снова отодвинул личность Вячеслава в сторону и добавил:

— Теперь нам необходимо точно установить их сообщника в ОГПУ. И, если это окажется Ягода, то его надо будет немедленно арестовать. Для ускорения расследования я поручаю вам, Михаил Александрович, не ждать выявления каналов сбыта краденного, а все-таки задержать без лишнего шума всех тех четверых проституток и дачного сторожа. Они, наверняка, что-то знают. Покажите им фотографию Ягоды, возможно, он приезжал на этот объект. Вместо нынешних обитателей дачи сразу посадите туда в засаду своих переодетых людей, которые будут и дальше имитировать всю эту дачную компанию, ожидая контактов с другими членами банды, которые рано или поздно там появятся. Но, ждать сейчас времени нет. Мне срочно нужен список всего того, что там у бандитов на складе находится.

— Будет сделано, — кивнул Трилиссер.

А я продолжил:

— И еще, Михаил Александрович, объясните пожалуйста, что вы имели в виду, когда сказали мне, что Ягода имеет отношение к троцкистам, расхитителям социалистической собственности и тайным нэпманам?

Трилиссер объяснил:

— По поводу связи Ягоды с троцкистами могу сказать, что моими сотрудниками были подслушаны и запротоколированы разговоры с некоторыми его ближайшими подчиненными, в которых Ягода высказывался в поддержку отдельных положений политической линии последователей Троцкого. Намеки на это есть и в его разговорах с Томским, Рыковым, Бухариным, Каменевым и Зиновьевым. Что же касается расхитительской деятельности, то финансовые документы, обнаруженные специалистами моего отдела, прямо указывают на то, что за счет средств, выделяемых государством на деятельность отделов ОГПУ, которые возглавляет Ягода, он содержит всех своих родственников. А насчет его тайной нэпманской деятельности выяснилось, что, воруя государственные средства, он еще и открывает артели, оформленные на подставных персон. Сейчас весь этот круг лиц выясняется, а схемы хищений уточняются.

После нашего разговора наступило время для решительных действий. И Менжинский снова собрался, надев пальто, шляпу и шарф, он поцеловал молодую жену и малыша, после чего покинул свое жилище и выехал в ночь вместе с начальником ИНО. Прямо из кремлевской квартиры, пока Менжинский переодевался, Трилиссер позвонил своим подчиненным и дал им соответствующие указания. Я же позаботился о том, чтобы Вячеслав оставил на этот раз дома свой дурацкий директорский портфель, предварительно вынув из него «Браунинг» и сунув его в карман пальто. Оружие я проверил, прихватив и два запасных магазина. Мало ли что могло приключиться в темноте?

Когда мы выехали за пределы Москвы, снег уже не падал, а искрился на дороге в лунном свете и в лучах фар. Но, дорогу, к счастью, замело не сильно. И два автомобиля, с начальством и с охраной, катили достаточно уверенно. За час мы добрались до места. К нашему приезду сотрудники ИНО уже задержали всех фигурантов: девушек легкого поведения и дворника-сторожа, находящихся на бандитской даче. Всем им была показана фотография Генриха Ягоды, но они отрицали, что видели его когда-нибудь на даче или общающимся с покойными членами банды где-либо.

Впрочем, нас с Трилиссером это не смутило. Ведь мы понимали, насколько осторожен, хитер и коварен Генрих. И вряд ли он сам стал бы напрямую общаться с бандой, пусть даже и «крышуемой» им. Наверняка, он действовал через посредников. Хотя бывший денщик штабс-капитана и припомнил, что слышал пьяные разговоры своего «патрона» о каком-то очень могущественном покровителе бандитов по кличке «Сыч». И это уже могло прямо указывать на Ягоду. Жаль, что самих бандитов теперь было не допросить, а единственный оставшийся в живых член преступной группы, брат шофера, застреленного мной, многого не знал, поскольку являлся самым младшим участником банды и по возрасту, и по положению.

Имелось много деталей указывающих на то, что Ягода причастен к преступной деятельности банды Скульптора, но все они представляли собой лишь косвенные улики. Пока документально было доказано лишь то, что Ягода обманул партийное руководство, приписав в анкете себе стаж партийной работы, которого у него не имелось, и скрыв, что занимался в те годы больше криминалом, чем политической борьбой. Это сулило разбирательство по партийной линии с исключением Ягоды из партии и с увольнением его из органов. Но, он, конечно, останется жив и здоров, а я наживу в его лице смертельного врага. Да и во время разбирательства такой человек не будет сидеть, сложа руки. Он точно попытается отомстить, нагадит Менжинскому и Трилиссеру, как сумеет, а то и вовсе ликвидирует их через посредников. И мне не хотелось этого допускать.

Правда, люди Трилиссера обнаружили и какие-то следы финансовых афер со стороны Ягоды. Вот только, насколько я знал, а Менжинский помнил, многие деятели Советского Союза позволяли себе использовать государственные средства для помощи собственной родне. Да и артели на стороне открывали. Так что неизвестно еще, даст ли ход именно этой линии расследования экономических преступлений Ягоды партийный контроль. А если и не смогут запросто замять перерасход средств и создание артелей, то тянуть резину с расследованием станут почти наверняка.

Так что мне в тот момент все еще недоставало доказательств для немедленного ареста Ягоды, ни, тем более, для его легальной ликвидации. Но, я был полон решимости добыть их поскорее, поскольку игра пошла очень опасная. В любой момент Ягода мог начать принимать контрмеры. И промедление было попросту смерти подобно. Потому я как можно скорее старался разыскать улики преступной деятельности Генриха, связанной с бандой Скульптора. Я чувствовал, что эти улики есть, что они совсем рядом, но, они словно ускользали от меня. Ведь никто из застреленных бандитов показаний уже не даст, а без этого и не узнать, получали ли они прямое указание Ягоды ликвидировать Менжинского? Теперь без их показаний приходится все списывать на случайность. Да и прямую связь этих бандитов с Ягодой установить трудно. Впрочем, одна зацепка была.

Список вещей на бандитском складе, обнаруженном сотрудниками Трилиссера, оказался удивительно схож с тем, что, как я помнил, нашли у Ягоды во время обыска, когда уже Ежов арестовал его. Те же отрезы тканей, те же женские фильдеперсовые чулки, меховые изделия в большом количестве и все прочие, что потом нашлось и у Ягоды дома, имелось в сарае той самой дачи, используемой под свою базу бандой Скульптора. Похоже, что бандиты делились награбленным со своим «крышевателем». Нужно было лишь подтвердить этот факт, проведя обыск у самого Ягоды. Но, опять же, ждать, когда выпишут официальный ордер, было нельзя. Просочись к Генриху хоть крупица информации, что мы с Трилиссером проводим расследование и серьезно копаем под него, как он тут же примет меры и все перепрячет, если до сих пор не перепрятал. Ведь его бандиты были мертвы уже сутки. И, наверняка, Генрих Ягода уже вовсю беспокоился, не доберутся ли и до него.

Пока мы доехали, пока осмотрели дачу и склад, пока пообщались с задержанными, время уже подошло к полуночи. Внезапно командир оперативников, взявших бандитскую дачу в кольцо охраны, прибежал весь разгоряченный и доложил Трилиссеру, что от шоссе приближаются два неизвестных автомобиля. Поскольку усадьба располагалась на пригорке, подъездная дорога, ведущая к ней, просматривалась достаточно хорошо. Начальник ИНО дал указания:

— Не спугните, затаитесь и наблюдайте, дайте им въехать на территорию, а там посмотрим, в какой момент будем брать. Я дам команду. В зависимости от степени опасности я или свистну, или выстрелю. Если сочту, что опасность не так велика, то свистну. Если опасность посчитаю серьезной, то выстрелю.

Дача, принадлежавшая раньше нэпману, убитому бандитами, находилась в достаточно глухом месте посреди лесопарка. Усадьба немного напоминала ту, что в Горках, где теперь квартировал Троцкий. Только эта была поменьше. Она до революции принадлежала какому-то богатому купцу. Электричество на эту дачу было проведено. Был даже телефон. А на территории, окруженной лесным массивом, имелась возможность хорошо замаскировать не только оперативную группу чекистов, но и гораздо более крупный отряд.

А уж искусством маскировки сотрудники ИНО владели в полной мере. Задержанных они отвели в подвал под охраной. Машины загнали в лес, завалив снегом, будто там простые сугробы. Все лишние следы замели. Четыре сотрудницы отдела притворились девками легкого поведения, дожидающимися бандитов. Их женские силуэты просматривались снаружи в освещенных окнах сквозь легкие занавески. А бандитского сторожа у ворот сменил переодетый чекист. В доме, в сарае и по периметру за елками затаились вооруженные сотрудники. Так что тех, кто пожаловал посреди ночи, ожидал сюрприз.

У въезда горел фонарь на столбе. Когда оба черных автомобиля подъехали к воротам, подмененный сторож-дворник вышел к ним из своей сторожки, чтобы поинтересоваться, кто такие? Человек, сидящий рядом с водителем, приоткрыл дверцу и жестом поманил его подойти поближе, размахивая чем-то, похожим на удостоверение. Взглянув, «сторож» начал открывать ворота. Пока он занимался этим, из второй машины стремительно выскочили двое ловких парней и потребовали поднять руки, наставив на стража ворот пистолеты. Когда переодетый сотрудник ИНО повиновался, его обыскали и, отобрав «Наган», спрятанный за пазухой, увели в сторожку. Маскировка была полной, чекистского удостоверения у переодетого сотрудника не имелось. И заподозрить, что перед ними засада ОГПУ, приехавшие пока не могли. Ведь револьвер и у обычного сторожа вполне мог иметься.

Мы же внимательно наблюдали за прибывшими, приготовив оружие. Они же пока не подозревали о нашей засаде. Все было тихо. Двое парней, которые увели сторожа, оставались вместе с ним в сторожке. Похоже, его «маскарад» удался. Прибывшие не знали сторожа в лицо, иначе уже всполошились бы. Пока двое возились с ним, остальные «гости» вышли из машин, направившись к дому. Мы насчитали еще шестерых. И у каждого в руках было оружие. Причем, у двоих — уже неплохо знакомые мне автоматы «Томпсон».

Было холодно, поскольку форточка оставалась открытой, чтобы нам слышать происходящее снаружи, да и свисток условного сигнала чтобы был услышан бойцами. Предчувствие меня терзало тревожное. Но, Трилиссер оставался внешне спокойным, с холодным расчетом бывалого снайпера направляя ствол своего взведенного «Маузера» в сторону «гостей» из окна нашего затемненного помещения в левом крыле здания, выступающем вперед. Позиция казалась вполне удобной для ведения флангового огня, которым можно было отсечь незваных гостей от входа в дом. Я тоже приготовил к стрельбе свой «Браунинг». В качестве огневой поддержки вместе с нами в темной комнате находились еще двое чекистов со «Шмайсерами-МР18».

Перед домом двое незваных гостей с пистолетами отделились от основной группы, направившись в сторону сарая-склада. А автоматчики подняли стволы. Они выглядели слишком опасными. Их намерения уже читались со всей очевидностью. Похоже, двое готовились взять под контроль склад, а остальные намеревались перестрелять женщин в доме. Медлить дальше мы не могли. И я шепнул Трилиссеру:

— Пора.

И он выстрелил в форточку. В тот же момент кто-то из сотрудников, действуя по заранее согласованному плану, дернул рубильник, и в доме погас свет, а женщины-чекистки более не отсвечивали за шторками, немедленно затаившись где-то в глубине усадьбы, готовые встретить «гостей» выстрелами. Трилиссер не зря заботился, чтобы все сотрудники ИНО, даже женщины, регулярно сдавали в тире нормативы по стрельбе. И все они, разумеется, были вооружены. А уличные фонари продолжали гореть, хорошо освещая незваных гостей, застывших на снегу посреди двора перед домом.

«Гости» среагировали на выстрел в воздух начальника ИНО довольно нервно. Один из автоматчиков дал очередь по нашему окну. Посыпались стекла, пули отрикошетили от потолка, но никого не зацепило. В ответ с разных сторон ударили выстрелы, но тут же стихли, лишь пули просвистели над головами «гостей». А откуда-то от сарая-склада громким, хорошо поставленным голосом заорал командир оперативной группы:

— Вы окружены бойцами ОГПУ! Приказываю сложить оружие и сдаться! Иначе откроем огонь на поражение!

— Мы сами чекисты! — прокричал в ответ командир «гостей».

— Вот это номер, — шепнул мне Трилиссер.

И мне ничего не оставалось, как крикнуть в форточку:

— Я Менжинский! Операция проводится под моим командованием. Приказываю всем опустить оружие и предъявить документы!

Я был готов к тому, что в этот момент начнется перестрелка. Но, приехавшие, услышав фамилию председателя ОГПУ, подчинились. И они, на самом деле, оказались чекистами, посланными Генрихом Ягодой с заданием арестовать всех, кто находился в усадьбе.

— И что вы должны были сделать потом? — поинтересовался я у командира оперативной группы «ягодников», когда все убрали оружие и предъявили друг другу документы.

Он не стал увиливать, сказав прямо:

— Мне приказано позвонить Генриху Ягоде и оставаться на объекте, охраняя усадьбу до прибытия Ягоды и до получения дальнейших распоряжений от него.

Я распорядился:

— Так звоните. Скажите, что задание выполнено, что ожидаете на объекте, как условлено. И ни слова про меня и мою группу. Мой приказ понятен?

Он кивнул и попросил проводить к телефонному аппарату. Потом я заставил прибывших все-таки временно сдать оружие людям Трилиссера. После чего «ягодников» решили напоить чаем. Они с удовольствием угощались в гостином зале усадьбы бодрящим напитком из большого самовара, заедая сушками, и весело болтали с девушками из отдела ИНО, которых совсем недавно могли запросто пристрелить в спонтанной перестрелке между чекистами из разных отделов, если бы я не вмешался вовремя. Мы же с Трилиссером чай не пили, а прогуливались по двору в стороне от остальных, проговаривая и подготавливая дальнейшие действия.

Часа через полтора, посреди ночи к бывшей купеческой усадьбе прикатили еще две черные машины. И из первой выбрался сам Генрих Ягода. Командир его оперативной группы встретил своего начальника у ворот, доложив, что задание выполнено, вся усадьба взята чекистами под контроль, а проживающие на территории арестованы. В сущности, он не соврал Ягоде. Только «забыл» уточнить, что под контроль бандитская «малина» взята чекистами из отдела Трилиссера.

Впрочем, доклад старшего оперативника вполне удовлетворил Генриха. И в сопровождении двух телохранителей с автоматами «Томпсона» он спокойно вошел в дом. Но, прямо в просторном холле прихожей, ярко освещенном большой хрустальной люстрой, его встретил сам Трилиссер. А сотрудники ИНО ощетинились стволами со всех сторон, выскочив из-за портьер и окружив вошедших. Трилиссер потребовал:

— Сдайте оружие! Здесь Менжинский.

Ситуация выглядела весьма опасной. Все висело на волоске. Но, телохранители ягоды подчинились, опустив свои автоматы. Они быстро поняли, что сопротивление в условиях, когда сразу несколько стволов уткнулись им прямо в спины, бессмысленно. Да и стрелять в самого Председателя ОГПУ, как и в его Второго заместителя, они не собирались. А Ягода сразу побледнел. Трилиссер же воспользовался его замешательством, заставив немедленно сдать табельный пистолет. Тут и я шагнул к нему навстречу из боковой двери, бросив обвинения мерзавцу прямо в лицо:

— Избавиться от меня захотел, Иуда! Бандитов своих подослал, а теперь приехал, чтобы следы замести?

Ягода нашел оправдание, выпучив глаза, он воскликнул:

— Наоборот! Я пытался распутать дело о покушении на вас, товарищ Менжинский!

Вот только он еще не до конца понимал, что своим прибытием на базу бандитов выдал себя с головой. И я привел убойный аргумент:

— А адрес этот откуда узнал? Мертвецов допросил?

Он тут же понял, что попался в капкан. Бежать ему было некуда. Но, он все-таки рванулся в сторону изо всех сил. К несчастью, оказалось, что Трилиссер забрал у него не все оружие. Отпихнув от себя начальника ИНО, Ягода сделал несколько шагов прежде, чем на него со всех сторон навалились чекисты. В движении он успел выхватить запасной револьвер из кармана брюк и быстро произвести выстрел. В холле запахло порохом, а на руках у сотрудников ОГПУ повис Первый заместитель Председателя с простреленным виском. Он был мертв. Генрих Ягода самоликвидировался.

Информацию о гибели Ягоды руководство ОГПУ попыталось засекретить, но партийный аппарат ЦК и лично Иосиф Сталин решили по-другому. И уже в понедельник 9 января 1928 года все центральные газеты пестрели заголовками: «Внезапная гибель знаменитого чекиста», «Неожиданная смерть в руководстве ОГПУ», «Несчастный случай с Генрихом Ягодой», «Шальная пуля убила товарища Ягоду» и подобными. А содержание во всех заметках на эту тему было примерно одинаковым: «Первый заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода трагически погиб по причине неосторожного обращения с оружием».

Но, эту сенсационную новость быстро перекрыла другая, еще более ошеломляющая, напечатанная в тот же день в «Правде»: «Сообщается, что руководители левой оппозиции по решению Политбюро ЦК ВКП(б) высланы на дачу в Горках. Семьи Троцкого, Зиновьева, Каменева, Радека и Раковского выселены из столицы, а их жилищные условия подверглись уплотнению». Одновременно в другой заметке говорилось, что семье Ульяновых предоставлена дача в Крыму. Была и еще одна совсем маленькая и почти незаметная заметочка на последней странице главной советской газеты, в которой говорилось о том, что нарушители границы, некие Бажанов и Максимов, застрелены в Иране неизвестными лицами.

Эти сообщения, пришедшие из Москвы, казались на местах просто невероятными. Ведь сосланные лидеры троцкистско-зиновьевского блока еще недавно считались соратниками самого Ленина! И решение сослать их вызывало вопросы в рабочей среде. Трудовые коллективы многих заводов и фабрик до сих пор поддерживали идеи оппозиционеров о необходимости мировой революции. И даже то, что Сталин и его партийный аппарат перешли в решительное наступление в своей борьбе за единоначалие в партии, не могло мгновенно переменить настроения рабочих.

Конечно, партийным аппаратом повсюду велась разъяснительная работа, что гонения на оппозицию имеют под собой серьезнейшие основания. Особенно после того, как оппозиционеры попытались устроить мятеж на десятую годовщину Октябрьской революции 7 ноября 1927 года в Москве и Ленинграде. Тем не менее, доля рабочих, настроенных на поддержку троцкистов и зиновьевцев, оставалась значительной. Рабочая среда бурлила, в ней кипели серьезные споры о различных путях к построению коммунизма. И потому мало кто из читателей «Правды» обратил внимание на гибель Генриха Ягоды. Все понимали, что эта непонятная смерть, скорее всего, является лишь одним из отголосков той беспощадной аппаратной борьбы, которую затеял сам Сталин.

Коллегия, которая должна была состояться в пятницу вечером в силу чрезвычайных обстоятельств была перенесена на понедельник. А за эти дни в центральном аппарате ОГПУ прошла череда арестов. Сообщников Ягоды, список которых утвердил сам Менжинский, хватали кого на службе, а кого и вытаскивали из теплых квартир, чтобы тут же отправить в камеры Лубянки. После покушения на Председателя и разоблачения Генриха Ягоды в рядах чекистов началась серьезная чистка.

На Коллегии ОГПУ первым выступил товарищ Москвин, он же Трилиссер. Его слушали очень внимательно, и никто не смел перебивать вопросами. Все начальники отделов, которыми руководил Генрих Ягода, но которых все-таки еще не арестовали, притихли, едва лишь поняли, что их руководитель выведен, что называется, на чистую воду, оттого и застрелился. И все его пороки, о которых многие рядовые сотрудники и не догадывались, но о которых наиболее приближенные к Генриху люди хорошо знали, вылезли наружу, став предметом обсуждения и серьезнейшего служебного разбирательства.

Поскольку информация об обстоятельствах гибели Ягоды являлась строго секретной, то обсуждалось происшествие исключительно на уровне высшего руководства. И на этом заседании Коллегии даже не разрешили присутствовать ни стенографисткам, ни секретаршам, ни курьерам. А секретарь Коллегии ОГПУ Александр Шанин и вовсе был арестован, как один из ближайших сообщников Ягоды, который, как выяснилось, был напрямую связан с криминалом и имел наклонности сутенера, устраивая на конспиративных квартирах ОГПУ оргии с молоденькими комсомолками для своего начальника, что и было очень быстро доказано показаниями тех самых комсомолок.

Трилиссер, который выступил первым, занимал место по правую руку от Менжинского в Президиуме, а по левую — расположился Глеб Бокий. На них все остальные начальники отделов смотрели с завистью, поскольку всем присутствующим было понятно, что вакантное место Первого заместителя и начальника секретно-оперативного управления вместо покойного Ягоды получит кто-то из этих двоих. Все притихли, когда начальник ИНО говорил:

— Наше счастье, что во главе всего учреждения стоит такой мужественный, умный и решительный человек, как товарищ Менжинский, который не только сам сумел застрелить бандитов, покушавшихся на его жизнь, но и провел в кратчайшие сроки блестящее расследование, которое выявило истинного виновника произошедшего. Мотив предателя Генриха Ягоды вполне понятен. Он хотел избавиться от нашего Председателя, чтобы занять его место. Ягода думал, что уже взял все управление нашей организацией в свои руки, и что на его преступном пути к власти осталось лишь ликвидировать руководителя ОГПУ, чтобы самому занять его место. Но, Ягода недооценил товарища Менжинского. Из-за собственного невежества Генрих так и не понял, что такой утонченный и образованный человек, как наш Председатель, сумеет своевременно вычислить преступные намерения Первого заместителя и будет бдителен. Ягода не принял во внимание, каким огромным авторитетом пользуется у руководства партии товарищ Менжинский. Преступник, затесавшийся в наши ряды, решил, что наш Председатель слишком сильно болен для того, чтобы успешно вести дела ведомства и помешать проходимцу, каким являлся Генрих, мечтавший захватить власть над всеми чекистами. Ягода посчитал, что товарищ Менжинский слишком серьезно ослаблен своей болезнью, чтобы противостоять захвату власти над аппаратом ОГПУ выходцами из криминальной среды. А потому Генрих принял ошибочное решение, попавшись в ловушку, устроенную ему товарищем Менжинским при непосредственном участии сотрудников ИНО. Не видя выхода, Генрих Ягода покончил с собой при многочисленных свидетелях.

Вторым слово взял Глеб Бокий:

— Все мы знаем, каким властолюбивым человеком был самоубийца Генрих. Насколько товарищ Менжинский воспитанный и образованный, настолько предатель нашего дела Ягода был грубым и неотесанным. А держался на своем месте так долго он лишь благодаря искусству интриг и показной угодливости перед вышестоящими руководителями. И у меня давно уже имелись серьезные опасения, что этот человек способен, что называется, пройти по трупам к своей цели ради получения руководящей должности. Я давно заметил, что Ягода окружал себя не самыми умными, но преданными ему сотрудниками, на которых он имел компрометирующие материалы. И эти предатели выполняли самые мерзкие поручения Генриха, которые шли вразрез не только с моралью строителей коммунизма, но и просто с совестью. А все оттого, что в руках этого преступника сосредоточилось слишком много власти. Потому хочу внести предложение, чтобы подобного не повторилось, сделать должности заместителей нашего Председателя равнозначными. Чтобы у товарища Менжинского больше не было ни Первого, ни Второго заместителя, а были бы просто заместители, равные в своих полномочиях, которые могли бы контролировать деятельность друг друга и оперативно решать все спорные вопросы не на Коллегии, а на закрытых совещаниях Верховной Тройки в составе Председателя и двух его заместителей, имеющих равные голоса.

Тут докладчика перебил сам Менжинский:

— Иными словами, вы предлагаете вернуться к практике «троек», и мне выступать в роли некоего третейского судьи в спорных вопросах? Что же, в этом есть толика здравого смысла. Вот только следует вспомнить, что первая подобная руководящая тройка была организована в ВЧК еще в 1918 году и состояла из товарищей Дзержинского, Петерса и Александровича. И последний, как известно, оказался предателем, одним из главных организаторов мятежа левых эсеров. Потому из этого нам необходимо извлечь урок. Но, следует принять во внимание и то, что в то время полномочия подобного руководящего органа были несколько расплывчатыми. А позднее подобные коллегии из трех сотрудников применялись в ВЧК до конца 1921 года для вынесения смертных приговоров. На какое-то время эта практика была забыта, но уже через два года мы вернулись к ней уже в системе ОГПУ, применяя тройки для внесудебных разбирательств, требующих применения высшей меры наказания. Вспомните, например, дело фальшивомонетчиков. И мы до сих пор используем подобную практику, но в ограниченном объеме и с четко определенными полномочиями. Как вы знаете, подобные тройки сейчас работают под надзором прокуроров, и все решения утверждаются на Коллегии ОГПУ. Сейчас же, как я понимаю, вы, товарищ Бокий, предлагаете нам создать некую «тройку» не для суда или вынесения приговора, а с весьма расширенными руководящими полномочиями. Вы предлагаете сделать главным руководящим органом ОГПУ некий триумвират, исключающий личный захват власти одним из его членов. Правильно ли я понимаю ваше предложение?

— Совершенно верно, товарищ Менжинский. Я именно это и собирался предложить, вернувшись к практике, начатой товарищем Дзержинским, ради того, чтобы обезопасить руководство нашей организации от проникновения изнутри предателей, подобных Генриху Ягоде, — объяснил Бокий.

— Возможно, что это и правильно в условиях, когда в наши ряды проникают такие преступники, как этот самоубийца. Прошу проголосовать. Кто за предложение товарища Бокия?

Когда за эту инициативу проголосовали единогласно, сразу возник вопрос о том, кто в этот руководящий триумвират войдет. Но, все уже и без того казалось очевидным. Помимо Менжинского и Трилиссера, третьим, разумеется, избрали Бокия, назначив его заместителем Председателя без указания первый он или второй, поскольку с этого момента оба заместителя наделялись равными полномочиями, составляя теперь вместе с самим Менжинским Высшую Тройственную Коллегию ОГПУ, которая отныне наделялась правом решать любые ведомственные вопросы без согласования с кем-либо. Другие начальники отделов, разумеется, не подозревали, что принять подобное решение об укреплении собственной власти над всеми остальными чекистами Менжинский, Трилиссер и Бокий заранее договорились между собой.

В тот день были приняты и другие важные решения, укрепляющие власть нового триумвирата. Пограничные войска и все отделы секретно-оперативного управления, включая оперативный отдел, передавались в непосредственное подчинение самому Менжинскому. И с этого момента он мог непосредственно опираться еще и на довольно значительную вооруженную силу. Трилиссер оставался во главе ИНО, а Бокий по-прежнему руководил СПЕКО. Что, впрочем, их вполне устраивало.

Не обошли вниманием на Коллегии и ссылку троцкистов в Горки. Теперь эта подмосковная дача получала обозначение в документах, как «Особый политический изолятор». В сущности, положение троцкистов, отправленных в Горки, мало чем отличалось от обыкновенной политической ссылки. Специально для них чекисты разработали особую систему ограничения перемещений и личных свиданий, а также получения и отправления передач и корреспонденции.

По всему периметру лесопарковой зоны Горок в пределах прямой видимости были организованы круглосуточные посты охраны. Быстро строился высокий двойной забор с колючей проволокой поверху. А на въездах и выездах осуществлялся строгий контроль. Все эти мероприятия имели своей целью гарантировать ссыльным невозможность продолжения их контрреволюционной деятельности. В то же время, условия жизни для троцкистов и зиновьевцев не были такими уж невыносимыми, как в обычных местах поселений ссыльных где-нибудь в Сибири. Комнат в усадьбе и в свободном флигеле хватило на всех. Климат для бывших столичных жителей оставался вполне привычным, а чистый лесной воздух и прогулки по территории без всяких ограничений даже способствовали их оздоровлению.

Быстро поняв, что нашествие троцкистов на бывшую дачу Ленина — это вовсе не злая шутка чекистов, а вполне серьезное мероприятие, санкционированное советским правительством, семья Ульяновых согласилась выехать. Конечно, сначала не обошлось без скандала, потому что Надежда Константиновна поставила вопрос о даче в Горках перед руководством ЦК. Но, все быстро уладили. Для поправки здоровья Ульяновым выделили большую дачу в Крыму. И сам Сталин завизировал это решение.

Следствие по делу Ягоды и его пособников, между тем, продолжалось своим чередом. Обыски фигурантов давали весьма интересные результаты. Оказалось, что хищения социалистической собственности осуществлялись «ягодниками» даже в большем масштабе, чем это поначалу предполагал Трилиссер. Обнаружились не только неучтенные меховые изделия и рулоны дорогих тканей, но и припрятанное церковное золото, а также ящики с десятками новеньких американских автоматов «Томпсона» в заводской смазке. И последнее обстоятельство казалось весьма серьезным, поскольку могло указывать на подготовку вооруженного мятежа.

Сразу же после Коллегии ОГПУ Вячеслава Менжинского срочно вызвал к себе в Кремль Генеральный секретарь большевиков. Хотя далеко не все чекисты центрального аппарата состояли в партии, а много среди них имелось комсомольцев, да и достаточно большой процент беспартийных на младших должностях присутствовал, партийная организация держала все под своим контролем и регулярно докладывала по своей партийной линии наверх обо всем, что происходило на Лубянке. Поэтому к генсеку вся важная информация о деятельности ОГПУ всегда поступала очень быстро. И, разумеется, такие важные решения, которые были приняты на состоявшейся Коллегии, не могли остаться без внимания вождя большевиков.

Судя по всему, товарищ Сталин пребывал в скверном настроении. Когда Вячеслав вошел к нему в кабинет, он в ответ на приветствие лишь едва кивнул, стоя у стола и набивая свою трубку папиросным табаком, кроша при этом папиросы пальцами так нервно и неаккуратно, что табак частично сыпался на пол, оседая на красном ковровом покрытии, лежащем поверх паркета. Потом он, не обращая внимания на посетителя, разжег свою трубку спичкой, слегка обжегшись при этом, отдернув пальцы и выругавшись по-грузински. Лишь сделав пару глубоких затяжек и выпустив дым из ноздрей, генсек немного успокоился, но все-таки проговорил с грузинским акцентом:

— Что же это ви, товарищ Менжинский, не посоветовались с нами, с партийными руководителями, прежде, чем принимать такие важные решения на этой вашей Коллегии?

Вячеслав немного растерялся. День выдался трудным. На службе пришлось задержаться из-за Коллегии. Да и приехав в Кремль поздним вечером, он никак не думал застать вождя в таком взвинченном состоянии. Потому мне пришлось, как уже стало обычным в подобных случаях, задвинуть личность Вячеслава на второй план и говорить самому:

— Мы в руководстве ОГПУ, товарищ Сталин, просто извлекли суровый урок из досадного происшествия с предательством Генриха Ягоды. Потому и приняли кое-какие меры для исключения подобных ситуаций в будущем. Вот и все.

Иосиф Виссарионович недобро сверкнул глазами и произнес:

— Ви создали настоящий триумвират, да еще и подчинили лично себе напрямую пограничные войска. И это ви называете всего лишь «кое-какими мерами»? Нэт. Я не согласен с подобным утверждением категорически! То, что ви сделали, называется реформой управления. И есть мнение, что ви, товарищ Менжинский, решили сильно укрепить собственную власть над аппаратом ОГПУ.

— Но, товарищ Сталин, это же сделано из самых благих побуждений. Во-первых, теперь предатели не смогут проникнуть в руководство ОГПУ. А во-вторых, мои заместители будут иметь равное право голоса при решении важнейших вопросов внутри нашего ведомства. Что же касается пограничных войск, то, как вы уже знаете, Генрих Ягода совсем запустил дело укрепления границы. Тому служит примером хотя бы недавний случай с перебежчиком Бажановым, которого удалось ликвидировать только в авральном порядке героическими усилиями сотрудников нашего отдела ИНО, возглавляемого товарищем Москвиным.

Последняя фраза явно что-то зацепила в душе генсека. Выражение его глаз несколько смягчилось. Все-таки этот Бажанов проработал почти три года бок о бок с самим генсеком, будучи секретарем Политбюро. И Сталин, разумеется, имел все основания опасаться, что этот сбежавший предатель обнародует за границей компромат на высшее руководство Советского Союза. Потому генсек с интересом спросил, сразу утратив грузинский акцент:

— А как вы считаете, товарищ Менжинский, этот Бажанов уже успел навредить Советскому Союзу? Сумел ли он опубликовать что-либо против нас или выдать наших сотрудников в Персии?

— Нет, товарищ Сталин. Не успел. Товарищ Москвин по моему указанию срочно принял все необходимые меры. Те ответственные лица, с которыми перебежчик общался на территории Ирана и мог им рассказать что-либо важное, тоже были успешно ликвидированы, — сообщил я.

— И вы полностью уверены в его смерти? — спросил вождь большевиков.

— Абсолютно уверен, товарищ Сталин. Агентами товарища Москвина были сделаны два контрольных выстрела Бажанову в голову. Пули полностью разворотили его череп.

Иосиф Виссарионович отошел к окну, посмотрел, отодвинув штору рукой, как в желтом электрическом свете фонарей падает снег за стеклом снаружи, потом сделал еще одну глубокую затяжку из своей трубки и проговорил уже гораздо спокойнее:

— А знаете, товарищ Менжинский, этот Бажанов поначалу казался мне хорошим парнем. Очень исполнительный был молодой сотрудник. Он всегда внимательно следил за обсуждениями, вовремя подавал все канцелярские принадлежности, даже помогал мне составлять повестку. У него была очень хорошая память. Жаль, что так сильно попал он под влияние этих подлых троцкистов-зиновьевцев. Я уверен, что кто-то из них причастен к его побегу. Обязательно выясните этот вопрос.

Я сообщил генсеку:

— Уже могу доложить вам, что четко прослеживается причастность к побегу Бажанова Генриха Ягоды. Товарищ Москвин предложил версию, что Ягода подослал к Бажанову своего секретного сотрудника Максимова не для ликвидации в случае попытки перехода границы, а, наоборот, для сопровождения при побеге и ради охраны. И эту версию подтвердил арестованный нами доверенный сотрудник Ягоды, который слышал беседу порученца Ягоды Шанина с Максимовым. Арестованный Шанин тоже дал признательные показания на очной ставке со свидетелем. А Максимов успешно ликвидирован агентами ИНО вместе с Бажановым.

Сталин вроде бы совсем успокоился и даже слегка улыбнулся, заметив:

— Неплохо поработал этот ваш товарищ Москвин. Подумаем о том, чтобы его наградить. Но, он у вас все-таки ненастоящий. Это же никакой не Москвин, на самом деле, а старый хитрый лис Трилиссер, который Москвиным только прикидывается.

Он помолчал, затянулся своей трубкой, потом продолжил:

— Многие из нас прикидываются тем, кем не являются на самом деле. Даже я. Так уж мы, революционеры, привыкли. И вот за что я уважаю вас, товарищ Менжинский, что вы совсем не стремитесь прикидываться. Но, внезапно можете преподнести такое, чего никто и не ожидает от вас. Недавние события это нам очень хорошо показали.

Я не знал, что ответить генсеку на подобные откровения и потому продолжал молчать. А он неторопливо развивал свою мысль:

— Поэтому нами принято решение не отменять решения вашей Коллегии, а немного дополнить их. Есть предложение утвердить должность Особого Комиссара партийного контроля при руководстве Объединенного государственного политического управления. И в задачу этого человека будет входить надзор за решениями, принимаемыми этой вашей новой «тройкой», с точки зрения политики партии. А кандидата на эту должность представит наш Москвин. Не такой, как у вас, поддельный, который Трилиссер, а самый настоящий, Иван Михайлович Москвин, заведующий Организационно-распределительным отделом ЦК.

Сталин взглянул на большие напольные часы с маятником, стоящие в другой части его обширного кабинета напротив длинного стола для совещаний, и добавил:

— Уже скоро они подойдут. А пока я хочу услышать от вас, что там с троцкистами в Горках?

Я начал докладывать и уже рассказал почти все, когда сначала раздался телефонный звонок, на который Иосиф Виссарионович ответил коротко: «Пусть войдут». А потом дверь в кабинет открылась, и внутрь вошли двое. Первый из посетителей оказался мужчиной лет сорока на вид, среднего роста и средней комплекции, почти полностью облысевшим, но с усами, выращиваемыми, судя по всему, в подражание Сталину.

Такая уж была в 1928 году кремлевская мода носить усы. Впрочем, и сам Менжинский, то есть я, усы тоже прилежно растил и причесывал их по утрам перед зеркалом, подстригая ножницами лишние волоски, чтобы поддерживать размер и приличную форму этой статусной лицевой растительности. Так что во внешности человека, вошедшего в кабинет генсека первым и вежливо поздоровавшегося, не было ничего необычного.

Второй же мужчина, вошедший следом за первым и помоложе него лет на пять, сразу обращал на себя внимание маленьким росточком метра в полтора с небольшим. И я, разумеется, невольно разглядывал именно его, отметив, что одет этот миниатюрный человечек во все кожаное. Не только его пиджак, штаны-галифе, сапоги, но и жилетка были сшиты из хорошо выделанной черной кожи, а на голове сидела фуражка без кокарды, но тоже кожаная. Широкие штаны и куртка, намеренно расширенная в плечах, скрывали тщедушное телосложение этого почти карлика. В лице его под прядью черных курчавых волос, выбившихся из-под головного убора, было нечто неприятное, словно какая-то звериная хитреца, которую он хотел бы скрыть от окружающих, прорывалась наружу сквозь близко посаженные к переносице на фоне желтоватой кожи карие глазенки. И никаких усов он не носил.

— Вот, товарищ Менжинский, познакомьтесь. Это товарищ Москвин из нашего ЦК. Он руководит всеми партийными кадрами, заведует Орграспредотделом, — представил мне Сталин первого из вошедших в его кабинет.

А уже тот представил генсеку второго:

— Вот, товарищ Сталин, перед вами тот самый ценный работник, о котором мы говорили. Я не знаю более идеального сотрудника. Он замечательный исполнитель. Однажды поручив что-то этому человеку, можно быть совершенно уверенным в том, что он никогда не подведет, все сделает и доведет дело до конца без всяких дополнительных напоминаний со стороны руководства. И выполняет он порученное настолько тщательно, что даже не может остановиться, углубляясь в работу до тех пор, пока не поступит прямое распоряжение прекратить работать над заданием. Сам же он не останавливается никогда, всегда добираясь в любом порученном деле до самой сути. И потому я считаю, что на новую должность Особого Комиссара партийного контроля при руководстве ОГПУ он подойдет идеально. Зовут этого ответственного сотрудника Николай Иванович Ежов. И я готов за него поручиться.

Я подумал в этот момент: «Ну что ж, на ловца и зверь бежит. Вот еще один кандидат в очередь на ликвидацию, еще один будущий кровавый палач, не уступавший в смертельном ремесле массовых репрессий Генриху Ягоде. И, может быть, есть в этом какой-то знак судьбы? Во всяком случае, теперь мне не надо за ним бегать, раз привели этого злодея прямо ко мне. Хотят меня контролировать с помощью этого мерзкого гнома. Да только вряд ли у них получится. Посмотрим еще, кто кого дожмет в борьбе за власть над СССР: партийцы чекистов, или чекисты партийцев». Но вслух, я, разумеется, ничего подобного не сказал. Лишь произнес в слащавой интеллигентской манере Менжинского:

— Очень приятно. Рад познакомиться с вами, товарищ Ежов.

Маленький человечек, поздоровавшись, вел себя удивительно тихо, скромно осматриваясь в большом кабинете. Иосиф Виссарионович, внимательно глядя на него, проговорил, прищурившись:

— Ну, будем считать, что наш товарищ Ежов, хоть и мал, да удал. А потому поручим ему уже с завтрашнего дня приступить к новым обязанностям на Лубянке. Вы введете его в курс дела, не так ли, товарищ Менжинский?

Я кивнул, а что еще мне оставалось? После чего смотрины нового Особого Комиссара, наблюдателя от высших партийных аппаратчиков за руководством ОГПУ, закончились, и оба посетителя удалились. А Сталин дослушал до конца мой прерванный доклад про оппозиционеров, сосланных в Горки, где теперь организовался Особый политический изолятор. Когда я закончил говорить, он снова затянулся своей трубкой, потом неожиданно выдал поручение:

— Я хочу, чтобы вы, товарищ Менжинский, не просто наблюдали за ними, а постарались бы внести раскол в их ряды. Поэтому делайте так, чтобы они между собой грызлись, словно собаки за вкусную косточку. Только определитесь сначала, кому из них такую косточку следует подкинуть, кому можно посулить некие блага за сотрудничество. Можете применять все эти ваши чекистские штучки с подслушиванием и с засылкой к ним провокаторов. Единство оппозиционеров для нас сейчас совсем нежелательно. Пусть они все время между собой грызутся. Не давайте им объединить усилия против нас. Даже в изоляции они остаются опасными. Надеюсь, что вы меня понимаете?

— Понимаю, товарищ Сталин, — сказал я, снова кивнув.

А генсек улыбнулся, проговорив:

— Тогда у меня есть предложение операцию по разобщению оппозиционеров так и назвать: «Косточка».

От Сталина в свою кремлевскую квартиру я вернулся уже ближе к полуночи. Напоследок генсек снова попросил меня полечить с помощью биоэнергетического массажа его больную левую руку. А потом, повеселев от облегчения после очередного лечебного сеанса, огорошил новостью, что принято решение, учитывая последние решительные действия руководителя чекистов по борьбе с оппозицией и его личное мужество, проявленное во время ликвидации преступной организации Генриха Ягоды, включить Менжинского в высший руководящий состав СССР. И на ближайшем внеочередном пленуме Председатель ОГПУ уже будет избран кандидатом в члены Политбюро.

Эта неожиданная новость меня больше удивила, чем порадовала. Я не был слишком самоуверен, отчетливо понимая, что даже с помощью личности самого Вячеслава, все еще недостаточно разобрался даже с текущими делами своей новой службы, не до конца пока понял все политические расклады, не совсем вошел в курс всего того, чем занималось ОГПУ в этом историческом моменте великого перелома от НЭПа к коллективизации и индустриализации первой пятилетки, а тут предстоит еще и лавировать между главными советскими бонзами! Как будто мне не хватает общения с самим Иосифом Виссарионовичем, с человеком достаточно сложным и мало предсказуемым! Конечно, я уже настроился на борьбу чекистов и партаппаратчиков, но я пока все-таки не совсем был готов решать еще и задачи руководства страной. Впрочем, меня никто об этом и не спрашивал. Так, похоже, решил сам Сталин. Возможно просто по той причине, что я, единственный из всех его приближенных, обладал полезным свойством лечить больную руку генсека. Вот он, наверное, и хотел приблизить меня к себе еще больше в качестве своего придворного целителя.

Теперь же еще предстояло решать, что делать не только с троцкистами, но и с навязанным мне Ежовым. Может, его просто заманить на какую-нибудь высокую крышу, да тихонько столкнуть оттуда этого сопляка, и дело с концом? А потом доложить Сталину, мол, залез Ежов туда, чтобы наблюдать лично за вверенным объектом наблюдения, желая, так сказать, проявить служебное рвение, да только поскользнулся нечаянно на вымороженном скользком кровельном железе. Но, не все так просто. Конечно же, за ним, как и за моим отношением к нему, будут тщательно наблюдать люди из секретного отдела ЦК. Имелась и такая специальная служба в распоряжении товарища Сталина. И я не сомневался, что каждый шаг нового Особого Комиссара при ОГПУ будет на контроле у партийцев. Потому действовать напрямую не годится. Сразу ликвидировать Ежова нельзя. Придется выжидать, пока наступит подходящий момент. В любом случае, с самого начала зверствовать он не станет. Ведь ему нужно хотя бы вжиться в коллектив Лубянки. А это получится не сразу. Да и должность у него все-таки сейчас больше надзорная. И на ней этот мерзкий гномик явно сиюминутно не обнаглеет до такой степени, чтобы начать репрессии. А значит, у меня в запасе имеется достаточно времени, чтобы против него надежный компромат подготовить.

За время недолгой дороги домой пешком, топая в легких заграничных лакированных туфлях по свежему снегу, снова выпавшему на территории Кремля, который еще не успели убрать трудолюбивые кремлевские дворники, я вспоминал, напрягая память свою и Вячеслава, что нам, двум личностям Менжинского, известно об этом одиозном коротышке, который, если его вовремя не остановить, потом организует печально знаменитые репрессии 1937 года, вошедшие в историю СССР, как «Большой террор». Это был тот случай, когда я знал неизмеримо больше, чем Вячеслав, который, как выяснилось, никогда и не интересовался этим Ежовым.

А, на самом деле, самые грандиозные по масштабу чистки рядов строителей коммунизма организовал вовсе не Ягода и даже не Берия, а вот этот самый маленький тщедушный человечек. Хотя на взгляд людей, вроде того самого Москвина из ЦК, не имевших никакого представления о скрытом темном потенциале этого будущего палача, выглядел Ежов вполне безобидным и очень исполнительным работником. Но, я в своем уникальном положении попаданца из будущего, в отличие от всех остальных, был уже заранее отлично информирован насчет Ежова и его страшных наклонностей, успешно скрываемых им до поры от окружающих.

А ведь этот маленький щуплый человечек по своей сути еще более опасен, чем какой-нибудь серийный маньяк-убийца, вроде Чикатило! Поскольку ни один из самых известных маньяков, описанных криминалистами, никогда, наверное, не дорывался до такой чудовищной власти уничтожить любого советского гражданина по своему желанию, которую получит потом этот кровожадный гном, отправивший на расстрел тысячи чекистов и почти всех знаменитых большевиков «ленинской гвардии». И это, не считая огромную армию остальных репрессированных по всему Советскому Союзу. Причем, имелись сведения, что нарком Ежов с удовольствием присутствовал во время пыток подследственных и на их расстрелах.

Маньяк, садист и кровавый палач одновременно скрывались внутри этого существа ростом, как говорили в народе, метр с кепкой. Но, к счастью, он пока еще не стал наркомом Госбезопасности. И я, разумеется, сделаю все возможное, чтобы его жизненный путь поскорее прервался. Хотя теперь получается, что Ежов гораздо раньше получил от Сталина ответственную должность, связанную с деятельностью чекистов в этой версии истории, которая все больше набирала ход после моего появления в сознании Вячеслава Менжинского в качестве второй личности Председателя ОГПУ. Тем не менее, я все чаще ловил себя на том, что как раз моя личность все больше выходит на первый план и влияет на обстановку, а более слабая личность самого Вячеслава постепенно сдает позиции, все дольше оставаясь запертой внутри нашего общего подсознания.

Если сам Вячеслав никогда вовсе не интересовался Ежовым, то и я тоже помнил из его биографии маловато. Специально я ее не изучал, поскольку никогда в своей прошлой жизни, прошедшей в достаточно далеком будущем по отношению к 1928 году, в котором я находился сейчас, даже и представить не мог себе ситуацию, в которой подобные знания могли бы мне серьезно пригодиться. Но, я все-таки помнил из прочитанного, что родился этот скрытый маньяк, похожий на карлика, в 1895 году. Детство его прошло где-то на границе с Литвой. Кажется, в Сувалкской губернии, где в двадцать первом столетии находился тот самый Сувалкский коридор, который страны НАТО угрожали перекрыть, прервав сообщение Калининградской области с остальной Россией, если она будет, по их мнению, себя плохо вести. А ведь когда-то это была суверенная территория Российской Империи, великой страны, которая вмещала в себя многие Прибалтийские земли.

Насколько я помнил, Ежов не имел высшего образования, а лишь начальное. Он пошел воевать добровольцем на фронт Империалистической войны в 1915 году, а в партию большевиков вступил в 1917-м, когда был комиссован по болезни. Потом он записался в Красную Армию, но по причине маленького роста получил направление в тыловую базу подготовки радистов. Там, в Казани, он быстро дослужился до комиссара, а потом и до должности заведующего отделом обкома партии по агитации и пропаганде.

С этого и началась его партийная карьера. В 1922 году его назначают по партийной линии ответственным секретарем Марийского обкома. Оттуда через год Ежова перебрасывают в Казахстан ответственным секретарем Семипалатинского губкома. Потом в 1924 году командируют заведовать организационным отделом в Киргизский обком. В 1925 году переводят в Казахский крайком и выбирают делегатом XIV съезда партии. Там он попадает на глаза московскому партийному начальству. И его берет к себе в организационно-распределительный отдел ЦК тот самый Иван Михайлович Москвин, который сегодня и порекомендовал его кандидатуру Сталину на должность смотрящего за чекистами от Центрального Комитета партии.

А в той моей прежней истории Ежов стал иметь отношение к чекистам гораздо позже, сначала дослужившись до начальника орграспредотдела ЦК, а потом еще прослужив пару лет в системе партийного контроля. И только в 1936 году Политбюро назначило его народным комиссаром внутренних дел Советского Союза. Вроде бы обычная карьера для партийца. Ничего особо выдающегося. Никто на него, вроде бы, не жаловался, наоборот, считали послушным исполнителем воли вышестоящих начальников. Вот только проявил свои скрытые «таланты» в полной мере Ежов именно тогда, когда получил должность наркома. Тогда-то и началась вся эта непотребная бурная кровавая возня «ежовщина», последовавшая сразу за периодом беспредела Ягоды и его «ягодников».

Впрочем, я понимал, что знаю о Ежове еще меньше, чем знал о Ягоде, о котором многие сведения имелись в воспоминаниях Вячеслава. На Ежова же не имелось пока почти ничего. Помнил я только, что, когда его арестовал уже Берия в апреле 1939 года, то нашли у него при обыске значительно меньше ценностей, чем у Ягоды, а обвиняли, кажется, в шпионаже, в подготовке переворота и в гомосексуализме. Но, деталей этих обвинений я не помнил. Лишь сохранилось воспоминание, что в реабилитации ему даже в самом конце двадцатого века было отказано. И все эти провалы в моих знаниях по его делу означали, что весь компромат на Ежова мне вместе с Вячеславом придется наскребать заново.

Ночь прошла более или менее спокойно, если не считать, что малыш Рудик пару раз кричал, и Аллочке приходилось бежать в детскую к его кроватке, чтобы взять сына на руки, покачать, немного покормить и успокоить. К счастью, с грудным молоком у молодой жены Менжинского никаких проблем пока не возникало. И, немного почмокав, младенец всякий раз успокаивался, как только мама прикладывала его к груди, давала ему сосок и согревала теплом своего тела.

Несмотря на хлопоты с маленьким ребенком, Менжинский стал спать получше, поскольку в последние дни уже меньше мучился болями в спине и приступами астмы. А все благодаря моим целительским практикам, которые я пытался совершенствовать с каждым днем, научившись, медитируя, черпать энергию из окружающей среды. Энергия, пронизывающая пространство, прибывала ко мне отовсюду, словно бы внутри меня включался некий неведомый магнит, который, повинуясь усилиям моей мысли, тянул ее на себя, получая энергетические потоки даже от света звезд в морозном московском небе.

Вот только тот самый ангел, который дал мне шанс на эту необычную новую жизнь в качестве второй личности Менжинского, почему-то перестал сниться в последние ночи. И я уже задавался вопросом: а был ли он? Или все это просто игра моего воображения, не в меру разыгравшегося, когда я очутился где-то между жизнью и смертью прежде, чем воплотился и прижился в своем новом необычном положении попаданца в прошлое? Но, неординарные способности целителя, открывшиеся у меня после переноса в 1928 год, все-таки намекали, что некая сверхъестественная воля, кажется, проявила себя во время переселения моего сознания.

Изучением подобных паранормальных явлений в ОГПУ занимались в отделе у Глеба Бокия. И я раздумывал над тем, под каким предлогом открыться ему? А это необходимо было сделать в самое ближайшее время, поскольку я неосторожно проговорился Сталину, что метод биоэнергетического массажа разрабатывается, якобы, в секретной лаборатории, курируемой начальником СПЕКО. Ведь, несмотря на всю чекистскую секретность и конспирацию, у Иосифа Виссарионовича могут иметься осведомители и там. Я уже хорошо знал, что они у него потенциально есть везде, где в коллективе имеется партийная организация. Поскольку любой парторг докладывает наверх. И эта партийная структура постоянно разрастается, уже во много раз превышая своим количественным составом весь силовой аппарат ОГПУ даже с учетом погранвойск.

Разумеется, в отличие от силовых структур, Сталин использовал свою армию партийцев-большевиков не как прямую жесткую силу, а скорее, как силу мягкую, но, тем не менее, очень действенную. Ведь в любом трудовом коллективе партийная власть с каждым годом советской власти только крепла и нарастала. Впрочем, власть называлась «советской» лишь номинально, становясь все больше властью именно партийной. Поскольку именно партийное руководство уже решало все вопросы, связанные как с внутренней жизнью коллективов в целом, так и с поведением отдельных сотрудников. Партактивы все более тщательно следили не только за выполнением партийных предписаний и установок, спущенных на места из центра, но и за моральным обликом каждого сотрудника.

И подобные первичные парторганизации распространялись повсюду, прорастая на любом предприятии или даже в воинском коллективе, словно грибы из грибницы. Благодаря усилиям ЦК, своей обширной сетью партийные организации проникали в каждое учреждение Советского Союза, независимо от размера и важности. Хоть на заводе, хоть в магазине, хоть в школе, хоть в прачечной, хоть в совхозе, хоть в воинской части, — повсюду имелись парторги и партийные активисты. К 1928 году партия большевиков набрала огромную силу, разросшись не только количественно, но и распространившись организационно по всей огромной стране.

А сам товарищ Сталин все больше напоминал мне своим функционалом некоего паука, который крепко держал все ключевые нити этой своей красной паутины-грибницы, сотканной им и его организационно-распределительным отделом ЦК из великого множества партийных организаций. И, если партийные сотрудники из лаборатории Бокия не подтвердят моих слов, то для меня обеспечены неприятности со стороны генсека. А мне было совсем не нужно, чтобы Сталин уличил меня во лжи, тем более сейчас, когда мои отношения с ним неплохо наладились. Да и такой мощный союзник был просто необходим мне на этом этапе, чтобы распространить свое влияние в высших эшелонах властных структур СССР. Ведь перемены я задумывал грандиозные.

Потому в самом начале нового рабочего дня, после того, как полюбезничал со своей верной секретаршей Эльзой и просмотрел свежие газеты, я вызвал начальника отдела СПЕКО в свой кабинет. Вот только вместе с ним явился и новый Особый Комиссар Ежов. Но, я сразу нашел, что сказать этому гному:

— Опаздываете, товарищ Ежов! А наша служба требует точности. И запомните на будущее, что появление в кабинете Председателя ОГПУ всегда заранее согласовывается с его секретаршей.

Он потупился и пробормотал в свое оправдание:

— Извините, товарищ Менжинский. Мне сотрудники оформляли пропуск, а еще и ключи от пустующего кабинета долго искали и выдавали.

— Покорнейше прошу впредь соблюдать внутренний регламент нашего учреждения, — сказал ему я довольно строгим тоном, желая сразу поставить этого выскочку в рамки. И добавил:

— А сейчас, думаю, вам стоит пройти в кабинет моего заместителя товарища Москвина, который и введет вас в курс дела о нашем регламенте и по всем остальным вопросам.

— О! Какое совпадение! Мой прежний начальник по орграспредотделу ЦК, как вы знаете, тоже носит такую же фамилию! — радостно воскликнул Ежов.

— Вот и отлично, надеюсь, что вы сработаетесь с нашим Москвиным, имя и отчество которого Михаил Александрович, — проговорил я, сплавив, таким образом, Ежова к Трилиссеру.

Впрочем, я, конечно, заранее предупредил начальника ИНО. Мы встретились с ним в холле и переговорили с глазу на глаз еще до того, как я вошел в свой кабинет этим утром. После событий вокруг Генриха Ягоды я стал вполне доверять этому человеку, считая, что в деле он уже проверен достаточно. Во всяком случае, он не подвел в трудной и опасной ситуации, а его сотрудники сделали все, что от них требовалось. Да и храбрость Трилиссер при мне проявил, лично разоружив Ягоду. А это само по себе многого стоило.

Потому я прямо сказал начальнику ИНО, что партийцы приставили к нам своего соглядатая, мерзкого типа Николая Ежова. А потому надо бы, во-первых, сразу же начинать собирать компромат на него, а во-вторых, следует нам троим, Трилиссеру, Бокию и мне, выработать такие методы конспирации, чтобы все самые важные вопросы умудряться решать за спиной этого карлика, не посвящая его в детали, а выдавая ему на официальных совещаниях нашего нового триумвирата лишь очень общую картину деятельности ОГПУ, которую он и будет докладывать Сталину. И Трилиссер пообещал принять все возможные меры, включая круглосуточное наблюдение и добычу материалов личного дела засланца, которое находилось в аппарате ЦК. И к нам в ОГПУ эту секретную папку партийцы, естественно, передавать не собирались.

В сущности, с этого момента политическая игра с моей стороны уже пошла по-крупному. В разговоре с Трилиссером я, фактически, впервые обозначил, что мы, чекисты, бросаем вызов партийному аппарату и готовы к борьбе, пусть пока, как говорят в народе, подковерной, но вполне серьезной. И последствия этой констатации нашего текущего положения тихой конфронтации с партийными функционерами могли быть любые и совершенно непредсказуемые. Например, если бы Трилиссер работал на партийцев, то сразу сдал бы меня с потрохами. Но, я уже достаточно узнал об этом человеке, поняв, что сложившееся положение с непомерным усилением власти партаппаратчиков из организационно-распределительного отдела ЦК в ущерб всему остальному балансу властных структур, Трилиссера тоже не устраивает и нервирует.

Он тоже, как и я, уже хорошо понимал, что если так пойдет и дальше, то Сталин через несколько лет сделается самым настоящим красным императором, опирающимся на силу своей собственной огромной армии партийных кадров, которая подомнет под себя все остальные структуры управления и органы правопорядка: наркоматы, РККА, суды, прокуратуру и, разумеется, ОГПУ, которые сделаются лишь дополнением, инструментами в руках безграничной власти партийной бюрократии. И тогда у Сталина, как у лидера партии, появится возможность расправляться с кем угодно самыми жестокими методами, к которым он пока прибегать не может по той причине, что еще все-таки не настолько широко распространил повсюду свою партийную власть. И вождь большевиков, несомненно, понимал это, потому и стремился с таким упорством быстрее распространять повсюду свой контроль через постоянно растущую сеть партийных организаций. Но, процесс этот еще не подмял под себя окончательно все структуры управления огромной страной. Еще все-таки существовал и даже был местами силен НЭП. Давление со стороны нэпманов, пусть даже через коррупцию, на местные органы власти имелось вполне ощутимое. Влияние успешных хозяйственников-крестьян, которых партийцы называли кулаками, на местах тоже прослеживалось. Армия не отличалась ни дисциплиной, ни профессионализмом, и внутри нее все еще сохраняли свое влияние те же троцкисты, как сохраняли они свою фактическую власть до 1928 года и в некоторых наркоматах СССР. Потому и не решался Сталин сразу принять слишком уж суровые меры против сторонников Троцкого.

Ведь остатки инакомыслия в самом партийном аппарате до сих пор искоренить генсеку никак не удавалось. И среди самих партийцев многие все еще поддерживали желание Троцкого распространять революцию на весь мир. Трилиссер же, как и я, считал идеи троцкистов вредными и губительными для СССР. И, если бы дело троцкистско-зиновьевской оппозиции победило, то для страны последствия были бы еще хуже, чем грядущая диктатура Сталина. Потому по основным актуальным политическим вопросам мы с начальником ИНО придерживались одинакового мнения, что троцкисты все-таки хуже сталинистов. Потому пока мы решили, что придется выбирать меньшее из двух зол. Но, при этом, надо все же постараться двигаться в сторону выстраивания разумного баланса между ветвями власти, между силовиками и партийцами-сталинистами, а не бросаться прямиком в объятия красной монархии. Если можно как-то сдерживать безграничную власть партийцев, хотя бы над ОГПУ, то мы с Трилиссером будем пытаться сделать это. Такой, во всяком случае, был у нас с ним настрой в момент, когда нами принималось решение не позволить Ежову установить полный контроль за деятельностью чекистов.

Вот только в нашем новом триумвирате имелась еще и фигура Глеба Бокия. А его настроения на этот счет все-таки были пока не ясны ни мне, ни Трилиссеру в полной мере. Потому я и собирался в этот день пообщаться с начальником СПЕКО подольше, чтобы прояснить для себя ситуацию с его политической позицией окончательно и заодно поинтересоваться исследованиями необычных явлений, проводимыми в секретной лаборатории его отдела. Я уже хорошо знал, что тема эзотерики — его любимейший конек. И мне было очень любопытно, как отнесется этот человек к моим новым возможностям целителя. Предупредив Эльзу, что в случае, если будет звонить товарищ Сталин, ему надо сказать, что Менжинский отъехал на объект готовить «Косточку», а всем остальным следует говорить, что Председатель отправился на места с инспекцией, я в сопровождении Глеба выехал в Горки.

Глеб Бокий, получив после гибели Ягоды место зампреда, вроде бы, перестал демонстрировать обиду на Трилиссера, понимая, что с ним ему теперь придется постоянно решать вопросы в присутствии Менжинского. Но, возможно, в глубине души Глеб все еще не простил того, что начальник ИНО тогда поддержал Ягоду, добившись отмены любимого детища Бокия — серьезной научной экспедиции в Тибет ради того, чтобы добраться до мистической страны Шамбалы. И из-за отказа в финансировании по линии ОГПУ, главный энтузиаст поисков Шамбалы, известный художник Николай Рерих, вынужденно организовал поход на собственные средства. Он уехал в сторону Тибета самостоятельно и быстрее, чем думали чекисты, выпав, таким образом, из сферы влияния Бокия, отчего начальник СПЕКО сильно расстроился.

Глеб считался другом Вячеслава. Но, как я уже хорошо знал, полной искренности между ним и Менжинским не было. Во всяком случае, компромат друг на друга в своих сейфах хранили оба. Да еще и за Бокием почему-то закрепились слухи, что он, якобы, человек Сталина. Хотя, на эту роль сталинского назначенца он подходил неважно. Нетипичный какой-то получался назначенец. Ведь всем было известно, что Сталин выделял в свою команду людей управляемых, часто с низким уровнем образования, но преданных лично вождю, вроде Ворошилова. А Бокий таковым не являлся. Хоть и не получил он диплом университета, но незаконченное высшее образование у Глеба все-таки имелось. Да и его происхождение из семьи дворянской интеллигенции, близкой к науке, тоже плохо вписывалось в образ типичного сталинского протеже.

Сам же он какое-либо отношение к Сталину отрицал, уверяя, что не только ничем ему не обязан, но и видит насквозь его стремление любой ценой добиться абсолютной власти. Но, несмотря на все его откровения, я был склонен подозревать, что он чего-то недоговаривает, возможно, не желая «светить» своего истинного покровителя на самом верху. А что такой «крышеватель» у него имелся, я нисколько не сомневался. И потому пока неясно было, как он отнесется к нашему с Трилиссером решению противостоять Особому Комиссару Ежову.

Знал и умел Глеб достаточно много, успев поработать до революции и гидротехником, и горным инженером, и даже археологом. А его широкий кругозор вместе с обширной эрудицией и вовсе оказались редкими среди коллег-чекистов двадцатых годов, многие из которых имели за плечами лишь два-три класса начальной школы и ничем, кроме чтения центральных газет, не интересовались. Да и газеты любили читать далеко не все, а хорошо еще, если внимательно читали хотя бы внутренние ведомственные документы. Бокий же обожал рассуждать о науке и литературе.

И, пока мы ехали в машине, он всю дорогу рассказывал мне о Михаиле Булгакове, находясь под сильным впечатлением от его повести «Собачье сердце», которую Глеб недавно прочитал. Оказывается, нелегальная копия этого произведения ходила по рукам среди сотрудников самой Лубянки после того, как во время обыска, проведенного у Булгакова в мае 1925 года, рукопись была изъята сотрудниками ОГПУ вместе с дневниками писателя. Конечно, Менжинский, как руководитель столь серьезной организации, обязан был принять меры к тому, чтобы вещественные доказательства подобного рода никогда не попадали бы в руки сотрудников, не имеющих отношения к изъятию и работе с данным материалом. Но, в этом вопросе, похоже, Вячеслав слиберальничал. И было это до появления моей личности в его голове. Просто безобразие какое-то! Самая настоящая идеологическая диверсия прямо внутри центрального аппарата ОГПУ получается! Преступная халатность! И как только Менжинский с такими либеральными взглядами ОГПУ до меня руководил? Поляк, одним словом, выросший в либеральной среде. Хоть и сделался потом революционером-большевиком, но заквасочка-то осталась! Да и не руководил он почти чекистами, а больше болел. По-настоящему же руководил после смерти Дзержинского тот самый мерзавец Ягода, который уже, к счастью для всех, застрелился.

Бокию же, с его слов, в «Собачьем сердце» очень понравилась сама идея профессора Преображенского о превращении животного в человека. Глеб был просто в восторге и от Шарикова. Но, когда я спросил его, как он находит образ председателя домкома, Бокий, во-первых, удивился, что и сам Менжинский, оказывается, читал эту запрещенную рукопись, а во-вторых, ответил, что этот тип, Швондер, как раз, получился у Булгакова самым мерзким. Глеб даже выдвинул свою собственную теорию того, что хотел всем этим сказать писатель, прочитав мне небольшую литературоведческую лекцию:

— Вот смотри, Вяча, как чертовски остроумно этот Булгаков владеет языком. Он же переиначил нашу идею социалистической революции. Ведь он в этой повести об эволюции пролетарского сознания пишет! Вот был, например, неотесанный пес Шарик, обыкновенное животное, а сделался человеком по воле профессора. А в образе этого профессора Преображенского Булгаков показывает нам словно самого Ленина, который и преобразовывает мир с помощью дерзкого эксперимента. Пусть и очень рискованного, даже непризнанного научным сообществом, но, тем не менее, весьма удачного. И, в результате, получается уже не собака Шарик, а целый Полиграф Полиграфович, который осознает себя, как человеческую единицу, предназначенную для карьерного роста. Ну, а то, что он там потом вытворяет, так это же свойственно как раз нашей народной массе: пить и непотребно себя вести. Многие наши пролетарии только так жить и умеют в свободное от работы время. Конечно, дальше у Булгакова настоящая крамола получается, слишком злая какая-то сатира на нашу власть. Дескать, если дорвался человек до начальственной должности, хотя бы самой маленькой, то стремится он непременно душить других, подобных себе раннему, как Шариков стал душить тех котов и бездомных собак. Что же касается Швондера, то он просто дурак, который упивается своей маленькой властью председателя домкома и не понимает, что такие, как Шариков, способны смести таких, как Швондер. То есть Швондер — это наш бюрократ, который тормозит развитие общества. А Шариков — это развивающийся образ, устремленный в будущее. Он еще не сознательный строитель коммунизма, но уже и не животное.

Я тоже высказал свое мнение:

— Есть и другая трактовка, что Булгаков через своих героев смеется над самой идеей социального равенства, братства трудящихся и всеобщей справедливости. И Шариков, как ты правильно заметил, выступает некой пародией на пролетариат, который, якобы, сам по себе мерзкий, безнравственный и эгоистичный. Да еще и тот донор, Чугункин, кажется, из органов которого, пришитых собаке после его смерти, Шариков и получился, уголовником был при жизни. То есть, новый человек представляется автору почему-то именно выходцем с самого общественного дна. Да и финал этой повести какой-то надуманный. Плохое настроение, по-видимому, у Булгакова было, когда он эту повесть писал. Потому и прорываются в тексте все эти антисоветские мотивы.

Глеб кивнул и проговорил:

— Да, Вяча, неоднозначный, конечно, писатель этот Михаил Булгаков. Антисоветчина присутствует в его героях. В этом ты прав. Да и сложен он для понимания простому человеку. Это тебе не Максим Горький. Но, знаешь ли, тем не менее, «Дни Турбиных» спокойно ставят во МХАТе с позапрошлого года. И ничего. Даже сам Сталин ходит на эти спектакли. Я даже слышал от кого-то, что ему очень нравится.

— Так и есть, Булгаков достаточно сложен, — согласился я, подумав, что это Глеб еще даже не читал самую знаменитую книгу «Мастер и Маргарита», которая, впрочем, еще даже не написана Булгаковым, и в которой потом некоторые литературные критики усмотрят в образе Воланда самого Глеба Бокия.

Так, неспешно беседуя о литературе, мы и подъехали к Ленинским Горкам. Уже на повороте к территории лесопарка нас встретил новый пост, оборудованный в самые последние дни по распоряжению Бокия. В сущности, это пока был всего лишь небольшой бревенчатый сруб, похожий на дачную баньку, но уже под крышей и с железной печкой внутри, которая выпускала сизый дым в безветренную морозную атмосферу почти вертикально. Дня за три, наверное, построили этот домишко на пустом месте возле самой дороги. Тут же, на противоположной стороне шоссе, поставили и деревянную караульную будку.

Между караульной будкой и постовым домиком проезд перегораживал временный шлагбаум, сделанный из обыкновенной длинной доски, пробитой насквозь толстым длинным гвоздем сквозь основание в виде кола, вбитого в мерзлый грунт, и опирающейся оконечностью на козлы по другую сторону. Это хлипкое препятствие бойцы в серых шинелях и буденовках, стоящие с винтовками в карауле, один — в будке, а другой — у входа в домик, похожий на баню, должны были поднимать и опускать вручную. А вокруг в обе стороны от поста вовсю шло строительство длинного забора высотой метра два тоже из досок, которые приколачивали молотками к столбам из бревен. Увидев наш кортеж, а после покушения на Менжинского было решено всем главным руководителям ОГПУ передвигаться только на двух автомобилях и с усиленной охраной, вооруженной автоматами, бойцы навалились на противоположное плечо рычага импровизированного шлагбаума, подняв его. А, когда мы проехали, препятствие тут же опустили на место.

— Они что же, всех вот так сразу пропускают без проверки документов? — удивился я.

— Нет, просто я о нашем прибытии предупредил их командира, сообщил номера транспортных средств. Ну, а он проинструктировал караул. Здесь же у нас будет размещаться круглосуточный штаб охраны внешнего периметра. И телефонную линию мы провели первым делом, пока избушка строилась, — объяснил Глеб.

— Ты лучше бы колючую проволоку протянул, да пулеметные вышки с прожекторами поставил в пределах прямой видимости. А еще на ночь овчарок выпускал бы, чем городить вот такой дачный заборишко, в котором любой дурак дырку запросто может проделать. Да и сгниет этот заборчик через пару лет, — заметил я.

Но, Глеб возразил:

— Так у меня нету в отделе ни пулеметов, ни прожекторов, ни столько колючей проволоки. А вот деревяшек сколько угодно, гвозди тоже есть, да и плотники имеются, как видишь. И работают они справно. За три дня этот пост соорудили.

Пока наши машины проезжали пост, я еще раз окинул взглядом строительство охранного периметра вокруг Особого политического изолятора, и сказал:

— Долго же твои плотники возиться будут. Территория лесопарка большая, и периметр многокилометровым получается. Потому надо бы привлечь к труду самих троцкистов. Небольшими группами и под охраной, конечно. Но, пусть работают, хотя бы по шесть часов в день с одним выходным на банный день. Труд, знаешь ли, облагораживает. Дарвин вот считал, что даже из обезьяны человека именно труд делает. Вот пусть троцкисты и трудятся. Нечего им вести праздное существование за казенный счет. Во-первых, пусть свое питание и содержание отрабатывают, а во-вторых, глядишь, уставать начнут, и сил поменьше будет на всякую дурную антиправительственную деятельность. Да и не только забор пусть мастерят, а берут пусть постепенно на себя заботу обо всем лесопарке. Чтобы такую территорию облагородить, надо работать, не покладая рук, постоянно. Зимой могут дорожки от снега чистить, а в теплое время пусть займутся садоводством. Сделай из них трудовой коллектив, нечего им сачковать. У тебя же есть опыт организации лагеря на Соловках. Потому я именно на тебя в этом деле надежды и возлагаю.

Глеб, вроде бы, не возражал:

— Хорошая идея, Вяча. Я постараюсь все организовать в лучшем виде. Только здесь специфика иная. Надо мне еще к ней приспособиться. На Соловках проще. Там острова с естественными водными преградами, которые ссыльным непросто преодолеть. А здесь преграды еще построить надо. Справимся, конечно, постепенно. Вопрос только во времени. Ну, и надеюсь, конечно, что ты, как самый большой начальник, все-таки выделишь моему отделу необходимые средства.

В усадьбе Горок царило оживление. В просторном помещении гостиной, обставленной дорогой мебелью, оказывается, ссыльные троцкисты устроили себе зал для совещаний. Комендант объекта, назначенный Бокием опытный немолодой чекист, ввел нас в курс дела, доложив о сложившемся положении. Но, он сам ничего пока не предпринимал, поскольку никаких инструкций, как обходиться с поселенцами, от руководства ОГПУ еще не поступало, кроме указаний ограничить их связь с внешним миром, никого из них не выпускать за территорию и не впускать к ним посетителей. Выяснилось, что выезд семьи Ульяновых с дачи не обошелся без скандала. Семейство вождя мирового пролетариата намеревалось прихватить с собой наиболее ценные предметы мебельной обстановки, которые, якобы, напоминали им о покойном Владимире Ильиче. Но, на защиту казенного имущества грудью встали троцкисты во главе с самим Львом Троцким.

Умысел Лейбы Бронштейна на этот раз состоял в том, чтобы и самому воспользоваться материальными благами, собранными в усадьбе бывшей владелицей, богачкой Зинаидой Григорьевной. Потому вождь оппозиционеров применил все свое красноречие, долго препираясь с Ульяновыми, доказывая им, словно на митинге, что все имущество, дескать, в усадьбе казенное, и никто не давал им права его разворовывать. Поскольку перекричать Троцкого было совершенно невозможно, Надежда Константиновна и Дмитрий Ильич, которые, в основном, и препирались из-за предметов мебели, вскоре вынуждены были сдаться, покинув в итоге Горки лишь с личными вещами.

Лидер оппозиционеров до сих пор не мог простить вдове Ленина того, что она публично отреклась от его сторонников, переметнувшись на сторону сталинистов. Как только Ульяновы съехали, по праву победителя в словесной бытовой перепалке, Лев Троцкий тут же со своим семейством занял в усадьбе лучшие комнаты, освободив Северный флигель для своих соратников, сосланных в Горки следом за вождем оппозиции, которые втиснулись туда, как в самую настоящую коммунальную квартиру. Сам же лидер, как и подобает решительному льву-предводителю, расположился на самой лучшей жилплощади: в хоромах господского дома.

В просторном помещении гостиной все еще стояла украшенная новогодняя елка. Хотя православное Рождество уже тоже прошло, но впереди еще маячил последний новогодний праздник: Новый год по старому стилю. Потому снимать с елки украшения и выбрасывать ее никто пока не собирался. А вокруг того самого стола, куда в мой прошлый приезд нас с Бокием звали Ульяновы угощаться, в вальяжных позах расположились ссыльные поселенцы. Многие из них курили, и оттого воздух казался душным.

Во главе стола сидел сам Лев Троцкий. Почесывая свою бородку левой рукой, правой он жестикулировал и разглагольствовал, объясняя что-то собравшимся, которые внимательно его слушали. Несмотря на новый статус ссыльного, лидер оппозиции выглядел вполне уверенно и, судя по всему, совсем не собирался сдаваться. Даже под тяжестью неблагоприятных для себя обстоятельств он был полон решимости продолжать дирижировать собственным политическим оркестром в сложившихся условиях с целью приближения мировой революции. Тем более, что и многие из «музыкантов» этого «оркестра» собрались подле него. Все его внимательно слушали, поскольку оратором он оставался отменным, всегда умеющим толкать мотивирующие речи в народ.

Хоть многие троцкисты из руководства и оказались в ссылке, но они еще надеялись, что не утратили своих связей и влияния не только в органах власти СССР, но и за границей, где долгие годы пытались готовить ту самую мировую революцию, щедро растрачивая на всякие коминтерны и зарубежные компартии золото молодого Советского Союза, которого и без того не хватало даже для того, чтобы закупать для населения продовольствие в неурожайные и кризисные годы, когда не только природа, но и крестьянские восстания срывали поставки продуктов в города по всей стране, провоцируя самый настоящий голод.

Это же именно троцкисты настояли на том, чтобы церковное золото вместе с золотом, экспроприированным у аристократии, пустить на финансирование зарубежных проектов ради подготовки революций в Европе. Да еще и музейные ценности для этих своих целей продавать начали. Ну, разве не вредительство это, выводить золотые запасы за границу под надуманным предлогом «мировой революции», когда надо родную страну поднимать из руин после двух войн? Я абсолютно не сомневался, что немалая часть денег, переведенная за рубеж на нужды, якобы, тамошних революционеров, на самом деле, оседала на счетах где-нибудь в банках Швейцарии на предъявителей, каковыми были сам Троцкий и его ближайшие сподвижники. Вот только не имелось у меня пока прямых доказательств.

Но, по моему заданию Иностранный отдел ОГПУ работал уже и над этим вопросом. Да и основные фигуранты теперь все-таки в ссылке здесь, в Горках. И они находятся под моим колпаком. Если только захочу, то буду пытать каждого, пока не выдадут все, что мне нужно! Впрочем, о чем это я? Чем я тогда буду лучше того же Ягоды с Ежовым? Нет. Таким беспощадным «драконом» становиться все-таки не хочется. Буду действовать другими методами, гораздо более гуманными и «экологичными». Во всяком случае, пока. А там посмотрим на их поведение и на окружающую обстановку. Надо решать задачи по мере их накопления и не бежать впереди локомотива истории, а то он и раздавить может. Потому я решил продолжать продвигаться по пути прогрессорства достаточно осторожно.

По правую руку от Троцкого сидел со всклокоченной шевелюрой Григорий Евсеевич Зиновьев, одетый в дорогой бархатистый черный костюм с белой рубашкой. Второй лидер оппозиции, которую так и прозвали «троцкистско-зиновьевской». Но все его имя было выдуманным, представляя собой всего лишь партийный псевдоним, как у того же Трилиссера, да и у многих других людей разных национальностей, затесавшихся в руководство Советского Союза и старающихся выглядеть перед широкими народными массами бывшей Российской Империи русскими. Это стремление объяснялось тем, что русские тогда все еще оставались титульной нацией, той пассионарной имперской косточкой, которой старались подражать все остальные народы, входящие в огромную страну. На самом деле, Зиновьева звали Гершон Аронович Радомысльский, и происходил он из довольно состоятельной еврейской семьи.

Прослыл Зиновьев человеком не слишком принципиальным, который до конца 1925 года выступал против Троцкого, даже требовал его исключения из партии, но потом переметнулся к нему в союзники уже против Сталина. Безобидным он вовсе не казался. Будучи председателем сначала Петроградского Совета, а потом и Ленсовета, он проявил себя настоящим тираном, одним из главных организаторов «красного террора». Он получил известность еще и тем, что подписал постановление о расстреле поэта Николая Гумилева. Так что Зиновьев являлся тем еще негодяем. И мне было понятно, что этот человек готов на многое ради того, чтобы вернуть себе власть.

По левую руку от вождя троцкистов занял место его тезка, еще один видный оппозиционер Лев Каменев, он же Розенфельд, бывший Председатель Президиума Исполкома Моссовета, председатель Совета Труда и Обороны СССР, а также Народный Комиссар внешней и внутренней торговли. Впрочем, с этих трех очень важных должностей его сняли еще в январе 1926 года, а в последнее время он занимал лишь довольно скромную должность советского полпреда в Италии. Но, едва он вернулся оттуда, как был отправлен в ссылку вместе с другими оппозиционерами. Сначала его вместе с Зиновьевым намеревались сослать в Калугу, но очутился он тоже в Горках, как и Зиновьев.

Сам Троцкий дураком точно не был, люди тянулись к нему не просто так. Кое-какие здравые мысли у него, все же, имелись. Например, в своей работе «Европа и Америка» он предлагал создать в противовес американскому капитализму Социалистические Соединенные Штаты Европы, объединенные с Советским Союзом без всяких таможенных барьеров. Фактически, он первым задумал то самое экономически и политически единое Евразийское федеративное пространство от Лиссабона до Владивостока, о котором потом снова заговорили лишь в начале следующего века уже на основе капиталистического объединения, и из-за вполне реальной перспективы создания которого так переполошилась Америка, боясь потерять свою гегемонию и развязав новые конфликты с целью ослабления и стравливания между собой России и Европы. Вот только ради воплощения этой своей мечты Троцкий собирался сжечь в топке мировой, или хотя бы общеевропейской, революции русский народ, используя его тягу к равенству, братству и всеобщей справедливости в качестве топлива для своего революционного котла. И такое допускать было никак нельзя. Потому я и запер этого опасного человека в Горках.

— Здравствуйте, Лев Давидович, — поздоровался я с вожаком ссыльных. И тут же добавил:

— Вижу, что у вас тут какое-то собрание. Готовите к предстоящему труду совхозный актив, как я полагаю?

Троцкий перестал говорить и удивленно уставился на меня. Остальные тоже онемели от неожиданности. А я продолжал:

— Советское правительство знает, что вы все мастера выступать на собраниях и вести политические дискуссии. Но, толку от этого маловато. Скорее, наоборот. Эти ваши бесконечные разговоры о мировой революции вносят только разлад в ряды рабочего класса, что ведет к очень опасным общественным явлениям. Все эти ваши речи, раскачивающие лодку общественного спокойствия, уже привели к мятежным демонстрациям на десятую годовщину Октябрьской революции. Потому принято решение изолировать вас здесь, но, при этом, дать вам возможность доказать трудовыми успехами, что вы не только опасные балаболы и политические интриганы, а еще и способны на какие-то добрые дела во благо СССР. Потому с сегодняшнего дня здесь в Горках организовывается экспериментальный Особый совхоз имени товарища Дзержинского. И вам всем предписано стать в нем простыми тружениками. На то, чтобы выбрать совхозное руководство и начать работать даю вам сутки. Начните с очистки всех дорожек от снега и с благоустройства парковой зоны. Приведите в порядок теплицы и оранжереи, готовьте к весне сады и огороды. Тут бывшая хозяйка много разных посадок насажала. Огромный капитал эта женщина вложила в благоустройство. Многое уже погибло за эти годы без ухода, но оставшееся надо срочно привести в порядок и начинать выращивать урожаи, а то плоховато в стране с продовольствием. Кстати, вы сами же и будете питаться тем, что вырастить сможете. Эксперимент в том и состоит, чтобы у вас была полная самоокупаемость, а не в том, чтобы вы тут у меня жировали за казенный счет на дармовых харчах.

В ответ на мои слова троцкисты зашумели и загалдели:

— Что еще придумали! Запрячь нас хотят в хомуты, словно скотину! Пахать на нас решили! Это произвол чекистов! Вы все в своем ГПУ переродились в безмозглых собак! Мы будем жаловаться!

Я стукнул кулаком по столу и перебил неожиданно громким голосом, которого никто из них услышать от тихони Менжинского не ожидал:

— Значит так, граждане ссыльные! Если через сутки вы не сформируете добровольно сами себе выборным путем правление совхоза из трех человек и рабочие бригады, то я прикажу сформировать из вас трудовые команды в произвольном порядке своим чекистам, которые будут вас выгонять на работы прикладами винтовок. И жалуйтесь тогда хоть Деду Морозу!

Препирательства и диспуты с ссыльными оппозиционерами в мои планы не входили. Потому, высказав все, что я приготовил для них на этот раз, я развернулся и, в сопровождении Глеба Бокия, вышел из гостиной с желанием направиться на воздух. Но, Глеб неожиданно потянул меня куда-то в сторону, в какой-то маленький коридорчик, оканчивающийся запертой дверью, похожей на вход в какой-нибудь чулан, тихо проговорив:

— Пойдем, Вяча, покажу тебе, как мы тут обустроились.

Достав из кармана ключ, он открыл дверь, а потом сразу же захлопнул ее за нами. Тут же он щелкнул выключателем, потому мы не оказались в полной темноте в отсутствии окон. Замок был с защелкой, но Бокий довернул его еще на один оборот для надежности. В круге света тусклой электрической лампочки перед нами оказалась лестница, ведущая вниз. По ее бетонным ступенькам мы и спустились в подвал, достаточно длинный коридор которого, оснащенный дверями по обе стороны, освещался еще парой тусклых лампочек. Внезапно одна из дверей слева открылась, и оттуда высунулся чекист в шинели и с револьвером наизготовку.

— Два дуба, — сказал ему Бокий. Я сразу не понял, нас с ним Глеб, что ли, имеет в виду? Но, это оказался такой пароль, отзыв на который последовал незамедлительно:

— На берегу.

После чего чекист, видимо из кадровых военных, судя по выправке, спрятал оружие, отдал честь, приложив руку к фуражке с красной звездочкой, и приветствовал начальство:

— Здравствуйте, Глеб Иванович.

Я вышел из-за спины Бокия, и чекист, сразу узнав и меня, вытянулся еще сильнее, добавив старорежимное приветствие:

— Здравие желаю, товарищ Менжинский.

— Ну, работает теперь сигнализация? — спросил Бокий.

— Так точно, красная лампочка исправно загорелась, — ответил чекист в фуражке.

А Бокий объяснил мне:

— Это вчера электрик из СПЕКО установил потайной выключатель. Теперь, как только та дверь, ведущая к лестнице сюда, в подвал из усадьбы, откроется, в спецпомещении сразу же загорается сигнальная лампа, чтобы наши чекисты ждали гостей, — объяснил Бокий, когда мы вошли в подвальную комнату, заставленную какой-то аппаратурой.

За столами-пультами сидели три девушки в примитивных черных наушниках. При свете настольных ламп они что-то строчили простыми карандашами на листах желтоватой бумаги. Причем, были заняты настолько, что лишь кивнули нам и улыбнулись.

— Это наши стенографистки прослушки, — пояснил Глеб. И добавил: сейчас звуковое наблюдение ведется сразу по трем каналам. Один микрофон установили в гостиной усадьбы, второй — в столовой Северного флигеля, а еще постоянно прослушивается телефонная линия.

— А почему не используются специальные технические устройства, а только девушки? — поинтересовался я.

Глеб указал на большой аппарат необычной формы, на который я обратил внимание сразу же при входе, сказав:

— Так ведь мы еще только собираемся подключать экспериментальный прибор разработки профессора Шорина, который выполняет запись звуковых колебаний оптическим методом, модуляцией света длиной штриха на обычной кинопленке. А то граммофонные записывающие устройства имеют очень маленькую чувствительность. Да и диски для записи там постоянно менять надо. У нового шоринского аппарата, в отличие от них, одной катушки с пленкой на несколько часов записи хватает. Вот только наши девушки все равно слышат гораздо лучше, чем существующая аппаратура. Да и насчет нового аппарата пока неизвестно, насколько он будет надежен.

— Надеюсь, что не подведет, — кивнул я, вспомнив, что Александр Шорин как раз к этому времени, кажется, уже закончил работу над прототипом своего знаменитого шоринофона, предшествующего массовым магнитофонам с магнитной лентой. Вот только я до этого момента не знал, что он, оказывается, плотно сотрудничал с ОГПУ, создавая и спецтехнику для прослушки.

Совсем недолго пробыв в специальном техническом помещении, предназначенном для прослушивания, мы с Глебом перешли через низкую железную дверь, которую за нами запер служивый, в другую часть подвала, оказавшись в гораздо более длинном коридоре. Бокий поведал мне, словно заправский экскурсовод:

— У прежней хозяйки усадьбы Зинаиды Морозовой-Рейнбот кухня находилась подальше от дома, поскольку эта избалованная особа терпеть не могла запахов готовящейся еды, да и видеть прислугу лишний раз не желала. Потому еду готовили в подвале Южного флигеля, а в столовую господского дома повара доставляли готовые блюда по этому подземному ходу. Вот налево дверь в буфетную, но мы туда не пойдем. А лучше выйдем прямиком к кухне, где можно будет и угоститься чем-нибудь.

Я шел за Бокием по коридору, облицованному белым камнем и освещенному электричеством, вспоминая, что в этом самом месте служил поваром при Ленине дедушка Путина, а в 1928 году он, кажется, обслуживает Сталина. Или же все-таки здесь тоже продолжает дежурить? Но, нет. На просторной кухне нас встретила полная женщина средних лет в белом поварском колпаке и в фартуке, которая и оказалась главной поварихой. И ей помогали две молоденькие девушки. Как шепнул мне Бокий, все трое тоже сотрудницы ОГПУ. А весь прежний обслуживающий персонал уже был принудительно эвакуирован, как только Ульяновы покинули Горки.

По приказу Бокия поварихи принесли нам угощения в подвальную комнатку рядом с кухней, где стоял деревянный стол и две скамьи, и которая, по-видимому, использовалась женщинами, работающими на кухне, для переодевания, о чем красноречиво свидетельствовала женская одежда, развешанная повсюду. Нам подали по тарелке свежего наваристого борща, уже приготовленного к обеду, и по куску черного хлеба.

— Что-то ты, Глебушка, троцкистов слишком даже хорошо кормишь, — проговорил я, отведав вкусное густое варево яркого свекольного цвета.

— Ну, это пока запасы продуктов позволяют, которые Ульяновы не доели. А как только закончатся барские харчи, так и на тюрю с баландой их переведем. А Зиновьеву я еще обязательно плюну в тарелку, потому что это он меня из руководства ЧК Петрограда вышиб, гнида, — сказал Бокий. И тут же спросил:

— А ты что же, Вяча, и вправду хочешь из троцкистов совхоз организовать? Они же к труду не привыкли. Не умеют ничего.

Отхлебнув из ложки и проглотив еще немного горячего борща, я сказал:

— Не можешь — научим. Не хочешь — заставим. Так, кажется, говорят командиры в Красной Армии? Вот и мы будем действовать подобными методами. Даже обезьяну нехитрым сельхозработам научить можно. А эти все-таки немного поумнее обезьян. Я думаю, что справимся. Тем более, что у тебя уже отличный опыт есть с организацией труда ссыльных на Соловках.

Он улыбнулся моей шутке по обезьян, но сказал совершенно серьезно:

— Нет, Вяча. Там дело иного рода. Раньше на Соловецком архипелаге, скорее, поселение для ссыльной интеллигенции было, вроде какой-то дальней северной дачи. Но разные анархисты, эсеры, философствующие особы, да бывшие священники от общественно-полезного труда уклонялись. Потому со временем пришлось завозить туда более простую ссыльную публику из уголовных элементов. Тогда и нашелся хозяйственный руководитель из осужденных по фамилии Френкель, бывший контрабандист из Одессы, который все и наладил. Не я, заметь, наладил, а он. Я же просто ему налаживать хозяйство не мешал. Вот и результат.

— Так и я говорю, что результат отличный! Я читал отчеты за прошлый год. Там у тебя на Соловках прибыль только от хозяйственной деятельности лесозаготовителей в пять миллионов получилась! — похвалил я. И добавил:

— Уверен, что и здесь ты прекрасно справишься.

— Ну, не знаю, Вяча. Тогда, наверное, сюда Френкеля этого придется с Соловков откомандировать, — протянул он.

А я тут же поинтересовался:

— Ты вот лучше расскажи, Глебушка, какое впечатление на тебя произвел этот новый сотрудник по фамилии Ежов, вместе с которым ты сегодня явился в мой кабинет?

Ответ его меня несколько озадачил:

— Так я знаю Колю довольно давно. Он же в организационно-распределительном отделе ЦК до назначения к нам работал у Ивана Михайловича Москвина, с которым я регулярно общаюсь.

Загадочным все-таки человеком до сих пор казался мне этот Глеб Бокий. Сам он никого не арестовывал и не допрашивал, занимался шифровкой и дешифровкой, да прослушкой, а вот с ссыльными и заключенными работать не гнушался. Причем, не особенно их притеснял. Они у него на Соловках даже настоящий литературный журнал издавали. Но его общение с Москвиным и вовсе казалось мне непонятным. По какому поводу могут общаться два столь разных человека, скучный партийный функционер и один из самых ярких, талантливых и незаурядных чекистов? И тут возникла шальная мысль: а не является ли этот Москвин той самой «крышей» Бокия в ЦК? Но, Глеб озвучил еще более интересную версию их общения:

— Между прочим, Москвин очень порядочный человек. И вряд ли он порекомендовал бы на службу к нам какого-то негодяя. Сам Иван Михайлович никогда не матерится, не пьет и не курит, не любит ни шумные застолья, ни похабные анекдоты. Он очень скромный в жизни. И он регулярно посещает собрания нашего эзотерического кружка «вольных каменщиков».

Я решил сыграть под дурачка, сказав:

— Ах да, я и подзабыл уже, что вы с ним старые масоны. Кто там еще у вас в этой вашей масонской ложе, Барченко, кажется?

Я и сам не ожидал, что после моей импровизации он разговорится на эту тему, но Глеба понесло:

— Да у нас совсем не ложа масонская, а, скорее, кружок по интересам. Мы исследуем эзотерику, в том числе и масонскую символику, предания и обряды. Но, в основном, в наше «Единое трудовое братство» стараемся привлекать разных необыкновенных людей со способностями, которые выходят за грани привычного. Мы их ищем по всей стране и исследуем в лабораториях их возможности. Например, помещаем их в черную комнату и задаем вопросы. Это очень интересно, на самом деле.

Я усмехнулся и сказал, задействовав память Вячеслава:

— Так вы и масонов тоже исследуете, которых наша контора арестовывает? За последние годы было у нас несколько громких дел по этим масонам. Мартинисты, «Ложа Гармонии», «Союз Астрея», или вот «Орден Святого Грааля», который в прошлом году накрыли. Только все фигуранты оказались иностранными шпионами, аферистами и вредителями, если помнишь.

Бокий кивнул:

— Самозванцев, к сожалению, большинство. Но, попадаются и интересные экземпляры. Кстати, масоны утверждают, что Иисус Христос был самым первым большевиком, поскольку выступал от лица простых трудовых людей, от рыбаков, плотников и каменщиков. Потому и себя масоны считают ближе к большевикам, чем к верующим христианам. А все масонство, согласно легендам, основали древний архитектор Хирам и каменщики Египта, строители пирамид. Так что все довольно спорно. Но, мы все версии пытаемся изучать. Надо же понять, откуда это учение масонское исходит. Где глубинный корень тех знаний, на которых основано масонство? Не в Шамбале случайно? Эх, хотелось мне это точно выяснить, экспедицию научную послать туда собирался. Может, и сам бы поехал. Да загубили все мое начинание Ягода с Трилиссером. Генрих, понятно, негодяем был и тупицей. А чего его тогда Трилиссер поддержал, я до сих пор понять не могу. Видно задело его сильно, что на экспедицию казенные деньги пойдут, а не на развитие его разведывательной сети. Зависть и жадность в нем проявились. Вот оно как. А ты, Вяча, тоже можешь присоединиться к нашему исследовательскому кружку в любой момент. Будешь смеяться, но я чувствую в тебе какие-то необычные скрытые способности. А я кое-что чувствовать научился за время своих исследований.

Кажется, разговор сам собой начал двигаться к той теме целительства, которую собирался поднять я сам. Но, Бокий меня опередил, первым начав говорить о разном непонятном. И этим, конечно же, нужно было воспользоваться. Потому, дохлебав борщ, я отказался от чая, а предложил Глебу:

— Знаешь что? А давай пойдем прогуляемся, заодно я и территорию нашего нового Особого политического изолятора повнимательнее осмотрю. Да и поговорим по дороге без свидетелей.

Мы с Глебом вышли в парк по аллейке, проложенной мимо северного флигеля и расчищенной дворниками. Небо за это время полностью очистилось от облаков, мороз усилился, и неяркое зимнее солнце висело в высоте, наполняя пространство светом, но совсем не грея. Я порадовался, что на этот раз не забыл пододеть под пальто шерстяной свитер, а на шею повязал теплый клетчатый шарф. Да и франтоватые лакированные туфли я тоже сменил перед выходом из квартиры на утепленные зимние ботинки с достаточно толстыми подошвами и меховыми стельками. Свежий, недавно выпавший снег искрился под солнцем. И белая даль, раскинувшаяся за балюстрадой смотровой площадки, слепила глаза. Но, уже совсем скоро мы оказались в тени заснеженных деревьев, которые обступили аллею с обеих сторон колоннами своих стройных стволов. Воздух пах свежестью. И я с удовольствием вдыхал его, радуясь, что астма, кажется, постепенно отступает, да и спина беспокоит теперь значительно меньше.

Тут Глеб Бокий неожиданно сказал:

— А знаешь, Вяча, я пришел к выводу, что все наши заключенные представляют собой огромный трудовой резерв, мощный человеческий ресурс, с помощью которого можно решать грандиозные задачи социалистического строительства. Вот и этот наш лагерный организатор Нафталий Аронович Френкель, вышедший из среды самых настоящих контрабандистов, убеждает меня на практике в том же самом, что можно успешно готовить из заключенных квалифицированные трудовые кадры. И потом эти люди, когда выйдут на свободу, уже будут иметь нужные для народного хозяйства специальности и легко впишутся в наше социалистическое строительство. Потому я категорически против того, что пытался насаждать Ягода. Он спускал мне директивы не жалеть осужденных. А ведь они же тоже люди. Оступиться в своей жизни может каждый. И я не хочу, чтобы они потеряли здоровье так, что не смогут потом, после отбывания наказания, работать дальше. Не для того мы исправление через труд придумали применять с Дзержинским, чтобы инвалидов плодить.

— Да, тут главное — не перегнуть нам в перевоспитании. И надо начинать с простого. Вот сейчас твой Френкель организовал на Соловках лесозаготовки. Это дает хорошие экономические результаты. Значит, надо подобный опыт расширить и перенести на другие хозяйственные сферы. Нужно не просто заставлять всех заключенных валить деревья и становиться лесорубами, а выявлять среди лагерного контингента людей, предрасположенных к изучению техники и даже науки. Нашему молодому государству остро необходимо выращивать специалистов, которых можно обучать, например, вечерним способом прямо на месте заключения. Кстати, неграмотных уголовников тоже надо учить, хотя бы начальное образование у всех наших людей, отбывающих срок по приговорам, должно иметься обязательно. И неважно, что потом у нас появятся инженеры из заключенных. Такая новая интеллигенция принесет огромную пользу стране! А прямо сейчас мы можем привлекать и готовых осужденных специалистов. Чтобы они не сидели без дела или не шли работать лесорубами, надо в самое ближайшее время организовывать в нашей системе лагерей особые научно-исследовательские институты и конструкторские бюро. Я даже папку со списками уже подготовил, кого из них можно назначить туда в первую очередь. И вообще, нам предстоит создать такие условия в местах содержания, чтобы там была, с одной стороны, железная дисциплина, но, с другой стороны, нужно сделать так, чтобы каждый наш зэк, который настроен честно трудиться, знал, что лагерное начальство всегда будет на его стороне и не даст в обиду, не допустит, чтобы трудяга потерял здоровье, а вовремя подкормит дополнительным пайком и отогреет в теплом бараке. А за доблестный труд будем и освобождать досрочно. Хотелось бы мне так наладить лагерное хозяйство, чтобы все наши пенитенциарные учреждения на самом деле исправляли преступников с помощью труда, а не вид делали, чтобы взялись за это дело серьезно, причем, подбирая работу каждому по его способностям. Даже руководителями можно талантливых заключенных назначать. Почему бы и нет? Вот, этот твой Френкель тому примером, — высказал и я свое мнение по вопросу трудовых лагерей.

Глеб кивнул, соглашаясь, потом сказал:

— Кстати, наш самоубийца Генрих Ягода собирался канал из Белого моря до Балтики с помощью труда заключенных построить. По его распоряжению предварительные изыскания уже начались. Старые проекты царского времени на эту тему он распорядился поднять в архивах. Идея древняя. Еще Петр Первый во время Северной войны начал думать о подобном водном пути. А потом несколько разных проектов разрабатывались при разных царях. Но, дальше проектирования дело так ни разу и не пошло. Потому у меня возник серьезный вопрос к тебе Вяча, что теперь мне делать с этим каналом? Продолжать начинание покойного Ягоды или сворачивать?

— Нет, сворачивать не надо. Начинание хорошее. Такой канал, действительно, очень важен для страны стратегически, чтобы, например, перебрасывать военный флот по внутренним водным путям. Вот только надо бы заранее все продумать нам таким образом, чтобы потом не губить людей на этом тяжелом строительстве. Необходимо обеспечить посменную работу с твердым посильным графиком и приемлемое жилье нашим строителям-зэкам. Тогда и канал построим, и людей не угробим. И вообще, я считаю, что нет ничего ценнее человеческой жизни. Потому буду стараться оставить высшую меру только для самых неисправимых рецидивистов, маньяков и предателей. А для большинства постараюсь добиться замены таких излишних карательных мер нашей доброй лагерной трудотерапией. И без того уже огромную массу народа угробили в Гражданскую и после нее, — высказался я откровенно.

— Я всегда знал, что ты у нас в душе гуманист, Вяча. И я полностью разделяю такое твое мнение. Хватит уже террора, — проговорил Глеб, улыбнувшись.

А я вновь перевел разговор на тему, интересующую меня:

— Так что там у тебя, Глебушка, нового с исследованиями удивительных явлений?

Бокий ответил:

— Ну, что тебе сказать, Вяча? Нового за последнее время маловато узнали, но продолжаем исследовать гипноз и телепатию, пытаемся разобраться с причинами массовых галлюцинаций и коллективного психоза, работаем с необычными людьми, имеющими парапсихические таланты. И думаем над тем, как применять полученные данные в деятельности разведки и контрразведки. Ну и каталог тайных обществ и сектантов дополняем постоянно. А больших успехов нету.

— Но, ты же сказал мне, что чувствовать что-то необычное научился, — проговорил я.

— Так это другое. Чувствую я, например, что в тебе энергия появилась, которой раньше в тебе я не чувствовал. Вот это точно я могу сказать. Но, возможно, это просто связано с улучшением твоего здоровья. Я не знаю, откуда это в тебе.

— А помнишь, ты говорил мне, что один монах на Соловках напророчил, будто бы я изменю мир? — напомнил я.

— Так ведь умер он в эти выходные, — сказал Бокий.

— Отчего же? — поинтересовался я.

— От старости, наверное. Врачи сказали, что во время очередного припадка сердце у него остановилось, но, перед смертью он опять кричал, что Менжинского, мол, подменил Люцифер, — поведал Глеб.

— Это тот самый, который падший ангел? — переспросил я.

— Ну, на этот счет существует целая теософская дискуссия, — сказал Глеб. Глаза его загорелись. Видимо, тема интересовала его по-настоящему. И он продолжил:

— Например, есть такие теософы, которые считают, что раз Бог сильнее всех ангелов вместе взятых, то и миф о своей собственной непогрешимости навязал силой, а Люцифер возглавил протестное движение, оппозицию, к которой примкнула треть всех ангелов. И, если бы он был совсем уж не прав, то никто из ангелов просто не пошел бы за ним, чтобы разделить с ним наказание, когда Бог сослал Люцифера в ад. Иные утверждают, что Люцифер желал, чтобы люди получили свободу воли и действий, а не были бы и дальше некими «домашними животными Бога», которые обитали, отгороженные от мира в каком-то подобии зоопарка с названием «Рай». В зоопарке животных тоже, вроде бы, и кормят неплохо, и заботятся о них, но только свободы им не дают. За зверей все решают те, кто за ними присматривает и проводит над ними эксперименты. И тут вдруг Люцифер решил выпустить этих подопытных существ на волю. Ну, его и наказали, конечно же. Все эти предания о Люцифере и разные интерпретации на их основе уходят корнями в глубокую древность. Поклонение Люциферу существовало еще у гностиков, до христианства. Потом оно имело место, по мнению некоторых исследователей, у тех же тамплиеров, где главным в тайном пантеоне их ордена под именем Бафомета, отца мудрости, выступал все тот же замаскированный Люцифер. А уже после тамплиеров по Европе в начале Эпохи Возрождения распространилось тайное люциферианство, которое объявляло Люцифера владыкой мира людей. Розенкрейцеры, например, считали Люцифера покровителем внутреннего совершенствования человека, его эволюционирования в духовном плане. Ну и до нашего времени дошло, конечно, немало сект с похожими установками. Короче говоря, сколько существует в религиозном сознании Бог, столько же существует и его антипод.

— Иными словами, этот Люцифер представляет собой абсолютное зло. Он предводитель темных сил, дьявол, сатана и тому подобное. Не так ли? — констатировал я, подумав в этот момент о том, а не подселил ли меня в тело Менжинского именно этот самый мистический персонаж на самом деле? А что если тот умерший монах в своем пророчестве был прав?

Глеб взглянул на меня как-то странно, но ответил довольно подробно, в своем репертуаре:

— Ну, насчет зла тоже есть некие теософские критерии. Вон, например, у Гете доктор Фауст, желая заполучить вечную молодость, продал дьяволу душу. Да и множество подобных сказок существует. Ведь во все времена находятся люди, желающие получить долгую жизнь, тайные знания и добиться могущества. Вот они, по преданиям, душу свою и продают, не обращая внимания на то, что перед ними искуситель и губитель рода человеческого. Чем, собственно, дьявол и знаменит. И тут как раз кроется противоречие с мистической фигурой Люцифера, который, вроде бы, наоборот, хотел помочь людям, а не погубить их. И именно из-за этого своего желания дать людям свободу, он и вступил в конфликт с Богом. Потому я считаю, что Люцифер, дьявол и сатана — это все же разные персонажи мифологии. Например, дьявол переводится с греческого, как «разрушающий». А основателем современного Западного сатанизма в настоящее время признан англичанин Алистер Кроули, который написал «Книгу закона» в 1904 году, находясь в Египте. Он начинал с того, что в детстве отрывал головы голубям и высасывал из них кровь, а потом придумал множество ужасных обрядов. Вот тебе и зло в чистом виде.

И тут я не удержался, задав провокационный вопрос:

— А не кажется ли тебе, Глебушка, что и мы, чекисты, иногда переходим грань зла и добра?

Но, Бокий не смутился, ответив:

— Всякое бывает, конечно. Все люди несовершенны. Но, даже если мы совершаем порой ужасные ошибки, то делаем их не потому, что продались какому-то дьяволу, а из-за того, что хотим сделать наш мир лучше. То есть, в конечном итоге, мы действуем ради добра, даже если и расстреливаем врагов народа. Да, этому конкретному человеку, которого казним, мы причиняем зло, но делаем это лишь для того, чтобы спасти от деяний этого врага многих других.

— Иными словами, ты считаешь, что мы все-таки служим делу добра? — уточнил я.

Глеб воскликнул:

— Разумеется, Вяча! Ведь все наши усилия направлены на построение коммунизма, а это будет очень доброе общество, где человек человеку друг, товарищ и брат, и где все необходимое будут выдавать бесплатно!

При всей его тяге к мистике и оккультизму, Бокий все-таки оставался материалистом. Вот только он пытался искать материальную основу и во всем мистическом, считая, что существуют настолько тончайшие проявления материального мира, до которых наука просто пока не дошла в силу отсутствия подходящих методик распознавания и соответствующих приборов.

— Пойми, Вяча, это легко представить. Это, например, как наши девушки из прослушки способны слышать и записывать гораздо лучше и точнее, чем имеющееся у нас оборудование. Ну нет пока таких чувствительных микрофонов, как ушки наших сотрудниц. Точно так же и в случае более тонких материй. Нету пока у нас таких приборов, чтобы фиксировать их проявления. Но, это не значит, что тонких явлений не существует! И именно эти тончайшие проявления материи ошибочно трактуют, как проявление мира духов и магию. А если все это тоже проявления материального мира, только другой градации? Почему, например, душа не может быть материальной, но состоящей из какой-нибудь материи полевой природы, из комбинаций каких-нибудь элементарных частиц? Да хоть обычное электричество взять или магнетизм. Наука достаточно давно знает, как появляется электрический ток и как создается магнитное поле. Но четко природу ни того, ни другого описать до сих пор не может! — убеждал меня Глеб.

Используя склонность Бокия часами говорить о необычном, мне все-таки удалось развернуть наш диалог в правильное для себя русло, подняв тему биоэнергетики, которую он, на самом деле, исследовал и даже утверждал, что биологические объекты генерируют некое электричество, что перекликалось и с моей собственной теорией по этому вопросу, изложенной мной Сталину в виде импровизации. За разговором Глеб предложил показать мне лабораторию, где проводились необычные опыты. На что я, конечно же, согласился, намекнув, что надо бы и меня там протестировать. На всякий случай. Пока мы болтали, короткий зимний день начал клониться к вечеру, и стало еще холоднее, пора было уже возвращаться. И тут Бокий предложил сократить путь обратно, пройдя не по аллеям, а наискосок. Я согласился, но вскоре пожалел, потому что Глеб повел меня по какой-то тропинке со следами не то собак, не то лис. И тропинка эта завела нас куда-то в сугробы, громоздящиеся посреди леса.

— Вот черт, и куда только ты нас завел, Сусанин? — подтрунил я.

А он ответил, как ни в чем не бывало:

— Так я же, Вяча, обещал могилы вятичей тебе показать. Так вот они.

Те большие сугробы, которые возвышались впереди нас, на самом деле оказались могильными холмиками, под которыми когда-то были похоронены те, кто населял территорию усадьбы Горки в незапамятные времена. Но, как только я обратил внимание на эти могилы, так и почувствовал нечто необычное. Приливы энергии я уже научился воспринимать достаточно четко, чтобы понять, что энергия эта идет откуда-то из-под земли, из глубины. Когда мы кое-как по скользкой тропинке, запорошенной снегом, поднялись над самым большим могильным холмиком, я ощутил восходящий поток, словно бы там внутри находится какой-то серьезный биоэнергетический источник, выдающий довольно узкий, но мощный луч невидимого спектра, направленный строго вверх. Это даже напоминало некий энергетический фонтан. Потому издали его силы и не чувствовалось, а лишь там, на месте, когда случайно входишь в его зону действия. И мне сразу же пришла мысль: не эту ли удивительную энергетику почувствовал здесь тот самый монах-целитель, основатель имения в Горках, получивший от царя Ивана Третьего фамилию Спасителев?

Я остановился, как вкопанный, а энергия, исходящая от этого места, просто распирала меня. «Вот же самое настоящее место силы! Это же энергетический источник и есть, бьющий из-под земли, словно невидимый гейзер!» — подумал я. И, не вдаваясь в причину происхождения этого необычайного явления, я поддался порыву, схватив руку Бокия и перегнав немного энергии ему. А Глеб весь застыл, словно статуя, и уставился на меня с таким удивлением, словно бы увидел впервые.

— Что происходит, Вяча? Я чувствую от тебя невероятную тепловую волну… — пробормотал он.

А я, напитав Глеба энергией, выпустил его руку и, направив свой указательный палец на высокую сосну, стоящую от нас метрах в пятидесяти, мысленно нажал на спуск, представив, что прямо из пальца, как из некоего электрического пистолета, сейчас вырвется молния. Меня распирало от переизбытка энергии так, что я зачем-то рискнул глупо импровизировать. Но, к моему огромному удивлению и к ужасу Бокия, из моего пальца молния таки вырвалась. Причем, самая настоящая.

Электрический разряд ударил в дерево. Ярчайшая синяя вспышка, похожая на огромную дугу от электросварки, на доли секунды прорезала пространство между мной и сосной. Отчего дерево мгновенно вспыхнуло ярким пламенем по всему стволу. И в тот момент я понял, как работает тот самый механизм, которым, если верить легендам, владели разные божественные сущности, вроде Зевса или Одина, или же волшебники из книжек, вроде Гэндальфа или Гарри Поттера. Похоже, с помощью уникальной энергетики этого места силы, я тоже получил подобные возможности.

После ярчайшей вспышки раздался самый настоящий гром, а перед моими глазами на миг возникла красная пелена, которая сложилась в надпись: «Активирован навык громовержца». Это было неожиданно и сверх всякой меры. Ничего подобного для себя я даже не мог бы и пожелать. Я даже пока не понимал, для чего мне передана подобная способность? Меня больше волновало, что же теперь подумают про меня люди? Ведь если товарищ Менжинский умеет метать молнии, то кто же он такой на самом деле?

Глеб Бокий, который, стоя рядом на вершине холмика, смотрел на меня все это время оцепенело, внезапно грохнулся на колени прямо в снег. Порывисто схватив мою руку из которой только что вылетела молния, он прикоснулся к ней губами, а потом приложил к своему лбу, произнеся при этом:

— Клянусь служить Великому Мастеру, повинуясь всегда и во всем!

Все-таки он был одержим этими своими масонами, раз сразу, едва лишь увидев во мне паранормальные способности, выходящие за рамки привычного, почему-то принял меня именно за высшего руководителя масонов. Но, я не стал разубеждать его. Да и как уже разубедить человека после того, что он только что почувствовал на себе нечто необычное и чему стал свидетелем? Пусть лучше считает меня хоть посланцем Люцифера, хоть магистром тамплиеров или главарем всех масонов, — без разницы. Лишь бы оставался на моей стороне. Потому я приказал ему полушутливо:

— Ладно. Твое служение принимаю. Впрочем, ты и без того у меня в конторе служишь. Разве нет? Вставай уже, а то люди увидят. Сейчас сюда все дворники сбегутся. Итак, первое, что ты сделаешь лично для меня, Глебушка, так это наконец-то отдашь мне ту папку с компроматом, которую собрал, когда мы вместе развлекались в твоей «Дачной коммуне».

— Исполню сегодня же до конца дня, — сказал он без тени иронии, совершенно серьезно, поднявшись с колен и отряхивая снег с брюк.

Через пару минут, действительно, посмотреть на горящую сосну, в которую ударила молния, сбежались несколько людей с лопатами и метлами. Дворники, конечно, все были нашими переодетыми сотрудниками, патрулировавшими в лесопарке. Потому никто из них особенно не удивился, что начальство оказалось на месте раньше их. И, разумеется, ни один из них не заподозрил, что причиной неожиданной молнии стал самый главный чекист. Когда мы уходили от холмиков места силы, высокая сосна уже догорала, потрескивая и извергая едкий смолистый дым. А на другие деревья пожар, к счастью, не перекинулся.

По дороге обратно к усадьбе Глеб то и дело заглядывал мне в рот, он теперь смотрел на меня так, словно бы увидел перед собой некий ходячий кладезь мудрости, каждое слово которого следует ловить на лету. Мне же надо было сказать ему еще кое-что важное, то, ради чего я затеял всю эту прогулку в компании Бокия. И момент казался подходящим, когда я сказал:

— Вот что еще, Глеб, хочу попросить тебя об одном одолжении. Если тебе позвонит Сталин и спросит о моих способностях целителя, скажи ему, что методики биоэнергетического массажа, которым я владею, разрабатывались в секретной лаборатории твоего отдела. Но, поскольку никто, кроме Менжинского, не смог на практике овладеть этой методикой, программа была свернута. А тот ученый, который ее вел, уже умер. Подбери и оформи задним числом кого-нибудь на эту липовую должность из тех, кто на самом деле скончался.

— Будет сделано, Вячеслав Рудольфович! — отрапортовал он.

А я, поразившись перемене в нем, проговорил:

— Ну вот, уже на «вы» и по имени-отчеству обращаешься. А говорил, что мы друзья! Прекращай этот цирк! Я не для того тебе свои способности показал, чтобы ты тут передо мной преклонялся или заискивал, а просто для того, чтобы ты поверил, что у меня они есть. Ну появились вот такие экстрасенсорные навыки, что же тут непонятного?

Он сверкнул глазами, но сказал уже мягче:

— Ты явил мне великую эзотерическую силу, Вячеслав. Такую, которой никто из тех, с кем мы проводили эксперименты в нашем «Едином трудовом братстве», и близко не обладает. Ты же сильнее всех известных мне шаманов вместе взятых в десятки раз! Да у меня после такого удара молнией снова называть тебя Вячей язык не повернется!

Поняв, что действительно произвел сильное впечатление на Бокия своей глупой выходкой с метанием молнии, я предложил:

— Ну, тогда называй теперь не Вячей, а Вячеславом. Я не обижусь. А вот на «вы» и шепотом не надо.

Когда мы вернулись в усадьбу, троцкисты все еще совещались. По подземному ходу мы с Бокием прошли в помещение для прослушки и выяснили, что говорили они все это время не только про свои текущие дела и предстоящую организацию совхоза, но и про нас, чекистов, перемывая кости не только Менжинскому и Бокию, а и многим другим сотрудникам центрального аппарата ОГПУ. Но, больше всего нас заинтересовали намеки, прозвучавшие в разговорах, что это сами троцкисты отомстили Дзержинскому, отравив его специальным ядом после того, как он в своем последнем выступлении, состоявшемся перед смертью Феликса, резко критиковал Каменева, Пятакова и других. И кто-то, якобы, подговорил отравить главного чекиста. Причем, сделано это было при помощи сторонников троцкистов в ОГПУ.

Я дал указания:

— Вот, Глеб, это важный фрагмент из разговора. На нем надо остановиться подробнее. Возьми на заметку и проведи расследование. Попробуй выяснить, через кого из наших гипотетически могли они тогда действовать.

В этот момент раздался телефонный звонок. И тот долговязый чекист, начальник прослушки объекта, который встречал нас сегодня с револьвером в руках, сообщил, что товарища Менжинского разыскивает товарищ Сталин.

— Менжинский у аппарата, — сказал я.

А оттуда донесся бодрый голос:

— Здравствуйте, товарищ Менжинский! Ну, как там дела? Приготовили уже косточку для нашего пса?

— Кое-что подготовил, товарищ Сталин, — ответил я.

А вождь сказал:

— Вот и отлично. Тогда жду вас в Кремле с докладом, как доберетесь.

После чего в трубке раздались гудки. Сталин не любил много и долго говорить по телефону. В своей деятельности генсек всегда старался проявлять сдержанность и краткость формулировок, как бы намекая, что сотрудники и сами должны неплохо соображать. И нет причин разжевывать им все смыслы сталинских слов. В сущности, вождь большевиков приказывал мне бросить все дела и ехать к нему. И я, конечно, не мог ослушаться, а, распрощавшись с Бокием, собрался и поехал.

Пока раритетная, но ставшая уже привычной мне, машина преодолевала заснеженный простор, урча мотором и глотая километры дороги от Горок до Москвы, я все переваривал перемену, произошедшую со мной там, на старых могилах вятичей. Не только молния у меня в тот момент получилась. Произошло со мной и нечто другое, не менее важное. Личности моя и Вячеслава каким-то образом наконец-то слились в одно целое. И после этого отдельная личность Вячеслава перестала существовать. Ее просто больше не было внутри моей головы. Кажется, я неосторожно поглотил его.

Все произошло по тому же принципу, как более сильный хищный зверь сжирает более слабого соперника в животном мире. И я сделал это, сам того не осознавая, словно огромный динозавр, который случайно слизнул маленького котенка, не заметив, что делает. Просто, когда энергия места силы переполнила меня сверх всякой меры, механизм слияния личностей запустился помимо моей воли. Иными словами, я даже и не заметил, как за одно мгновение окончательно сожрал Вячу. И теперь я даже не знал, все ли прежние знания и умения от Вячеслава перешли ко мне, или же я необратимо утратил многое из того, что знал и умел он?

Например, что же я буду делать без его прекрасного знания иностранных языков? Да и без знаний о политических и подковерных раскладах внутри самого ОГПУ и среди партийцев тоже пропаду! А аппаратная борьба как раз предстоит нешуточная! К тому же, есть масса текущих дел, в которые я просто не успел еще за время сосуществования наших двух личностей в одном теле вникнуть. А ведь многие из дел, которые ведет ОГПУ, открыты достаточно давно, а некоторые и долгими годами тянутся.

Да и прочей текучки, в которую придется мне с головой погружаться, чтобы понять, что к чему, тоже пруд пруди! К тому же, весь внутренний регламент конторы осваивать заново придется. А еще есть множество каких-то знакомых и даже родственники, которые могут, наверное, заподозрить подмену. Вот как заговорит со мной кто-нибудь из них на польском, а я возьми и не пойми. Что они тогда скажут? Можно, конечно, постараться не общаться, сказаться больным или слишком занятым. Но это все до поры до времени.

Как бы там ни было, а Вячеслава со мной больше не было. Моя личность внутри тела Менжинского осталась в полном одиночестве. Так что прощай, «Божья коровка»! И прости, что нечаянно я тебя съел. Но, таков закон джунглей. Старина Дарвин не зря говорил, что выживает сильнейший вид. Тут уж ничего не поделаешь. И дальше мне придется идти в этой новой жизни самому. Без всяких уже подсказок и со всеми опасностями, подстерегающими попаданцев на их нелегком пути к полноценной адаптации в новой реальности.

Иосиф Виссарионович на этот раз встретил меня в хорошем настроении. Он даже улыбался, сразу же продемонстрировав, что его левая рука постепенно выздоравливает, он даже поднял с ее помощью довольно тяжелый стул и придвинул ко мне, предлагая садиться и докладывать сидя, что показалось мне со стороны генсека большой любезностью. Выслушав о том, что я собираюсь заставить троцкистов трудиться в совхозе, он еще раз улыбнулся и похвалил:

— Это вы хорошо придумали, товарищ Менжинский. Думаю, троцкисты там перегрызутся между собой за места в правлении. Пусть они теперь создают оппозицию против своих же лидеров. А какие будут результаты, — мы скоро увидим.

Потом он набил табаком из картонной коробки свою трубку и проговорил:

— В прошлый раз мы говорили с вами о том, что правление в виде триумвирата концентрирует власть сильнее, чем более широкие формы коллегиального правления. Но, поразмыслив, я одобрил ваши действия. А знаете почему?

— Теряюсь в догадках, — честно сказал я.

Вождь посмотрел на меня как-то хитро, сказав:

— Потому что я и сам концентрирую власть подобным образом. И я уже познакомил вас поближе с участниками моего триумвирата. Это я, Молотов и Ворошилов. А сегодня я открою вам еще один секрет. Мы втроем и принимаем все самые важные решения. Если Политбюро представляет собой орган коллегиальный и официальный, то наша тройка — это неофициальный, но самый узкий круг власти. И, пообщавшись тогда за бильярдом с вами поближе, мы в этом кругу выработали решение представить вас теперь уже тем, кто вместе с нами составляет семерку самых влиятельных людей в Политбюро. Потому сегодня я хочу пригласить вас в свою квартиру на ужин. Именно там наш маленький коллектив и собирается для того, чтобы решать вопросы за трапезой. А на официальных заседаниях Политбюро решения, принятые нами в составе семерки, лишь утверждаются остальными. Споры, конечно, бывают. Но, обычно, все-таки принимаются те решения, которые были подготовлены нами заранее за ужином. И я хочу, чтобы сегодня было подготовлено решение о более тесном взаимодействии чекистов и партийного аппарата.

И я понял из его слов, что вождь серьезно настроен окончательно перетащить меня на свою сторону, но уже не в качестве инструмента, а наделив статусом партнера в принятии решений. Вот только я пока не до конца понимал, зачем это ему? Впрочем, Сталин, сославшись на плотный график, пока отослал меня из своего кабинета, пригласив подойти через несколько часов уже прямо к нему на квартиру во Фрейлинском коридоре Большого Кремлевского дворца. Квартира размещалась совсем рядом, в том же крыле здания, на первом этаже, прямо под правительственным кабинетом вождя. Пообещав подойти к условленному времени, я направился пока к себе на квартиру. Снова шел пешком, рассуждая об услышанном.

Из слов вождя получалось, что хоть Политбюро и является, вроде бы, высшим органом коллегиальной партийной власти, но самые главные решения внутри него принимают далеко не все лица, которые в него официально входят. Получается, что важнейшие вопросы управления страной решаются не всей этой «верховной коллегией», а определенной группой внутри нее, которая тайно собирается на квартире вождя без всякого протокола. Значит, официальная повестка, подготавливаемая для Политбюро секретариатом — это только видимая часть айсберга, некая ширма, где за десятками общих вопросов, выдвигаемых в повестку со стороны наркоматов и прочих главных советских организаций, каждый раз принимаются несколько ключевых решений, выдвинутых тайной инициативной группой.

И состоит эта тайная властная группа не только из тройки Сталина, Ворошилова и Молотова, а также еще из тех загадочных четырех товарищей, тоже, судя по всему, очень влиятельных фигур, утверждающих решения сталинского триумвирата, но пока не представленных мне. Получается, что у власти в СССР, на самом деле, находятся трио плюс квартет. И какую-то роль во всем этом механизме закулисной власти Сталин, похоже, приготовил для меня. Вот только кем я там буду? Дополню трио? Или же дополню тот самый квартет, что скорее всего?

Я вспомнил, что про тройку в Политбюро что-то читал. Но, кажется, речь в той заметке шла о Сталине, Зиновьеве и Каменеве, пока вождь не отстранил их, устав постоянно с ними спорить. И получается, что только после этого, то есть не так давно, Сталин выстроил себе этот новый триумвират из своих преданных людей, заменив Зиновьева и Каменева на Молотова и Ворошилова. А если учесть, что произошло это после снятия Зиновьева с Каменевым со всех ответственных постов в 1926 году, то новой сталинской тройке года полтора, не больше. И нет ничего удивительного, что вождь продолжает подбирать себе преданных людей прямо сейчас. Ведь единоличной власти он еще не добился. Потому нуждается в опоре на сильные фигуры.

И, в связи с этим, я не находил ничего удивительного в том, что одну из таких фигур генсек разглядел в председателе ОГПУ после того, как Генрих Ягода был загнан в угол и застрелился. Похоже, что до этого вождь делал свою ставку на использование Ягоды, но, Генрих явно разочаровал Сталина. Увидев, что Менжинский не только выздоровел и сломал игру Ягоде, но и сильно укрепил собственную власть, недавним решением коллегии чекистов тоже создав властную тройку руководителей ОГПУ с огромными полномочиями, Сталин решил, что Менжинского лучше максимально приблизить к себе, чем иметь в его лице опасного конкурента.

Разумеется, я сразу начал прикидывать, кого же увижу в ближайшем окружении генсека? Лазарь Моисеевич Каганович, который, как я читал, да и знал уже из воспоминаний Вячеслава, кое-что из которых мне все-таки осталось в наследство, считался одним из ближайших к Сталину партийных функционеров, в это время находился в Киеве на должности генсека ЦК партии большевиков Украины. Впрочем, окончательно он наберет свой политический вес довольно скоро, вернувшись в Москву в этом году на должность секретаря ЦК, то есть, вождь официально выдвинет его себе в заместители, после чего Каганович возглавит мероприятия по коллективизации. По сути грязную работу он будет исполнять для отца народов. Значит, его в этом квартете верховной власти точно нету. Во всяком случае, сейчас. Да и полноценным членом Политбюро, а не кандидатом, он будет, по-моему, с 1930 года.

Кто еще может быть в руководящем квартете? Кажется, членов Политбюро вообще сейчас совсем немного. Кроме сталинской тройки, там числятся Бухарин, Рыков, Рудзутак, Куйбышев, Томский и Калинин. И если четверо из этих персон явно влияют на принятие решений, то получается, что оставшиеся двое не имеют вообще реального права голоса, а лишь выполняют роль статистов, которые могут затевать споры, но которым все равно приходится соглашаться с остальными, поскольку тех большинство. Что ж, скоро я все и узнаю. А пока просто притопал в свою квартиру, поздоровавшись в парадной с усатым дворником, тоже, похоже, из военных, раз отдал мне честь, вытянувшись по стойке «смирно», приставив широкую снегоуборочную лопату к ноге и приложив руку к шапке-ушанке.

Поцеловав молодую жену и посюсюкав с маленьким Рудиком, который был симпатичным смешным полугодовалым младенцем с пухленькими ручками и ножками, которым нельзя было не умиляться, я поймал себя на мысли, что теперь это уже не семья другого человека, а моя. Чувство было странное, словно бы мне в наследство достались жена и сын погибшего брата, о которых я теперь должен был всю жизнь заботиться, как о своем собственном семействе. За время, прошедшее с момента моего подселения в тело Менжинского, просуществовав в нем совместно с личностью Вячеслава целую неделю, я уже начал воспринимать его именно, как своего брата. И, когда его не стало, я ощутил внутри себя некую досадную пустоту, которую еще только предстояло заполнять, налаживая отношения с его близкими уже от себя лично.

Где-то я читал, что в очень старые времена существовал обычай, если один брат умирал, то другой брат наследовал его жену и детей. И вот сейчас так и сложились обстоятельства. Играя с малышом, я поймал на себе удивленный взгляд Аллочки. Она явно хотела мне что-то сказать, но, похоже, не решалась. И мне пришлось поощрить ее, ласково обняв за плечи и прошептав на ушко:

— Знаешь, когда я вожусь с нашим малышом, то мечтаю о том, чтобы он вырос в счастливой, мирной и сильной стране. И я постараюсь сделать все для того, чтобы эта мечта осуществилась.

Она отстранилась и проговорила, посмотрев мне прямо в глаза:

— Ты очень изменился за последнее время, Славик. Я даже думала, что с тобой что-то не так, боялась, не заболел ли ты какой-то душевной болезнью. Настолько поменялись твои предпочтения и твой характер. Даже взгляд и выражение лица другими стали. Какой-то стержень внутри тебя появился, которого раньше не было. И я хорошо чувствую эту перемену в тебе. Но, сейчас уже понимаю, что таким ты мне даже больше нравишься.

— Это связано с тем, что я все-таки преодолел свои болезни. И, поверь, далось мне это совсем нелегко. Через боль и внутреннюю борьбу. Но, теперь все будет хорошо, дорогая. Обещаю, — нашел я подходящие слова, выкрутившись.

Она снова прильнула ко мне, сказав:

— Мне приятно, когда ты меня так называешь. Ведь давно уже ласково не называл. С тех пор, как Рудик родился. Словно бы ты был со мной, но сам витал где-то далеко своими мыслями. И мне казалось, что у тебя появилась другая женщина.

Я обнял ее покрепче, пробормотав:

— Глупышка, я же только тебя люблю.

Хотя, говоря это, я и не чувствовал к ней какой-то особой любви. Лично я не выбирал ее для себя в качестве супруги. Просто за это время уже привык к Аллочке, притерпелся к ней, принимая тот факт, что эта молодая женщина довольно посредственной внешности на мой вкус, хотя и достаточно симпатичная, наверное, для кого-нибудь, но без утонченных черт, неухоженная и без отблесков страсти в глазах, мало напоминающая тот романтический идеал женственности, который я бы хотел видеть перед собой каждый день, теперь, по воле судьбы, моя законная жена. Да и ее ребенок тоже, получается, моей крови, наследник товарища Менжинского, как ни крути. А, поскольку я полностью заместил собой Менжинского, то все это подразумевало мою ответственность по отношению к ним. Я должен был с этого момента по-настоящему заботиться о жене и сыне, и нести этот крест судьбы независимо от своих желаний. Ведь прежнего Вячеслава больше не было. Так кто же о них теперь позаботится, кроме меня? И лишь обостренное чувство долга заставляло меня принять эту новую ситуацию так, как есть.

Пару часов до времени, назначенного мне Сталиным, я решил провести с пользой. Сначала я позвонил Трилиссеру по «вертушке» с номеронабирателем. Подобный телефонный аппарат фирмы «Сименс», соединенный с автоматической телефонной станцией тоже импортного производства, в это время считался высшим пилотажем технической мысли инженеров-связистов. Я еще на прошлой неделе приказал сразу после покушения на себя заменить все свои телефоны, как и главные телефоны нашей конторы, на подобные. Ведь они работали в обход телефонисток, соединяя абонентов напрямую с помощью специальных реле-шагоискателей так, что ни одна ушлая телефонистка подслушать не могла.

Чтобы сделать связь еще более надежной, я распорядился начать внедрение высокочастотной телефонной связи (ВЧ) в органах ОГПУ прямо сейчас, то есть на пару лет раньше, чем это начали делать в прежней истории. И чего тянуть с этим? Ведь первая советская аппаратура ВЧ-связи успешно прошла испытания еще в 1925 году на Ленинградской научно-испытательной станции. А уже на следующий год связь ВЧ была опробована на практике, и протянута линия от Ленинграда в Бологое.

По телефону я выслушал отчет своего заместителя про его общение с Ежовым и про другие текущие дела ОГПУ, а потом начал разбирать в кабинете записи Вячеслава. Вот только тут же обнаружилось, что иностранные языки я без него все-таки понимаю плохо. Хотя не все оказалось безнадежно. Какие-то крупицы от способностей полиглота, которыми обладал прежний хозяин тела, во мне все-таки остались. Вот только предстояло, напрягая память и роясь где-то в ее глубинах, оставшихся от личности Вячеслава, восстанавливать значения каждого написанного иностранного слова. А много чего из своих записей прежний Менжинский, оказывается, делал на польском языке! И это сильно затрудняло для меня чтение тех материалов, которые он оставил мне в наследство. Ведь, фактически, мне предстояло заново восстанавливать навыки владения языками почти с нуля из тех крупиц смыслов, которые еще не испарились из нейронных связей в моем мозгу, который, как и все тело, достался мне в наследство столь необычным образом для единоличного пользования. Хорошо еще, что у этого мозга базовые способности к языкам уже, как говорили программисты в двадцать первом веке, входили в прошивку по умолчанию.

Не став плотно ужинать, а просто выпив достаточно крепкий цейлонский чай с баранками, купленными днем домработницей, я вышел в вечер немного пораньше. Опозданий Сталин терпеть не мог. Потому и обычным работягам на предприятиях в это сталинское время опоздания засчитывались наравне с выговорами и иными нарушениями трудовой дисциплины. Из-за них людей «прорабатывали» всем коллективом, мотая им нервы на партийных, комсомольских или профсоюзных собраниях.

Причем, никого не интересовало, что общественный транспорт редко укладывался в заявленное расписание движения по причине частых поломок ненадежных и довольно примитивных автобусов и трамваев, которые всегда в пиковые часы приезжали к остановкам переполненными. Ведь даже этих ненадежных транспортных средств пока у молодой советской страны имелось слишком мало. А никакого метро в Москве еще не построили. Да и троллейбусы появятся в столице только в тридцатых. Потому горожане больше надеялись на собственные ноги, стараясь выходить на работу заранее.

Вот и я, последовав этой народной мудрости, неторопливо вышел из квартиры и медленно побрел по узкому кремлевскому тротуару, рассуждая про себя, что участвовать в работе сталинского центра принятия решений, каким, безусловно, являлось Политбюро — это еще одно большое достижение, которого я тут, получается, добился за короткий срок. И оно, само по себе, отражало изменения той прошлой реальной истории, которые уже произвел я, заместив собой личность Менжинского и создав альтернативную ветвь развития событий. Ведь даже сам Дзержинский не удостаивался подобной чести. Его не вводили в узкий круг лиц, принимающих решения высшего уровня по той причине, что Сталин не считал Феликса политической фигурой, способной вести свою собственную игру, а видел в нем только исполнителя воли партии. В отношении же меня вождь теперь, как видно, придерживался иного мнения.

В прихожей сталинской квартиры на отдельной вешалке, слева от входной двери, висела потертая шинель Сталина и рядом с ней — потрепанная просторная длинная шуба с широкими рукавами и большим воротником, сшитая из непонятного сероватого меха не то волков, не то даже собак, но, наверное, очень теплая. На крючках для шляп над шубой висела шапка-ушанка, а над шинелью — простая фуражка военного образца, но без всякой кокарды. Внизу на паркете под шубой стояли видавшие виды валенки и не менее старые сапоги. Дальше, сразу за вешалкой, стояла немаленькая деревянная бочка с солеными огурцами, источая соответствующий аромат.

Когда я позвонил, дверь открыла супруга Сталина Надежда Аллилуева. Это была молодая женщина, но на несколько лет постарше, чем моя Аллочка. Насколько я помнил, Надя родилась в 1901 году. А женился Сталин на ней довольно давно, еще в 1919-м. Про отношения супругов ходили разные слухи. Якобы, они начали встречаться, когда Наде исполнилось всего 15 лет. Странноватая парочка, конечно. Вряд ли у них могли быть какие-то общие интересы. Что это, очередная любовная история типа набоковской Лолиты, которая завершилась браком? Но, факт оставался фактом. Эта девочка-подросток чем-то очень понравилась тогда зрелому 38-ми летнему вдовцу, первая жена которого Като Сванидзе умерла еще в 1907-м от тифа. Впрочем, не Менжинскому, конечно, осуждать их. Сам еще тот любитель молоденьких. Я-то уже все про него знал, то есть, теперь уже про самого себя здешнего.

Как бы там ни было, а Надежда встретила меня радушно, с улыбкой, указав на большую гостевую вешалку, расположенную с противоположной стороны, справа от входной двери. И я сразу заметил, что там уже висят гражданское пальто и армейская командирская шинель. А над ними примостились шляпа и фуражка с красной звездой. Это, скорее всего, означало, что Молотов и Ворошилов уже здесь. Так и было. Когда я повесил верхнюю одежду на вешалку и вошел в комнату, оба уже сидели за накрытым столом, а сам гостеприимный хозяин наливал им вино.

Бывшие покои фрейлин, в которых расположились апартаменты, выделенные Сталину под жилую площадь, представляли собой сквозную анфиладу смежных комнат. То есть, все комнаты в этой квартире были проходными. В одном глухом конце этой анфилады находилась детская, в другом — спальня, а посередине что-то вроде кухни и гостиной, посреди которой стоял напротив окна достаточно большой стол, обставленный со всех сторон легкими «венскими» стульями. Остальные предметы мебели, которую я увидел: шифоньер, книжный шкаф, тахта, комод, этажерка с какими-то папками и журналами, не отличались изяществом. Пожалуй, кроме хрустальных люстр, которые остались висеть с царских времен. На беленной стене висел портрет Ленина. Обстановка в жилище вождя большевиков выглядела весьма скромно.

Моему появления ни Молотов, ни Ворошилов не удивились. Похоже, что генсек предупредил их заранее. Когда я присел к столу, Ворошилов больше молчал, постоянно подкладывая себе в тарелку квашеную капусту из простой керамической миски. А Сталин с Молотовым увлеченно обсуждали ту самую «военную тревогу», которая в прошлом году не на шутку всполошила советское руководство, вынудив срочно искать «наш ответ Чемберлену». И, как я понял, эта тема военной опасности со стороны государств Запада очень серьезно тревожила Иосифа Виссарионовича до сих пор.

Тема возникла примерно год назад из-за революционного движения в Китае, которое набирало обороты при поддержке СССР. Войска китайских революционеров под руководством советских военных советников, одним из руководителей которых был первый красный командир, награжденный орденом Красного Знамени, бывший военный министр Дальневосточной Республики Василий Блюхер, в январе 1927 года провели успешное наступление, заняв английские концессии в Ханькоу и Цзюцзяне. И англичанам вынужденно пришлось подписать договор об уступке китайской стороне этих территорий в обмен на спокойную эвакуацию своих подданных оттуда. Разумеется, в самой Великобритании это известие было воспринято общественностью, как национальное унижение. И уже в феврале глава МИДа Великобритании Джозеф Чемберлен подписал ноту, призвавшую Советский Союз немедленно прекратить пропаганду против англичан, развернутую среди китайцев, а также поддержку коммунистической партии Китая.

Получив дипломатическое предупреждение от англичан, правительство СССР среагировало на ноту через газету «Правда», где 2 марта появилась заметка с тем самым «ответом Чемберлену». В заметке сообщалось, что Советский Союз будет поддерживать борьбу китайских товарищей и в дальнейшем. Разумеется, эта публикация еще больше подняла градус политической напряженности. Вот только советское руководство не могло учесть, что внутрь Гоминьдана, консервативной, по сути, партии, в союзе с которой действовали на тот момент китайские коммунисты, проникли британские агенты влияния. И, по мере продвижения китайской армии, наступающей против колонизаторов на Шанхай и взявшей город 21 марта, противоречия между гоминьдановцами и коммунистами резко усилились.

И тут без стараний английских шпионов, конечно, не обошлось. С подачи англичан, Гоминьдан развернул пропаганду о том, что хочет лишь восстановить стабильность в Китае, в то время, как коммунисты призывали не останавливаться на достигнутом, продолжать революционные преобразования и дальнейшее изгнание колонизаторов. Но, руководство Гоминьдана уже прочно попало под влияние Великобритании. И 6 апреля в Пекине гоминьдановцами был организован захват полпредства Советского Союза, в ходе которого врагам удалось захватить секретные документы, свидетельствовавшие о прямой помощи от СССР китайским коммунистам. Впрочем, все это было операцией британской разведки с целью создания повода, чтобы поставить гоминьдановского вождя Чан Кайши перед выбором: разорвать союз с коммунистами или потерять власть. Уже с 12 апреля в Китае начались массовые аресты коммунистов и высылка советских советников. А в начале мая китайские власти начали публикацию захваченных советских документов с целью дальнейшей дискредитации СССР в глазах китайского народа. Мол, посмотрите, граждане, это они, советы, внедряют на китайской земле коммунистические идеи, а наш глубинный китайский народ к коммунистической пропаганде никакого отношения не имеет, а поддерживает только Гоминьдан.

Одновременно с событиями в Китае британцы активизировали деятельность эмигрантских белогвардейских организаций, выделив им средства на проведение диверсий против СССР. 12 мая по прямому указанию правительства Великобритании полиция неожиданно ворвалась в офис советско-английской торговой компании «АРКОС», изъяв документы, позволившие британской разведке накрыть сеть из десятков агентов Коминтерна. На что правительство Советского Союза ответило лишь нотой протеста. А 27 мая правительство Великобритании разорвало не только дипломатические, но и торговые отношения с СССР. Что, собственно, вместе с одновременным усилением Польши и с нежеланием Японии заключать мирный договор, привело к той самой «военной тревоге», которую в июле сформулировал Лев Каменев: «Война неизбежна, вероятность войны была видна и три года назад, теперь надо сказать — неизбежность», переполошив, тем самым, весь советский народ. С этого момента и началось нагнетание военного психоза. Хотя Центральный Совет Осоавиахима еще до выступления Каменева принял решение о военной подготовке трудящихся. А еще 1 июня ЦК выпустил обращение, где сообщал об угрозе агрессии капиталистов против СССР. Конечно, панические заявления Каменева и Зиновьева тоже усилили гонения на троцкистов и зиновьевцев со стороны партаппарата, возглавляемого Сталиным. И вся вторая половина года была больше посвящена этой внутренней политической борьбе с оппозицией, чем реальному исправлению положения с внешней угрозой. Потому сталинский «триумвират» и озаботился вопросом только сейчас.

Между тем, войну Советскому Союзу объявлять пока никто не торопился. Многочисленные инциденты, происходящие на западных границах и на границах с Китаем, конечно, беспокоили, но я точно знал, что прямо сейчас никакой войны не случится. А вот Сталин, Молотов и Ворошилов ничего точно не знали, потому и волновались, понимая масштабы технической и организационной отсталости Красной Армии. Ведь даже начштаба РККА Тухачевский не побоялся доложить, что ни о какой готовности к войне речь даже не идет, поскольку промышленность СССР способна выпустить только 8 процентов от необходимого количества патронов и менее трети от необходимого количества снарядов для того, чтобы, хотя бы, сдержать первый вражеский натиск с Запада. Да еще и хлебозаготовительная компания 1927 года провалилась. И теперь не только армии, а и всему населению грозил голод посреди зимы, то есть, прямо сейчас. Было, конечно, отчего беспокоиться руководителям.

Усевшись за стол, я слушал обсуждение темы, не перебивая. Мнения моего пока никто и не спрашивал. И я просто входил в курс дела, анализируя реплики присутствующих и сопоставляя с тем, что знал сам. Сталин плеснул мне вина в граненный стакан, но тостов пока не произносили. Да и говорили присутствующие увлеченно, казалось, не обращая внимания на мое появление. Воспользовавшись этим, я положил себе на тарелку горячую картошку, тушеное мясо и пару соленых огурчиков, начав есть с аппетитом, поскольку еще и не ужинал.

Глядя на главных советских руководителей, я думал о том, что было бы, если в 1917-м власть взяли не большевики, а, например, кто-нибудь из белогвардейских генералов. Да хоть тот же адмирал Колчак? Ну, был бы повсеместный белый террор вместо красного. Крови и казней без суда и следствия тоже последовало бы немало. Гуманностью по отношению к красным белые совсем не отличались. К тому же, среди белых вряд ли сложилось бы политическое единство. И разные их группировки, скорее всего, сразу сцепились бы между собой в борьбе за власть, как это, впрочем, происходило потом в гражданской войне, когда монархисты и сторонники Временного правительства никак не могли объединиться в единый фронт против красных. Преимущество было бы у белой власти перед большевиками лишь в общем уровне образования главных лиц, дорвавшихся до руководства. И, возможно, это все-таки поспособствовало бы уменьшению количества жертв гражданской войны, которая все равно должна была разразиться на просторах страны после отречения царя и последовавшего за ним мощнейшего кризиса власти, вызвавшего в итоге падение Временного правительства и захват власти большевиками.

А если бы террора было поменьше, то и сама гражданская война, наверное, не стала бы столь кровавой. Возможно, какой-нибудь Колчак, возьми он власть в Петрограде 1917-го, и сумел бы создать устойчивую военную диктатуру. Вот только эта диктатура, наверняка, нацелилась бы на восстановление территориальной целостности империи. А это сразу привело бы к череде новых войн с непредсказуемым результатом, но, скорее всего, плачевным для народа в любом случае. Ведь все человеческие ресурсы и военные запасы были бы быстро исчерпаны. Так что разруха потом могла бы быть при белых еще большей, чем при большевиках. Ведь большевики, все же, при всех их недостатках, оказались куда более сплоченными и целеустремленными. Да и большевистское руководство проявило завидную волю к победе. А вот белые, наоборот, перегрызлись между собой, не имея четкой стратегии, потому и пролюбили все свои перспективы. Так что исторический процесс и здесь показал свою закономерность в духе социал-дарвинизма: при потрясениях социума тоже всегда, как и в джунглях при конкуренции видов животного мира, выживают и берут власть сильнейшие.

Пока я кушал и рассуждал про себя об альтернативной истории, Сталин неожиданно обратился ко мне с вопросом:

— А вы что думаете, товарищ Менжинский, о военной опасности?

И я высказался:

— Я думаю, товарищ Сталин, что угроза со стороны империалистов вполне реальная. Они всегда будут стремиться удушить нас, захватить и расчленить нашу страну, чтобы окончательно решить «русский вопрос» и завладеть нашими территориями и ресурсами. Но, по моим данным, прямо сейчас войны все-таки не будет, а потому не стоит пугать народ и пороть горячку. У нас есть лет десять, чтобы подготовиться к войне вполне основательно и качественно. Для этого необходимо не только по-новому структурировать и обучить армию, но и создать заново мощную оборонную промышленность. Надо как можно скорее начинать массовый выпуск танков, грузовых автомобилей повышенной проходимости, годных для перевозки личного состава и в качестве тягачей, скорострельной, самоходной и реактивной артиллерии, а также пулеметов и автоматического стрелкового оружия. Очень важна для нас и качественная авиация, которая должна в предстоящей войне сразу завоевать господство в воздухе. Одновременно нужно не забывать развивать средства радиосвязи и всю отечественную электронику. Причем, вся военная продукция должна быть не устаревших лицензионных образцов, а собственной разработки. Полноценно вырастить собственные инженерные кадры за короткое время мы не сможем, но можно прямо сейчас привлечь в конструкторские бюро царских инженеров. А еще мы можем попытаться переманить к себе деньгами или даже похитить с помощью нашей зарубежной агентуры лучших специалистов Запада. И очень важно для нас высадить в тылу много хлопковых полей, поскольку хлопок представляет собой стратегическое сырье для производства пороха. Ну и хлопчатобумажная ткань для формы бойцов очень пригодится. А для выращивания хлопка можно создать систему орошения в Средней Азии. Еще автоматизированные заводы снарядные и патронные необходимо будет построить, а также химическую промышленность развивать придется, поскольку Красной Армии понадобится много взрывчатых веществ разного рода. Кстати, вместе с химической придется построить и мощную нефтегазовую отрасль. Надо постараться в кратчайшие сроки обнаружить и запустить в эксплуатацию новые большие месторождения…

Сталин и Молотов слушали внимательно весь этот грандиозный план, но тут внезапно меня перебил наркомвоенмор Ворошилов:

— А что вы думаете о строительстве флота?

И я ответил ему вполне честно:

— Думаю, что океанский военный флот мы в ближайшее время не потянем просто из-за огромных финансовых затрат, необходимых для его строительства. Мы держава континентальная, потому лучше сразу сосредоточиться не на строительстве новых больших крейсеров или линкоров, а на толковой модернизации уже имеющихся царских дредноутов, а также на строительстве небольших сторожевых корабликов и сооружений береговой обороны, которые будут способны надежно прикрывать приморские фланги армии. А для действий на морских коммуникациях противника неплохо бы наладить массовое производство подводных лодок. Они, кстати, гораздо дешевле, чем большие надводные корабли.

Ворошилов выслушал меня внимательно, но, на лице его отразилось некоторое недоумение. И он сказал:

— Я вижу, что вы неплохо разбираетесь в вопросах вооружения, но, позвольте напомнить, товарищ Менжинский, что мы в наркомате по военным и морским делам тоже не сидим без дела, а постоянно работаем. По поводу нового пулемета: полтора года назад наш конструктор Дегтярев изготовил вполне неплохой образец. Сейчас он пытается усовершенствовать конструкцию. А по поводу легкого стрелкового автоматического оружия: есть наработки Федорова, который еще в 1906 сделал из «Мосинки» полноценную автоматическую винтовку. А еще продвинулся в этом направлении другой тоже хороший наш оружейник Токарев. Кстати, наши главные конструкторы оружия из специалистов царских времен, как раз. Так вот, в прошлом году Токарев автоматический легкий карабин представил под патрон от «Нагана». И сейчас над пистолетом собственной конструкции работает. Между прочим, над новыми артиллерийскими системами у нас тоже работа налажена. А в прошлом году и выпуск танков начали осваивать. Выпускаем уже малый сопровождающий пехоту танк МС-1, оснащенный пушкой и пулеметом, а еще и броневики делаем с подобным вооружением. С армейскими грузовиками пока похуже положение. Собираем АМО-Ф15, хотя это, в сущности, итальянский «Фиат-15Т». Но, производство на заводе Автомобильного Московского Общества очень дорогим получается. Одна машина обходится государству в 18000 рублей, и это в то время, как покупка грузовика «Форд» за границей стоит всего одну тысячу! Так что с грузовиками у нас беда, конечно. А вот над авиацией работа успешно продвигается. И кое-какие успехи есть. Вон, мы сами тяжелые бомбардировщики «ТБ» уже производим. А они у нас лучшие в мире! Авиаконструктору Туполеву, да и другим, созданы все условия для работы. Заслужили. Я сам курирую авиаторов. На важных испытаниях самолетов всегда стараюсь присутствовать. Я внимательно слежу за совершенствованием летного дела в стране, знаю всех директоров заводов и авиаконструкторов, постоянно общаюсь с ними. А на собраниях в наркомате мы часто обсуждаем дальнейшее укрепление нашей авиации и улучшение парка техники. С радиопромышленностью тоже контакты у меня налажены. Начали уже даже свои советские радиостанции производить для армейских нужд. Еще и пеленгаторы, кстати. Навигационные приборы свои внедряем, опять же. Что касается флота, так мы к концу прошлого года уже восстановили почти все старые корабли. У нас еще в 1926 году принята шестилетняя программа развития морских сил. И мы делаем все возможное. А в марте прошлого года мы приняли решение о проведении серьезной модернизации линкоров типа «Севастополь».

Я возразил:

— Но, можно же еще модернизировать и другие корабли. Да тот же крейсер «Аврора», хотя бы. Чем не корабль? И что мешает сделать из него, например, крейсер противовоздушной обороны с большим числом зенитных орудий для отражения налетов вражеской авиации на наши порты? Или вот еще один пример. У вас есть на хранении готовый корпус линейного крейсера «Измаил». Так почему бы не сделать из него авианосец? Ведь у тех же англичан авианосцы есть. И нам надо научиться бороться с ними с помощью подобных кораблей. Иначе противник сможет безнаказанно атаковать наши корабли и порты своей палубной авиацией. Я вот считаю, что авианосцы даже гораздо важнее линкоров. У этого класса кораблей хорошие перспективы. И не надо им никаких больших пушек. Сделайте просто просторную плоскую полетную палубу. Эдакий удобный передвижной аэродром на воде. Если на борту будет достаточно много самолетов с хорошо обученными пилотами, то они бомбами закидают любой линкор или крейсер еще до дистанции артиллерийского боя.

Ворошилов кивнул и начал оправдываться:

— Да. Так мы и хотели сначала «Измаил» в авианосец переделать. Инженеры даже чертежи уже подготовили для производства. Предполагалось оснастить корабль не только самолетами, но и серьезным артиллерийским вооружением. Проект, кстати, даже утвердил тогда председатель Совнаркома Рыков летом 1925 года. Однако, через год, когда уже начались подготовительные работы, комиссия во главе с товарищем Уншлихтом сочла нецелесообразным такую переделку, поскольку нету подходящих самолетов. Да и денег нету.

— Понятно. Деньги решают все, — протянул я. И тут меня неожиданно поддержал Молотов:

— Вот, сразу видно опытного финансиста. А то я все пытаюсь в одиночку объяснить тут товарищам, что на строительство большого военного флота у нас не только промышленных мощностей не хватит, но и самых обыкновенных денег нету!

Тут вмешался и Сталин:

— Я знаю, что все стоит денег, а не только военные корабли. И то перевооружение Красной Армии, которое нам сейчас предлагает товарищ Менжинский, и которое уже постепенно начинает товарищ Ворошилов, потребует огромных затрат. Но, с другой стороны, то, что они предлагают, невозможно без проведения индустриализации всей страны. А индустриализация невозможна без коллективизации на селе, которая позволит пополнить крестьянами рабочий класс. Значит, коллективизация села и индустриализация городов нам жизненно необходимы для того, чтобы обеспечить обороноспособность Советского Союза. О чем я и говорю вам все последние месяцы.

Молотов возразил:

— Чтобы строить современные предприятия, нам понадобятся не только рабочие руки, но и станки. Для каждого завода нужно много разного оборудования. А у нас ни станков, ни хороших инструментов почти не производят. Потому все необходимое придется закупать у капиталистов. Хотя бы до тех пор, пока сами изготавливать не научимся. И я не понимаю, на какие средства вы собираетесь это делать?

— За счет золота, отнятого у буржуев, и энтузиазма народных масс, — ответил Сталин. И добавил:

— А еще мы продолжим продавать капиталистам пшеницу и бакинскую нефть. А под это дело возьмем у них же кредиты.

— Но, англичане же объявили нам торговую блокаду и обложили со всех сторон своими санкциями. Вряд ли у нас получится взять на Западе большие кредиты, — заметил Молотов.

— А, может, нам немцы теперь в долг дадут? Они же англичан не любят, — вставил свою реплику Ворошилов.

Сталин кивнул:

— Что-то, наверное, немцы нам дадут. Вот только неизвестно под какие проценты. Но, на кредиты от капиталистов я все-таки надеюсь не сильно. Лучше просто отнять золото у буржуев.

— Так, мы же все, что могли, отняли у буржуев за время Гражданской войны. Да только и растратили все уже, — заметил Молотов.

Генсек хитро прищурился и проговорил:

— Не совсем так, товарищ Молотов. У тех старых буржуев мы все отняли. Это точно. А вот у новых еще не успели. А надо бы. Нарастили они жирок за последние годы. Потому я и предлагаю немедленно начать сворачивать эту самую новую экономическую политику товарища Ленина. Раскулачим, к чертовой матери, новых буржуев, глядишь, золото и найдется! Троцкий и прочие нам в этом вопросе сильно мешали. А теперь уже никто не помешает! Да и со счетов, открытых для Коминтерна, мы деньги снимем.

И тут же он обратился прямо ко мне с вопросом:

— Как вы смотрите, товарищ Менжинский, на то, чтобы начать массовое перевоспитание буржуев трудом в трудовых лагерях по образцу ваших Соловков?

— Как прикажет партия, — машинально ответил я, а сам задумался.

Получалось, что вождь большевиков уже все решил для себя, задумав свернуть НЭП, провести коллективизацию и индустриализацию. И тут я подумал, что Сталин не только умен и хитер, но и обладает холодным расчетом. Ведь он уже все четко рассчитал наперед, последовательно продумав свои дальнейшие шаги. Он мыслил стратегически. И мне было понятно, какие задачи он ставит перед собой. Да он и не скрывал собственных планов, во всяком случае, ближний круг был в его планы посвящен. С помощью партийного аппарата и ОГПУ Сталин, проведя последовательно раскулачивание нэпманов и кулаков, коллективизацию и индустриализацию, собирался не только пополнить казну и совершить промышленный рывок, но и уничтожить остатки оппозиции, чтобы наконец-то взять в свои руки всю полноту власти. А на стройках Первых Пятилеток, разумеется, очень пригодятся те, кто будет направлен проходить исправление в трудовых лагерях. Ведь в условиях, когда в стране мало денег, а планы ставятся грандиозные, бесплатный труд заключенных востребован, как никогда раньше.

Тем временем, Сталин добавил всем присутствующим вина в стаканы и предложил тост за укрепление обороны СССР. Когда выпили, я решился сказать:

— Товарищ Сталин, у меня есть информация, что следующей осенью капиталистические страны охватит жесточайший экономический кризис. И мы сможем этим воспользоваться, чтобы дешево скупить на Западе все необходимое нам оборудование.

Он взглянул на меня как-то подозрительно, прищурившись. И спросил:

— И откуда же у вас такая информация, товарищ Менжинский? Или вы можете предвидеть события на много месяцев вперед? Тогда вы просто уникальный человек! Это очень интересно. Так поделитесь же с нами своим предвидением.

Мне пришлось соврать:

— Ничего уникального тут нет. Просто я постоянно провожу аналитическую работу, читая разнообразную западную прессу. Так вот, как финансист в прошлом, я выявил кое-какие тенденции.

— Вот только, по-моему, в Америке и в Европе пока о кризисе никто и не помышляет. Там экономика постоянно растет. И простые люди могут позволить себе гораздо больше, чем у нас. Потому, кстати, глупо сейчас надеяться на революцию в странах Запада, — возразил Молотов.

Но, я продолжил:

— Вот именно. Ничего не предвещает катастрофы. Но все их процветание только кажущееся. На самом деле, у капиталистов надувается красивый мыльный пузырь, который скоро лопнет. И, по моим расчетам, это произойдет где-нибудь к октябрю или ноябрю 1929-го. А все дело в том, что у них будет перепроизводство и затоваривание. Они сейчас постоянно наращивают выпуск товаров и не понимают, что люди просто не смогут купить столько всего, сколько навыпускали предприятия в расчете на прибыль! Они и акции продолжают выпускать без конца, надеясь этим привлечь деньги. Да только не привлекут, а акции многих предприятий превратятся в простую бумагу. Еще и финансовые аферы капиталисты с акциями проворачивают. И, в результате, образуются те самые «мыльные пузыри». И их все больше. Так что я уверен, что и лопаться начнут довольно скоро эти самые финансовые пузыри, что вызовет у капиталистов внезапное разорение, а простым людям грозит массовой безработицей.

— Это все очень интересно, товарищ Менжинский. Вот только, меня сейчас гораздо больше интересует не ситуация, складывающаяся для капиталистов, которые, как вы говорите, идут прямиком к тяжелому кризису, а наше собственное положение с продовольствием. А оно во всем Советском Союзе совсем неудовлетворительное. И виноват не только неурожайный год, но и кулаки-перекупщики вместе со спекулянтами-нэпманами, которые намеренно придерживают продажу пшеницы и муки государству. Тем самым, они стараются взвинтить цены, рассчитывая на их серьезное повышение. К тому же, услышав о военной опасности, многие несознательные граждане стали скупать продовольствие про запас. В результате, сейчас наши рабочие во многих городах недополучают хлеба. Отчего мы вынужденно вводим нормированное распределение с помощью продуктовых карточек, — сказал Сталин. И добавил, взглянув на меня строго:

— И, исходя из такого положения, я требую от вас, товарищ Менжинский, принятия немедленных действий в отношении всех этих спекулянтов-саботажников. Вы должны разработать по отношению к ним особые меры, чтобы пресечь безобразия немедленно.

— Начну прямо с утра, — заверил я генсека.

А сам подумал, что являюсь свидетелем исторического момента начала принудительной коллективизации.

Неожиданно встрял Молотов:

— В этом вопросе важно не перегнуть палку. Хочу напомнить, что троцкисты и зиновьевцы, с которыми мы, надеюсь, теперь покончили, выдвигали совсем недавно, еще в декабре на съезде партии, вопросы крестьянства. Критикуя нас, они предлагали обложить крестьян принудительным займом на развитие промышленности и одновременно усилить наступление на кулаков, возобновив практику экспроприации хлебных запасов в пользу государства. Но, я тогда возразил оппозиции и сейчас повторю, что это идет вразрез с политикой НЭПа! Ведь, наверняка, от подобных мер пострадают не только кулаки, но и середняки, что усугубит недовольство крестьян и вызовет новые крестьянские бунты.

— А вот если политику НЭПа свернуть, то тогда мы уже без оглядки вернемся к революционным преобразованиям и к военному коммунизму, возобновив экспроприации. И никакого противоречия уже не будет. Решение это давно назрело. Но, от его окончательного принятия меня останавливало наличие угрозы войны со стороны капиталистических стран Запада. Теперь же, поскольку товарищ Менжинский уверен, что у нас в запасе есть еще лет десять мирной жизни, а мы очень доверяем его мнению, то не вижу причин, почему бы не начать сворачивание НЭПа и не приступить к коллективизации прямо сейчас? Да, опасность бунтов исключать нельзя. Вот только нас, большевиков, никакими бунтами запугать не удастся. Просто с этого момента мы станем считать, что снова находимся на войне с внутренними врагами, и повсюду вокруг нас возник новый фронт! Невидимый, но очень нужный прямо сейчас фронт для борьбы с нэпманами, с кулаками и за коллективизацию! Это же новая революция всей экономической жизни страны, товарищи! — эмоционально произнес Сталин, сверкнув глазами. И тут же добавил:

— Всю ответственность за эту борьбу на новом невидимом, но очень важном для нас фронте я предлагаю возложить персонально на председателя ОГПУ. И, для начала, ради эксперимента, считаю необходимым произвести все необходимые действия в Сибири, где сложилось критическое положение с продовольствием. По моему распоряжению, одновременно подобные мероприятия проведет на Украине товарищ Каганович. Так что и вы начинайте с завтрашнего утра, товарищ Менжинский. Надеюсь, что не подведете нас. Ваши результаты мы потом сравним с результатами работы Кагановича. Действуйте. А директиву по линии ЦК о всемерной поддержке ваших действий и чрезвычайных полномочий мы в Сибирь отправим утром пораньше.

Тут в квартиру Сталина подошли еще гости. И, пока гостеприимный хозяин отошел от стола, чтобы встретить их, я сидел в состоянии ступора и переваривал услышанное. Получалось, что вместо Кагановича, крайним за все предстоящие ужасы принудительной экспроприации нэпманов и насильственной коллективизации крестьян генсек решил назначить меня! Вот я попал, так попал!

Явились члены Политбюро Рыков и Бухарин. Пока они снимали верхнюю одежду в прихожей и любезничали со Сталиным и его супругой, которая тоже вышла к двери их встречать, я лихорадочно соображал, что же стану делать на самом деле? Ведь, если пообещал Сталину, то и выполнять придется! Иначе несдобровать. Я уже хорошо понимал причины, по которым генсек хочет форсировать преобразования. Главной проблемой стало нежелание крестьян продавать государству хлеб по закупочной цене. А чтобы поднимать ее до приемлемого уровня, денег у страны не имелось.

По этой же причине те самые кулаки предпочитали иметь дело не с государством, а с нэпманами-перекупщиками, которые платили за хлеб почти вдвое дороже. Потому и нэпманы, конечно, сразу попали в опалу. Хотя, врагами они, в данном случае, являлись больше экономическими, чем политическими. Ведь их интересовала не столько политика, сколько личное обогащение. А государство просто не могло выдерживать конкуренцию с этими частниками-спекулянтами. Но, с другой стороны, спекуляции с хлебом грозили привести всю страну к голоду.

Положение усугублялось тем, что никаких экономических рычагов, чтобы заинтересовать крестьян продавать хлеб именно государству, а не нэпманам, не существовало. Лишь в конце 1927 года власти приняли решение обменивать сельхозпродукцию на промтовары, выдавая соответствующие талоны за сдачу хлеба. Но, промтоваров до индустриализации в СССР выпускалось ничтожно мало. Их попросту не хватало даже для такого обмена. И спекулянты получили возможность влиять на рынок так, как было выгодно им. И этим они начали создавать серьезные проблемы для государства, делая невозможным дальнейшее развитие.

Потому Сталин и собирался одним выстрелом убить двух зайцев: ликвидировать нэпманов и кулаков. А бесправная деревенская беднота, которую кулаки обирали, используя ее, как дешевую батрачную рабочую силу на сельскохозяйственных работах, но не делясь прибылями от продажи урожая, по идее Сталина, должна была поддержать коллективизацию, надеясь разорить ненавистных преуспевающих соседей просто из зависти, и лелея надежды, что в дальнейшем через коллективные хозяйства удастся получать от государства хоть что-нибудь в обмен на свою сельскую продукцию. А кто из крестьян не впишется в новую систему отношений на селе, тому прямой путь в город для пополнения рядов рабочего класса, что тоже необходимо для предстоящей индустриализации, и предусматривалось планом генсека.

Следовательно, Сталин хотел решить одним ударом весь комплекс вопросов дальнейшего развития страны, как сам он эти вопросы понимал. И потому эксперимент в Сибири был ему просто необходим. Но, если на Украине подобный социальный эксперимент Сталин поручил Кагановичу с опорой больше на партийный аппарат, то в Сибири собирался провести самую настоящую спецоперацию силами ОГПУ с репрессиями против недовольных, разумеется. И мне придется участвовать в этом, хочу я того, или нет! А я не хотел. Потому и не знал, как же стану действовать дальше?

Сам я не особенно верил в эффективность колхозов. Тем более, что в том виде, в котором они были созданы в Советском Союзе, к процветанию сельскохозяйственной отрасли они не привели до самого краха СССР. Скорее, наоборот. И потому, конечно, я не горел энтузиазмом все эти гонения на кулаков и середняков начинать. С другой стороны, собственность помещиков на землю, как оно было в царские времена, тоже не подразумевала справедливость для обычных деревенских жителей, представляя собой иную крайность. И тут, наверное, следовало искать какую-то золотую середину. Может, лучше было бы вернуться к традиционному старинному укладу общины? Вот только такого решения почему-то даже не рассматривали. Задача ставилась за короткое время создать крупные хозяйства путем вливания крестьян вместе с их земельными наделами в большие коллективы. Причем, напрямую переводить пахотные земли в государственную собственность, чтобы повсеместно создавать не колхозы, а совхозы, большевики тоже по какой-то причине не собирались. Опасались, наверное, что крестьяне плохо воспримут, если всю их землю заберет себе государство, а колхоз — это, хотя бы формально, все-таки добровольное объединение крестьян вместе с землей и со всем инвентарем.

Когда Бухарин и Рыков присели к столу, Сталин сразу налил им вина и провозгласил тост за коллективизацию. Едва выпив, Николай Бухарин спросил:

— Ну, и что же вы решили?

— Насчет чего? — переспросил Ворошилов.

— Насчет коллективизации. Вы же не случайно за нее пьете? — уточнил Бухарин.

— Решили, Бухарчик. Нам необходимо изъять хлеб у крестьян. Иначе будет голод, — ответил Сталин, который Бухарина почему-то называл Бухарчиком, как бы подчеркивая, что это не просто коллега по Политбюро, а близкий друг.

На самом деле, Сталин «подружился» с Бухариным, который считался одним из ближайших соратников Ленина, когда с его помощью удалось уладить дело с «завещанием Ильича». Ведь Бухарин тогда, в мае 1924 года, когда Крупская зачитала письмо Ленина, выступил за то, чтобы не предавать общественной огласке этот документ, весьма неприятный для Сталина, который сразу же попросил об отставке. Вот только Бухарин в тот раз первым поднял руку за то, чтобы Иосиф Виссарионович сохранил за собой пост генсека. И Сталин, разумеется, оценил этот выбор по достоинству, стерпев за эти годы со стороны Бухарина различную критику. И критика эта была направлена, в том числе, и против того, как Сталин видел дальнейшее социалистическое строительство.

Например, Бухарин, хоть и сходился со Сталиным во мнении по поводу строительства социализма в отдельно взятой стране, но являлся активным сторонником НЭПа, считая необходимым углубление подобной экономической политики, а никак не ее сворачивание. А в отношении крестьян, обращаясь к ним на митингах, Бухарин говорил: «Обогащайтесь, накапливайте и развивайте хозяйство!» Однажды он крепко поругался с генсеком по поводу лозунга, который Бухарин провозгласил на одном из таких митингов: «Социализм бедняков — это паршивый социализм!» Но, Сталин заставил его взять эти свои слова обратно, назвав такой лозунг «не нашим» и пригрозив Бухарину обструкцией по партийной линии. Не одобрял Бухарин и принудительную коллективизацию, считая такой подход к проблемам крестьянских хозяйств авантюрным. И мне было интересно послушать, что скажет подобный политик про сталинский план. Потому, ожидая развития темы, я молча жевал соленый огурец.

Послушать Бухарина мне было интересно по той причине, что мнение его отличалось иным подходом к тем же вопросам коллективизации. Николай Иванович представлялся мне человеком неглупым, происходившим из учительской семьи. Он окончил гимназию и даже какое-то время проучился в университете на экономиста. Потому более или менее достаточное образование имел, в отличие от многих других советских руководителей этого времени. Побывав в эмиграции, он объездил немало стран, в 1912 году познакомился с Лениным в Кракове, а в 1916 году сблизился с Троцким в Нью-Йорке, где редактировал вместе с ним эмигрантскую газету «Новый мир».

С Троцким же Бухарин создавал и американскую компартию. Хотя его и считали вернейшим соратником Ленина, но сам Ильич отзывался о Бухарине нелестно, говоря, что в политике он дьявольски неустойчив. С 1926 года Николай Иванович занимал должность председателя Коминтерна. И, вроде бы, к принятию главных внутриполитических решений правительства СССР на этой должности отношения не имел, тем не менее, Сталин поспособствовал, чтобы его избрали в члены Политбюро.

И тут Бухарин возьми и скажи:

— А я считаю, что отнимать хлеб у крестьян нельзя. Потому что хлеб представляет собой результаты их труда. Это все равно, что отнимать у наших рабочих зарплату! И какой рабочий станет работать после такого изъятия? Так и крестьяне тоже откажутся работать после подобных мер. А нам совершенно не нужно военно-феодальное принуждение крестьянства! Иное дело, когда подобные меры практиковали во время гражданской войны. Но, тогда и военный коммунизм у нас был, потому что вопрос стоял о выживании, о жизни или смерти. А сейчас у нас пока мирное время. И вопрос стоит о развитии страны. Советская власть, вроде бы, занята улучшением жизни граждан, а не ее ухудшением. Мы же, в самом деле, не хотим строить полицейское государство, напоминающее феодальное, вместо социализма? Или вы к этому дело и ведете?

Сталин возразил:

— Ты не понимаешь, Бухарчик! Нам хлеб нужно получить от крестьян прямо сейчас. Пусть даже и полицейскими методами, как ты говоришь. Но без этого уже нельзя обойтись. Иначе, будет голод по всей стране. Ты же этого не хочешь, правда?

Но, Бухарин гнул свое:

— Знаешь, Коба, я всегда считал и считаю, что крестьяне, как и все остальные трудовые люди, должны быть заинтересованы в результатах своего труда. И заинтересованы материально. А какой же будет у них интерес, если государство станет хлеб отбирать, который они с большим трудом выращивают?

— Опять ты за свое! Может, в чем-то ты и прав, но пойми же, Николаша, что надо прямо сейчас проблему решать. У нас нет другого выхода. Иначе люди в городах голодать будут! — Сталин явно начинал нервничать, повышая тон.

— Если все так, как ты говоришь, Коба, то это очень плохо. И я не понимаю, почему партия допустила до этого? Где были партийцы на местах? Почему не предотвратили нарастание катастрофы? — вмешался в разговор Рыков.

— А где были, например, все твои наркоматы, Леша? Почему проворонили? Почему заранее не просчитали, что зимой страна голодать будет? Я тебе тоже такие вопросы задать могу, — парировал Сталин.

В отличие от Бухарина, Алексей Рыков как раз имел очень большую власть. Формально именно он, а вовсе не Сталин, являлся главой правительства СССР, заняв важнейшую должность председателя Совета народных комиссаров сразу после смерти Ленина. Одновременно Рыков занимал пост председателя Совета труда и обороны. И лично ему, фактически, подчинялись все остальные наркомы. Он поддерживал Сталина в борьбе против троцкистов и зиновьевцев, но, насколько я знал, Рыков, как и Бухарин, тоже не одобрял насильственную коллективизацию, поскольку сам происходил из крестьянской семьи. А потому, в отличие от того же Бухарина, он понимал все деревенские проблемы и особенности мышления сельчан, исходя из собственного жизненного опыта и воспитания, а не только из теоретических умозаключений. А еще он возмущался тому, что окраины страны, все эти национальные республики, живут за счет русского мужика. Он повторял даже Сталину, что колониальная политика той же Англии заключается в развитии метрополии за счет колоний, а у нас — наоборот. У нас же окраины развиваются за счет центра страны. И из-за этого Сталин всякий раз упрекал его в великодержавности.

Рыков хотел сказать еще что-то, но тут в дверь постучали. Надежда Аллилуева открыла, и в прихожую вошли еще двое мужчин. Менжинский, конечно, знал и их. То были Михаил Томский и Валериан Куйбышев. Томский снискал известность, как главный профсоюзный деятель Советского Союза, председатель ВЦСПС. А Куйбышев был председателем Высшего совета народного хозяйства СССР. То есть, занимался обеспечением всей хозяйственной деятельности в стране.

И теперь я уверенно мог сделать вывод, что ни Калинина, ни Рудзутака Сталин не пригласил. Эти двое, как оказалось, не участвовали сейчас в неформальной деятельности Политбюро. Главные решения, похоже, на данном этапе развития страны, зависели от тройки самого Сталина, где Ворошилов и Молотов являлись, скорее, статистами-соглашателями, и от вот этого своеобразного квартета из Рыкова, Бухарина, Томского и Куйбышева. Причем, последнего приняли в члены Политбюро совсем недавно, в декабре 1927 года.

Увидев вошедших, Сталин, едва поздоровавшись с гостями, сразу переключил внимание на Куйбышева, спросив:

— Ну, с чем пожаловал, Валера? Какие успехи у тебя в хозяйстве?

Тот не смутился, ответив похоже то, что было у него заготовлено заранее для подобного случая:

— Есть у нас в хозяйстве успехи, товарищ Сталин! Ленинский план ГОЭЛРО успешно выполняется. Страна к этому году уже пришла совсем другой, чем в то время, когда этот план утверждали. Мы уже достигли в электрификации народного хозяйства досрочно тех показателей, которые намечались лишь к 1935 году! А еще в позапрошлом году заложили, а в прошлом начали уже строить совместно с американцами в Сталинграде тракторный завод! Одновременно с этим развиваем использование ресурсов Центральной России, Подмосковного угольного бассейна. Начали освоение и Кузнецкого угольного. Окончательно восстановлены нами после военных лет все железные дороги страны! Наблюдается просто взрывной роста производительных сил! И нам срочно необходимы преобразования и в сельском хозяйстве!

— Вот, видишь, Бухарчик, человек по делу говорит, не то, что ты! — вставил Сталин, которому позитивные высказывания Куйбышева явно понравились.

— Я тоже за преобразования, но так, чтобы дров не наломать при этом. Я за то, чтобы люди жили лучше, а не хуже, — проворчал Бухарин.

Тут вмешался и Рыков:

— Я тоже не думаю, что нам надо ломать крестьянский уклад через колено. Сперва нужно показать людям преимущества тех самых коллективных хозяйств, которые ты, Коба, предлагаешь. Нужно облегчить труд на земле с помощью сельскохозяйственной техники. Но, нужно не только массово выпускать трактора, а и создать большие закупочные кооперативы, которые исключат спекуляцию зерном и другой продукцией села, имея в своем распоряжении зернохранилища, мельницы и пекарни, чтобы сразу и хлеб могли выпекать и продавать людям, а не ждать, когда это нэпманы сделают. А нэпманы, кстати, тоже нужны. Пусть они нашу легкую промышленность поднимают. Всякие там товары для народа пускай делают. Тогда недовольство трудящихся дефицитом сойдет на нет, да и государству будет проще сосредоточиться на тяжелой промышленности. Тут и льготное налогообложение надо бы продумать, и грамотную агитацию наладить. А то пока крестьяне не понимают самой сути всей этой твоей коллективизации. А если наш крестьянин чего-то не понимает, то он этого боится!

— Это кулакам надо бояться. А честным середнякам и беднякам ничего не грозит, кроме улучшений, — высказался генсек, разливая очередную бутыль красного грузинского вина по стаканам.

Рыков хохотнул:

— А ты знаешь, Коба, что боятся у нас в деревнях, например, того, что всех женщин в колхозе общими сделают? За жен своих и дочек народ крестьянский опасается!

— Значит, они просто дураки! Кому нужны их бабы? Нам хлеб нужен! — сказал Сталин.

— Так нормальная разъяснительная работа с населением на селе не проводится, вот крестьяне сами себе и выдумывают небылицы, а потом сами в них верят, — вставил Томский.

А Рыков продолжал:

— Или вот, многие крестьяне уверены, что вся эта коллективизация задумана советской властью именно ради конфискации зерна, а потому и настроены сопротивляться. Уж я-то их настроения знаю. Боятся наши сельские жители, что весь их небольшой заработок власти отнимут. Потому помягче надо с крестьянами, Коба, по-человечески все объяснять им требуется, а то добра не будет!

— Будет добро, или нет, это ты лучше у товарища Куйбышева спроси, Леша. Он все наперед знает, планы пятилетние разрабатывает. А я человек практический. Точно знаю только, что уже произошло, а когда загадываю наперед, стараясь достигнуть задуманного, то получается не всегда. Потому что один человек предполагает, какую бы должность он ни занимал, а располагает народ. И как наш народ решит, так и будет. А добро то, или не совсем добро, — время покажет! — сказал Сталин Рыкову, отойдя от стола к комоду, взяв с него свою трубку и закурив.

А все остальные гости в это время внимательно следили за разговором первых лиц Советского Союза, продолжая молча есть из своих тарелок нехитрое сталинское угощение в виде картошки с жареной рыбой, квашенной капусты, да соленых огурцов. А Сталин неожиданно взглянул прямо на меня и перевел разговор на другую тему:

— Раз все собрались, хочу порекомендовать кандидатом в Политбюро товарища Менжинского. За него уже поручились Молотов и Ворошилов. И я тоже присоединяюсь к ним, потому что нам сейчас необходимо опереться на того, кто сумеет навести порядок крепкой рукой. А именно таким человеком за последнее время себя проявил товарищ Менжинский, раскрыв заговор вредителя Генриха Ягоды внутри ОГПУ и организовав высылку наших главных оппозиционеров в Горки. Кто за это предложение?

И он сам первым поднял руку. Следом за генсеком в поддержку моей кандидатуры тут же проголосовали Молотов с Ворошиловым. Но остальные не спешили. Томский и Рыков молча уставились на меня, словно увидели впервые, а Бухарин проговорил:

— Насколько мне помнится, даже наш Железный Феликс не удостаивался подобной чести…

Но, тут Николая Ивановича неожиданно перебил Куйбышев:

— А что, я всегда за укрепление порядка. Без твердой дисциплины все наши планы полетят к чертям!

И он поднял руку. Таким образом получилось, что большинство присутствующих мою кандидатуру одобрили.

У Сталина я засиделся до глубокой ночи. Засобирался лишь тогда, когда Куйбышев уже опьянел настолько, что начал декламировать стихи и петь песни, а захмелевший Ворошилов стал подпевать ему. Тут остальные гости, которые оказались не так сильно пьяны, начали расходиться. Первым ушел Рыков, за ним последовал Томский. Потом откланялся Бухарин, а я уходил уже после него. К этому времени запевалой сделался Ворошилов, горланя во всю глотку:

'Смело мы в бой пойдем

За власть Советов

И как один умрем

В борьбе за это!'

На прощанье, провожая меня у двери, Сталин неожиданно улыбнулся, сказал тихо, так, чтобы остальные не слышали:

— Я намеревался отправиться в Сибирь сам. Но сейчас уверен, что вы справитесь гораздо лучше меня, товарищ Менжинский. Перед вашей поездкой мы еще раз все обсудим насчет коллективизации. Если не подведете, то я обеспечу вам место в Политбюро.

И тут я вспомнил, что читал в прошлой жизни какую-то заметку о поездке Сталина в Сибирь в январе 1928 года. И, вроде бы, это именно во время этой самой поездки сибирские крестьяне вежливо послали Сталина куда подальше, предложив генсеку станцевать лезгинку вместо того, чтобы отдавать ему свой хлеб. В заметке делался вывод, что именно та обида, якобы, послужила для Сталина отправной точкой решения о жесткой коллективизации. Теперь же получалось, что посылать подальше те самые крестьяне будут меня, а сам генсек никуда не поедет. Да и в той истории из прошлой жизни Сталин поехал лично исправлять положение с хлебом в Сибири, скорее, вынужденно, по той причине, что не было у него тогда под рукой никого, кому можно было бы доверить подобное ответственное задание. Ведь верный Каганович уже исполнял поручение генсека о подготовке коллективизации на Украине, а в Политбюро жесткой линии в этом отношении, с которой бы согласились все члены правящей верхушки, еще не было выработано.

Потому Сталин и радовался, найдя в моем лице еще одного порученца, на которого можно будет переложить ответственность за предстоящую коллективизацию. Для себя Иосиф Виссарионович, похоже, уже все решил по этому поводу. И лезгинка тут ни при чем. Не в обиде на крестьян все дело, а в том, что генсек четко обозначил для себя цели и шел к ним напролом. Он уже и про индустриальные пятилетки принял решение, и про плановое хозяйство все продумал, раз усилил Куйбышева, который все эти планы и подготавливал, недавно добившись его приема в члены Политбюро. Теперь же Сталин хотел привлечь в круг своих ближайших сподвижников и меня, надеясь сильно укрепить свою власть прямо сейчас с помощью ОГПУ.

Во время этих домашних посиделок у Сталина я старался пить не слишком много, к тому же, обильно закусывал. Так что пьяным себя не чувствовал. Тем более, что теперь, перегнав энергию внутри своего тела, научился снимать и похмельный синдром. Целительский талант во мне развивался с каждым днем. Потому голова соображала вполне ясно. Я снова неторопливо шел домой пешком по убранным от снега кремлевским улочкам, освещенным электрическими фонарями, обдумывая услышанное и рассуждая о своей теперешней жизни попаданца.

Вроде бы, все для меня складывалось весьма неплохо. Еще бы! За короткое время войти в Политбюро, пусть даже пока и кандидатом, — это, разумеется, огромный успех. Получается, что я не только успешно делал карьеру на самом верху местной «вертикали власти», но, благодаря не то удачному стечению обстоятельств, не то помощи таинственных высших сил, мне в руки шло все больше властных полномочий. С другой стороны, меня коробило от того, что я пока, даже, вроде бы, обладая серьезной властью над всем аппаратом ОГПУ не мог ничего поменять кардинально. Конечно, какие-то изменения я в события уже внес, но, они пока не были очень уж значительными.

Несмотря на все мои усилия, исторический процесс, похоже, пока продолжался своим чередом. Сталин собирался и дальше продавливать собственные планы преобразований и, как я уже понял, с этого пути он сворачивать не собирается. Потому рассчитывать, что смогу серьезно подвинуть вектор развития страны, я пока не мог. Более того, моя деятельность даже возымела обратный эффект бумеранга. Желая войти в ближайший круг тех, кому доверяет генсек, я навлек на себя серьезную проблему. Ведь, по большому счету, в коллективизации я ничерта не смыслил! Да еще и не одобрял ее в том виде, как ее проводили тогда, то есть, сейчас. А Сталин как раз поручил мне заниматься именно ее внедрением в Сибири. И что я теперь буду делать? Ослушаться генсека нельзя, потому мне в Сибирь придется ехать вместо него. Получилось, что я сам себя загнал в этот тупик!

Вот, незадача! Оказался наверху власти, а сделать ничего конкретного для более справедливого течения событий в стране не могу! Приходится из себя порученца сталинского изображать, занимаясь темами, которые меня раньше, в той моей прошлой жизни, не особенно интересовали! Я отдавал себе отчет, что необходимо многое менять в нынешнем Советском Союзе 1928 года, чтобы не допустить период массовых репрессий и потом, конечно, войны с Германией. Но, как это сделать? Одной ликвидацией одиозных фигур не обойтись. Если я пойду и пристрелю Ежова прямо сейчас, то ничего от этого принципиально не изменится, ведь партаппаратчики пришлют в ОГПУ другого смотрящего. И не факт, что другой соглядатай будет лучше по своим моральным качествам, чем тот же Ежов. Вокруг много и других карьеристов, вроде него, которые сидят тихо на второстепенных должностях, терпеливо ожидая, когда схватят удачу за хвост, получив ответственное назначение. А там и выясняется, что скрытый садист и серийный убийца все это время дожидался момента, чтобы устроить массовую казнь, дорвавшись до власти.

Конечно, какие-то чистки и мне самому придется организовывать. Избежать их совсем, оставшись чистеньким, я не смогу. Куда же без этого в сложившейся обстановке внутреннего фронта, который собирается открывать Сталин против нэпманов и кулаков? Да еще и оппозиция не добита до конца в самой партии. Негодяев разного рода вокруг хватает. А где их нету? Вот только нужно постараться сделать так, чтобы на этот раз множество невинных людей не попали под маховик внутренней борьбы!

И армию мне тоже придется перетряхивать основательно, чтобы к войне серьезно подготовиться. И дисциплину на оборонных предприятиях придется укреплять жесткими методами, поскольку другие просто не помогут ликвидировать разгильдяйство, преступную халатность, а то и прямое вредительство, которое тоже не сказка, а имеет место, поскольку многие недовольные властью гадят исподтишка. Но, с другой стороны, нужно постараться заменять виновным расстрелы работами в трудовых лагерях. Тогда для страны будет пользы гораздо больше, да и сохранятся шансы, что невинно осужденные доживут до пересмотра дел. А ошибок при массовых зачистках, разумеется, будет немало, как ни старайся.

Человеческий фактор здесь играет гораздо большую роль, поскольку нет не только никакой цифровизации управления, но даже грамотных людей среди аппаратчиков не хватает. А надо все организовать так, чтобы провести предстоящие репрессии, которых не избежать, поскольку грандиозные преобразования в стране без чисток не обойдутся, в легком варианте, а не в том беспредельном и кровавом, который получился в моей истории. Разумеется, Сталин действовал именно так, а не иначе, потому что опасался за собственную власть, на которую претендовали не только оппозиционеры, но и «верные ленинцы», а также те партийные бюрократы, которые прочно срослись с нэпманскими капиталистами на почве материальных интересов, желая восстановления капитализма. Генсек же обладал свойством чувствовать опасность. Потому никому полностью он не доверял, действуя на упреждение. Может быть, теперь он изменится, если я стану для него надежным союзником? Или нет?

Но, далеко не все и от Сталина зависит. И не только в принятии самых важных решений, которые, как я сам только что убедился, подготавливаются коллегиально, а не по прихоти одного человека. Многое зависит и от самого народа. Как там Сталин сказал? Руководитель предполагает, а народ располагает. А народ наш сейчас, в 1928 году, еще в массе своей неграмотный! Потому надо скорее и образование как-то интенсифицировать. Иначе бракованная продукция на предприятиях станет обычным делом.

Впрочем, я знал, что так оно и было. Неграмотные рабочие гнали такой лютый брак, что даже многие танки к началу Великой Отечественной не ездили, хотя и имелись на бумаге в большом количестве. Да и снаряды к пушкам оказались некачественными. Не налажена была на должном уровне ни госприемка, ни технический контроль. И это только в военной промышленности такое положение сложилось, а что же тогда происходило в других отраслях? Полный бардак, получается? И мне придется со всем этим что-то делать. Не только дисциплину необходимо повышать на производстве, но и кадрами квалифицированными обеспечивать! Так Сталину и скажу при случае.

Теперь же надо серьезно подумать о коллективизации, раз мне поручили заняться этим вопросом. Эх, а так хочется высказаться совсем о другом! Конечно, я, как бывший оперативник уголовного розыска, не особенно разбирался в технических характеристиках и иных нюансах техники и технологии, но мог все-таки подсказать кое-что полезное. Тенденции развития я знал. Да и из политики этого периода кое-что помню. Хотя и не историк, но читал много, интересовался этим временем, желая понять, как страна так плохо подготовилась к грядущей страшной войне, и почему происходили все эти сталинские чистки.

Я мог, например, прямо сейчас подсказать промежуточный патрон, надежный войсковой автомат, объяснить перспективность применения полупроводников в электронике, предложить танки типа Т-34 с командирскими башенками, объяснить перспективы реактивной авиации и ракетного оружия, даже про атомную бомбу мог бы что-нибудь рассказать, хотя бы изложить общие принципы устройства всего этого, которые знал, как и любой человек из двадцать первого века, интересующийся наукой и техникой. Вот только, как же при имеющемся уровне развития советской промышленности все это воплотить? Значит, придется подождать хотя бы минимальных сдвигов в сторону прогресса. А пока можно, например, поддержать условное Остехбюро и на его базе попробовать создавать единичные экземпляры опытных образцов. Рассуждая обо всем этом, я и не заметил, как дошел до своей квартиры.

Новый день начался с Эльзы. Когда я вошел к себе в кабинет, секретарша раскладывала свежую иностранную прессу на столике возле черного кожаного дивана, но, тут же подошла и обняла меня, сказав:

— Как же я соскучилась!

Потом страстно поцеловала. А мое общее самооздоровление действовало все лучше, болячки отступали, поэтому и желание росло. Не в силах совладать с собой, я обнял ее крепче и прижал к себе ее бедра. Потом мы упали на диван вместе. Причем, она быстро устроилась сверху. Когда все уже произошло, Эльза сказала:

— Я почти не спала сегодня, всю ночь думала.

— И что же надумала? — спросил я, усевшись на диване и обняв ее.

— Думала, что уже и позабыли вы про меня, Вячеслав Рудольфович.

Я удивился:

— Что за глупости, Эльза?

— Так вы же не подходили даже ко мне всю последнюю неделю, — сказала она.

Я пробормотал:

— Неужели не знаешь, сколько дел навалилось на меня в связи с этим паскудным Ягодой и его «ягодниками»? Да и троцкисты эти, проклятые, постоянных хлопот требуют. А еще сейчас, в добавок ко всему, Сталин отсылает меня в Сибирь.

Она встрепенулась:

— Как? Он вас в Сибирь сослать собрался? За что?

И тут же выпалила:

— Я поеду с вами в ссылку! Чтобы ни случилось, я хочу быть рядом до конца!

Эльза, конечно, меня растрогала горячностью порывов, но я поспешил успокоить ее:

— Ты не так поняла. Генсек меня в командировку посылает, чтобы навести порядок с изъятием хлеба у крестьян-кулаков и начать там коллективизацию.

— Я все равно хочу ехать с вами, — сказала она решительно.

И в этот момент мы услышали, как кто-то вошел в приемную, ведь большая двойная дверь, ведущая из приемной в мой кабинет, на этот раз оказалась открытой. Мы так быстро поддались порыву страсти, что даже не подумали закрыть ее. Эльза вскочила с дивана и, быстро поправив свою зеленую юбку, выбежала встречать посетителя, которым оказался мой заместитель Глеб Бокий.

— Есть интересные новости, Вячеслав Рудольфович, — проговорил он с порога, даже не обратив внимания на мою растрепанную секретаршу.

— Закрывай двери, садись и рассказывай, — указал я ему на кресло для посетителей, а сам уселся за письменный стол.

— Так вот, моя прослушка в Горках зафиксировала телефонный звонок и длинный разговор Троцкого с Блюмкиным.

— Он же, вроде бы, до сих пор в отпуске, — сказал я, вспомнив, что Якова Блюмкина, одного из талантливых агентов ИНО, резидента в Стамбуле, Трилиссер отозвал в Москву в середине ноября прошлого года. Потом, припомнив и еще одну деталь из прочитанного мной в своей прошлой жизни в будущем, что этого Блюмкина в дальнейшем, действительно, связывали с Троцким, я задал вопрос:

— И о чем же они беседовали?

Бокий ответил:

— В том-то и дело, что о разной ерунде. И я думаю, что это какой-то шифр. Но, разгадать его пока не смог.

— Есть ли расшифровка разговора? — поинтересовался я.

И Бокий, вынув из папки машинописные листы, протянул их мне.

Там, действительно, была напечатана какая-то галиматья:

Троцкий: «Здравствуй, Яша! У нас тут большое чаепитие на пикнике. Кружок единомышленников в Горках. А ты как поживаешь?»

Блюмкин: «Ничего плохого. Рыбу ловлю потихоньку. На базар хожу и к родственникам».

Троцкий: «А ты на сома попробуй пробить лунки».

Блюмкин: «Можно попробовать. Но сом — не щука, которая спит под корягой».

Троцкий: «А на охоту не собрался еще? Медведи нынче большие выросли. Расплодились. Берлоги повсюду в лесу».

Блюмкин: «Медведи даже слишком большие. Увесистые. Обычное ружье не подойдет. Нужно удлиненное».

Троцкий: «Ну, а как с охотой на лося? Думаешь уже что-нибудь по этому поводу? Сильно советую».

Блюмкин: «Лось пугливый теперь пошел. С большими рогами. Бодаться будет. Но, если храбрости наберусь, то можно попробовать».

И дальше все в том же духе на две с половиной страницы.

— Хм, действительно, очень похоже на шифр, — пробормотал я.

Текст насторожил и меня именно своей бессмысленностью. Ну, не будут терять время Троцкий и известный чекист на такой дурацкий разговор об охоте и рыбалке! И я сказал начальнику СПЕКО:

— Значит так, срочно ищи этого Блюмкина. Они с Троцким явно что-то замышляют. За Блюмкиным установи плотное наблюдение. Но, пошли грамотную «наружку», чтобы не спалились. Объект очень непростой, любые фокусы может выкинуть.

— А стоит ли допрашивать самого Троцкого? — спросил Бокий.

— Нет, Глеб. Он, наверняка, станет утверждать, что разговор, на самом деле, шуточный получился. О рыбалке, охоте и о том, как Блюмкин проводит отпуск. Больше ничего. И этим мы Троцкого не прижмем и не запугаем, а только спалимся сами. Он сразу поймет, что все разговоры прослушиваются. А нам нужно по этому каналу телефонного общения продолжать выявлять его подозрительные связи. Он и без того осторожен, как видишь, раз говорит какими-то кодированными фразами. Расшифровать эти коды, как можно скорее, входит в прямые обязанности твоего отдела. Так что действуй. Мне нужно, чтобы ты сосредоточился на дешифровке и, разумеется, на самом Блюмкине, — поставил я задачи.

И тут Бокий пожаловался:

— Дело в том, что этого Блюмкина я сразу начал искать. Вот только, после этого разговора по телефону он исчез из квартиры. И никто не знает, где он. Но, мне не кажется, что он мог поехать на охоту или на рыбалку на самом деле.

— Мне тоже, — кивнул я. И спросил:

— Дешифровать когда сможете?

— Пытаемся, — пожал Бокий плечами.

И я про себя подумал: «Только мне еще не хватало, чтобы Троцкий и этот Блюмкин замутили какой-то заговор». Ведь был Яков фигурой известной среди разведчиков разными своими тайными операциями. Прославился он в 1918 году, как убийца посла Германии графа фон Мирбаха. Читал я про версию, что именно Блюмкин убил Есенина, затесавшись в богемную среду под видом поэта. И, вроде бы, являлся он даже прототипом для Штирлица, поскольку стоял у истоков организации знаменитой «Красной капеллы». А еще он был удивительно везучим, благополучно пережив несколько покушений. Выжил даже тогда, когда ему пуля в голову угодила. Но, в той истории, которую я помнил, его все-таки расстреляли. И именно за связь с Троцким.

На Блюмкина донесла любовница. И его обвинили в подготовке убийства Сталина. Когда Блюмкина брали чекисты, он старался сбежать. Для его поимки пришлось организовывать самую настоящую погоню со стрельбой в центре Москвы. В ноябре 1929 года Менжинский, Трилиссер и Ягода приговорили его к высшей мере. На расстреле он пел «Интернационал» и кричал, что-то вроде: «Товарищ Троцкий и я — вот настоящие революционеры! Красноармейцы, стреляя в меня, вы стреляете в революцию!» Смерть он встретил достойно, не сломавшись, не запаниковав и даже не испугавшись, хотя его до этого и били, и пытали во время следствия. А он командовал собственным расстрелом, как ни в чем не бывало, даже с воодушевлением. Словно именно так и собирался уйти из жизни. Прямо не человек, а кремень!

Как только мой заместитель Бокий покинул кабинет, я вызвал к себе другого заместителя Трилиссера, затребовав и личное дело Блюмкина. Когда начальник ИНО явился, я тут же попросил его подробно рассказать мне про Блюмкина все интересное. Поздоровавшись, Трилиссер удивленно взглянул на меня. Ведь я пока не сказал ему, почему меня заинтересовал Блюмкин. Положив картонную папку с личным делом сотрудника на мой стол, мой заместитель уселся в кресло для посетителей и начал говорить, а я, слушая его, листал материалы, подшитые в папку, где на первой странице значилось, что настоящее имя и отчество Блюмкина Янкель Гершевич. Но, сам себя и окружающие называли его Яковом Григорьевичем. Впрочем, имелись у него и оперативные псевдонимы: Яшка Живой, Якуб Султанов, Макс Астафуров и Максим Исаев. Ну точно Штирлиц!

А Трилиссер рассказывал:

— Этот сотрудник у нас на хорошем счету. Он считается одним из мастеров тайных операций. Родился в 1900 году в Одессе в семье мелкого еврейского торговца. Окончил в 1914 году бесплатную талмудическую школу. В 17 лет записался в отряд еврейской самообороны против погромов и вступил в партию эсэров, потом был направлен в Поволжье, как агитатор. Вернувшись, участвовал в революционных событиях и в экспроприации банка Одессы. В начале 1918 года влился в командование 1-го Железного отряда, набранного из добровольцев для защиты революции. Там познакомился с поэтом Эрдманом из Союза защиты родины и свободы. 20 апреля того же года участвовал в экспроприации денег и ценностей из банка Славянска. В мае прибыл в Москву и назначен в ВЧК от руководства партии эсеров заведовать отделом борьбы со шпионажем, а также охраной посольств и предотвращением шпионской деятельности иностранных дипломатов. В рамках этой деятельности, он явился в начале июля в немецкое посольство вместе с одним из сотрудников и убил посла, графа фон Мирбаха, выстрелив в него несколько раз, а потом еще и кинув две бомбы.

После этого происшествия начался мятеж левых эсеров, а Блюмкина объявили в розыск. Он же, меняя имена и фамилии, скрывался, работая санитаром в больницах Москвы, Рыбинска и Кимр. Даже умудрился получить должность в комиссариате по делам земледелия в Кимрах. В сентябре Блюмкин переехал на Украину, где готовил ликвидацию гетмана Скоропадского и немецкого фельдмаршала Эйхгорна. На самом деле, в тот период Блюмкин продолжал и тайное сотрудничество с ВЧК, выдав всю террористическую сеть эсеров, за что в дальнейшем был помилован и даже восстановлен в рядах чекистов. Он был использован нами в попытке покушения на Колчака и в организации ареста адмирала левыми эсерами Иркутска.

Возвращаясь в марте 1919 года на Украину, Блюмкин попал в плен к петлюровцам, которые выбили ему зубы и сломали челюсть. Тем не менее, он смог сбежать и явиться в Киеве в ВЧК, где был задержан. Ему грозил расстрел, но, учитывая его сотрудничество с ВЧК, Троцкий и Дзержинский добились амнистии и ограничились формулировкой, что Блюмкин намерен искупить свою вину, защищая революцию. Тут же Блюмкин написал и заявление о вступлении в партию большевиков. Эсеры пытались отомстить, организовав на Блюмкина три покушения подряд за его предательство. Он получил ранения, но сумел выжить и сбежать из Киева на Южный фронт, где занимал должности начштаба, исполняющего обязанности комбрига, замначальника Особого отдела 13-й армии и Каспийской военной флотилии. Прославился участием в подавлении восстания крестьян Нижнего Поволжья.

В 1920 году Блюмкин назначен начальником охраны Троцкого. В том же году был задействован ВЧК для миссии в Персии под псевдонимом Якуб Султанов, где он помогал в свержении Кучек-Хана и провозглашению в городе Решт Гилянской Советской Республики, в руководстве которой Блюмкин получил должности военного комиссара местной Красной Армии и члена ЦК компартии «Адалят». Осенью он командовал 61-й бригадой Красной Армии против войск барона Унгерна. К концу года Блюмкина возвращают в Москву и направляют на курсы комсостава. В 1921 году он снова получает должность чекиста с заданием заняться расследованием хищений в Гохране. Под псевдонимом Исаев он ездил в Ревель, где, используя легенду ювелира, выявил связи местных перекупщиков краденого с сотрудниками Гохрана, разоблачив преступную схему. Одновременно он продолжал обучение в Академии Генштаба РККА, куда был направлен Троцким. А по окончании этой Академии Блюмкин назначен помощником наркомвоенмора Троцкого. В ИНО он числится с 1923 года…

На этом месте биографии фигуранта я перебил Трилиссера:

— Мне все ясно. Связь Блюмкина с Троцким четко прослеживается. Четче некуда. И вам необходимо срочно принять все возможные меры для задержания этого сотрудника. Есть подозрения, что Блюмкин по распоряжению Троцкого готовит заговор. Но, в чем его суть, мы пока не знаем.

Далее я кратко изложил мою беседу с Бокием, показав Трилиссеру и стенограмму подслушанного телефонного разговора, оставленную мне начальником СПЕКО.

— Да, это очень похоже на зашифрованные сообщения, — согласился начальник ИНО, пробежав глазами диалог об охоте и рыбалке. Потом спросил удивленно:

— Почему только мне меры нужно принимать, а не нам вместе с вами, Вячеслав Рудольфович? И, кстати, это повод собрать сейчас всю нашу тройку на оперативное совещание. Разве нет?

Пришлось сказать ему:

— А потому разгребать все вот это, товарищ Москвин, придется лично вам, что с завтрашнего дня именно вы моим приказом будете временно исполнять обязанности председателя ОГПУ. Я же, по распоряжению Политбюро ЦК партии и лично товарища Сталина, еду в Сибирь, чтобы наводить там порядок с продовольствием. И сколько времени я там пробуду — неизвестно. Сегодня я намерен посвятить время своей подготовке к этой ответственной миссии, а к ночи уже отправлюсь. Так что вы уж сами тут распоряжайтесь, пожалуйста. Глеб Бокий мною предупрежден. Он обещал мне не препираться с вами, как обычно, а внимательно прислушиваться к вашим советам и пожеланиям, оказывая всяческое содействие. Сейчас сотрудники его отдела пытаются расшифровать кодированный текст. Одновременно СПЕКО ищет Блюмкина. Вот и вы подключайте свой отдел к этой работе. Оперативное Управление ОГПУ тоже будет в вашем распоряжении на время моего отсутствия. У меня нехорошее предчувствие, что этот ваш Блюмкин собирается наделать дел с подачи Троцкого. А он может выкинуть любой фортель. Он же и до поступления в ИНО чем только не занимался! Да и вообще, прямо скажем, террорист ваш Блюмкин весьма профессиональный. И что у него на уме, мы не знаем. Потому я уже распорядился усилить охрану ссыльных оппозиционеров в Горках. Вдруг он попытается, например, вывезти куда-нибудь Троцкого? Но и исключать организацию настоящих террористических актов со стороны Блюмкина нельзя. Потому необходимо дополнительно усилить охрану стратегических объектов в Москве.

День перед поездкой пролетал стремительно. Суета подстегивалась не только необходимостью сдать все дела Трилиссеру, но и тем, что требовалось самому все организовать на собственном маршруте. Для этого всем подразделениям ОГПУ по пути следования были разосланы указания. Да и особый бронепоезд со штабным вагоном требовалось подготовить, оформив соответствующие распоряжения, связанные с изменениями расписания движения железной дороги. А еще, прежде, чем отправиться в это своеобразное политическое турне в сторону Новосибирска, я, разумеется, заехал домой, чтобы попрощаться с женой и ребенком. И потом уже, снова вернувшись на Лубянку, дал указания собираться своей верной секретарше. Что Эльза восприняла с искренним восторгом.

Моя поездка составляла государственную тайну, о ней не имели понятия ни простые люди, ни даже самые пронырливые журналисты. Тем не менее, о моем маршруте заранее были проинформированы все руководители на местах по партийной линии. Об этом позаботился сам генсек, разослав указания через своих аппаратчиков, как и обещал мне. Как бы там ни было, а к десяти вечера все было готово.

На вокзале меня провожал Глеб Бокий. Весь вокзал был оцеплен чекистами в гражданской одежде. А непосредственно перед поездом на перроне выстроились сотрудники ОГПУ в форме пограничников, вооруженные винтовками. В составе бронепоезда, помимо многочисленной и хорошо вооруженной охраны, имелись пулеметные и даже орудийные башни, а штабной вагон посередине и два паровоза по краям были бронированными. Я даже не ожидал увидеть такую мощную передвижную крепость, внутри которой меня вот-вот должны были повезти в далекую Сибирь.

Интерьер, отделанный деревом, сразу порадовал. Да и проводником у меня оказался сам начальник поезда, который был со мной весьма любезен и, проводив внутрь, тут же деликатно удалился в свое маленькое купе, расположенное прямо у входа. С его слов выяснилось, что этот бронепоезд остался еще с дореволюционных времен и принадлежал когда-то Генштабу царской армии, а в распоряжении чекистов оказался уже после экспроприации. Пройдя дальше внутрь со своим чемоданчиком, в котором я прихватил из дома запасное белье и кое-какую одежду, я удивился простору внутреннего пространства, поскольку вместо ожидаемого сплошного длинного коридора с купе за раздвижными дверями очутился посередине вагона в самом настоящем передвижном кабинете с большим столом в центре и с удобными мягкими креслами с кожаной обивкой, расставленными вокруг него.

Поставив свой чемодан на красный ковер, покрывающий пол, я рассматривал в свете электрических ламп-бра богатое убранство, оставшееся с дореволюционных времен и каким-то чудом избежавшее расхищения народными массами. Поверх декоративных панелей из красного дерева висели небольшие картины с вполне мирными пейзажами Средней полосы России. А за маленьким столиком в углу, предназначенным для стенографистки, уже сидела и улыбалась мне Эльза, заскочившая в штабной вагон раньше меня вместе с сотрудниками охраны.

Более привычный мне коридорчик в вагоне начинался дальше за большим кабинетом по правой стороне. И там, разумеется, находились жилые помещения. Полюбовавшись интерьером и картинами, я отнес свой чемодан в первое купе, которое Бокий, вошедший вместе со мной внутрь, назвал генеральским. И действительно, тут было просторно и уютно, а к услугам важного пассажира имелся даже собственный туалет, отделенный от купе маленькой дверью. Заглянул я и туда, убедившись, что к приходу такого большого начальника, вроде меня, все идеально вымыто и даже повешено чистое полотенце рядом с умывальником.

Желая растянуть мои проводы, Глеб Бокий вызвался проехать в моей компании по железной дороге пару станций, и мы с ним разговаривали о всякой ерунде. Поиски Блюмкина пока ни к чему не привели. А расшифровка беседы этого террориста с Троцким тоже не продвигалась. Потому Бокий коротал время, ожидая все-таки результатов от сотрудников СПЕКО.

После того случая с молнией на могиле вятичей в Горках, Глеб какое-то время обращался ко мне только на «вы» и по имени-отчеству. И я с трудом убедил его снова называть меня просто Вячеславом, хотя бы наедине. Когда мы уселись напротив друг друга за купейный столик, пристроенный у окна, поезд как раз тронулся. И Бокий спросил:

— Я вот только одного не понимаю, Вячеслав, в чем же будет состоять твоя работа в Сибири по коллективизации? Ты уже наметил себе какой-нибудь план действий?

Прежде, чем ответить ему, я покрутил ус, задумавшись. Ведь, на самом деле, никакого плана у меня не имелось. Потому ответил:

— Надеюсь, что втянусь во все эти вопросы уже на месте. Я, конечно, не агроном и не землеустроитель, но, что-нибудь соображу, наверное. Как я понимаю, сельское хозяйство — это организм весьма непростой. Потому и менять в нем что-либо следует все-таки осторожно. А нахрапом, как предлагают некоторые товарищи, можно только дров наломать. Потому сначала вникну в положение дел на местах, посоветуюсь там с руководителями, а потом уже и решать буду. А какие меры приму, так об этом сейчас преждевременно думать.

Глядя на Глеба Бокия, я размышлял, что до сих пор не до конца понимаю, искренний он мой союзник, или же все-таки ведет какую-то собственную игру? Возможно ли, что он просто действует в каких-то своих тайных интересах настолько виртуозно, что я даже и не замечаю, что вся искренность с его стороны — лишь игра, и не более? Но, какова тогда его истинная цель?

Тем не менее, внешне я демонстрировал ему полное доверие, как и он мне. Хотя корни его интереса к эзотерике и оккультизму мне до сих пор до конца ясны не были. Ведь во всем должен прослеживаться какой-нибудь мотив. Не просто же праздный обывательский интерес движет этим неординарным чекистом? Значит, мотивация его, скорее всего, весьма серьезна. Не даром же потом, насколько я помнил, даже немецкое Аненербе интересовалось исследованиями, проводимыми в отделе у Бокия? Те немцы вряд ли были дураками. Значит, какая-то серьезная подоплека под всеми этими его «увлечениями», возможно, имелась.

Быть может, Глеба интересует та же Шамбала, как способ заполучить абсолютную власть? Но, определенно судить об этом я не мог, поскольку это требовало и от меня погружения в его любимую тему. А я, конечно, занимался пока совсем иными вопросами. Так что надеялся я в плане выведения Бокия «на чистую воду» на то, что он и сам как-нибудь проявит себя, если обстоятельства сложатся должным образом. И меня в этой связи очень занимал вопрос о том, не перегрызутся ли мои заместители между собой, пока я буду в Сибири?

— О чем задумался, Вячеслав? — спросил Бокий, прервав паузу.

— Да так. Озабочен я тем, как вы тут без меня будете. Ты же не ладишь с Трилиссером, — констатировал я.

— Не стоит беспокоиться. Я тебя не подведу. Понимаю, что не до интриг сейчас. Постараюсь с Меером не конфликтовать, — заверил меня Глеб.

А я предупредил Бокия:

— Только, пожалуйста, не называй его так. Он почему-то стыдится, что ли, своего происхождения? Я не очень понимаю, почему? Но то, что он предпочитает, чтобы Михаилом Москвиным все его называли — так это точно.

Глеб посмотрел мне прямо в глаза и сообщил:

— Странноватый он человек, хотя и не глупый. Если сказать честно, Вячеслав, то, когда у меня случился конфликт с Трилиссером из-за финансирования экспедиции в Шамбалу, которою он мне зарубил вместе с Генрихом Ягодой, я под Меера начал копать. И, представь, накопал кое-что интересное. Например, четко прослеживается, что его сотрудники из ИНО злоупотребляли средствами, выделяемыми для поддержки революционной борьбы английских шахтеров. Я только не успел понять, насколько масштабное воровство там имело место. И было ли оно с попустительства Меера организовано или же за его спиной происходило? Доказательств его прямой причастности я не нашел, но, то, что воровство средств внутри ИНО имело место, не приходится сомневаться. А сейчас еще вот думаю о том, не связан ли этот Блюмкин непосредственно с Меером? С чего это террорист у Трилиссера на таком хорошем счету, что начальник ИНО его даже главным нашим резидентом в Стамбуле назначил? Так что у меня к Мееру вопросы имеются. Но, раз я тебе обещал, то задавать их ему сейчас не буду. Даже не намекну. Так что езжай спокойно. А мы тут справимся сами как-нибудь.

Вскоре Бокий вышел на пригородном полустанке, а мой начальственный поезд покатил дальше на восток, подминая под себя в ночи снег, падающий на рельсы в свете прожектора головного бронированного паровоза.

Как только Глеб Бокий покинул бронепоезд, ко мне в купе заскочила Эльза. И секретарша устроила мне такую бурную чувственную ночь, что даже под убаюкивающий мерный перестук колес на стыках рельсов заснуть не удалось. Лишь совсем под утро, когда растрепанная Эльза тихонько выскочила обратно в свое небольшое, но тоже одноместное купе, расположенное рядом и предназначенное для адъютанта царского генерала, я все-таки провалился в сон.

Мне опять снился ангел, которого я тут же спросил:

— А ты, брат, случайно не Люцифер?

На что он расхохотался, заявив:

— До чего же вы, люди, ограниченные существа! Вот в вашей популяции сколько особей насчитывается? Миллиарды, не так ли? А почему же, по-вашему, нас должно быть так мало, что вы и знаете всего имен двадцать из всех мифов, легенд и преданий, которые дошли до вас из глубины времен? Ведь нас тоже много! Неужели же вы думаете, что гораздо более древняя цивилизация, которая расселилась не только в привычном вам космосе, но и в параллельных мирах, состоит всего лишь из нескольких десятков особей? Это же противоречит здравому смыслу! Вы сами, вернее ваши предки, напридумывали себе этих сказок про падшего ангела Люцифера и про справедливых архангелов Михаила и Гавриила. И с тех пор веками следуете этим нелепым выдумкам, веря в них, словно то и есть истина, а не искаженные отголоски каких-то событий другого мира, которые люди даже не могли правильно интерпретировать, придумав мифы в меру своего понимания. А все оттого, что вы не знаете о нашей цивилизации почти ничего. Лишь иногда какие-то отрывочные сведения просачиваются в ваш мир от таких людей, вроде тебя, которых мы выбираем в качестве ключевых фигур ради изменения потока событий. Но, те ключевые фигуры, которые разглашают тайну, перестают быть ключевыми. Если в процессе эксперимента сведения о нас просачиваются в ваш мир, то мы прекращаем сотрудничество, а ключевая фигура погибает. Эксперимент должен оставаться чистым.

— Угрозу понял. Тайну не выдам, не беспокойся. Я хорошо представляю себе, что такое допуск высшего уровня. Так что можешь рассказать мне о своей цивилизации, — сказал я.

Он пообещал:

— Расскажу, когда в этом будет целесообразность. А сейчас о деле. В целом, я пока доволен ходом эксперимента. Вектор развития истории ты уже сдвинул. Теперь будь готов к турбулентности. Поток исторических событий сопротивляется при смещении и легко может захлестнуть. Все твои навыки за последнее время выросли на десять процентов, потому у тебя есть потенциал для преодоления грядущих трудностей. Дополнительная помощь будет поступать по мере необходимости…

В этот момент я проснулся из-за того, что солнечный луч, упавший сквозь окошко-иллюминатор, которое я не задраил на ночь и даже не завесил шторкой, ударил мне прямо в глаза. Я встал с мягкого дивана и выглянул наружу. Утреннее зимнее солнце всходило на безоблачное небо, а вокруг распростерлись замерзшие поля, накрытые искрящимся снегом. Там властвовал лютый январский мороз, а в штабном вагоне было тепло и уютно. Когда я привел себя в порядок после сна, выйдя из генеральского купе, уже вовсю наступил новый день.

Сидя за столиком для стенографистки в передвижном штабном кабинете, Эльза делала вид, что ничего особенного ночью не происходило. Она лишь мило улыбнулась мне в то время, когда разбирала и чистила свой револьвер. А лучи утреннего зимнего солнца косо ложились на большую карту страны, повешенную на перегородку роскошного штабного вагона поверх панели из красного дерева. И я смотрел на пройденный маршрут, заботливо отмеченный начальником поезда маленькими красными флажками, наклеенными на булавки и воткнутыми в карту в местах тех станций, которые мы уже проехали. Судя по этим флажкам, бронепоезд, двигаясь без остановок всю ночь напролет, довольно быстро для этого времени преодолевал простор.

Над картой под самым потолком висел небольшой портрет Сталина. И, глядя на него, я задумался о роли ключевых фигур. Это выражение, приснившееся мне, сказанное мне во сне ангелом, до сих пор не выходило из головы. Действительно, получалось, что отдельные личности влияли на исторический процесс очень серьезно. Взять того же Иосифа Виссарионовича. Чем не ключевая фигура? Ведь от него зависит настолько многое, что, кажется, что без него все пойдет наперекосяк и даже рухнет. Его личная мера ответственности за развитие событий чрезвычайно велика.

Но, во сне, как мне казалось, ангел имел в виду все-таки немного другое. Та ключевая фигура, о которой им говорилось, по мысли экспериментатора должна была переломить намечающуюся тенденцию в развитии исторического процесса. То есть, получалось, что, будучи ключевой фигурой в руках этого экспериментатора ангельского вида, я должен буду каким-то образом Сталину противостоять, идти ему поперек, так, что ли? Но, мне этого совсем не хотелось.

Возможно, я желал немного подкорректировать устремления генсека, посоветовать ему что-нибудь полезное, чтобы он не наломал таких дров с коллективизацией, индустриализацией и чистками, как в моей прошлой жизни. Я искренне хотел вылечить его больную руку, чтобы он сделался чуть добрее и покладистее. Но, действовать ему наперекор я не собирался, отлично понимая, что, несмотря на все ошибки, Сталин пытается сделать Советский Союз лучше и сильнее. Он старается, как может, как умеет, как позволяют обстоятельства, в конце концов. И я ему, конечно, не враг. Потому я терялся в догадках, как смогу выкрутиться из того трудного положения, в которое меня поставил экспериментатор ангельской внешности из сна. Если, конечно, все эти мои странные сны имеют под собой какую-то реальную почву, а не являются плодом моего собственного воображения, например, как побочный эффект после переселения моей души в тело Менжинского?

Нижний Новгород бронепоезд миновал, когда я еще спал. И теперь мы приближались к Казани. А я уселся за большой штабной стол и задумался о том, что еду, фактически, один. Никакую команду, которую можно было бы взять с собой в эту поездку, я не собрал. Не успел привлечь к работе над темой коллективизации ни видных ученых-агрономов, ни специалистов по юридическим вопросам, связанным с отведением земель и землепользованием, ни даже каких-либо серьезных соратников, на которых мог бы положиться. Кроме Эльзы, разумеется. Но, она не в счет, поскольку помочь мне в сельскохозяйственных вопросах вряд ли сможет.

Солнце по-прежнему падало внутрь сквозь круглые окошки-иллюминаторы, которые, обычно, устанавливают на кораблях. И, если дать волю воображению, то казалось, что бронепоезд не едет, а плывет по бескрайнему белому заснеженному простору, словно ледокол, ломающий льдины с перестуком рельсовых стыков. Невольно я разглядывал и Эльзу, сидящую за своим столиком, оборудованным не только обычной пишущей машинкой и специальной для стенографирования, но и аппаратурой связи в виде телеграфного аппарата, позволяющего принимать и отправлять телеграммы прямо из поезда. Как раз в этот момент моя секретарша с сосредоточенным видом принимала какие-то сообщения, просматривая с интересом телеграфную ленту, отрывая от нее кусочки и тут же приклеивая их канцелярским клеем на бланк. Потом она дешефровывала текст с помощью специальной таблицы и только затем печатала готовое сообщение. Вскоре она встала со своего места и подала мне лист, сказав:

— Вячеслав Рудольфович, вам телеграмма от товарища Сталина.

Пробежав небольшой текст глазами, я улыбнулся: «Вскрыли сейф Свердлова. Все в точности, как вы сказали. С этого дня входите в Политбюро кандидатом. В газетах будет опубликовано. Желаю удачной поездки». Генсек, похоже, еще раз уверился в моей преданности, раз я не обманул его насчет сейфа, потому и проявил такую благожелательность, даже телеграмму послал.

Едва я дочитал сообщение, как в передвижной штаб вошел начальник поезда, лично выполняющий для меня обязанности проводника. Это был человек немолодой, проживший больше полувека и повидавший жизнь еще в царское время, с усами по нынешней сталинской моде, одетый в темно-синюю железнодорожную форму, утвержденную в 1926 году Наркоматом путей сообщения, с перекрещенными топором и якорем светлого металла на петлицах из красной эмали и на кокарде фуражки с лакированным козырьком. К своему стыду, я даже не запомнил, как его зовут, настолько был увлечен разговором с Бокием, когда проходила посадка. Теперь же начальник поезда интересовался, не желаю ли я откушать. Так он и произнес. И в этом его старорежимном слове «откушать» словно бы слышался отзвук тех лет, когда этот же железнодорожник обслуживал еще генералов и аристократов царской поры.

Впрочем, идея подкрепиться показалась мне весьма своевременной, поскольку завтрак я проспал. И вскоре по распоряжению поездного начальника откуда-то из другого вагона два повара в характерной белой одежде с колпаками на головах прикатили целую этажерку на колесиках полностью уставленную едой, от которой исходили аппетитные ароматы. Естественно, аппетит разыгрался. И я, разумеется, пригласил для компании к своему столу Эльзу, велев подать нам с секретаршей трапезу на двоих. Часы показывали половину двенадцатого. Так что для завтрака было несколько поздновато, а для обеда — рановато. Хотя, судя по обилию еды, трапеза больше напоминала все-таки обед.

Пожелав приятного аппетита, я спросил Эльзу:

— Не напомнишь ли, как зовут начальника поезда?

Она подняла на меня свои зеленые глазища, оторвав взгляд от тарелки с вкуснейшим омлетом, сдобренным сыром и посыпанным свежей зеленью, и ответила:

— Яков Степанович Магницкий.

А я задал еще один вопрос:

— Может быть, ты знаешь и то, почему у железнодорожников на эмблеме скрещенные топор и якорь?

И она ответила вполне обстоятельно:

— Топор означает, что железнодорожники прокладывают пути сквозь леса, а якорь — что поезда минуют и водные преграды по мостам или на паромах.

Эта женщина знала много чего. Эрудиции ей вполне хватало для служебных обязанностей. Да и должность секретарши большого начальника, видимо, требовала владения многими вопросами, а не только искусством соблазнения. Ведь по службе, если смотреть объективно, не принимая во внимание нашу с ней порочную связь, Эльза исполняла все очень четко. Про нее с уверенностью можно было сказать, что жила она своей работой и интересами своего начальника, отдавая этому служению всю себя без остатка. И пусть она всего лишь женщина, но с ней я чувствовал себя надежно защищенным. Глеб Бокий сказал мне как-то не то в шутку, не то всерьез, что Эльза легко попадает из револьвера белке в глаз с полусотни метров. И я почему-то не сомневался в этом.

После трапезы начальник поезда сообщил, что в Казани будет сделана остановка из-за технической необходимости пополнить запасы воды, угля и продуктов. Ведь на бронепоезде, помимо нас с Эльзой, размещались больше сотни человек. И большинство из них не были железнодорожниками, а составляли роту охраны из Дивизии особого назначения имени Дзержинского при Коллегии ОГПУ СССР. Эти воины свое дело знали. Многие прошли и Первую мировую, и Гражданскую, показав себя в деле прежде, чем им доверили служить в этом подразделении особого назначения. Артиллеристы и пулеметчики постоянно дежурили в бронебашнях. А командиры вели наблюдение за обстановкой круглосуточно.

Мы остановились на запасных путях, но недалеко от вокзала. Узнав, что поезд будет стоять довольно долго, больше часа, я решил немного пройтись, а Эльза составила мне компанию. Ведь никто же здесь не знал о моем приезде. Поездка проходила в режиме секретности. Это власти в Сибири были предупреждены, что прибудет Менжинский, а здешним из Москвы просто сообщили, что такой-то специальный литерный поезд проследует транзитом из Москвы дальше на восток вне расписания. Казанскому железнодорожному начальству из столицы приказали обеспечить отсутствие помех в движении, не уточняя, кто на этом поезде едет, или же на нем просто перевозят что-нибудь важное и ценное. Так что я сохранял инкогнито. И все равно, с точки зрения обеспечения собственной безопасности, наверное, решение покинуть свою передвижную крепость было опрометчивым поступком. Просто мне сильно захотелось размять ноги и взглянуть поближе на монументальное здание вокзала со шпилем посередине, построенное в конце 19-го века.

Выходя наружу, я подумал, что, в сущности, никакой опасности в том, чтобы немного прогуляться в компании Эльзы по вокзалу и возле него, нету. Сейчас середина дня, вокруг людное место, да и люди все свои, советские. Но, я немного не учел местный колорит. На вокзале со всех сторон нас окружала толпа ожидающих поезда с мешками, с большими сумками, с корзинками и с чемоданами. Многие стояли возле своих вещей, или даже сидели на них, а те, кому повезло больше, заняли места на деревянных скамейках, которых не хватало и на половину пассажиров, стремящихся уехать куда-то из Казани.

Мороз здесь был не слишком сильный, а небо оставалось ясным. Но, народ, скопившийся на вокзале и вокруг него в связи с задержкой движения в расписании поездов, вызванной приоритетным перемещением нашего бронепоезда, выглядел в массе своей недовольным, мрачным и убогим. Женщины и мужчины, ожидающие свои поезда, одетые в дорогу кто во что горазд, в основном, в подшитые и с заплатками черные пальто или в старые серые шинели, обутые в подвязанные расклеившиеся ботинки или в сношенные почти до дыр сапоги, смотрели на нас, чистых и ухоженных москвичей, с плохо скрываемой завистью на грубых неулыбчивых лицах, обрамленных у многих давно нестриженными и немытыми волосами, выбивающимися из-под теплых шапок и платков.

А на привокзальной площади бойко шла торговля. Многочисленные лавки нэпманов предлагали отъезжающим недорогую еду, вроде баранок, вяленой рыбы или соленых огурцов, и различные вещи, полезные в дороге: от несессеров с полным набором предметов для бритья, до новеньких прямоугольных чемоданов из фанеры, оклеенных чем-то вроде дерматина, и с накладками по углам, сделанными из толстой кожи. Чумазые мальчишки продавали газеты, а бабульки, одетые в какую-то многослойную рванину, торговали пирожками разных видов.

Ни одного милиционера я почему-то на привокзальной площади не заметил. Хотя такой стратегически важный объект, как вокзал, вроде бы, милиция должна была патрулировать круглосуточно. Попались на глаза лишь два дворника, которые явно не справлялись с многочисленным мусором, хотя и орудовали метлами без остановок. На привокзальной площади выстроились повозки с извозчиками, которые использовались вместо такси. А вот автомобилей, в отличие от Москвы, почти не было.

Видимо из-за того, что присутствие милиции не замечалось, перед вокзалом и внутри него шныряли разные подозрительные типы, вроде бродяг солидного возраста, забулдыг возраста среднего или же совсем юных беспризорников. И все эти асоциальные элементы, разумеется, высматривали добычу, искали, чем бы поживиться. Когда мы с Эльзой уже пошли обратно, нас начали брать в клещи двое чернявых парней лет по двадцать пять на вид. Один был в старом пальто, а другой — в шинели.

Я заметил их возле ларька с чемоданами. Оба парня возникли, словно бы, из ниоткуда. Когда мы с Эльзой рассматривали ассортимент у торговцев чемоданами, они появились внезапно, стояли рядом и смотрели на нас. А потом они пошли за нами, причем, вроде бы, врозь. Один из них, одетый в пальто, все время держался слева, а другой, в шинели, — справа. Они сразу не приближались к нам, но явно шли параллельно, посматривая в нашу сторону косо. Подозрения мои окрепли, как только я заметил, что друг другу эти типы делают какие-то знаки пальцами, словно глухонемые. Но, то не были обычные знаки из азбуки жестов глухонемых, а какие-то иные, которые я не мог интерпретировать.

Возможно, я был чересчур подозрителен, но и Эльза заметила неприятных сопровождающих одновременно со мной. И я обратил внимание, как пальцы ее правой руки элегантно скользнули в черную дамскую сумочку, подвешенную на ремешке через плечо, внутри которой покоился револьвер. Я тоже не был безоружен, имея в кармане пальто готовый к стрельбе «Браунинг». Но, на вокзале парни и не думали нападать. Они просто вели нас, следя за нами алчными глазами, словно охотники, увидевшие дичь. Впрочем, между зданием вокзала и бронепоездом нам предстояло преодолеть через железнодорожные пути довольно приличное расстояние метров триста, не меньше, где уже кончались перроны и не было народа. И там мы, конечно, останемся с преследователями наедине.

Существовал очень простой выход из этой ситуации. Ничто не мешало мне подойти к главному милицейскому посту, расположенному внутри вокзала, чтобы попросить содействие. А то, что местные милиционеры халатно относятся к своим обязанностям, предпочитая не патрулировать на морозе, а отсиживаться в тепле вокзального помещения, совсем не значит, что милиции на вокзале недостаточно. Просто милиционеры ходят внутри вокзала. Либо же я мог подойти к коменданту, чтобы из его кабинета вызвать свою охрану с бронепоезда. Или же мне просто надо было добраться до любого телефонного аппарата, чтобы позвонить в местное отделение нашего ведомства, и сотрудники оперативной группы приехали бы на вокзал.

Но, ничего этого я делать не хотел, поскольку не желал обнаруживать собственное присутствие. Раз уж решил побыть здесь инкогнито, то буду уже играть роль до конца. Может и не рискнут напасть эти парни, кто их знает? А если и нападут, то отобьемся. Так я решил. Разумеется, я рисковал, но почему-то желание проверить Эльзу в деле, как телохранителя, не давало мне покоя. А ситуация как раз складывалась подходящая. И я зачем-то очень хотел убедиться, не соврал ли Бокий насчет меткой стрельбы моей секретарши. Какое-то непонятное любопытство распирало меня, заставив забыть элементарные правила безопасности.

Не знаю, что на меня нашло, наверное, нездоровая страсть захлестнула с головой, но этот риск возбуждал меня. И я внимательно следил не только за преследователями, но и за реакциями Эльзы. Достаточно коротко стриженная, в большом зеленом берете поверх своих черных волос, едва тронутых сединой, и в зеленом пальто, напоминающем покроем шинель, только приталенную сильнее обычной, с прямым носом и с большим чувственным ртом над достаточно широким подбородком, эта женщина отнюдь не выглядела эталонной красавицей. Она даже не носила никаких украшений. Но, было в Эльзе нечто такое, что тянуло меня к ней просто неудержимо, вопреки любому здравому смыслу. Это чувство даже нельзя было назвать любовью, скорее, между нами имелась та животная страсть, которая возникает между двумя сильными хищниками, самцом и самкой, в дикой природе. Потому, наверное, мне так хотелось посмотреть, как эта моя самка расправляется с добычей.

И совсем скоро такая возможность представилась. Едва мы отошли от вокзала и пошли по путям в сторону своего поезда вдоль каких-то товарных составов, из-за которых наш бронепоезд, стоящий подальше, совсем не просматривался, как парни резко приблизились. Здесь между вагонами уже никого, кроме нас и наших преследователей, не было. Они по-прежнему не нападали, видимо ждали, пока мы отойдем немного подальше от вокзала. Но, оба заметно приблизились, следуя теперь всего в нескольких шагах позади нас. Эльза не стала ждать развития событий, обернувшись и резко спросив первой:

— Почему вы за нами идете? Что вам нужно?

— Гоните деньги, отдайте сумочку и пальто снимайте оба! Тогда не убьем, — зловещим скрипучим голосом проговорил парень, одетый в шинель.

Сказав так, он потянул из-за пазухи пистолет. А второй грабитель начал доставать самый настоящий кинжал длиной сантиметров тридцать. Вот только они не учли реакцию Эльзы. Парня, вооруженного пистолетом, она мгновенно прикончила, выстрелив ему в грудь прямо через свою сумочку. Второй же оцепенел на миг от неожиданного выстрела женщины, не ожидая ничего подобного от этой не очень молодой гражданки, одетой в зеленое под цвет ее больших выразительных глаз. Потому у моей секретарши было время, чтобы вытащить свой револьвер из продырявленной сумки на свет и спокойно всадить вторую пулю точно в переносицу бандиту, вооруженному кинжалом.

Все произошло настолько быстро, что я не успел произнести ни слова, как все уже было кончено. Оба грабителя лежали мертвыми между вагонами. И мне не оставалось ничего, как проговорить с упреком:

— Зачем же ты поубивала их обоих? Кого же мы теперь будем допрашивать?

— Ой, простите, Вячеслав Рудольфович, я даже не подумала об этом. Просто привычка такая, стрелять первой, — пробормотала она, потупив свои блудливые глазки.

А «Наган» в ее руке все еще продолжал дымиться. От убитых пахло порохом, кровью и мочой. И в этот момент мне очень хотелось взять Эльзу прямо там, притиснув ее к стенке вагона на месте убийства незадачливых преступников, случайно напоровшихся на опаснейшую хищницу, скрывающуюся под личиной безобидной гражданки в зеленом пальто. Но, ничего такого я позволить себе не мог, потому что на звуки выстрелов, ловко перелезая под вагонами товарняков и перепрыгивая через сцепки, уже спешили мои многочисленные охранники со стороны бронепоезда.

Эльза оставалась невозмутимой. Спрятав револьвер в свою простреленную сумочку, она достала папиросу, подожгла ее с помощью бензиновой зажигалки в серебряном корпусе с логотипом «IMCO», явно где-то экспроприированной, и закурила. Когда подбежали наши бойцы, она так и стояла между вагонов, глядя на трупы и стряхивая на них табачный пепел своими тонкими, но сильными пальцами. Ко мне с пистолетом Маузера в руке подскочил возбужденный командир воинов-дзержинцев. Он не успел ничего сказать, как Эльза обратилась к нему первая.

Женщина проговорила спокойно и четко, указывая на убитых:

— Они покушались на товарища Менжинского. И я их застрелила.

Скомандовав бойцам оцепить место и организовать охранение, командир воскликнул:

— Черт! Целых два трупа!

Взглянув на меня, тут же, все-таки, добавил:

— Простите, товарищ Менжинский, не сдержался. Не каждый день такое увидишь, чтобы женщина могла вот так…

— Я еще и не такое могу, — улыбнулась Эльза его словам, пуская дым ртом.

А я дал командиру своих дзержинцев с какой-то непролетарской фамилией Корольчик задание разобраться с происшествием, но не допускать огласки. Публичный скандал мне устраивать совсем не хотелось. Мое присутствие на месте происшествия надлежало сохранить в тайне. В целях конспирации я поручил Корольчику сообщить местным властям, что покойными было совершено нападение на часового.

Я понимал, что бандиты, похоже, расплодились у вокзала с молчаливого попустительства местной милиции. И сотрудникам ОГПУ Казани теперь предстояло много работы по выявлению виновных в этой халатности. Соответствующее распоряжение им будет направлено в ближайшее время. Выдав необходимые указания, я собирался вернуться в вагон, позвав с собой и Эльзу. Но, она все стояла над убитыми, словно зеленоглазая пантера, охраняющая дичь, загнанную только что. Закончив курить, она подняла кинжал, выпавший из рук одного из налетчиков, и рассматривала его.

— Хорошая сталь, булатная, — проговорила она, глядя на переливы муара на остром лезвии под лучами холодного январского солнца.

Моя секретарша все еще стояла там, когда я уже решительно пошел в сторону своего штабного вагона. Корольчик уже сбегал позвонить к вокзальному коменданту. И вскоре должны были подъехать местные чекисты, которые займутся расследованием засекреченного дела «о нападении на часового литерного поезда». А я не собирался светиться, скрывшись внутри бронепоезда.

Для меня инцидент был исчерпан. Но, после всего случившегося, осталось стойкое неприятное ощущение, словно вляпался в дерьмо. Вроде бы все закончилось хорошо, нападавшие ликвидированы, и чекистами будет проведено расследование. Но, пережитый стресс все-таки еще не рассосался. Я хоть и имел за плечами многолетний стаж оперативника, повидавшего всякое в девяностые, вот только убийства всегда вызывали неприятные чувства. Особенно, когда все это происходило прямо рядом, можно сказать, что перед самым носом! Пожалуй, это время не менее жестокое, чем те девяностые. И я еще раз только что убедился в этом. Окажись эти двое бандитов не обыкновенными грабителями, любителями легкой наживы, а профессиональными убийцами, они могли бы застрелить нас с Эльзой, не подходя вплотную. Так что риск погибнуть имелся немалый. Вот она, наверное, та самая турбулентность, о которой я услышал в своем сне!

Как бы там ни было, а я почувствовал себя вымотанным. Какое-то нехорошее предчувствие захлестнуло меня. Заперев дверь изнутри и распахнув настежь иллюминатор в своем бронированном купе, я какое-то время дышал морозным воздухом, успокаиваясь. Потом решил принять душ. Мое привилегированное положение большого начальника позволяло пользоваться туалетной комнатой на любой стоянке. Раздевшись, я стоял под теплой водой, подающейся из железнодорожного «титана», не в силах пошевелиться, и смотрел, как вода, стекая с меня, уходила в дырку в полу небольшой душевой кабинки. С наслаждением помывшись, я вытерся насухо и, открыв свой чемодан, достал оттуда чистое белье, переодевшись. Только после этого я и почувствовал некоторое облегчение.

Пока мылся, слышал, как хлопнула дверь в соседнем купе. Значит, Эльза тоже вернулась. Но, разговаривать с ней мне не хотелось. Я не желал прямо сейчас обсуждать происшествие. Одутловатые мерзкие рожи убитых все еще стояли перед моими глазами. Одеваясь, я почувствовал, что поезд тронулся. Одевшись в черный костюм-тройку и нацепив на ноги лакированные туфли, я покинул купе, пройдя в штабной кабинет-салон.

Там как раз суетился начальник поезда, который, в ответ на мой удивленный взгляд, сообщил, что приближается время обеда. Он, действительно, накрывал на стол, застелив его белой скатертью и расставляя поверх нее фарфоровые тарелки, раскладывая серебряные ложки, вилки и ножи. Сзади пахнуло знакомым запахом папирос. Это неслышно со стороны своего купе подкралась Эльза. И я даже вздрогнул от того, что она на миг показалась мне самой настоящей пантерой, а не обыкновенной женщиной. Впрочем, разогнавшись, поезд уже так стучал на рельсовых стыках, что ничего удивительного в том, что я не услышал ее шаги, не было.

На стоянке в Казани из-за происшествия мы потеряли слишком много времени. Когда сели обедать, день за иллюминаторами бронепоезда уже угасал. К тому же, небо снова заволокло тучами. И вскоре вокруг нас в сумраке угасающего короткого зимнего дня бушевал настоящий снежный буран. Но внутри было по-прежнему тепло. Начальник поезда и его подчиненные добросовестно выполняли свою работу, создавая весь этот передвижной железнодорожный уют.

Мы катили дальше на восток и одновременно поглощали пищу. Но, разговаривать мне с Эльзой по-прежнему не хотелось. А кому хочется разговаривать за обедом с убийцей? По этому поводу внутри меня боролись противоречивые чувства. С одной стороны, я понимал, что она действовала правильно с точки зрения телохранителя. Но, принять то, что эта милая зеленоглазая женщина умеет убивать людей настолько хладнокровно, я сходу не мог. И это противоречие заставляло меня есть молча. Потому что я не знал, что сказать ей. И она, похоже, почувствовала мое смятение.

Позвав начальника поезда, Эльза спросила его:

— Нет ли у вас тут какой-нибудь музыки? А то уныло как-то, словно на похоронах.

Яков Степанович Магницкий отнесся к ее просьбе с пониманием. Притащив откуда-то граммофон с большим медным раструбом, он поставил какую-то пластинку, закрутил ручку, и из нехитрого аппарата с треском тихонько, едва перекрывая колесный стук, заиграла мелодия вальса «На сопках Манчжурии» времен русско-японской войны. Бодрости это не прибавило. Так мы и отобедали молча под грустный вальс. Какое-то нехорошее предчувствие по-прежнему тяготило меня. Дорога в Сибирь начиналась невесело. Я не знал конкретно, чего еще следует ждать и от кого, но понимал, что неприятности лишь начинаются.

За чаем неожиданно поймал себя на мысли, что снова смотрю на Эльзу, ни как на убийцу, а как на женщину. Видимо, наелся, вот на баб и потянуло. А обед подали сытный, с ухой из осетрины на первое и с бифштексом на второе. И откуда только они берут все эти разносолы в голодной стране? Впрочем, элита всегда питается лучше, чем простые трудящиеся. Даже в стране трудящихся.

Эльза снова потянулась за папиросой. Она прибывала в неведении, что курить я бросил. Пришлось сказать. Она удивленно подняла на меня свои глаза. И я вновь не смог от них оторваться. Ее глаза казались волшебными. Они блестели, словно подсвеченные изнутри. В ее волосах сверкала золотая заколка с красным камнем, а на шее, в вырезе бархатного зеленого платья висел кулон в виде сердца на золотой цепочке. Само платье явно было вечернее и дорогое. Раньше я, пожалуй, такой ухоженной Эльзу не видел. На Лубянке она всегда играла при мне роль солдата в юбке, а тут явно старалась показаться элегантной дамой, осознающей себя чуть ли не совершенством. Трудно даже было сказать, кого она мне больше напоминала из известных революционерок? Инесса Арманд или Александра Коллонтай? Едва ли. Но точно не Анка-пулеметчица и не Землячка.

Мы закончили совместную трапезу. Начальник поезда убрал со стола и ушел куда-то. И вдруг Эльза заговорила о таком, чего я услышать прямо сейчас от нее не ожидал:

— Вас, Вячеслав Рудольфович, наверное, обидело немного, что я так быстро застрелила этих бандитов, что даже с вами не посоветовалась? Так для меня это самое привычное дело стрелять быстрее, чем подумаю. Это что-то звериное во мне сидит. Я в первый раз человека застрелила еще в Петрограде в семнадцатом, когда принимала участие в штурме Зимнего дворца. Тогда матросы наши революционные дали мне «Маузер». Ну я и шмальнула в юнкера. Совсем молодой он был, почти мальчишка, а целился прямо в меня из винтовки. Что оставалось делать? Вот и убила его. Первый раз мне плохо сделалось от вида смерти. Но, потом быстро привыкла. Ведь Гражданская началась. И повсюду людей убивали. Время такое было тогда. И я в тот год экспроприациями занималась вместе с отрядом матросов. А в восемнадцатом назначили меня товарищи военным комиссаром Особого отряда. Мы хлеб изымали. По избам крестьянским ходили. План по продразверстке выполняли. Стреляли в нас. Засады делали. Ну и мы стреляли. Я со всеми бойцами наравне была. Стрелять за тот год научилась хорошо. Понимала я, что от этого умения моя жизнь зависит. Многих вокруг убили моих товарищей. А я уцелела. Повезло, наверное. Стреляла я всегда первой. Влезала во все заварухи. Не боялась смерти. Потому направили меня в Особый отдел ВЧК. Там тоже все время в перестрелках участвовала. Враги меня всерьез не воспринимали, не ожидая, что женщина сумеет выстрелить точно. А я могла. Это для врагов неожиданностью было. Бурная в те годы у меня жизнь получилась. Одни приключения. В двадцатом я на Юго-Западном фронте воевала, а с двадцать второго года получила должность заместителя начальника Подольской ГубЧК. Там все меня боялись. Ходили слухи уже о моем хорошем владении оружием и о моей везучести. Сотрудников у нас не хватало. И я там сама врагов арестовывала. Сама тройки собирала из наших инвалидов, раненых на войне сильно. Сама и судила, а инвалиды только подписывали мои решения. И расстреливала я тоже сама. Все тогда приходилось мне самой делать: и следователем быть, и судьей, и палачом работать тоже. Мне даже дали кличку подпольную «Тигрица». Но, чего только не сделаешь во имя революции, если предан ей всем сердцем! А я такая! И вам я всем сердцем предана, Вячеслав Рудольфович!

Воспользовавшись тем, что никого, кроме нас, в помещении передвижного штаба не было, я обнял Эльзу, а она тут же обвила руки вокруг моей шеи. И мы с ней слились в долгом поцелуе. А потом я увлек секретаршу за собой в купе, где мы вдвоем снимали стресс друг другу с помощью любовных упражнений в разных позах. А она, надо сказать, проявила себя очень опытной в подобных делах. И я убедился, что все слухи о том, что в двадцать первом веке женщины опытнее, чем в старые времена, являются выдумкой. Эльза только что убедила меня в обратном. Когда мы уже лежали с ней в обнимку, отдыхая после очередного безумного любовного приступа на моем генеральском диване, я взял ее руку в свою и внимательно рассматривал длинные пальцы этой женщины, которые казались нежными с виду, но способны были причинять смерть решительно и быстро, в чем я тоже воочию убедился сегодня.

Забыв на какое-то время обо всем на свете, мы с Эльзой вернулись к действительности, как только раздались звонки со стороны телеграфного аппарата. И, застегивая на ходу свое зеленое бархатное платье, надетое наспех без нижнего белья, Эльза выскочила от меня, чтобы принять очередную телеграмму. Пока Эльзы на рабочем месте не было, информации уже поступило столько, что бумажная лента не только вывалилась на пол, но и собралась в приличную кучу, которую секретарше предстояло срочно разбирать. А звонками аппарат сигнализировал о том, что запас ленты кончается, и необходимо поставить новую катушку.

Пока она возилась с капризным аппаратом, я неторопливо привел себя в порядок и, усевшись за большим штабным столом, снова разглядывал свою секретаршу, занятую привычной работой. В тот момент я думал о том, что, наверное, настоящий чекист и должен быть таким, как она: фанатично преданным делу революции, бесстрашным, решительным и смертельно опасным для врагов. Эльза старалась во всем соответствовать образу честной и беспощадной революционерки. И у нее, надо сказать, получалось это получше, чем у многих других. Во всяком случае, в своей непримиримости по отношению к политической контре и к обычным бандитам она была вполне искренней, не допуская никаких компромиссов с врагами. Разговор с ними у нее был коротким: пули вместо слов.

Пока я наблюдал за Эльзой, она уже напечатала и выдала мне расшифрованную телеграмму весьма неожиданного и неприятного содержания:

«Срочно. Менжинскому от Бокия. Троцкисты устроили тихий мятеж и неповиновение внутри ОГПУ, к ним примкнули сторонники Ягоды. Они неуправляемы. Я укрепился в штабе на телеграфе. Ежов хочет арестовать Трилиссера с санкции прокурора и с одобрения партии. Вас собираются ликвидировать по прибытию в Сибирь. Блюмкина мы пока не взяли, возможно, что он организовывает все беспорядки. Немедленно возвращайтесь».

Конечно, Глеб являлся самым увлеченным эзотериком из всех, с кем мне до этого доводилось общаться. Я понимал, что в моем лице он нашел не только терпеливого слушателя всех его бесконечных эзотерических историй и мистических рассуждений, но и того, кто сумел его по-настоящему заинтриговать. Ведь я отлично запомнил его удивленные глаза в тот момент, когда из моего пальца выскочила молния на древнем кургане вятичей, куда он сам меня и привел. Возможно, Глеб мне и предан в какой-то степени. Но, можно ли доверять его оценке ситуации полностью? Не сгущает ли он краски?

Вот только и другие телеграммы лишь подтверждали тревожные вести от Глеба Бокия. Все происходящее напоминало мне какой-то старый фильм, внутри которого я вдруг очутился, причем в главной роли, не зная, при этом, ни текста, ни сценария. Если развитие событий мне еще недавно казалось предсказуемым, то теперь, с этой поездки в Сибирь вместо Сталина, я явно свернул с понятного мне течения истории. И куда она повернет дальше, я с этого момента уже не имел ни малейшего представления и не знал, что делать, сидя в задумчивости над бумажными листами с расшифрованными телеграммами, разложенными на столе.

Тут неожиданно вмешалась Эльза, которая, разумеется, тоже прочитала все эти тревожные телеграммы, причем первой:

— Положение опасное, Вячеслав Рудольфович. Они хотят вас убить.

— Кто хочет? — переспросил я.

— Троцкисты, как я полагаю, — ответила женщина. И тут же добавила:

— Вам нельзя ехать в Сибирь. Я чувствую там ловушку.

«Вот еще одна ясновидящая нарисовалась», — подумал я, спросив:

— А как ты относишься к Бокию?

— Спокойно. Он немного с придурью, но вас очень уважает. Он плохого не сделает, не предаст, — ответила она уверенно.

— Ты правда так думаешь? — еще раз спросил я.

И она кивнула. А мне нужно было принимать решение. Вызвав начальника поезда нажатием кнопки звонка, я приказал ему:

— Остановите поезд и начинайте движение в обратном направлении. Мы немедленно возвращаемся в Москву.

Вскоре бронепоезд снизил скорость. И на какой-то станции, кажется «Татарский Тракт», мы остановились. Ранний январский вечер уже давно вошел в свои права, и вокруг, в темноте простора раскинувшихся во все стороны полей, по-прежнему бушевала непогода. В свете единственного фонаря, подвешенного над входом небольшого станционного домика, вьюга крутила снежные хлопья. А я смотрел на это и молчал, пребывая в мрачном настроении. Пожалуй, в такой неопределенной и вместе с тем угрожающей ситуации я здесь еще не оказывался. Крутя в пальцах простой карандаш, и делая вид, что отмечаю им что-то на тревожных телеграммах, которые продолжали приходить, я пытался анализировать ситуацию, но никакого определенного выхода из сложившегося тупикового положения пока не находил.

В Москве явно происходило что-то нехорошее, очень напоминающее мятеж. Из телеграмм разных подразделений ОГПУ следовало, что на многих столичных предприятиях троцкистами объявлена всеобщая забастовка, а военные не желают разгонять бастующих и митингующих. Во всяком случае, начальник Штаба РККА Михаил Тухачевский проигнорировал приказ наркомвоенмора Ворошилова. А начальник академии имени Фрунзе Роберт Эйдеман, сделавший карьеру из латышских стрелков, и вовсе отказался предоставить для выполнения этой задачи своих курсантов.

В Московском военном округе ситуация выглядела не лучше. Командовавший столичным округом Борис Шапошников как раз болел, а его заместитель, брат Валериана Куйбышева Николай, ничего толком быстро организовать не мог. Когда он вышел к бойцам, те не давали ему говорить, скандируя лозунги за свободу Троцкого, не желая выполнять приказы о разгоне рабочих, поддерживавших троцкистов. И положение складывалось просто отчаянное, осложненное тем, что и половина аппарата ОГПУ тоже саботировала приказы, ведь там до сих пор находилось немало сторонников не только Троцкого, но и Ягоды, которых я не успел вычистить за столь короткий срок. Как мне докладывали телеграммами начальники отделов, сохранявшие пока лояльность, многие сотрудники выражали недовольство и открыто говорили, что не желают участвовать во всем этом бардаке. Правда, никаких действий пока не предпринимали, а лишь молчаливо бездействовали.

Саботаж явно имел место. И в этом плане армия меня беспокоила сейчас даже больше. Хотя бы потому, что в распоряжении того же Тухачевского имелось гораздо больше людей и вооружения, чем у всей системы ОГПУ вместе с пограничниками и с милицией. Я, конечно, имел некоторое представление о конфликте, назревающем в армейском командовании между Тухачевским и Ворошиловым, но особенно до этого момента не беспокоился по этому поводу, поскольку знал, что в моей прежней истории ничего серьезного из этого в тот раз в 1928 году не произошло. Тухачевского тогда Сталин просто отправил на какое-то время покомандовать Ленинградским военным округом, упрекнув за излишний милитаризм. Потом Тухачевского опять вернули на самый верх армейского руководства, назначив в 1931 году начальником вооружений Красной Армии, а потом и первым заместителем наркомвоенмора. Тухачевский в тот раз был прощен, а до его ареста в 1937 году было еще далеко. Теперь же события, похоже, приобретали совсем иной оборот.

Возможно, мне следовало послать телеграмму Сталину? Но, меня останавливала от этого нехорошая мысль, что именно Сталин мог стоять за событиями, которые происходили сейчас в Москве. Ведь генсек, поднаторевший в аппаратных играх, мог легко провести меня, как неопытного сопливого школяра, сделав вид, будто бы приближает меня к себе и доверяет настолько, что даже отправляет вместо себя в столь важную поездку. А на самом деле все это могло быть хорошо продуманной ловушкой. Ведь если Иосиф Виссарионович заподозрил во мне какую-то опасность для своей власти, например, после того, как я вывел на чистую воду Ягоду и укрепил свое положение в ОГПУ созданием верховной тройки, то он мог и избавиться от меня, отослав с глаз долой из столицы под благовидным предлогом.

А накануне генсек, допустим, просто усыплял мою бдительность, приглашая на посиделки с участием членов Политбюро и обещая место среди них. Я же принял все это, что называется, за чистую монету, купился на блеф. А потом, когда мой поезд отъехал подальше, Сталин мог приказать Ежову арестовать Трилиссера, чтобы обезглавить ОГПУ, вновь возвратив контору в непосредственное подчинение партийному аппарату. И потому я вполне верил Глебу Бокию, что в Сибири, или даже по дороге туда, меня могли постараться ликвидировать. Если рассматривать ситуацию с такой параноидальной точки зрения, то становилась понятной и та поспешность, с которой Сталин назначил Ежова куратором ОГПУ от ЦК партии.

Но, если все происходящее было генсеком запланировано, то возникал вопрос о том, какое это имеет отношение к неожиданной активизации троцкистов? Возможно ли, что Сталин специально инициировал все эти беспорядки, например, с помощью двойного агента Блюмкина, используя его связь с Троцким, чтобы быстро выявить всех троцкистов, еще оставшихся на свободе? Только вот непонятно, почему тогда одновременно с выступлениями рабочих начались брожения в армии? И не означает ли это, что у Иосифа Виссарионовича что-то пошло не по плану? Или же он все-таки недооценил троцкистов? Тут уже я мог винить и себя самого за идею отправить Троцкого и всю троцкистскую верхушку в Горки, вместо того, чтобы разделить главных троцкистов, раскидав их по разным ссылкам, как было в той моей истории. И вот это мое нововведение, этот расчет на то, что пауки, посаженные в одну банку, сожрут друг друга, мог не сработать. Похоже, что и я, и Сталин, который одобрил мою идею, недооценили силу сплоченности руководства оппозиции вокруг своего лидера. Если так, то оставлять оппозиционеров в Горках было, конечно, ошибкой.

Обратно мы ехали гораздо медленнее. Поскольку все те поезда, которые задерживали до этого железнодорожники ради обеспечения приличной скорости нашего передвижения в сторону Сибири, и пущенные за нами, как только наш бронепоезд проехал дальше, теперь оказались по отношению к нам на встречном пути. И с каждым из них приходилось разъезжаться, простаивая на разъездах. Ведь во многих местах имелась всего одна железнодорожная колея. Но, вынужденные простои можно было использовать для организации сеансов связи с Москвой.

Несмотря на то, что первые опыты по внедрению радиосвязи на железнодорожном транспорте американцы проделали еще в 1906 году, чтобы координировать в пути действия диспетчеров и машинистов, на железнодорожных путях Советского Союза радиосвязь появилась только в тридцать шестом. Да и то сначала лишь в виде опытных радиоустановок. А до этого, чтобы воспользоваться телеграфной связью, даже самым важным литерным поездам обязательно приходилось делать остановки. Еще хорошо, если телеграфные линии, натянутые на деревянных столбах вдоль железной дороги, имелись. Вот только не везде были и они. Впрочем, нам повезло, что линия тянулась вдоль путей, а связисты бронепоезда знали свое дело, быстро подключая нас к телеграфу по моему распоряжению даже на маленьких станциях, а на больших они и распоряжений не дожидались, поскольку хорошо знали, что начальству связь необходима. В ее обеспечении и состояла их служба. Когда поезд стоял, надев на ноги специальные «когти», самоотверженные связисты ловко забирались на столбы и присоединяли провода. А как только поезд трогался, эти провода, присоединенные к линии скользящими контактами плоских зажимов, слетали сами. И связисты быстро сматывали их уже во время движения.

Читая донесения в виде телеграмм, расшифрованных Эльзой, я сильно волновался. Мне нужно было немедленно реагировать на все эти тревожные сигналы, приходящие из столицы. И на ближайшем разъезде я приказал начальнику поезда снова организовать подключение к телеграфной линии, дав указание Эльзе набрать шифром телеграмму начальнику СПЕКО, короткое содержание которой написал карандашом на обратной стороне одного из прочитанных сообщений: «Менжинский — Бокию. Приказываю немедленно вывезти Троцкого из Горок в изолятор, подконтрольный вашему отделу. Остальных лидеров троцкистов тоже срочно распределите по изоляторам в разных местах». Когда Эльза отправила сообщение, ответ пришел неожиданно быстро: «Бокий — Менжинскому. Выполнение вашего приказа невозможно. Красногвардейцы троцкистов захватили Горки. Имело место предательство среди наших сотрудников. Сейчас в Горках, по моим сведениям, троцкистами создан оперативный штаб. Туда стекаются войска, лояльные Троцкому. События переходят в фазу открытого мятежа».

«Ну вот и доигрались с пауками в банке! Хотели, чтобы они друг друга сожрали, но все получилось наоборот. Пауки сплотились еще сильнее. Теперь самое главное — это чтобы они не скушали нас!» — подумал я с нарастающей тревогой в душе. И отправил новую телеграмму: «Менжинский — Бокию. Доложите подробнее ситуацию с Трилиссером и Ежовым. И что предпринимает Сталин?» Вскоре последовал ответ: «Бокий — Менжинскому. Трилиссер в бегах. Связь с ним потеряна. Ежов пытается взять всю Лубянку под свой контроль. Но в нашем центральном аппарате продолжается тихий саботаж, в том числе и противодействие усилиям Ежова, хотя он сообщает всем, что ему даны полномочия Сталиным. Меня Ежов пытался привлечь на свою сторону. Пришлось объявить ему, что выполняю и буду выполнять лишь ваши указания. Сам Сталин находится в Кремле. Он приказал усилить охрану. Со мной на связь с его стороны никто не выходил. Мои попытки связаться с ним тоже ни к чему не привели. Трубку постоянно берет секретарь, говорит, что генсек очень занят».

Я отправил еще одно сообщение: «Менжинский — Бокию. Назначаю вас исполняющим обязанности председателя ОГПУ до моего прибытия. Оставайтесь на телеграфе и всеми силами сохраняйте контроль за ним. По возможности блокируйте отправку сообщений другими лицами. Ежову не подчиняйтесь. По возможности примите меры к его нейтрализации. Пошлите директивы на места по пути моего следования всем местным чекистам о сборе по тревоге на вокзалах для обеспечения моей безопасности. В Москве мобилизуйте все силы ОГПУ, милиции и погранвойск против троцкистов. Установите контакты с лояльными военными».

Пропустив несколько поездов на разъезде, мы снова тронулись в путь. За иллюминаторами бронепоезда стояла тьма, но непогода уже не так бушевала. Снежный буран постепенно ослаб и прекратился. А через какое-то время кое-где в облачности появились прорехи, откуда темноту ночи немного разбавлял свет луны и далеких звезд.

Ночь выдалась тревожная. В столице, похоже, намечался переворот. А я находился в этот момент слишком далеко, чтобы повлиять на события непосредственно. Потому я не мог позволить себе пойти спать, пытаясь прояснять обстановку с помощью телеграмм на каждой остановке по пути следования бронепоезда. А обстановка вырисовывалась весьма непростая. Троцкисты, похоже, действовали сами по себе. А Сталин, возможно, дал команду Ежову арестовать Трилиссера, потому что подозревали его в связи с троцкистами, в покровительстве тому же Блюмкину.

А этот Блюмкин затаился так, что найти его никак не могли всем ОГПУ, разумеется, неспроста. Именно после разговора с Троцким он пропал. И произошло это перед всеми столичными беспорядками явно неслучайно. У меня было стойкое ощущение, что роль Блюмкина, возможно, гораздо более зловещая, чем казалось мне поначалу. Возможно, что именно он являлся связующим звеном между Троцким и отрядами красногвардейцев-троцкистов? Или же ему поручили вообще всю оперативную координацию сторонников Троцкого?

Фактически, в последние месяцы, после известных событий, приключившихся в десятую годовщину революции, все эти люди, готовые поддержать оппозиционеров с оружием в руках, во всяком случае большинство из них, находились на нелегальном положении, рассредоточившись по конспиративным квартирам. Они боялись высунуться, потому что чекисты искали их и арестовывали по одному. И вдруг они не только собрались вместе и вооружились, но и заняли Горки!

А это уже серьезная операция, явно проведенная по сигналу и с единым командованием. Похоже, что в том зашифрованном телефонном разговоре, который отделу Бокия до сих пор не удалось расшифровать, главным лидером оппозиции Львом Троцким были даны прямые распоряжения Блюмкину начинать претворять в жизнь какой-то план, задуманный заранее. А у троцкистов, наверняка, некий запасной план захвата власти имелся. Просто в той моей истории они не успели его воплотить из-за того, что оппозиционные лидеры были вовремя сосланы из столицы в отдаленные края. Теперь же, похоже, этот запасной план был задействован ими в полной мере.

Было далеко за полночь. Поезд набрал скорость на перегоне и мерно стучал колесами на рельсовых стыках. Мы с Эльзой по-прежнему сидели вдвоем в штабном помещении и не шли спать. Неожиданно она встала со своего места в углу, подошла ко мне и обняла за плечи, сказав:

— Я тоже прочитала все эти ужасные телеграммы и опасаюсь, что дело нашей революции под угрозой. Враги собираются захватить Москву изнутри. Но вы, Вячеслав Рудольфович, как самый честный и ответственный большевик, спасете положение. Я знаю. Я сейчас только на это и надеюсь. И я не дам им вас убить. Сперва им придется убить меня.

— Что ты такое говоришь, Эльза? Убить меня, да и тебя, не так-то просто. Вот сейчас, например, когда мы находимся внутри этого бронепоезда, где нас защищает не только броня, но и целая рота проверенных бойцов.

— Только мы не всегда будем внутри бронепоезда, — заметила женщина.

— Это верно! — сказал я и рывком усадил ее к себе на колени.

А Эльза не вырывалась, наоборот, прильнула ко мне, но продолжала говорить, разоткровенничавшись:

— Я буду защищать нашу революцию, пока живу. Потому что я верю в справедливость нашего дела. И ради этого я сражалась, не жалея ни себя, ни других. Но, верить в справедливость становится сейчас все труднее с каждым годом. Я хорошо знаю, как живут другие женщины, жены руководителей. Они пользуются всеми благами, которые дает служебное положение их мужей. Они ездят на служебных автомобилях своих супругов за дорогими покупками, каждый день по магазинам, по театрам, по ресторанам. У многих из них такие платья, которые и на мою годовую зарплату не купить. И, при этом, они, в отличие от меня, не рисковали жизнью ради революционных идеалов. Я чувствую досаду…

— Это, наверное, просто зависть в тебе говорит, — подначил я.

Но она вспыхнула, словно порох, неожиданно сверкнув глазами и выпалив, как истеричка:

— Нет, Вячеслав Рудольфович, это никакая не зависть! Просто у меня обостренное чувство справедливости, а эти мерзкие твари попирают его ежедневно! Да у них в квартирах все наворованное! То, что их мужья где-то экспроприируют, они сразу тащат к себе! Они заставляют своих мужей воровать, используя служебное положение! Вот кого надо раскулачивать! Вот кто справедливость попирает! Да из-за этих ненасытных и обнаглевших женщин, под их пагубным влиянием, наши партийцы становятся безвольными тюфяками, каким-то посмешищем, утрачивают связь с народом, стараясь во всем своим этим жадным женушкам угодить! Даже на преступные сговоры идут с нэпманами. И все ради этих тварей! Да где же тут революционное сознание? Утратили многие руководители его под влиянием тупых баб! Я вот защищала революцию ради того, чтобы народ лучше жил, а не для того, чтобы лучше жили эти бездельницы, которым повезло выскочить замуж за ответственных партийцев! На народ-то им наплевать! Иногда мне хочется прикончить каждую из этих зажравшихся сучек, которые новыми советскими аристократками себя считают!

В сущности, она говорила правду. Так все и было. Вот только она почему-то замечала нарушения социалистической справедливости только со стороны женщин, обвиняя во всем более удачливых конкуренток, которые ухитрились выйти замуж очень успешно. В отличие от самой Эльзы. Видимо, у нее наболело. И замуж, наверняка, ей тоже очень хотелось выскочить за большого начальника. И тут я понял, на что она намекает. В невесты ко мне Эльза набивается таким образом? Думает, что ради нее я разведусь с молодой женой и брошу маленького ребенка? Я уже и не знал, как ее успокоить и, не найдя никаких аргументов, просто заткнул этой женщине рот долгим поцелуем, а потом уволок ее к себе в купе.

Наш бронепоезд снова приближался к Казани, только на этот раз с другой стороны, двигаясь не с запада на восток, а с востока на запад. И надолго любовным утехам предаваться возможности у нас с Эльзой уже не имелось. Вскоре моя секретарша снова выбежала из генеральского купе, чтобы принимать телеграммы на пригородном полустанке, где мы в очередной раз остановились, пропуская встречный состав. Несмотря на глубокую ночь, спать я не мог, да и не собирался. Одевшись, я вышел следом за Эльзой и опять уселся за большой стол штабного салона, читая при свете тусклых лампочек новые телеграммы и обдумывая их содержание.

Поездов, движущихся навстречу нам, почему-то оказалось очень много. И мне начинало казаться, что наше чрезвычайно медленное движение в обратную сторону является свидетельством саботажа со стороны железнодорожного руководства, хотя начальник бронепоезда и уверял меня в обратном, объясняя, что подобные ситуации с разъездом встречных составов — это дело обычное, если расписание движения выбилось из графика, как в нашем случае. Но, я не очень-то верил, что все эти составы нельзя оперативно задержать где-то на запасных путях до того момента, как проедет наш литерный поезд. И эта ситуация требовала расследования на предмет ни то преднамеренных действий, ни то непрофессионализма на грани преступной халатности. Впрочем, сейчас мне было не до выяснения подобных мелких пакостей.

Тревожность сообщений, поступающих из Москвы, нарастала с каждым часом. Глеб Бокий переслал мне очередные ужасные новости. По столице начали распространяться слухи, что на Сталина совершено покушение, что, якобы, троцкисты убили генсека и полностью контролируют Кремль. Но, пока то были лишь слухи. Хотя они косвенно подтверждались тем, что никто уже долгое время не мог выйти на связь с Иосифом Виссарионовичем. А с сотрудниками ОГПУ, находящимися на территории Кремля, Бокий тоже никак не мог связаться, потому что был установлен режим усиленной охраны с двойным кольцом оцепления по всем прилегающим улицам. В Кремль уже несколько часов латышские стрелки не пропускали никого, даже членов правительства, ссылаясь на приказ коменданта Кремля Рудольфа Петерсона и на распоряжение начальника охраны Сталина Карла Паукера. И из Кремля тоже никого не выпускали. А кремлевский коммутатор и вовсе перестал отвечать.

Я сразу вспомнил о «Кремлевском деле» с кодовым обозначением «Клубок», которое в моей прошлой реальности раскрутили в 1935 году. Тогда Петерсона вместе с другими сотрудниками комендатуры Кремля обвинили в сотрудничестве с троцкистами и в подготовке покушения на Сталина, да и Паукера расстреляли по подобным же обвинениям в особом порядке. Потому я не удивлялся происходящему. Ведь мятеж троцкистов в Горках мог спустить раньше времени и эту взведенную пружину.

А в Горках успех троцкистов, судя по всему, наметился очень серьезный. Их отряды красногвардейцев, вооруженные винтовками и пулеметами, уже уверенно контролировали не только усадьбу, но и всю прилегающую территорию. А Ворошилов при саботаже со стороны Тухачевского до сих пор не мог организовать серьезный штурм позиций мятежников. Как сообщал мне очередной телеграммой Глеб Бокий, те несколько отрядов красноармейцев, которые Ворошилов все-таки сумел оперативно бросить на подавление мятежа, пока успехов не достигли. Они вступили в бой с мятежниками, но продвинуться к Горкам им пока никак не удавалось. Все, чего красноармейцы пока смогли добиться, так это перерезали дороги, ведущие из Горок в сторону Москвы. А вокруг самих Горок троцкисты-красногвардейцы уверенно держали свои позиции. И с разных направлений к ним в ночи стекались подкрепления.

Между тем, оперативная информация из центра троцкистов отсутствовала. Предпоследнее сообщение, которое передали чекисты в СПЕКО из Горок, гласило, что Лев Троцкий выступает с крыльца усадьбы перед своими сторонниками, призывая немедленно брать власть в стране. А последнее сообщение от чекистов было коротким: «Отстреливаемся, но не сдаемся». На что Бокий приказал чекистам в Горках немедленно уничтожить всю секретную документацию, пообещав прислать помощь.

Вот только, к этому моменту Бокию уже мало кто подчинялся. Кроме его собственного отдела СПЕКО, Бокий мог рассчитывать в какой-то мере только на разведчиков Трилиссера, да на некоторых оперативников. Штаб дивизии имени Дзержинского игнорировал команды Бокия, но, одновременно саботировал и выполнение команд Ежова, видимо, не признавая главой ОГПУ ни того, ни другого. Милиция тоже не решалась действовать радикально, предпочитая не вмешиваться в происходящее. Сам Ежов, похоже, пребывал в растерянности с того момента, когда у него пропала связь с Кремлем.

В то время, как Кремль был блокирован изнутри и снаружи уже несколько часов по неизвестной причине, в управлении страной наметился полный хаос. На Старой площади, судя по всему, пытался командовать председатель Центральной Контрольной Комиссии Серго Орджоникидзе, ругаясь с председателем Совнаркома Рыковым и с председателем ЦИК Калининым, предлагая им немедленно объявить чрезвычайное положение в стране и штурмовать Кремль войсками. Но, Рыков и Калинин медлили, надеясь сначала подавить мятеж троцкистов в Горках с помощью войск, высланных туда по распоряжению Ворошилова.

Разброд и шатание в столице нарастали с каждым часом. И я в этот момент просто не мог позволить себе тащиться дальше в сторону Москвы на медленном бронепоезде. Иначе, упустив время, повлиять на расклады во власти мне будет уже просто невозможно! Потому я спросил Эльзу:

— А ты случайно не знаешь, как в Казани обстоят дела с самолетами?

Она ответила, даже не задумываясь:

— Есть в Казани самолеты, Вячеслав Рудольфович. «Добролет» уже пару лет выполняет регулярные рейсы в Нижний Новгород и в Саратов. В Москву тоже летают.

«И откуда она столько всего знает?» — удивился я в очередной раз эрудиции собственной секретарши. И тут же вспомнил, что, хотя «Аэрофлот» еще не образовали, но организация воздушного сообщения в Советском Союзе к 1928 году уже существовала. Такой организацией и стал «Добролет», придуманный Троцким, когда он еще занимал пост наркомвоенмора. Впрочем, то, что воздушное сообщение организовал вождь всех троцкистов, само по себе не означало, что этим не стоит воспользоваться. Потому я приказал Эльзе:

— Отправь телеграмму, пусть подготовят самолет к вылету в Москву.

Мы приехали в Казань в три часа ночи. Положение складывалось такое, что скрывать свое прибытие мне более не имело смысла. Я не знал, что ожидало меня на вокзале. Когда делал последние распоряжения начальнику поезда и командиру роты охраны, то отдавал себе отчет, что впереди ждет полная неизвестность. Проклятая турбулентность событий, предсказанная мне во сне, настигла меня.

Уже подъезжая, пока еще поезд не остановился, я заметил из своего иллюминатора в свете фонарей вооруженных людей в шинелях, стоявших с винтовками повсюду между путей и на платформах. Я хорошо понимал, что здесь могли, например, сразу же меня арестовать по распоряжению того же Ежова. Потому я распорядился, на всякий случай, все башни бронепоезда с пулеметами и орудиями привести в боевую готовность, а первым на перрон, когда поезд еще не совсем закончил движение, на малом ходу выскочил командир охранной роты со своими бойцами. Эти резвые парни быстро образовывали на платформе мой вооруженный эскорт.

К счастью, все прошло гладко. На этот раз местные руководители ОГПУ, получив по телеграфу мои распоряжения, неплохо подготовились к встрече, выставив в окрестностях вокзала вооруженные патрули. И, несмотря на ночное время, меня у бронепоезда встречал сам начальник Татарского областного отдела ГПУ Дмитрий Яковлевич Кандыбин. На фоне слухов, поступающих из столицы в последние часы по каналам секретной связи, он, хоть и не был посвящен в детали происходящего в Москве, но понимал, раз сам товарищ Менжинский неожиданно приехал, прервав какую-то свою важную поездку, и просит встретить его в этот неспокойный момент прямо посреди ночи — значит положение весьма серьезное.

Передо мной в свете фонаря стоял высокий человек в пальто из черной кожи, подпоясанный широким армейским ремнем, на котором висела большая деревянная кобура с «Маузером». Крупная голова этого мужчины лет сорока на вид под фуражкой была обрита наголо, широкий нос придавал лицу жесткое выражение, а серые глаза смотрели внимательно и даже хищно. Этот человек мог быть весьма опасен. Впрочем, он и был опасным для врагов. На меня же Дмитрий Яковлевич явно старался произвести хорошее впечатление, сразу сказав очень вежливо:

— Добро пожаловать в Казань, товарищ Менжинский! Простите, что недоглядели, допустили нападение бандитов на часового с вашего поезда. Но, мы не знали, что это именно вы проезжаете через Казань на восток. Сейчас, к вашему возвращению, меры нами уже приняты. Личности бандитов, застреленных часовым, установлены. Это матерые грабители, которых мы давно разыскивали. Все причастные к ослаблению бдительности на привокзальной территории милиционеры понесут наказание…

— Вот и замечательно! — перебил его я, не желая вдаваться в подробности местечкового разбирательства, чтобы случайно не проговориться о том, что покушались совсем не на часового, а на меня самого. Вместо выяснения подробностей я спросил прямо:

— Надеюсь, что самолет, о котором я телеграфировал, уже готов к вылету в Москву?

— Да, разумеется, — осекся Кандыбин.

— Тогда сразу едем на аэродром, — приказал я.

— Положение в столице серьезное, как я понимаю? — все же поинтересовался он, когда мы двинулись к автомобилю.

Я ответил:

— Весьма. И там срочно требуется мое присутствие. А вы тут будьте готовы к любым неожиданностям. Никаких иных приказов не выполнять, кроме моих.

Он усмехнулся:

— Да я и не собирался. А то какая-то чехарда началась с утра. Сначала телеграммы шлет Трилиссер, представляясь исполняющим обязанности председателя ОГПУ, потом точно так же, как он, представляется некто Ежов, которого я даже не знаю, затем Бокий.

— И что вам Бокий приказал? — спросил я.

— Он недавно подтвердил, чтобы мы организовали вам встречу, как полагается, — сказал Кандыбин. И тут же задал вопрос:

— Насколько я понимаю, он не самозванец?

— Нет. Бокия исполняющим обязанности председателя назначил своим приказом я на время своего отсутствия, как и Трилиссера до этого. А вот Ежова я не назначал. Если кто и самозванец в нашей конторе, так это он, — внес я ясность.

Вся привокзальная площадь была оцеплена чекистами и милицией. Ни одного подозрительного лица возле вокзала не осталось. На этот раз всех вычистили. Бродяг и беспризорников куда-то, видимо, вывезли, а торговые заведения ночью не работали. Пассажиров же, ожидающих поезда, заблокировали на время моего прибытия в достаточно большом вокзальном здании. Потому мы прошли от бронепоезда к бронеавтомобилю без всяких помех и без лишнего внимания. Лишь вооруженные бойцы несли караулы вокруг нас.

Помимо Кандыбина, меня сопровождали Эльза и два стрелка из моей роты охраны с бронепоезда. Но, внутреннее пространство броневика оказалось довольно тесным. И мне пришлось приказать охранникам ехать на подножках снаружи, держась за дверные ручки. Мы же с Кандыбиным и с Эльзой оказались притиснуты вплотную друг к другу на заднем сидении. Так и поехали в сторону аэродрома.

Броневик ехал по заснеженной дороге тяжело, то и дело проваливаясь колесами в какие-то колдобины, а подвеска у него была вовсе не мягкая. И мне приходилось одной рукой придерживать Эльзу, сидящую от меня слева, прижав ее к себе, чтобы она не ударялась о броню каждый раз во время очередного подпрыгивания бронемашины. Ведь об отделке, смягчающей удары, никто не позаботился. Кандыбин, конечно, косился на мою секретаршу, забившуюся подмышку к своему начальнику, но ничего по этому поводу не говорил. Зато все время о положении в столице вопросы задавал. Поскольку я и сам в тот момент точно не знал, что же там конкретно произошло в Кремле за время моего отсутствия, и как развивается ситуация, то увел Кандыбина от этой темы, попросив все-таки рассказать о тех бандитах, которых Эльза прикончила совсем недавно. Он и рассказал:

— Удивительное дело, товарищ Менжинский, получается! Я, оказывается, с этими бандитами, которые на вашего часового напали, уже сталкивался, когда еще в Воронежском отделе ВЧК служил до своего перевода в Казань. Так вот. Они оба не местные, а залетные, из банды Коршуна. А эта банда нам много крови попортила тогда на юге от Воронежа. У атамана по фамилии Коршунов человек пятьдесят было из дезертиров, которые сбежали со службы и от красных, и от белых, да сделались обыкновенными бандитами, стали крестьян грабить по окрестностям, да на обозы нападали. Много людей поубивали при этом.

Помнится, в двадцать первом году то дело было. Таилась банда от моих чекистов. Прятались бандиты Коршуна то по оврагам, то по заброшенным хуторам, разоренным войной. И никак этих головорезов поймать нам не удавалось. А главную базу свою коршуновцы устроили в глухом лесу, в самой чаще. И когда мы вместе с отрядами милиции попытались взять этих бандитов на хуторах, они в лесу и скрылись. А сил у нас не имелось, чтобы тот огромный лес прочесывать. Вот и получалось, что тогда атаман по кличке Коршун от нас на какое-то время сбежал, уведя своих бандитов подальше в глушь.

Но мы в Воронеже посовещались и приняли решение все-таки покончить с тем Коршуном и со всеми его бандитами. Пошли мы на хитрость. Решили заслать в банду своих людей под видом остатков банды другого атамана. Мы и обставили дело так, словно бы бандиты от чекистов удирали после перестрелки и сбежали прямо в тот лес, где люди Коршуна засели. Ну и поверили бандиты, что еще одна группа таких же головорезов, как они сами, прибилась к их банде. Да еще эти пришлые слух сразу пустили, что знают, мол, где обоз будет проезжать, нагруженный ценностями, изъятыми у буржуев. Ну и польстился атаман Коршун. Пошла вся его банда на дело.

Мы же были предупреждены своими внедренными людьми, потому отменную засаду организовали в сельской местности. Под видом крытых парусиной фургонов обоза пустили замаскированные тачанки с пулеметами. Как только бандиты напали, так пулеметчики маскировку из парусины сбросили и огонь открыли. Почти всю банду тогда ликвидировать удалось. Даже главаря застрелили, убили Коршуна этого во время перестрелки. Многих и похватали. Но, некоторые все-таки удрали от нас. Немного, человек пять. В лесу они какое-то время прятались, а потом по стране расползлись. Вот уж не думал я, что здесь в Казани остатки той банды объявятся!

Рассказывал Кандыбин интересно. Так всю дорогу до аэродрома и скоротали, слушая о его подвигах. А на летном поле, когда выбрались из броневика, нас встретил ледяной ветер с колючим снегом, летящим в лицо. За большим ангаром в свете единственного прожектора тарахтел, прогревая мотор, и крутил воздух винтом неуклюжий самолет раритетного вида. Впрочем, других здесь пока и не производили. И, надо сказать, на таком воздушном драндулете лететь мне казалось делом весьма рискованным. Тем более зимой в пургу. Но, иного выхода не имелось. Потому пришлось забираться на борт.

Последнее, на что я обратил внимание перед тем, как сесть в самолет, были большие буквы на ангаре: «Горки». Так назывался местный аэродром. Специального здания аэропорта тут еще не имелось, а вместо него использовался простой ангар. Глядя на название, я подумал, что снова мне, словно бы, послано судьбой напоминание о тех самых Горках под Москвой, которые стали для меня просто каким-то роковым местом. Не отправь я туда троцкистов, и не надо было бы лететь сейчас сквозь пургу. Поехал бы Лев Троцкий в Алма-Ату, как это уже было в моей прошлой истории. И там, в далекой ссылке, он, конечно, не смог бы поднять мятеж в Москве. Теперь же, получается, я сделал большую глупость, не только оставив главного оппозиционера поблизости от столицы, но еще и собрав в Горках вместе с Троцким его соратников, что, вопреки всем моим ожиданиям, и не только моим, но и самого Сталина, послужило поводом не для грызни между ними, а для их сплочения! И с этой моей чудовищной ошибки началось изменение истории, причем, настолько резкое, что заранее просчитать все последствия уже не представлялось возможным.

От неприятных мыслей меня оторвал голос молодого летчика, лет двадцати с небольшим на вид, одетого в теплый летный комбинезон и в летный шлем с меховым подбоем. Приглашая занять места в тесном салоне самолетика, парень громко говорил прямо мне в ухо, перекрывая гул мотора:

— Казань — это вторая столица нашей авиации после Москвы! И самолеты здесь самые лучшие. Это немецкий «Юнкерс — 13», специально оборудованный для удобства пассажиров, так что располагайтесь, товарищ Менжинский!

Тут же он и представился, галантно подав руку Эльзе, которая уже выглядела совсем замерзшей в своем пальтишке:

— Меня зовут Егор Байдуков. Я поведу машину.

— А вы не боитесь лететь в пургу, молодой человек? — спросила Эльза, которую тоже пугала перспектива ночного полета в плохую погоду.

— Не боюсь, гражданочка. Летал уже не один раз, — уверенно ответил пилот. И добавил:

— Я в любую погоду летать умею.

— Так ведь не видно же ничего, — все еще сомневалась Эльза.

— Это на земле не видно. А когда выше облаков взлетим, то видимость прояснится, — заверил ее летчик.

А я вспомнил, что Байдуков был одним из выдающихся советских летчиков-испытателей. Кажется, с 1930 года он служил в научно-исследовательском центре ВВС. Летал он и с Леваневским и с Чкаловым, участвовал в сверхдальних перелетах через Северный Ледовитый океан, за что получил звание Героя Советского Союза. Но, это все будет потом, вернее, было в той прежней моей истории. А пока он, кажется, служил где-то под Москвой. И я не понимал, как он здесь оказался. Потому прямо спросил, проорав Байдукову в ухо, чтобы перекрыть шум самолетного двигателя:

— Насколько я понимаю, вы не в Казани службу проходите. И мне неясно, почему именно вы нас повезете?

Он немного стушевался, но ответил честно:

— Да, товарищ Менжинский, я на подмосковном аэродроме служу в Отдельном авиационном корпусе, а сюда перегонял военный самолет. Но, начальство попросило меня лететь с вами, поскольку опыт подобных полетов имею. Я же разные типы самолетов хорошо знаю, потому что их испытываю. А местные летчики лететь в пургу отказались.

— Значит, вы нас выручаете? — спросила Эльза.

Байдуков кивнул. А она, плюхнувшись рядом со мной на двухместный диванчик в заднем торце крохотного салона, похожего на автомобильный, сказала:

— Что ж, тогда полетели уже!

Удостоверившись, что мы разместились нормально, привязались ремнями и дополнительно закрылись теплыми одеялами, специально приготовленными для утепления пассажиров, летчик закрыл дверцу салона снаружи, оставив нас с Эльзой наедине. Обоих своих охранников я перед полетом отпустил, решив, что толку от них при опасном обороте событий после приземления все равно будет маловато. Я не сомневался, что если меня решат арестовать на аэродроме прибытия, то ради моего ареста пошлют достаточно большую оперативную группу, вооруженную до зубов. Сопротивление, в таком случае, будет бессмысленным, а гибель молодых бойцов в перестрелке получится напрасной и ляжет еще одним тяжелым камнем на мою совесть. К тому же, если эти парни полетят сейчас с нами, то риск погибнуть в полете увеличится для всех нас. Ведь лишние два пассажира создадут дополнительную весовую нагрузку на примитивный самолет с маломощным двигателем.

Байдуков прокричал что-то обслуживающему персоналу, оставшемуся на земле, махнул им рукой и, ловко запрыгнув в полуоткрытую кабину, расположенную перед пассажирским салоном, но полностью изолированную от него стеклом, опустил на лицо большие полетные очки. Там, внутри кабины, все это время находился второй пилот, выполняющий, видимо, обязанности штурмана, который и поддерживал обороты двигателя в режиме прогрева, пока мы грузились в это летающее «чудо» немецкой техники. Впрочем, для 1928 года, по сравнению с другими самолетами, «Юнкерс» с несчастливым обозначением модели тринадцатым номером выглядел еще не так уж плохо. По крайней мере, крылья у него имелись не в избытке, в отличие от распространенных в этом времени бипланов или «летающих этажерок», как их еще называли. «Юнкерс-13» был самым обыкновенным монопланом с низким расположением крыльев, сделанным из дюраля, немного горбатенькой формы, но, в целом, вполне сносный. В чем мы с Эльзой скоро убедились, когда самолет довольно быстро разогнался на своих лыжах по заснеженной взлетной полосе и уверенно набрал высоту, преодолев толстый слой низких снеговых облаков без каких-либо особо неприятных ощущений для нас.

Стартовали мы неплохо. Облачность осталась внизу, а наверху сначала вокруг нас простиралось во все стороны необъятное ночное небо, усыпанное звездами, а потом начался рассвет. И восходящее солнце словно бы посылало свои первые лучи нам вдогонку. Ведь мы летели с востока на запад. Вот только скорость нашего полета ненамного превышала скорость обычного автомобиля на шоссе двадцать первого века. Потому летели мы до Москвы достаточно долго.

Салон самолетика, вроде бы, даже немного отапливался, но этого явно не хватало при том холоде, который стоял на высоте, да и одеяла, выданные нам летчиком, помогали слабо. К тому же, самолетный салон не был полностью герметичным, потому на высоте дышалось трудновато, а никаких кислородных масок не предусматривалось. Впрочем, поскольку летчики тоже получали все «удовольствия» от полета, слишком высоко они и не забирались. И, глядя им в спины, покрытые инеем, сквозь стекло переднего обзора, я недоумевал, почему же конструкторы этого самолета не позаботились полностью остеклить кабину пилотов. Пожалели дополнительные стекла, наверное?

Эльза мерзла сильнее меня, поскольку была одета полегче. Я же предусмотрительно пододел при покидании бронепоезда под пальто и пиджак теплый свитер, который очень помогал сохранять тепло. И моей секретарше приходилось пытаться согреться, постоянно прижимаясь ко мне. А я обнимал ее и укутывал одеялом, согревая. Она призналась, что до этого момента никогда не летала на самолетах. Чему я нисколько не удивлялся, поскольку и в прошлой моей жизни не каждый человек даже в двадцать первом веке пользовался самолетами. Были и такие среди знакомых, кто просто панически боялся летать, всегда предпочитая наземный или водный транспорт. Но, Эльза не боялась, а говорила мне томным шепотом прямо в ухо, потому что шум мотора с плохой звукоизоляцией обычным разговорам в полете не способствовал:

— Эх, Вячеслав Рудольфович, чего только секретарша не сделает ради любимого начальника! Даже летать научится, если надо!

Если не считать холода, разряженного воздуха, сильного шума мотора, дрожания корпуса самолета и того, что никто, конечно, нас не кормил, то полет, можно считать, прошел нормально. Во всяком случае, с посадкой повезло. Когда мы приземлялись на подмосковном военном аэродроме, не было ни снега, ни облаков. Видимость оказалась отличной, а вокруг нас над столицей начинался новый январский день, ясный и морозный.

Когда самолет снижался, заходя на посадку, я внимательно всматривался в летное поле, боясь увидеть посланцев Ежова, встречающих меня с целью ареста. Но, никого подозрительного с воздуха я не заметил, хотя это и не означало, что они не затаились внутри ангаров или в небольшой диспетчерской башенке. Возле стоящих на летном поле самолетов находились какие-то люди, но они, вроде бы, не проявляли особого интереса к нашей посадке, занимаясь своими делами. Судя по всему, то были обыкновенные авиационные техники.

Впрочем, как только наш самолет коснулся заснеженной взлетной полосы своими лыжами, подняв по сторонам фонтаны снежинок, от ангара встречать нас все-таки кто-то выбежал. Но, человек этот был один. Когда самолет уже остановился, а мужчина приблизился, я узнал в нем еще издалека Глеба Бокия, на бегу придерживающего свою шляпу гангстерского фасона, чтобы она не улетела, отчего казалось, что он по-военному отдает мне честь. Бокий выглядел озабоченным, лицо его осунулось, глаза покраснели от нервного напряжения и недосыпания, а под глазами лежали тени, чему я, учитывая последние события, не удивлялся. Да и сам я, наверняка, выглядел не лучше. Но, раз Глеб получил телеграмму о моем прибытии самолетом, которую я поручил отправить ему Кандыбина из Казани, расставаясь с ним на аэродроме, значит дела все-таки еще не приняли самый худший и драматический оборот. И это немного обнадеживало.

Как только мотор нашего самолета, оборудованного зимними посадочными лыжами вместо привычных шасси, заглох, летчик Байдуков выбрался из кабины в своем заиндевевшем комбинезоне и открыл снаружи дверцу пассажирского салона, выпустив нас на крыло, расположенное достаточно низко, Бокий тут же подскочил к нам. Подав руку, Глеб помог слезть с крыла Эльзе с ее вещевой сумкой, перекинутой на ремне через плечо. Потом Бокий принял от меня чемодан с моими вещами и документами, который я брал в это несостоявшееся путешествие в Сибирь вместо своего привычного портфеля. Впрочем, я нисколько и не жалел, что поездка прервалась на половине дороги. Откровенно говоря, ехать в Сибирь мне не очень-то и хотелось. И, если бы не пообещал Сталину, то и не поехал бы туда совсем, особенно зимой.

Ну, в самом деле, что я понимаю в деревенском укладе, в колхозах и в коллективизации? Да я же полный профан во всей этой сельскохозяйственной теме! И потому, если и возьмусь как-то преобразовывать когда-нибудь сельское хозяйство, так только опираясь на мнение компетентных специалистов. Впрочем, я вспомнил, что и известный товарищ Лазарь Каганович, который в это самое время уже вовсю готовил массовую коллективизацию на Украине, тоже не имел никакой сельскохозяйственной квалификации, а работал, помнится, до занятия революционной деятельностью, грузчиком на мельнице после окончания нескольких классов начальной школы. А вот, однако, полез же он во всю эту коллективизацию с головой! Потому и получилось в стране с коллективизацией то, что получилось из-за таких вот малограмотных кагановичей. Нельзя, конечно, без нормального выверенного научного подхода начинать подобные серьезные реформы, влияющие на жизнь миллионов людей! А для организации научного подхода необходимо сначала собрать соответствующих специалистов по сельскому хозяйству, а не ломать весь деревенский уклад через колено своим партийным авторитетом. Значительных улучшений показателей урожайности подобными командно-административными методами от крестьян не добиться…

Мои мысли перебил Бокий, который горячо приветствовал нас с Эльзой, даже обняв ее и поцеловав. Мне же он просто пожал руку и проговорил:

— Вы даже не представляете, Вячеслав Рудольфович, как я рад, что добрались благополучно! Без вас просто не знаю уже, что делать!

Я отвел его чуть в сторону и попросил:

— Глеб, кончай «выкать» и рассказывай все, как есть.

Он потупился, но сказал:

— Слишком многое рассказать надо. Столько всего здесь случилось! Блюмкин проник в Кремль и стрелял в Сталина! Ежов захватил Лубянку, а в Горках троцкисты подняли мятеж! Рабочие бастуют. Если слух о покушении на Сталина до них дойдет, то велика опасность новой революции. Только троцкистской на этот раз…

— А со Сталиным что? — перебил я.

— Три пули получил. Сейчас без сознания лежит в клинике Кремля. Врачи борются за его жизнь…

Я снова перебил:

— Как же Блюмкин мимо всей кремлевской охраны пробрался?

Глеб объяснил:

— Сначала он прошел через старый подземный ход до подвала Кремлевского дворца. Там внутри тихо зарезал истопника и переоделся. Потом, прикинувшись истопником, подошел к одному из латышских стрелков, стоящему в карауле у выхода в подвал, и без шума прирезал его. Опять переоделся, припрятав труп. Дождался, когда начальник караула проверял посты. Когда тот подошел близко, прирезал и его. Переодевшись уже в начкара, поднялся по лестнице внутри здания. На этаже зарезал часового одного из внутренних постов в коридоре. Снова труп спрятал и дождался, пока товарищ Сталин пойдет по коридору от своего кабинета. Как только генсек подошел, Блюмкин выстрелил в него почти в упор несколько раз до того, как прибежали на выстрелы Паукер и его бойцы…

— Все ясно! — опять перебил я. И тут же приказал, надеясь помочь генсеку с помощью своих целительских способностей:

— Поехали немедленно! Сначала в Кремль к Сталину! — приказал я.

В машине, которая стояла с другой стороны ангара, я попросил Эльзу сесть на переднее сидение рядом с водителем, а рядом с собой на заднем диване усадил Бокия и потребовал от него:

— Излагай все подробно, пока едем! Надеюсь, Блюмкина взяли?

И он начал излагать:

— Застрелили его насмерть. Паукер и застрелил. А Блюмкин успел его ранить в плечо. И еще троих бойцов из кремлевской охраны, которые были с Паукером, тоже ранил прежде, чем добили его. Да еще и самодельную бомбу Блюмкин успел кинуть. Да только та бомба не взорвалась. Паукеру повезло, что жив остался. Если бы бомба взорвалась, то и Сталина бы насмерть. А так, может быть, генсек выживет. Взрывчатки в той бомбе целый килограмм поместился. Сама бомба под бюст Ленина замаскирована была. И она, похоже, уже находилась в том коридоре, куда проник Блюмкин. Заранее там находилась. Вот в чем дело. Следовательно, сообщники у Блюмкина имелись. Да и пароли для часовых кто-то же ему сообщил. И про подземный ход он, наверняка, не сам разузнал. Троцкисты в самом Кремле окопались. Вот что я думаю. Расследовать нужно тщательно. И плохо, конечно, что Блюмкина живьем не взяли, а то допросили бы и раскололи. Есть у нас специалисты…

— На что этот Блюмкин надеялся? Он, конечно, имел репутацию террориста, но не смертника же! — снова перебил я.

— Наверное, на своих сообщников в Кремле и надеялся. Может, рассчитывали они, что, как только Сталина убьют, так власть троцкисты и возьмут? Но, что-то, видимо, пошло у них не так. Не предусмотрели чего-то, — проговорил Бокий.

— А куда ранен Сталин? — спросил я.

Глеб ответил:

— Я его не видел. Я вообще оказался как бы на нелегальном положении после того, как Ежов себя исполняющим обязанности председателя ОГПУ объявил. И, если бы не этот тихий саботаж на Лубянке, то боюсь, что меня арестовали бы уже. А так Ежов в растерянности пребывает. Опыта у него в нашем деле нет, а чекисты его приказы просто не исполняют. На Лубянке, между прочим, большинство людей настроены на то, что Менжинский вернется и рассудит, кто настоящий исполняющий обязанности главного начальника: Трилиссер, Ежов или я. Для чекистов твой авторитет, Вячеслав, много значит. А когда три разных человека в течение одного дня выдают себя за и.о. председателя, то люди, понятное дело, путаться начинают, тем более, если приказы этих троих противоречат друг другу.

— Ситуация, конечно, дурацкая, — согласился я. И попросил рассказать подробнее о мятеже троцкистов.

Бокий опустил глаза и признался:

— Это я виноват в мятеже. Все началось с того, что в Горки для усиления охраны периметра, на время строительства заграждений и вышек охраны, мной, по договоренности с начальником военной академии имени Фрунзе Эйдеманом, была откомандирована рота курсантов. Так вот, их командиры и оказались отъявленными троцкистами. Они стали ядром мятежа, нейтрализовав сотрудников ОГПУ.

Признаться, я был ошарашен его откровенностью, но взял себя в руки и пробормотал:

— Ничего удивительного не вижу после случая с курсантом этого заведения Охотниковым, который набросился на Сталина в десятую годовщину Октября прямо на трибуне мавзолея. Эти курсанты-академики не юноши неопытные, а участники Империалистической и Гражданской, как тот же Охотников. И многие из них троцкисты, это же стало очевидно уже в тот самый момент, когда этот самый курсант на Сталина набросился с кулаками. Повезло в тот раз генсеку, что никакого оружия у Охотникова не имелось! А ты, Глеб, просто дурак, что таких ненадежных курсантов туда отправил.

Он вспыхнул:

— А кого я мог отправить? Лично у меня никакой воинской части в подчинении нету! В СПЕКО у нас слишком мало людей, способных на серьезные оперативные мероприятия. У меня же в штате одни аналитики, ученые, телефонистки, стенографистки, шифровальщики да слухачи и наблюдатели наружки из инвалидов, а не боевики! Только за счет того, что есть в моем отделе люди, которые тоже прошли сквозь фронта войн, я и собрал небольшую группу своих собственных оперативников. Но их всех вместе у меня не больше двадцати человек набирается на все СПЕКО! Ты же мне не дал в подчинение никого по этой части. Это вот у Трилиссера в подчинении много разведчиков разного рода, и внешних агентов, и внутренних, и даже такие террористы отъявленные есть, как Блюмкин, а у меня кто? Вот и пришлось мне договариваться с этим Эйдеманом. Не к Трилиссеру же идти на поклон?

Я тоже вспылил:

— Вот черт, Глеб, виноваты, получается все эти твои идиотские амбиции! Ну, сходил бы к Трилиссеру вовремя и что? Гордость не позволяет? А теперь, получается, что ты тоже причастен к мятежу, хотя я верю, конечно, что лишь косвенно.

Он опустил глаза, пробормотав:

— Да, я виноват, получается. Но, я же этого и не скрываю. Всего предусмотреть невозможно. Тем более, что после покушения Охотникова на Сталина было уже проведено разбирательство. Вот только, Охотникова Сталин простил. А за остальных курсантов, которые были вместе с ним тогда в охране мавзолея и устроили там драку с нашими чекистами, заступились, насколько я знаю, не только Эйдеман и Якир, но и сам начштаба Красной Армии Тухачевский!

Тут у меня промелькнула мысль, и я ее высказал:

— Так вот кто на троцкистов работает! Всю эту троицу нужно немедленно нейтрализовать! Ты же сам телеграфировал мне в бронепоезд, что Тухачевский саботирует распоряжения наркомвоенмора Ворошилова!

— Так и есть, — кивнул Бокий. И добавил:

— Я как-то не связал логически эти факты. Ведь Тухачевский заявил Ворошилову, что не собирается усугублять кровопролитие в Горках без прямого распоряжения Сталина. А отправленные для блокирования Горок силы и так, по мнению генштаба, достаточны. Вот что Тухачевский заявил. Вроде бы из благих намерений он сразу же не послал больше войск, как просил Ворошилов.

— Хм, так это как раз подтверждает его причастность к мятежу! Он же, тем самым, дает мятежникам время, чтобы они успели собрать силы! — сделал я вывод.

— Я это упустил, — снова повинился Бокий.

А я сделал ему выговор:

— Да ты, Глебушка, как я посмотрю, поглупел, пока меня не было. Тебя, как видно, на хозяйстве даже на такой маленький срок оставить нельзя! Все тут без меня посыпалось к чертовой матери!

От аэродрома и почти до самого Кремля мы доехали без помех. Но, дальше, действительно, оказались заслоны из латышских стрелков, перегородивших нам путь. Поставив заграждения поперек улицы, несколько человек с винтовками грелись на январском морозе возле костра, подожженного рядом с их импровизированной баррикадой. Разговаривали они друг с другом не по-русски. И тут очень пригодилось знание Эльзой их родного языка.

Моя секретарша бесстрашно подошла к суровым бойцам в шинелях и буденовках, доходчиво объяснив им, что ситуация с перекрытием проезда временная, а вот товарищ Менжинский, который срочно должен проехать к товарищу Сталину, обладает огромными возможностями, и, конечно же, он запомнит всех тех, кто мешал ему проехать в этот ответственный момент. И потом для них неприятностей может возникнуть много. Но, похоже, несмотря на все красноречие Эльзы, горячим прибалтийским парням нужно было время для обдумывания. Впрочем, сами часовые не решились ни на что. Открывать огонь по Менжинскому и его сопровождающим они явно не желали, пропускать нас внутрь тоже не торопились, а отправили одного из бойцов с докладом к своему начальнику караула. Примерно через полчаса ожидания тот явился, да еще и вместе с самим Рудольфом Петерсоном.

Кремлевский комендант, понятное дело, пребывал в плохом настроении. И подтвердил это уже первыми своими словами, сказанными мне:

— А, явились и не запылились, товарищ Менжинский? Очень вовремя! Это надо же, чтобы прошляпить покушение на самого вождя!

— Я из важной командировки сорвался. Самолетом из Казани летел ночью сквозь снежный буран. А сюда приехал прямиком с аэродрома, — сказал я, оправдываясь.

На что Петерсон недовольно пробурчал:

— А уж что там у вас на Лубянке сейчас творится, так это же черт ногу сломит! Ничего не понятно. Вчера за один день три разных человека объявили себя исполняющими обязанности начальника вашей конторы! Цирк какой-то устроили! Просто форменный бардак!

— А мне вот доложили, что вы организуете саботаж и пособничаете троцкистскому мятежу, — парировал я.

Как выяснилось, когда Петерсон, немного выпустив пар, отвел меня в сторонку, и мы переговорили наедине, комендант Кремля, вроде бы, ни в каком мятеже не участвовал. С его слов, он просто принял все необходимые меры безопасности, заранее предусмотренные на случай подобных событий, вроде покушения на первых лиц государства. Потому он, якобы, и отдал сразу после покушения приказ перекрыть доступ в Кремль. Приказ никого не впускать и не выпускать был отдан ради того, чтобы установить и нейтрализовать внутри Кремля всех сообщников покушающегося. Сам же покушавшийся, как уже докладывал мне Бокий, действительно, был ликвидирован. Подтвердились и слова Бокия о том, что трое бойцов и сам начальник сталинской охраны Карл Паукер ранены, а в генсека попали три пули.

— Скорее же ведите меня к Сталину! — сказал я коменданту, выслушав его.

— Вы не вправе приказывать мне! — вспылил Рудольф.

На что я воскликнул:

— Пустите вы меня к генсеку, или нет — это вопрос жизни и смерти! Не для меня, а для него! Поймите же, что я, возможно, единственный человек, который может попытаться спасти вождю жизнь!

Петрсон недоверчиво прищурил глаза и проговорил:

— Вы же не доктор, товарищ Менжинский, не так ли? Так чем же вы ему поможете? Иосиф Виссарионович очень плох. И врачи никого к нему не подпускают, говорят, что состояние тяжелое. Чему быть, того не миновать.

А я сказал:

— Да что вы обо мне знаете, товарищ Петерсон? Может, я и получше любого доктора? Может, за мной такая сила знаний стоит, что смогу Сталина отбить из лап смерти?

— Вы что же, архангел небесный? — поерничал комендант со скептическим выражением на лице.

Я же проговорил совершенно серьезно:

— Нет, конечно, но в секретных лабораториях ОГПУ разрабатываются новейшие методики, в том числе и лечебные. Да и, помимо этого, необходимо срочно выявить и нейтрализовать пособников террориста! С этим вы, надеюсь, согласны? Вы уже следственные действия провели? Кого-нибудь задержали?

— Пока нет, — честно ответил комендант. Потом добавил:

— Этот ваш террорист прошел сквозь моих часовых, как нож сквозь масло. Но, поскольку, он погиб, то и показания брать не у кого. Все, кто мог бы быть свидетелями его передвижений внутри Кремля до самого места нападения, мертвы.

— Террорист такой же мой, как и ваш, — вставил я.

А Рудольф возразил, опять недобро сощурившись:

— Как же не ваш, если на вашу контору этот убийца Блюмкин работал?

Но я парировал:

— Мало ли кем этот террорист мог оказаться? Происшествие необходимо тщательнейшим образом расследовать, чтобы прояснить все обстоятельства. Тут явно есть связь с заговором троцкистов. И, боюсь, что вы не справитесь с расследованием без моих профессиональных знаний и без моих специалистов. Не будем же терять время на бесполезные препирательства. Предлагаю нам с вами составить специальную комиссию с особыми полномочиями на время следствия. Например, вы, я и кто-нибудь из членов Политбюро. Устроит вас такой расклад?

Петерсон на этот раз не стал возражать, наоборот, сразу же сообщил мне дополнительную информацию:

— Молотов и Ворошилов сейчас в Кремле.

У дверей палаты Кремлевской клиники в Потешном дворе мы и встретились. Кремлевская поликлиника-амбулатория и больница при ней на десять коек была организована для членов правительства еще в 1918 году. Несмотря на то, что в середине 1925 года медицинское учреждение постановили вывести с территории Кремля в новое здание на углу улиц Грановского и Воздвиженка, пока оно строилось, функционирование больнички продолжалось на прежнем месте. Молотов и Ворошилов сидели в коридоре в белых халатах, накинутых на плечи поверх костюмов, и ждали, когда врачи разрешат им взглянуть на Сталина. Разговаривали они друг с другом тихо, а выглядели оба растерянными. Но, они все-таки встали, увидев меня и коменданта, пожав нам руки. А Молотов проговорил:

— Мы как раз вспомнили в разговоре, что нам срочно нужны специалисты из ОГПУ, чтобы провести расследование и определить пособников стрелявшего. Вот только не знали к кому обратиться во время вашего отсутствия, к Ежову или к Бокию, а тут и вы пожаловали, Вячеслав Рудольфович. Даже не ожидал, что вы так быстро вернетесь…

— Как Иосиф Виссарионович? — нетерпеливо спросил я, перебив Вячеслава Михайловича.

— Плохо. Он много крови потерял. В сознание пришел после операции, но не узнает никого. Пулю, которая внутри головы застряла, так и не вытащили. Вторую пулю, которая в живот угодила, достали уже. А третья в шею попала, насквозь прошла, но шейный позвонок раздробила на вылете. Осколками кости спинной мозг повредился. Операцию сделали, но результаты пока неясны, — удрученно сообщил Молотов.

А Ворошилов добавил грустно:

— Парализовало нашего Кобу, так врачи говорят. Нас пока к нему не пускают. Сейчас только Надя с ним в палате находится вместе с доктором и медсестрой. А нам сказали обождать.

Я повесил свои пальто и шляпу на рогатую стойку вешалки и хотел уже присесть рядом с Молотовым, но тут из-за двери, ведущей в палату, послышались рыдания, а потом оттуда выскочила Надежда Аллилуева вся в слезах. Снимая с себя в коридоре белый медицинский халат, наброшенный поверх простого черного платья, похожего на траурное, она приговаривала:

— Он меня не узнал! Вы представляете, муж меня больше не узнает!

После чего женщина расплакалась с новой силой. Ворошилов и Молотов встали со своих мест и принялись ее успокаивать. Я же, воспользовавшись ситуацией, помог супруге Сталина освободиться от медицинской одежды и, накинув этот же халат себе на плечи, хоть он и был, конечно, мне мал, решительно двинулся в палату. Дежурный врач попытался преградить мне дорогу на пороге палаты, он хотел, судя по выражению лица, сказать что-то гневное. Но осекся, узнав меня. Это оказался знакомый мне Лев Григорьевич Левин. И он просто отошел в сторону, пробормотав:

— Только, пожалуйста, недолго. Пациенту требуется полный покой.

Сталин, накрытый белой простыней, возлежал на койке в полусидячем положении. Шея его фиксировалась специальным каркасом, а забинтованная голова покоилась не на подушке, а на дугообразном подголовнике. Мне казалось, что поза его крайне неудобная, но врачам, сделавшим пациенту сложные операции, разумеется, было виднее, как лучше располагать простреленную шею и голову с пулей, застрявшей внутри. На стойке висела примитивная инфузионная система, то есть по-простому капельница старинного вида. Она представляла собой большой перевернутый флакон с резиновыми трубками, чередующимися со стеклянными вставками, с регулировочным краником посередине и со здоровенной иглой, воткнутой в вену левой руки. Этот эффективный метод введения лекарств в организм придумали накануне Первой мировой войны иностранцы, но специалисты Кремлевской клиники старались применять все самые передовые методы лечения, которые еще долго не будут массовыми в Советском Союзе.

Лицо вождя имело землистый оттенок. Неподстриженные усы топорщились. Глаза ввалились, но были открыты, хотя смотрели только на потолок. Когда я встал рядом с койкой и окликнул Иосифа Виссарионовича по имени-отчеству, поздоровавшись, генсек даже не перевел взгляд в мою сторону. Он был жив, но лежал настолько неподвижно, словно живой труп. Казалось, что он, действительно, находился на пороге смерти, дышал с трудом, как-то неровно и хрипло. А из уголка чуть приоткрытого рта на марлевый тампон стекала слюна.

Задача мне, как целителю, представлялась весьма нелегкой. Я сам находился не в лучшей физической форме, потому что устал после непрерывного стресса последних суток и тяжелой дороги. Но, поскольку всю дорогу я морально готовил себя к этому моменту, то все-таки решился попробовать облегчить состояние Сталина. Глубоко вдохнув больничный воздух, пропахший лекарствами, я попытался зачерпнуть вместе с ним всю энергию из окружающего пространства, втянув ее в себя из всех доступных источников. И у меня получилось настолько эффективно, что на секунду даже померк желтоватый электрический свет «лампочек Ильича», освещающих палату дополнительно хмурым зимним утром. А люди, окружающие меня, тоже почувствовали нечто необычное.

— Это что, землетрясение? Почему меня сейчас покачнуло? — испугался Молотов, вошедший в палату следом за мной.

— Не знаю. Но у меня тоже внезапно голова закружилась, — вторил ему Ворошилов, вставший рядом.

Дежурный врач Левин и его немолодая медсестра в этот момент как-то странно переглянулись. Я же продолжал свое дело. Вновь почувствовав в себе достаточную целительскую силу, я взял Сталина за правую руку, погнав биоэнергетическую волну из своего организма в его организм.

Ощущение у меня возникло странноватое, словно бы вся та энергия, которую я подкачиваю, не наполняет сосуд с нужной скоростью, а уходит куда-то сквозь прорехи. Как будто пытаешься наполнять дырявую бочку. А дырки, конечно, имелись. И еще какие! Каждая из пуль оставила после себя в теле Сталина серьезные раневые каналы. Хоть врачи и попытались нейтрализовать пагубное воздействие, сшив ткани во время операций, все равно каждое место попадания до сих пор представляло собой серьезную энергетическую дыру, куда, разумеется, устремилась инфекция. И сейчас моя биоэнергетическая подпитка активизировала в организме генсека естественные защитные барьеры.

Со стороны все это выглядело, наверное, очень глупо. Словно бы я пытаюсь здороваться с парализованным человеком за руку. Но, по большому счету, мне в тот момент было наплевать на мнение окружающих. Мне нужен был хоть какой-то видимый результат моих действий. И потому я не отступал до тех пор, пока не заметил, что Сталин перевел взгляд и теперь смотрит прямо на меня.

Еще через пару секунд взгляд его сделался вполне осмысленным. А в следующий момент генсек начал говорить. Голос его звучал тихо, но разборчиво. И, видя плоды своих усилий, я продолжал энергетическую подкачку с еще большим энтузиазмом. А Сталин говорил вещи совершенно неожиданные, но весьма меня заинтересовавшие:

— Поверьте, я не желал устранять вас, товарищ Менжинский. Вы показались мне человеком решительным. Я порадовался, что вы преодолели свою болезнь и закрыли троцкистов в Горках. Да и ваши лечебные сеансы моей левой руке помогали. И поначалу, действительно, я собирался вас повысить, введя в политбюро. Но тут вашу тихую ликвидацию в Сибири придумал и предложил мне Роберт Эйхе. Когда мы в центральном аппарате партии решили заменить всю верхушку ОГПУ после смерти Ягоды, то Москвин из ЦК подсказал кандидатуру Ежова не случайно. Были у нас собраны материалы на ИНО и Коминтерн. Ежов эти материалы готовил. Вот потому через Ежова мы и решили организовать атаку против Трилиссера, дождавшись, когда вы отъедите подальше, чтобы избежать лишнего шума. Давно ходили слухи по поводу незаконной деятельности ИНО, а фактов не было. Вот Ежов эти факты и собрал по крохам. Выяснилось, что Трилиссер в своих международных связях ради получения разведывательной информации использует преступные группы на местах в разных странах. Особенно тесные отношения у ИНО сложились с итальянской «Коза нострой». Но те ничего не делают бесплатно. И он с ними в доле. Вместе с этими бандитами начальник ИНО проворачивает через своих сотрудников схемы контрабанды. Они ввозят и вывозят нелегальные товары, используя дипломатический багаж, который не досматривается. А нелегально ввезенное реализуется через нэпманов. Чему Ежов нашел доказательства. Вскрылись аферы на десятки миллионов. К тому же, у Трилиссера есть своя личная засекреченная группа бывших террористов, которая, если смотреть по документам, неизвестно чем занимается. Теперь уже понятно, что в этой особой группе собрались тайные исполнители убийств, которых используют троцкисты для мести. Это же один из них стрелял в меня. Блюмкин. Я узнал его в последний момент. Там, в коридоре… А еще ИНО тесно завязан с Коминтерном. В той организации тоже нарушений не меньше, а троцкистов еще больше…

Потратив силы на разговор, генсек закрыл глаза и затих, похоже, заснул. Удивительно, но мое энергетическое «вливание» подействовало на этот раз на Сталина весьма неожиданным образом. Не только как лечебная мера, но и вроде «сыворотки правды», применяемой специальными службами для того, чтобы разговорить «объект». И подобный полезный эффект биоэнергетического воздействия мне, разумеется, следовало запомнить, чтобы применять в дальнейшем.

Вот только сразу возникла новая проблема. Молотов, Ворошилов, врач и медсестра все слышали. Ошарашенные, они пока еще переваривали слова генсека молча. Но, это, наверняка, ненадолго. Скоро совершенно секретная информация утечет, если не принять меры срочно. И тут я вспомнил о своей способности к гипнозу, которой, кстати, до этого момента никогда не пользовался, но о наличии которой знал, если, конечно, верить моим снам. Тем не менее, навык целительства явно срабатывал в реальности. Так почему же не сработать и гипнозу? Вот только тут уже, наверное, нужен гипноз массовый. Все-таки четыре человека. А вдруг не сработает? Но, сомневаться в своих способностях времени не имелось. Потому я решительно обернулся и начал импровизировать. Интуитивно поняв, что для концентрации внимания присутствующих нужен какой-то предмет, я схватил с маленького медицинского столика большой стеклянный шприц с хромированным поршнем и, подняв его над головой, провозгласил:

— Посмотрите все внимательно на предмет в моей руке. Он красиво блестит в свете электрических ламп.

Молотов, врач и медсестра молча взглянули, куда я хотел. А Ворошилов пробормотал, рискуя испортить весь эксперимент:

— Ну, шприц блестящий. И что?

Но, не обращая внимания на наркомвоенмора, я продолжал свою импровизацию, делая плавные пассы свободной рукой, и как бы посылая с каждым своим движением на присутствующих усыпляющее поле, я говорил ровно и монотонно:

— Начинаю отсчет. Один. И вы внимательно смотрите на шприц. Два. И вы закрываете глаза. Три. И вы засыпаете стоя. Четыре. И вы забываете откровения Сталина, сказанные Менжинскому. Пять. И вы помните, что Сталин назначил Менжинского своим преемником. Шесть. И вы закрепляете это знание, продолжая спать стоя.

Они затихли. Тут я решил проверить, насколько хорошо сработала моя способность к гипнозу. Подойдя к каждому, я потрогал их, но никакой реакции не было. Застыв, словно скульптурные изваяния вокруг койки со спящим генсеком, все четверо, действительно, находились в трансе. Даже Ворошилов. А я вновь поразился своим новым удивительным возможностям. Впрочем, настало время вывести их из этого необычного состояния. Я опасался, что длительный гипнотический сон мог повредить их психике. К тому же, снаружи у двери палаты своей очереди на посещение Сталина дожидался Петерсон, который мог зайти в любой момент. Потому я продолжил:

— Семь. И вы просыпаетесь, забывая о сеансе гипноза.

Они зашевелились и уставились на меня. Первым заговорил Молотов:

— Только что Иосиф Виссарионович назвал товарища Менжинского своим преемником. Надеюсь, что это слышали все присутствующие?

Врач с медсестрой кивнули. Ворошилов тоже. И у меня отлегло от сердца. Теперь я точно убедился в том, что мой гипноз сработал, как надо, а ввернуть фразу про то, что Менжинский назван преемником, труда не составило, хотя, разумеется, это было моей собственной выдумкой.

— Эту новость необходимо немедленно довести до всего состава Политбюро, — поддержал Молотова Ворошилов.

Тут уже и я инициативу перехватил, сказав:

— Не знаю, почему товарищ Сталин выбрал именно меня, но вы это слышали. А потому, раз уж мне надлежит руководить, я хотел бы спросить вас, товарищ Ворошилов, о том, какие меры принимаются для подавления мятежа троцкистов? Вот вы сейчас здесь, а кто же командует войсками?

— Не беспокойтесь, Вячеслав Рудольфович, там Семен Михайлович Буденный командует. Он опытный командир, инспектор кавалерии. Когда Тухачевский, фактически, отказался содействовать, я вызвал Буденного с его инспекторской должности, назначив командующим всех сил, задействованных против мятежников. Троцкистов Буденный не любит. Он привел с собой полк кавалеристов и полчаса назад докладывал мне, что враг надежно блокирован в Горках. Сейчас принимаются все меры для окружения…

Я перебил:

— Неплохо, товарищ Ворошилов! Но, скажите мне, что же вы собираетесь делать с этим двоевластием в вашем ведомстве? У меня есть предложение немедленно отстранить Тухачевского от командования генштабом, а за саботаж и пособничество троцкистам его арестовать.

— Аресты — это по части вашего ведомства. А у вас там на Лубянке сейчас бардак не меньший творится, чем у нас! — парировал наркомвоенмор.

— Ничего. Сейчас и там порядок наведем. Везде наведем. Даже не сомневайтесь, — заверил я Ворошилова.

Тут и Молотов вставил свое слово, говоря, как бы, и за Ворошилова:

— Можете рассчитывать на нас, товарищ Менжинский. Мы всегда вас поддержим. Мы оба явились свидетелями того, насколько сильно доверяет вам товарищ Сталин. Потому и мы доверяем полностью. И мы оба рады, что вы назначены руководителем на то время, пока Коба болеет. Разве не так, Клим?

И наркомвоенмор кивнул, согласившись с Молотовым. Меня немного удивляло то, что Молотов не выразил ни малейшего разочарования тем, что Сталин не назвал преемником его самого, хотя по должности, как секретарь ЦК, он как раз подходил гораздо больше. Впрочем, зная его биографию, я понимал, что этот человек всегда предпочитал оставаться немного в тени, не лез вперед, предпочитая роль некоего «серого кардинала», который дает советы самому главному, но никогда не несет бремени главной ответственности. А тут и повод появился в трудный момент спихнуть всю эту главную ответственность на кого-то еще, и почему бы не на Менжинского, в самом деле? Ворошилов же, помимо всех остальных соображений, которые не бросались в глаза, всегда поддакивал Молотову в силу того, что считал его весьма умным человеком, в отличие от себя самого. Ведь Ворошилов прекрасно осознавал все собственные недостатки, потому и избрал для себя сознательно роль ведомого в этом тандеме. И, разумеется, возражать против объявления Менжинского преемником, он тоже резонов не видел.

Отметив про себя, что двоих людей для формирования своей собственной команды управленцев уже приобрел сходу, я произнес:

— Тогда вот что еще. Вам, Вячеслав Михайлович, как секретарю ЦК, я поручаю на всех предприятиях начать беспощадную борьбу с троцкистами. А все троцкистские акции неповиновения властям и забастовки будем разгонять силами милиции. Для этого усилим милиционеров дружинниками из партийного актива. Мне, как можно быстрее, нужны списки не только оппозиционеров, но и верных людей, готовых поддержать власть в беспощадной борьбе с оппозицией. Причем, не на предприятия милиционеры придут, а ночами по квартирам зачинщиков начнут вылавливать. Это я беру на себя.

И, самое главное, нам необходимо срочно организовать правительственную комиссию по расследованию покушения на товарища Сталина. Мои следователи уже занимаются расследованием. Прямо сейчас, пока мы тут разговариваем, следствие ведут Глеб Бокий и моя секретарша, имеющая опыт руководства Подольским ГубЧК. Но, нам необходимо официально утвердить руководящий состав. Предлагаю вам обоим войти в комиссию хотя бы формально. Я уже переговорил с Петерсоном, и он, как комендант Кремля, тоже примет участие в ее работе. А ваш авторитет, как представителей Политбюро, сильно добавит комиссии авторитетность в глазах народа.

Молотов и Ворошилов снова закивали, соглашаясь. Иосиф Виссарионович по-прежнему тихонько спал, и наше маленькое совещание на ногах возле его кровати, похоже, никак ему не помешало. Я повернулся к врачу и медсестре, строго спросив у них:

— Надеюсь, вы понимаете, что сейчас явились свидетелями совершенно секретных разговоров? Документы о неразглашении уже подписывали, или мне прислать человека, чтобы взял у вас подписку по новой?

— В этом нет необходимости, товарищ Менжинский. Весь наш медперсонал имеет действующий допуск. В стенах нашей клиники мы много чего уже видели и слышали. У нас же пациенты только определенного уровня… Но, все секреты здесь навсегда и остаются. Поверьте, останутся и на этот раз, — заверил меня доктор Лев Левин за себя и за медсестру.

Я кивнул ему и вышел из палаты, а Молотов и Ворошилов покинули помещение следом за мной.

В коридоре клиники уже дожидался своей очереди проведать Сталина не только комендант Петерсон, а и другие, гораздо более высокопоставленные лица. Я сразу узнал Рыкова, а рядом с ним сидел Бухарин. И я тут же смекнул, что вот этих двоих тоже нужно срочно перетягивать на свою сторону. Рыков, как председатель Совнаркома, мог повлиять на слишком многое. И, если он не будет на моей стороне, то может легко саботировать все решения. Да и Бухарин в этой сложившейся ситуации приобретал немалый вес, даже не как председатель Коминтерна, а как главный редактор газеты «Правда»! Поскольку в СССР еще нет телевидения, да и радиовещание пока не развито должным образом, центральная пресса имеет немалую власть над общественным сознанием. И стоит мне рассориться с Бухариным, как он такими помоями обольет, что потом не отмоешься! К тому же, следовало сразу выработать единую информационную политику в связи с покушением на Сталина. Ведь долго скрывать этот факт не получится!

Глядя на Рыкова и Бухарина, я не знал, с чего начать разговор с ними, не решаясь сказать прямо, что с этого момента я замещаю генсека. Но, за меня это сделал Молотов, без обиняков заявив, едва все поздоровались друг с другом:

— Только что при мне и при Ворошилове товарищ Сталин назначил своим преемником на посту товарища Менжинского. Именно он возглавит всех нас до того момента, как товарищ Сталин выздоровеет.

— Хм, это весьма неожиданно, — проговорил Алексей Рыков, окинув меня оценивающим взглядом. Потом добавил:

— Впрочем, сейчас такой момент, когда необходимо навести порядок твердой рукой. А вы, товарищ Менжинский, по-моему, на это способны лучше других. Посему я не стану возражать.

— А я возражаю, поскольку товарищ Менжинский даже не входит в состав Политбюро! — воскликнул Бухарин.

— Это не помеха. Нам ничего не мешает оформить его вступление в наш коллектив единомышленников, — заметил Молотов.

Ворошилов, как обычно, кивнул, соглашаясь с ним. Но, к моему удивлению, кивнул не только он, но и Рыков. И я про себя отметил, что Алексей, похоже, тоже выбрал мою сторону. Бухарин же остался в меньшинстве, но я знал, что в меньшинстве он оставаться надолго совсем не любил, имея свойство менять свое мнение в зависимости от обстоятельств. Потому я не слишком волновался на его счет, тем более, не собирался на него давить. Мне просто нужно было перетянуть всех остальных членов Политбюро на свою сторону как можно скорее. И я надеялся, что большинство из них будет за меня. Вот только навалились и другие дела, не менее срочные. Пришлось сказать:

— Прошу меня извинить, я должен сначала навести порядок у себя на Лубянке. А потом предлагаю провести в Кремлевском дворце совещание со всеми членами Политбюро. Как вы думаете, товарищ Молотов, смогут ли они собраться для принятия важных решений к двум часам дня?

— Думаю, что успеют, если я объявлю сбор прямо сейчас, — кивнул секретарь ЦК. И, посмотрев на часы, он отметил:

— Сейчас еще только без четверти десять.

— А что же с комиссией по расследованию? — встрял Петерсон.

— Считайте, что ее сформировали уже в составе вас, меня и товарищей Ворошилова и Молотова.

— Так сформировать комиссию мало. Надо же и расследовать злодеяние! — воскликнул комендант Кремля, которому, разумеется, хотелось побыстрее спихнуть с себя ответственность за произошедшее, потому он так усиленно и настаивал на формировании комиссии со своим участием. Ведь кто же станет члена комиссии по расследованию обвинять, по крайней мере, публично?

Я сказал ему:

— Не волнуйтесь, товарищ Петерсон, мои люди, которые приехали вместе со мной в Кремль, сразу же начали расследование по моему приказу. И сейчас, прежде, чем отправиться на Лубянку, я еще раз переговорю с ними. А вы, пожалуйста, оказывайте им всяческое содействие в мое отсутствие.

Он кивнул, а я вышел вместе с Ворошиловым и уже на лестнице проговорил ему тихо на ухо:

— А к вам, как к военачальнику, у меня есть секретный разговор, если не возражаете.

— Я слушаю вас внимательно, — так же тихо проговорил наркомвоенмор.

— Сейчас я дам кое-какие указания своим людям, а после хотел бы, чтобы вы срочно сопроводили меня в штаб к Буденному для обсуждения положения и дальнейших действий, — сказал я.

— Но, вы же только что публично объявили, что сперва поедете на Лубянку, — удивился Ворошилов.

— Будем считать, что это военная хитрость. Введение противника в заблуждение, — объяснил я.

— А кто по-вашему противник? Бухарин, что ли? — не понял наркомвоенмор.

Я объяснил подробнее:

— Не обязательно. Хотя и не исключено. Если предположить, что троцкистский мятеж имеет своих сторонников даже на самом верху вертикали власти, то и не следует пока делать того, что публично объявлено. Война — это искусство обмана, так, кажется, сказал один китайский стратег древности? Потому супостатов следует запутывать ложными посылами. Иначе личная безопасность может пострадать, как уже случилось с товарищем Сталиным.

— Вы полагаете, что и на вас могут покушаться? — спросил Ворошилов, внимательно выслушав меня.

— Полагаю, — кивнул я. И добавил:

— Время сейчас такое неспокойное, сами видите. Враги распространились прямо изнутри. Идет настоящая война на невидимом фронте. Расслабляться нельзя. Кто враги, а кто друзья даже не совсем понятно. Пока порядок не наведем, никто не застрахован от покушений. Ни я, ни вы. Так что советую отнестись к происходящему со всей серьезностью и держаться вместе. Нам потребуются войска.

Я нагнал страху. И это, похоже, подействовало на него. Во всяком случае, наркомвоенмор сразу втянул голову в плечи и начал озираться по сторонам, не следит ли кто? Но, на лестнице кремлевского медучреждения, кроме нас, не было ни души. Тогда он сказал то, что я и хотел от него услышать:

— Я в вашем распоряжении, товарищ Менжинский.

Сверив часы, мы условились, где и во сколько он будет ожидать меня в машине. После чего я заторопился. Ведь Глеб и Эльза уже, на самом деле, работали на месте преступления. Моя секретарша, пользуясь знанием родного языка латышских стрелков, охраняющих Кремлевский дворец, допрашивала каждого из них. Глеб же проводил осмотр трупов, сложенных в подвале. Когда я нашел его там, он измерял что-то линейкой на трупе истопника, записывая в блокнот простым карандашом результаты измерений и рисуя какие-то схемы. Криминалистику, похоже, он изучал.

Увидев меня, Бокий поделился информацией:

— Я обнаружил, что Блюмкин не мог нанести такую рану этому человеку. Во-первых, насколько я знаю, он не владел ножом настолько мастерски. Во-вторых, он достаточно высокого роста. И, если бы он бил жертву ниже себя ростом ножом, то удар был бы нанесен сверху или сбоку, но не снизу-вверх. Здесь же удар был именно снизу-вверх из-за спины, причем, точно в сонную артерию. Вот, посмотри сам. Кровь вытекла, и раневый канал отчетливо виден.

— Значит, у Блюмкина имелся сообщник, который расчищал ему путь к Сталину. И это был человек небольшого роста, — сделал я вывод. И добавил:

— Возможно, этот убийца все еще где-то здесь.

Эльза тоже обнаружила кое-что интересное. В тот день заместитель коменданта почему-то распорядился отправить половину латышских стрелков, обычно стоящих в караулах по всему Кремлю, на полигон, чтобы упражняться в стрельбе. Учебные стрельбы, разумеется, проводились и до этого достаточно регулярно. Вот только почему-то в этот раз мероприятие совпало со временем покушения. И это вряд ли было простым совпадением. Тот, кто готовил покушение на Сталина либо знал о том, что охрана будет уполовинена, либо, что тоже нельзя исключать, сам и организовал вывоз половины кремлевской охраны на полигон. А такое, например, мог запросто организовать тот же Рудольф Петерсон.

Я когда-то читал его биографию, а потому хорошо помнил, что он выдвинулся в кремлевские коменданты с подачи того самого Льва Троцкого, который продвинул Петерсона наверх, как начальника своего штабного бронепоезда, который, разумеется, выполнял в тот период все команды Льва Давидовича. И, вполне возможно, что именно Петерсон является главным «спящим» в этом кремлевском покушении, который был «разбужен», по некоему сигналу, подготовив путь для проникновения Блюмкина к Сталину. Но, эта версия все-таки, казалась мне не очень-то правдоподобной по той причине, что, в сущности, Петерсон, как комендант Кремля, легко мог по сигналу от Троцкого любой ночью запросто арестовать большинство членов правительства прямо на их кремлевских квартирах. После чего Троцкий получал возможность въехать в Кремль без всякого сопротивления, как триумфатор. Какой же смысл тогда заморачиваться со сложным планом покушения?

Значит, Петерсон прямо во всем этом не участвовал. Хотя, конечно, он мог Троцкому и продолжать симпатизировать, делая какие-нибудь мелкие пакости его противникам. Но, не более. Открыто действовать в интересах главного оппозиционера СССР Петерсон не решался. Впрочем, меня это не удивляло, поскольку и в той моей прошлой жизни Петерсон так и не предпринял в интересах Троцкого ничего явного. Хотя и имел власть произвести переворот внутри Кремля в любой момент. Но нет, даже через несколько лет, когда пошли уже серьезные чистки внутри коллектива кремлевской обслуги при распутывании дела «Клубок», и над самим Петерсоном нависла опасность ареста, он не предпринял ни одной попытки сопротивления. Следовательно, нет оснований считать, что и сейчас он мог внезапно решиться на пособничество троцкистам в деле убийства Сталина.

Правда, пока выводы делать было рановато, потому что расследование только начиналось. И началось оно с констатации того факта, что многие улики пропали. Ведь никто здесь и не подумал дожидаться следственную бригаду, чтобы фиксировать место преступления. Всех раненых тут же эвакуировали в медицинское учреждение, что, разумеется, было необходимо для оказания им помощи, но, при этом, и все трупы сразу же отнесли в подвал, а кровь и следы замыли. И я собирался устроить разнос тому, кто отдал подобные распоряжения. Я хотел допросить Карла Паукера, но мне уже сообщили, что у него пробита пулей гортань. Состояние его плохое, и говорить он совсем не может. Значит, надо искать виноватых среди его помощников или среди помощников Петерсона. Кого там из них в прошлый раз привлекли по делу «Клубок»? Какого-то Синелюбова, кажется? Вот с него и надо начинать.

Расследование покушения на генсека обещало много интересного. Вот только сейчас мне некогда было всем этим заниматься. Поэтому я выдал ценные указания Глебу и Эльзе, которая тоже взялась за дело с энтузиазмом. Несмотря на усталость после дальней дороги, моя секретарша проявляла рвение узнать все подробности, словно мисс Марпл Агаты Кристи.

Я же, не поехав на Лубянку, тем не менее, позвонил из Кремля по правительственной линии связи прямиком Ежову, для начала сообщив ему, что срочно отозван из командировки в Сибирь обратно в Москву и назначен временно исполнять обязанности товарища Сталина. Ежов уже, конечно, узнал про покушение на генсека. Но, после моих слов, что я теперь, получается, самый главный и по партийной линии, он засуетился, оправдываясь.

Сначала Ежов говорил о том, что сразу же начать расследование покушения какое-то время не представлялось возможным по причине полной блокады Кремля латышскими стрелками кремлевского коменданта. Потом он взахлеб рассказал, какой Трилиссер, оказывается, предатель, контрабандист и расхититель социалистической собственности, и о том, какая бестолочь Бокий. И что он, Ежов, выведя преступника Трилиссера на чистую воду, хотел его немедленно арестовать, да только тот испарился в неизвестном направлении. И где этот враг скрывается, остается до сих пор неразгаданной тайной. Бокия же пришлось отстранить от руководства ОГПУ, чтобы он не наделал каких-нибудь глупостей, поскольку, как сказал Ежов, «у него же в голове одна Шамбала!»

На что я не стал пока Ежова ни ругать, ни хвалить за самоуправство, зная, насколько он потенциально опасен, а спокойно напомнил ему, что в приказе по ОГПУ за моей подписью, составленном перед командировкой, четко сказано, что исполняющий обязанности назначается председателем на время собственного отсутствия. Следовательно, полномочия главного начальника ОГПУ теперь снова возвращаются ко мне. Кто и как исполнял обязанности председателя ОГПУ в мое отсутствие, мы потом разберем на Коллегии. А сейчас я приказывал Ежову немедленно прислать в Кремль лучших следователей с Лубянки для тщательнейшего расследования покушения на Сталина.

По поводу мятежа троцкистов в Горках я тоже прошелся, сурово задав вопрос: «Почему допустили?» На что ответа у Ежова не имелось, а лишь какое-то невнятное мычание в трубку с попыткой перевода стрелок на Бокия. И я, сочтя это осознанием со стороны Ежова собственной не компетенции, напомнил, что опыта в нашем деле у него маловато. Потому необходимо, чтобы он согласовывал любое решение со мной прежде, чем что-то реально делать. А закончил телефонный разговор я тем, что пригласил его на совещание в Кремлевский дворец к двум часам дня с отчетом по текущей ситуации.

Выйдя к машине Ворошилова в точности к оговоренному времени, я спокойно уселся на заднее сидение. Имелась у меня почему-то уверенность, что этот человек не подведет. И потому никакой опасности для себя я с ним не чувствовал. Напротив, ощущал от наркомвоенмора некую доброжелательность по отношению к себе. Возможно, он собирался мне помогать совершенно искренне, как он всегда старался помогать самому Сталину, поддерживая его решения и политическую линию.

Помнится, Ворошилов благополучно пережил на высших должностях не только правление Иосифа Виссарионовича, но и правление Никиты Сергеевича, закончив карьеру только при Леониде Ильиче, да и то уже по возрасту. Впрочем, он не был полностью безвольным соглашателем. Хрущеву он даже пытался открыто противодействовать. В 1957 году Ворошилов присоединился к критике этого генсека со стороны «антипартийной группы» сталинистов, пытавшейся организовать смещение партийного вождя с должности. В группу противников Хрущева вместе с Ворошиловым входили Молотов, Каганович и Маленков. Но, даже после этого Ворошилова не исключили из партии, как других, а только сняли с ответственного поста председателя Президиума Верховного совета СССР, который он занимал с 1954 года. Но потом, уже при Брежневе в 1966 году Ворошилова вернули в состав ЦК КПСС. Так что Клим точно не был для меня угрозой. А вот союзником вполне мог бы стать.

Помощник наркомвоенмора, захлопнув за мной заднюю дверцу автомобиля, уселся на переднее сидение рядом с шофером, и мы поехали за город в ставку Буденного. А я по дороге пытался вытянуть из Ворошилова сведения о текущем раскладе в военных кругах. Я уже знал, что генштаб во главе с Тухачевским саботировал подавление троцкистского мятежа. А академия имени Фрунзе этому мятежу прямо поспособствовала. Потому мне хотелось услышать о том, какие меры приняты к этому моменту.

Я понимал, что в сложившейся непростой ситуации мне понадобится военная сила. Одни чекисты с наведением порядка уже не справятся, раз троцкисты рискнули поднять мятеж в открытую. Оппозиционеры пошли ва-банк. Ведь Троцкий поднял ставку в своей борьбе за власть до предела, поставив на кон уже не только свое политическое будущее, но и собственную жизнь. И он, разумеется, не мог не понимать этого. Следовательно, троцкисты теперь пойдут до конца. Потерпев поражение при попытке взять власть на десятую годовщину революции, теперь они намеревались взять реванш. И силы они могли выставить немаленькие. Если промедлить еще немного в бездействии, то Тухачевский может переметнуться на их сторону уже в вооруженном противостоянии, а за ним стоит большая вооруженная сила! Все это означало, что надлежит действовать на опережение.

Пока мы ехали, я попытался донести это свое видение ситуации до Ворошилова. Он поначалу все кивал головой, соглашаясь с моими соображениями. Но ни о каких принятых мерах так и не рассказал. Как я понял, кроме того, что он послал Буденного против мятежников, наркомвоенмор не сделал больше ничего существенного для подавления мятежа к этому моменту. Он даже не издал приказ о снятии Тухачевского с должности, хотя вполне мог это сделать. И тогда я прямо упрекнул Ворошилова, что решительные меры против мятежников им пока, как я понимаю, не принимаются. На что он сказал мне:

— Вы думаете, Вячеслав Рудольфович, я не понимаю того, что события завертелись на грани новой гражданской войны? Понимаю. Вот только у Тухачевского в руках немалые козыри. Его сторонники находятся на ключевых военных постах. Август Корк командует Ленинградским военным округом. А Украинским военным округом командует Иона Якир. Они оба его друзья. Правда, Московским военным округом руководит сейчас брат Куйбышева Николай. И это немного облегчает наше положение. Но, вы поймите, чтобы сместить сейчас Тухачевского, надо обладать авторитетом товарища Сталина. Потому что за Тухачевским стоит весь кадровый состав армии. А у меня такого авторитета нет. Я знаю, что многие командиры поддержат его, а не меня, дойди дело до противостояния. И мне не хотелось бы, чтобы кровопролитие, которое началось в Горках, разрослось на всю страну. Поэтому я пытаюсь пока, что называется, обойтись малой кровью. А на Тухачевского лучше воздействовать не явно, а по партийной линии, или же по вашей, секретной.

— Иными словами, вы, Климент Ефремович, не желаете брать на себя слишком большую ответственность, если я правильно понял. Но, если, например, Политбюро примет соответствующее постановление, то вы не будете против снятия Тухачевского? Так надо понимать?

Он снова кивнул. И я понял, что, не собираясь лично нести ответственность, Ворошилов охотно соглашался участвовать в ответственности коллективной.

Когда мы приехали в большой сельский деревянный дом в котором Буденный разместил свой штаб, расположившийся в паре километров от границы лесопарка усадьбы Горок, вокруг нас находилось целое стадо расседланных коней. А их вооруженные седоки грелись возле костров. В морозном воздухе пахло, соответственно, конским потом, навозом и дымом. Как только наркомвоенмор вышел из автомобиля, командиры узнавали его сразу, отдавая ему честь по-военному, как положено. Меня же здесь никто не узнавал. Похоже, армейским кавалеристам не часто приходилось общаться с чекистами.

В штабе царила суета. Вбегали и выбегали какие-то люди в военных шинелях: вестовые, курьеры, связисты, снабженцы и прочие военнослужащие, обеспечивающие непрерывность штабной деятельности. Сам же Буденный встретил нас возле стола с разложенной на нем картой местности, возле которой стояли еще несколько командиров в шинелях с красными нашивками-хлястиками на груди и с большими красными звездами на рукавах. Когда мы вошли, Семен Михайлович крутил свои большие усы пальцами левой руки, а правой тыкал в карту, словно бы что-то доказывая.

Все указывало на то, что Буденный и рад был снова покомандовать кавалеристами на поле боя. Ведь его знаменитую Первую конную армию, с которой он и прославился, как один из выдающихся красных командиров Гражданской войны, давно уже расформировали. Читал я в прошлой жизни, что не смог, якобы, обладатель георгиевских орденов за храбрость в конных атаках Первой Мировой совладать с расшатанной дисциплиной своих рабоче-крестьянских бойцов. Повальное пьянство, грабежи населения, насилия над женщинами — весь этот произвол имел место со стороны всадников Первой конной. Да и собственная жена командарма застрелилась при всех из-за измены мужа. А его поход на Польшу оказался крайне неудачным.

Но, возможно, все это не имело никакого отношения к полководческому таланту Буденного? Как бы там не было, а Семен Михайлович прожил в моей прошлой реальности долгую и славную жизнь, став в 1935 году одним из пяти первых советских маршалов, участвуя в Великой Отечественной, возрождая коневодство, пережив очень многих соратников и умерев в 90 лет. Символами в СССР стали его буденновцы и буденовки. А песня «Веди Буденный нас смелее в бой!» долгое время гремела из радиоприемников по всему Советскому Союзу. Так что видеть этого легендарного человека на своей стороне я уже считал удачей.

А в том, что Буденный настроен по отношению к троцкистам достаточно агрессивно, я не сомневался. Ведь я знал, например, про его ссору с писателем Бабелем. Это же был знаменитейший литературный скандал двадцатого года! Бабель служил в Первой конной, написав о ней книгу «Конармия», которая Буденному настолько не понравилась, что командарм публично объявил Бабеля «дегенератом литературы», а его художественное произведение назвал «бабьими сплетнями». Но, дело даже не в том. Главное, что за спиной у Бабеля стояли те самые троцкисты!

Буденный хорошо знал, что главный редактор Воронский, который напечатал книгу Бабеля, был человеком Льва Троцкого. И критика, озвученная Буденным, была сразу же замечена Сталиным, который и постарался использовать этот скандал в своих целях, уже тогда желая ослабить влияние Троцкого на умы людей, возвеличивая через партийную прессу и партийных писателей не Троцкого, а Буденного, как истинного героя Гражданской войны. А Семену Михайловичу внимание со стороны вождя, разумеется, было приятно. И с тех пор он уже прочно занял непримиримую позицию против троцкистов. Теперь же знаменитому красному кавалеристу предстояло столкнуться с троцкистами в прямом вооруженном противостоянии. И, судя по всему, это обстоятельство нисколько не пугало его, а наоборот, раззадоривало. Ибо румянец играл на его щеках, а говорил он пламенно:

— … Так что, товарищи, я предлагаю решительно ударить кавалерией одновременно с двух сторон вдоль реки, чтобы взять в клещи и изрубить всех этих проклятых мятежников, прихвостней Троцкого, к чертовой матери!

Увидев нас, Буденный сказал, прервав совещание комсостава:

— На этом пока все, товарищи, выполняйте. Мне нужно переговорить с наркомвоенмором, раз уж он сам к нам пожаловал.

Мое же появление в компании Ворошилова пока было Буденным проигнорировано. Пока красные командиры покидали помещение, я остановился и внимательно разглядывал знаменитого кавалериста, зная, что он отличался отменной физической формой. Уже за одно это многие военные его уважали и побаивались. В войсках он считался отличным наездником и силачом, который мог, стоя вверх ногами, на руках подняться по лестнице. Поскольку он начинал службу задолго до революции, приняв участие еще в Русско-Японской войне, честно дослужившись до старшего унтер-офицера и получив Георгиевские кресты за храбрость, его признавали своим даже многие военспецы из «бывших» служак царской армии.

И кавалеристом его считали отменным. Ходила даже легенда, что свою службу в кавалерии Буденный начинал с укрощения своенравного жеребца по кличке Ангел, которого никто до него не мог укротить. Еще говорили, что Буденный был представлен до революции самому царю, когда служил при Офицерской кавалерийской школе в Санкт-Петербурге. Красные же конники любили Буденного еще за то, что он закрывал глаза на все те погромы и бесчинства, которые описывал Бабель. А кое-что из этого все-таки имело место на самом деле. Так что необходимый авторитет у Буденного в войсках имелся со всех точек зрения. Вот только за бездарный поход в Польшу его поругивали. Но, кто же лишен недостатков, если даже на солнце есть пятна?

На Троцкого Буденный был обижен с Гражданской войны, считая его амбициозным выскочкой, мало понимающим в военном деле. И обиделся Семен Михайлович на Льва Давидовича еще больше с тех пор, как тот поспособствовал расформированию его Первой Конной, в которую Буденный собрал пятьдесят тысяч всадников. Конармия являлась его любимым детищем. Потому, перестав быть командармом после 1923 года, почти легендарным, про которого слагали песни, Семен Михайлович пребывал в неважном расположении духа, затаив обиду на Троцкого. А на Тухачевского он злился из-за того, что тот не собирался восстанавливать кавалерию, а наоборот, пытался расформировывать оставшиеся кавалерийские части, потому что грезил о массовых механизированных войсках на танках и броневиках. Буденный же считал подобное желание списать кавалерию в утиль недопустимым. Поэтому нынешняя ситуация с мятежом троцкистов являлась для бывшего командарма хорошим поводом поквитаться со своими обидчиками.

Конечно, будучи с детства увлеченным всем тем, что связано с лошадьми, Буденный и на посту инспектора кавалерии старался возрождать конные заводы, несмотря на всю послевоенную разруху. Ведь у него даже была мечта в годы дореволюционной службы построить свой конный завод на собственные средства. Теперь же эта мечта Буденного воплотилась в реальность за государственный счет. К счастью, Тухачевский еще не успел дотянуться везде, чтобы расформировать все кавалерийские части. Красные кавалеристы все еще несли службу в донских степях, в Средней Азии и на Дальнем Востоке. И это помогало Буденному сохранять школу выездки всадников и методику обучения боевых коней.

Несмотря на бурное развитие техники, Семен Михайлович упорно продолжал считать, что кавалерия лучше всего подходит для прорывов фронта по пересеченной местности, что боевые кони пройдут там, где никакая техника не проедет. И, как я знал, он в чем-то был прав, поскольку во время Великой Отечественной кавалеристы, например, тот же Доватор, прорывали фронт, успешно совершая рейды по тылам противника. Да и немецкую пехоту от танков советские всадники отсекали весьма успешно. Были среди них герои, которые догоняли танки на лошадях, накидывая бурки на смотровые щели, а потом закидывая ослепшую вражескую бронетехнику гранатами. Так что кавалерию списывать в утиль время еще не пришло.

К моему удивлению, Семен Буденный и Климент Ворошилов не просто поздоровались, а обнялись. Впрочем, я вспомнил, что они достаточно давно друг друга знали. Еще со времен Первой Конной они воевали вместе на Южном фронте. Ворошилов тогда находился в армейском Реввоенсовете при Буденном, помогая формировать кавалерийские части из казаков, рабочих и крестьян, хорошо умеющих ездить верхом. Оба они предпочитали кавалерию всем остальным вооруженным силам. Вроде бы, Буденный ревностно, с завистью, относился к тому, что Ворошилова, а не его самого, назначили наркомвоенмором, а его, наоборот, понизили из командармов до инспекторской должности, но здесь я никакой зависти не заметил, поскольку оба выглядели довольными встречей, словно старые друзья. Я же почувствовал себя среди них лишним, не зная, как начать разговор.

Но, Ворошилов сам представил меня, проговорив:

— Вот, привез к тебе самого товарища Менжинского. Он теперь командует всем по партийной линии, пока Коба болеет.

— Этот польский очкарик, что ли, вместо Сталина назначен? Никогда не подумал бы! — удивился Буденный, который, конечно, очень не любил поляков после своего неудачного похода на Польшу, потому и говорил обо мне несколько презрительно. Разумеется, внутри никаким поляком я не был, но снаружи выглядел для всех именно поляком в иностранном пальто и в шляпе, да еще и с круглыми стеклами очков на носу.

И тут я внезапно решил, как удивить Буденного еще больше. Погнав в свою правую руку биоэнергетическую волну, я просто подошел и пожал ему руку. Рукопожатие Семена Михайловича было богатырским, словно бы мою руку сдавили стальные тиски. Но, я стерпел. В свою очередь, вогнав в ладонь знаменитого кавалериста заряд тепла, одновременно я заглянул ему прямо в глаза и послал гипнотическую мысль: «Всегда подчиняйся мне. И снова получишь не только конную армию, а и всю кавалерию страны в свое распоряжение».

Он отдернул руку, словно ошпаренный, отведя глаза и пробормотав:

— Да у вас просто раскаленное рукопожатие, товарищ Менжинский.

Я улыбнулся и задал вопросы:

— Вот сейчас, когда мы вошли, с вашей стороны как-то уж слишком опрометчиво прозвучало предложение атаковать Горки с двух сторон кавалерией, а если там у мятежников установлены пулеметы? Ведь у курсантов академии Фрунзе, которые перешли на сторону троцкистов, они могут иметься. Надеюсь, Семен Михайлович, что вы уже провели предварительную разведку?

— Так мы с командирами как раз и обсуждали план разведки боем, когда вы вошли, — парировал Буденный.

— Да? А вы так эмоционально рассказывали, словно генеральное сражение обсуждаете, — заметил я. И тут же попросил, скорее даже приказал:

— Доложите-ка мне кратко о текущей ситуации вокруг Горок.

Буденный подчинился, изложив положение дел. Следовательно, он все-таки признал меня главным. Выслушав его, я понял, что принятые меры были направлены пока больше на то, чтобы не допустить прорыва мятежников к северу, в сторону столицы. Фактически, кавалеристы уже взяли Горки в полукольцо, выставив посты и разъезды на всех угрожающих направлениях. Но вот подходы с южной стороны пока бойцы Буденного не перекрыли. И оттуда вполне могли просачиваться к вооруженной оппозиции подкрепления и обозы снабжения.

— Вот эти дороги на юг тоже надо отрезать, — показал я пальцем на карте.

На что Буденный ухмыльнулся в свои большие усы:

— А вы не лишены полководческого дара, товарищ Менжинский. Вот только сил у нас маловато, чтобы надежно перекрыть такое большое пространство. Тут уже дивизия нужна, а не полк. Полка маловато будет. Тем более, что вот те две дороги в южном направлении как раз у мятежников защищены пулеметами. Это уже проверено. Мои всадники пытались рано утром туда сунуться. Но, пока остереглись, потеряв нескольких товарищей.

— Так подавите пулеметы огнем, — высказался Ворошилов, стоящий рядом и тоже разглядывающий карту с интересом.

— У нас, в отличие от них, пулеметов маловато. Всего четыре «Максима» и три «Льюиса». А у них штук десять, а то и больше только возле этих двух дорог выставлено. Они эти пути хорошо прикрывают. Вот пришли мне, Клим, побольше пулеметов, да еще и пушек дай. Тогда и атакую там, перережу им снабжение наглухо. Мышь не проскочит. А пока только здесь попробую ударить, вдоль речки. Да и то разведка боем получится, не больше. Далеко заходить я своим всадникам запретил, а то и там могут на пулеметы напороться, — сообщил Буденный.

— Ничего. Подожди немного, Сема. Сейчас Коля Куйбышев весь Московский военный округ поднимет, да и придет сюда с войсками на помощь к тебе. А пока, главное, не давай троцкистам к Москве прорваться. Продержись до подхода подкреплений, — сказал наркомвоенмор.

— Постараюсь, — кивнул Буденный.

И тут я взглянул на часы, вспомнив кое-что:

— Попробую и я прислать вам в помощь части дивизии имени Дзержинского. По моему распоряжению скоро на ближайшую железнодорожную станцию подойдет бронепоезд с артиллерией. Он сможет поддержать вас огнем и пехотинцами.

Услышав про бронепоезд, Буденный впервые взглянул на меня с интересом, проговорив:

— А у вас, товарищ Менжинский, как я понимаю, есть свое собственное понимание ситуации, раз вы о бронепоезде заранее позаботились? Так расскажите нам с Климом. А то слухи разные нехорошие доходят, что после покушения на Сталина троцкисты мятеж не только в Горках подняли, но и по всей стране. И что на пороге у нас новая Гражданская война, потому что генштаб и лично Тухачевский потворствуют мятежникам. И меня очень интересует, как вы собираетесь со всем этим разбираться?

И я сказал:

— Наш Советский Союз создан в огне революции. Мы строим новое общество созидания. Но многим это не нравится. Ведь окружающий мир привык жить по-старому. А наше непривычное общественное устройство вызывает агрессию. И потому все мы вынуждены жить в постоянной борьбе с врагами. Как с внешними, так и с внутренними. Поэтому ликвидировать хотя бы одну из этих угроз просто необходимо для нашего выживания. Внешнюю угрозу мы пока устранить не можем, поскольку против нас весь капиталистический мир, значит, нужно для начала побороть угрозу внутреннюю. И надо это делать прямо сейчас, не откладывая, пока внешние враги не воспользовались в полной мере той самой разобщенностью, которая подтачивает наше общество изнутри. Если же дать внешним врагам время, то они найдут способы помочь нашим врагам внутренним. Будьте уверены, что враги используют все возможности, чтобы сокрушить СССР. Ведь они об этом только и мечтают. И мы с вами обязаны сделать все, зависящее от нас, чтобы планы врагов не осуществились. Потому я предлагаю прямо сейчас действовать жестко и даже жестоко.

Когда я вернулся в Кремль, Эльза и Глеб, к которым на помощь по моему приказу Ежов все-таки отправил следователей с Лубянки, продолжали дотошно выяснять все детали покушения, опрашивая не только латышских стрелков, но и весь обслуживающий персонал. Выяснилась весьма интересная картина. Дворники, уборщицы и истопники порассказали много различных подробностей, как про членов правительства, так и друг про друга. Оказалось, что троцкистам симпатизировали многие. И круг подозреваемых в подготовке покушения на Сталина мог быть достаточно обширным. Теперь задача следствия состояла в том, чтобы этот круг сузить, определив реальных участников и пособников преступления, совершенного внутри Кремля.

Убедившись, что работа по расследованию успешно продвигается, я отозвал Эльзу, поскольку секретарше надлежало подготовить все необходимое к предстоящему заседанию Политбюро, назначенному на два часа дня, а кому-то другому я подобное доверить не мог. Конечно, мероприятие предполагалось проводить не в кабинете Сталина, который я еще утром приказал опечатать, а в отдельной совещательной комнате, где подобные заседания, обычно, и проводились.

Эльза выглядела очень уставшей. Ведь она точно также не отдохнула после трудного ночного перелета из Казани, как и я сам. Но, глаза у нее светились задорными зелеными огоньками. Женщина была очень довольна и горда тем, что ее любимый начальник, то есть я, получил назначение временно исполнять обязанности самого Сталина. Секретарша и не скрывала своей радости, говоря мне с улыбкой:

— Вот теперь-то вы, Вячеслав Рудольфович, наведете настоящий порядок в стране! А я вам помогу. Обязательно надо принять закон против всех кремлевских жен. Чтобы не смели эти сучки использовать служебный транспорт мужей в своих целях, а носили бы, например, только строгие платья и косынки на головах, как утвержденную униформу, одинаковую для всех женщин подобного статуса.

В Эльзе, разумеется, говорила обыкновенная женская зависть. Но, что-то в этом, возможно, было и здравое. Во всяком случае, подобные меры пригасили бы распространение зависти к женам высших партийцев в народе. Ведь вызывающее поведение некоторых подобных женщин, возомнивших себя новой советской аристократией, только подпитывало народное недовольство.

Времени до заседания оставалось все меньше. К тому же, участники Политбюро постепенно начинали собираться, приходя пораньше. Когда мы с Ворошиловым возвратились в Кремль, Молотов уже находился на месте. И он сразу же поинтересовался:

— Ну, что там у Буденного?

Из чего я сделал вывод о том, что Ворошилов успел поставить секретаря ЦК в известность о нашей поездке.

— Пока мятежников он сдерживает. Да еще и бронепоезд товарищ Менжинский прислал ему на подмогу, — ответил наркомвоенмор.

— И что, как обстановка? Стреляют там? Или еще до этого не дошло? — опять спросил Молотов.

— При нас не стреляли. Но, когда уже мы отъехали немного, то сзади как раз перестрелка началась. А еще Буденный рассказывал об утренней стычке, в которой погибли несколько всадников, напоровшись на пулеметы троцкистов, — сообщил Ворошилов.

— Значит, они все-таки переступили черту, раз из пулеметов стреляют по красным кавалеристам. Это очень тревожный признак! — констатировал Молотов.

Остальные члены Политбюро тоже собрались значительно раньше назначенного времени. Уже без четверти два они заняли свои места в зале для совещаний. Всем им не терпелось узнать последние новости о состоянии Сталина и о положении с мятежом. Но, ситуация оставалась пока в прежней поре.

Как мне докладывали, Сталин по-прежнему спал у себя в палате, пребывая в том же состоянии между жизнью и смертью, в котором и находился после операций. Хотя врачей факт, что главный пациент страны заснул, все-таки немного обнадеживал, поскольку они считали, что во сне организм восстанавливается быстрее. А по поводу мятежа перед самым совещанием мне доложили, что разведка боем с двух сторон вдоль реки показала наличие пулеметов у мятежников и на этих направлениях. Отчего кавалеристы Буденного пока отступили, чтобы избежать лишних потерь. А мой бронепоезд, прибыв на ближайшую станцию, открыл огонь из орудий по расположению мятежников. И обстрел Горок с окрестностями с тех пор не прекращался.

Не всем членам Политбюро докладывали о ситуации настолько подробно и быстро, как мне. Но, я знал, что у каждого из этих товарищей имелись собственные осведомители и в ОГПУ, и в армии. Все они тоже находились в той или иной степени в курсе событий. Потому на лицах у присутствующих читалась серьезная озабоченность. И, в то же время, я улавливал некоторую растерянность. Многие из присутствующих до сих пор не могли понять, почему же Сталин назначил своим преемником не кого-нибудь из них, а именно Менжинского. И теперь они разглядывали меня так, словно бы видели впервые, а над длинным столом для заседаний повисло тяжелое молчание.

И только один Рыков нарушил эту тревожную тишину, задав мне вопрос:

— А есть ли у вас, товарищ Менжинский, какая-нибудь политическая программа?

И они все уставились на меня, ожидая, что я скажу. Потому мне ничего не оставалось, как выступить с небольшой импровизированной программной речью:

— Товарищи! Я считаю, что мы должны создать в Советском Союзе такое общество, которое будет полностью нацелено не на пустую говорильню, не на лозунги, какими бы красивыми они не были, а на настоящее созидание и служение своей стране и своему народу. Я считаю, что мы должны соблюдать принципы справедливости, целесообразности и разумной достаточности во всем. И начать следует с самого высшего звена. Даже в быту каждый из советских и партийных руководителей обязан соблюдать эти принципы сам, ежедневно следовать им в своей семье и прививать их своим детям.

Нам, коммунистам, чуждо чрезмерное потребление, но надо помнить о том, что революция делалась для того, чтобы народ стал жить лучше, а не хуже. И потому улучшение жизни народа я считаю важнейшим приоритетом для партии и советской власти. Наши люди не должны быть рабами, зависимыми от хозяев жизни. А хозяином своей жизни должен сделаться со временем каждый советский человек. Только если наши люди станут грамотными и будут обустроены в бытовом плане, то у них появятся новые возможности для созидания и для творчества.

Согласитесь, что из человека, не умеющего ни читать, ни считать пример для других не получится. Только тогда наш советский человек и сможет стать для остального мира учителем и примером, когда сам будет грамотен, культурен, накормлен и обустроен. Ведь нищие и бесправные люди могут служить лишь плохими примерами, но не образцами для подражания. А потому нам надлежит уже сейчас, на этом этапе построения социалистического уклада, строить общество минимального, но достатка, а не нищеты. Нам необходимо повсеместно развивать наше бесплатное образование, здравоохранение и обеспечение семей бесплатным жильем.

А рабочий график я предлагаю внедрить трехсменный по восемь часов. Да, товарищи, заводов у нас пока немного, но мы же можем установить повсеместно нормой трехсменный график на всех предприятиях без исключения! Тогда даже имеющиеся на данный момент производственные мощности будут давать стране тройную пользу. Чем вам не индустриализация в кратчайшие сроки?

А коллективизацию, я считаю, надо начать не с того, чтобы насильно загонять крестьян в колхозы, а чтобы сделать это объединение в колхозы для крестьян выгодным! Потому я предлагаю наладить выпуск тракторов в три смены, создавая в селах машинно-тракторные станции, к которым и потянутся крестьяне сами, поскольку вспахивать землю тракторами будет гораздо выгоднее и эффективнее, чем лошадьми. Параллельно, конечно, будем массово обучать специалистов. Причем, не только в городах на рабочие и инженерные специальности, но и на селе, где станем готовить трактористов, зоотехников, ветеринаров, агрономов и других полезных специалистов. Наша деревня должна стать не менее грамотной и привлекательной для жизни, чем город.

Да и вообще, нам понадобятся грамотные кадры, наши советские специалисты, пусть даже и обученные без отрыва от производства. Поэтому расширить систему образования, сделав его обязательным для каждого работника, чтобы он мог постоянно совершенствоваться в своей области, чтобы все время на протяжении своей трудовой деятельности имел возможность повышать квалификацию, обучаясь новым передовым методам работы по своей специальности. И это касается не только специалистов гражданских, но и специалистов военных, а также всех уровней специалистов управления, чтобы, например, любой партиец не только умел молоть языком, но и показывать личным примером мог, как надо работать и справляться с теми или иными трудностями.

Тогда, при наличии достаточного количества специалистов, и сельское хозяйство поднимем. И на селе мы обязаны развивать не только электрификацию, а и строительство хороших дорог, которые свяжут крестьян с центрами переработки их урожая. И уже отталкиваясь от всего этого фундамента минимального достатка людей, общественной справедливости и всеобщей грамотности, мы сможем добиться того, чтобы наша уникальная советская страна обогнала другие страны не только в лозунгах, а на самом деле, став примером не только удачного социального эксперимента, но и просто хорошей жизни для обычных людей, которые во всем мире смотрят на нас, замечая не только все наши достижения, но и все наши недостатки.

С другой стороны, товарищи, наши завоевания социализма мы должны суметь сберечь. Ведь мы хорошо знаем, что в капиталистических государствах, которые окружают нас, слабых всегда бьют те, кто сильнее. Так не позволим же дать себя в обиду! А для этого понадобится нам самим сделаться настолько могучими, чтобы ни у одного соседнего государства никогда даже мысли не возникло бы напасть на нас. Пусть они нас боятся. Ведь тот, кто сильнее, по их же законам капиталистической конкуренции, тот и прав.

А потому сейчас, когда военная угроза нависает над нашим молодым Советским Союзом со всех сторон, нам, наравне с индустриализацией и коллективизацией необходима здоровая милитаризация общества. Нам нужна мода на военных, образ военного человека должен олицетворять собой нашу устремленность в светлое будущее, где СССР станет сильнее всех, и готовность каждого советского человека это свое будущее защищать с оружием в руках, если потребуется. Потому я предлагаю ввести во всех школах начальную военную подготовку, чтобы каждый школьник мечтал стать не только военным летчиком, танкистом или артиллеристом, но и просто отличным стрелком, матросом, радистом или даже военным поваром.

И если мы не только успешно защитим завоевания революции, но и разовьем нашу страну экономически, то уверяю вас, что через пару десятков лет с нами начнут считаться по праву сильного. И все главные капиталистические страны сами станут искать сотрудничество с нами. Поскольку они привыкли уважать силу и презирать слабость. К счастью для нас, все эти капиталистические страны, враждебные нам, сейчас сами находятся, что называется, не в лучшей форме. Вскоре капиталисты столкнутся с серьезным кризисом. И потому у нас прекрасный исторический шанс использовать этот грядущий кризис капиталистической экономики в своих интересах, а впереди нас ждет спокойное десятилетие, чтобы мирно развиваться. Поскольку капиталисты быстро от грядущего кризиса не оправятся. Так что у нас есть время, чтобы сделать Советский Союз могучей державой. Единственное, что может помешать нашим планам на этом пути построения развитого социализма в отдельно взятой стране прямо сейчас — это троцкизм. Поэтому считаю необходимым объявить всенародно: все на борьбу с троцкистами! С мятежниками, как и с их пособниками, нужно бороться беспощадно. И все средства для этого хороши.

Едва я закончил произносить свою речь, как Молотов встал и начал аплодировать. Сразу за ним встал, хлопая в ладоши, и Ворошилов. И, к моему удивлению, поддержал этих двоих сам предсовнаркома Рыков. А уже к нему присоединились Томский, Калинин и Рудзутак. Один только Бухарин сначала не аплодировал и не вставал. И от меня это не укрылось. Но потом, когда встали и захлопали все остальные члены Политбюро, он тоже лениво поднялся и изобразил одобрение, выдавив даже улыбку на лице, хотя в его глазах я не увидел ничего, кроме зависти.

В это время Рыков предложил:

— Кто за то, товарищи, чтобы утвердить Вячеслава Рудольфовича Менжинского временно исполняющим обязанности Генерального секретаря ЦК партии на время болезни товарища Сталина? Прошу проголосовать.

И тут уже руки подняли все. Даже Бухарин, который всегда предпочитал находиться на стороне большинства.

Рыков, добровольно взявший на себя обязанности председателя собрания, констатировал:

— Решением Политбюро товарищ Менжинский утвержден в новой должности единогласно. Прошу секретаря зафиксировать это в протоколе и подать протокол на подпись всем присутствующим.

И Эльза засуетилась, готовя важную бумагу к подписанию. Проходя мимо меня, она доложила:

— Там Ежов пришел с докладом, за вашей спиной возле дверей стоит.

Я обернулся и увидел, как маленький человечек, одетый во все кожаное, с папкой под мышкой мнется на пороге зала для совещаний, переступая с ноги на ногу.

Дождавшись, когда все подписали бумагу о моем назначении генсеком до выздоровления Иосифа Виссарионовича, я сказал:

— А сейчас я предлагаю заслушать доклад товарища Ежова о текущем положении.

И, повернувшись к нему, добавил:

— Докладывайте.

Усевшись во главе длинного стола, на то почетное место, которое, обычно, занимал сам Сталин, я приготовился слушать, внешне пока не выказывая Николаю Ежову ни единого намека на недоверие. И он начал красноречиво рассказывать, но не про сложившуюся ситуацию с саботажем на Лубянке и не про мятеж троцкистов в Горках, а про свое собственное «расследование» в отношении Трилиссера. В конце добавив:

— Потому в отсутствие товарища Менжинского мною были приняты срочные меры против Трилиссера. Начальник ИНО оказался троцкистом и покровителем террориста Блюмкина, который покушался на жизнь товарища Сталина…

— А какие именно вы приняли меры? — перебил я докладчика.

— Я распорядился немедленно арестовать Трилиссера, но его не нашли. Он скрылся и где-то прячется, — сообщил Ежов.

— Как же такое возможно, что вы, как человек, возложивший на себя обязанности исполняющего обязанности председателя ОГПУ, не смогли отыскать подозреваемого? — улыбнулся я.

А Ежов посетовал, опустив глаза:

— Он слишком хитер…

И я снова перебил, сказав уже серьезно и даже сурово:

— А вы, Николай, оказались слишком самонадеянны и некомпетентны. В вашем «расследовании» нет ни единого факта, а только одни домыслы. Я поручил Глебу Бокию проверить материалы, предоставленные вами. И он проверил, пока я отсутствовал. Так вот, обвинение Трилиссера в связях с итальянской преступной организацией «Коза Ностра» вы взяли из иностранной «желтой прессы». Это называется подлогом, выдаванием желаемого за действительное. Не так ли? И еще ответьте мне: кто дал вам право в мое отсутствие самовольно захватывать руководство в ОГПУ? Не вы ли, Ежов, один из мятежников, раз действовали, как мятежник, назначив самого себя исполняющим обязанности председателя?

Краска залила его лицо, кожа побагровела, и он промямлил:

— Я не мятежник, не троцкист, я хотел, как лучше, а вот Трилиссер связан с Блюмкиным…

— А какие у вас доказательства о связи Трилиссера с Блюмкиным, кроме того, что Блюмкин состоит на службе в его отделе ИНО? Вот только, кроме Блюмкина, там числится немало и других сотрудников. Я понимаю, что в коллективе чекистов у нас не без уродов, но нельзя же строить обвинения на собственных домыслах! Нужно сначала тщательно разобраться, провести расследование, а потом уже действовать. Вы же грубо превысили свои полномочия. И потому я вынужден немедленно отстранить вас от курирования ОГПУ. Возвращайтесь к Москвину перебирать бумажки. У вас это получается лучше, чем работать с людьми. Хотя за самоуправство и подлог вас и от бумажной работы отстранить следует. Но, ограничимся пока строгим выговором в устной форме, без занесения в личное дело, — распорядился я.

Все Политбюро следило за нашей перепалкой в гробовом молчании. Конечно, передо мной был еще не тот обнаглевший и закоренелый в своей вседозволенности Николай Ежов со знаменитыми «ежовыми рукавицами» массовых репрессий, а всего лишь его более молодая копия. И эта личность запятнала себя пока только служебным проступком, никому еще не успев причинить вреда по-настоящему. Потому я и давал ему второй шанс, чтобы он попытался исправиться. Хотя мог бы я, конечно, сразу же его арестовать.

Вот только и я сам до конца пока не был уверен в невиновности Трилиссера. Те обвинения, которые выдвигал против него Ежов, не имели под собой доказательной базы, но, я-то собирался копнуть поглубже. Дыма без огня не бывает, а раз в иностранных газетенках писали про связи главы советской разведки Трилиссера с итальянской мафией, значит, могли, конечно, журналисты зацепиться за что-нибудь, пусть даже неявное и бездоказательное, но просочившееся на уровне слухов. А, учитывая эти слухи, нельзя было исключать причастность Трилиссера к покушению на Сталина и к мятежу троцкистов. Но, так ли это, я в тот момент не знал на все сто процентов.

Незадолго перед совещанием один из чекистов, допущенных в Кремль помогать в расследовании покушения, передал мне зашифрованную записку от Меера Трилиссера, в которой он сообщал о своем нахождении на конспиративной квартире и о том, что все обвинения, выдвинутые против него Ежовым, беспочвенны. Но, конечно, это не могло являться доказательством его полной невиновности и непричастности к последним событиям. С другой стороны, сам по себе Трилиссер с его обширными агентурными связями мне был очень нужен для ведения собственной игры. И потому я решил, что даже если он на самом деле сукин сын, то это такой сукин сын, которого можно припереть к стенке фактами и заставить работать на себя, чтобы он стал для меня не просто сукиным сыном, а своим сукиным сыном, благодарным мне, что не сдаю его с потрохами, и полезным для тех дел, которые я задумал.

Как только Николай Ежов юркнул обратно за дверь, покинув помещение, члены Политбюро стали высказываться. Послышались смешки. А Бухарин не преминул заметить:

— Да у вас там на Лубянке бардак какой-то творится!

И мне пришлось прокомментировать ситуацию:

— Вот, товарищи, только что вы стали свидетелями полной некомпетентности одного из сотрудников партийного аппарата. Ничего не понимая в механизмах работы ОГПУ, но испытывая личную неприязнь к начальнику ИНО, этот Ежов чуть было не совершил серьезнейшее преступление. Понятно, что он молод и неопытен, да и образования у него соответствующего нет. Именно потому мы и должны назначать на ответственные должности специалистов, а не людей, которые собственную некомпетентность готовы компенсировать подлогами. Надеюсь, что вы поняли мою мысль?

Все закивали, даже Бухарин, а Ворошилов, как человек с начальным образованием, покраснел, но, тем не менее, упорно делал вид, что одобряет мое решение. Не знаю, был ли он искренним, но он старался демонстрировать преданность мне точно так же, как раньше демонстрировал ее самому Сталину.

Впрочем, не один наркомвоенмор слыл недоучкой. Неважный образовательный уровень имелся и у других членов Политбюро. Примерно такое же образование, как у Ворошилова, оказалось и у Яна Рудзутака, латыша по национальности, который до четырнадцати лет был пастухом, а потом трудился батраком, помощником садовника и грузчиком, окончив, в итоге, всего два класса приходской школы. Поднявшись высоко на революционной волне, которая занесла его, как и многих других латышских революционеров, на важные московские должности, Рудзутак не проявил каких-то выдающихся личных качеств, а потому среди коллег по Политбюро не имел авторитета. Обладая нерешительным характером, он не умел проявлять твердость, когда этого требовали обстоятельства. Потому его почти никогда не приглашали на посиделки к генсеку, а за глаза прозвали «Рудзу-так» и «Рудзу-этак».

Томский окончил начальное городское училище в Санкт-Петербурге. Калинин окончил земское начальное училище, а потом еще и вечернее училище для рабочих. Получив, таким образом, среднее образование, Михаил Иванович отнюдь не был глуп, занимаясь на практике организацией образовательных учреждений, предназначенных для ликвидации неграмотности и продвигая идею, что диктатура пролетариата должна постепенно заменяться государством для всего советского народа, независимо от классового происхождения.

Молотов окончил Реальное училище и до четвертого курса проучился на экономическом факультете в Санкт-Петербургском политехническом институте. Имея незаконченное высшее образование, в общем-то, в своем деле он был настоящим специалистом. За что его и уважали все остальные члены Политбюро. Бухарин обладал сходным образовательным уровнем, он тоже обучался на экономиста с 1907 по 1911 годы.

Алексей Рыков закончил гимназию и получил аттестат с оценками «хорошо». А потом еще и в Казанский университет поступил на юридический факультет. Правда, быстро оттуда вылетел за революционную деятельность. И все же, полное среднее образование и даже начальное высшее у него имелось. Да и проявил он себя на государственной службе, как человек неглупый и деятельный, хотя бы уже тем, что с 1924 года отменил «сухой закон» ради пополнения госбюджета. Вот только новая водка, которую в народе окрестили «Рыковкой», имела крепость на десять градусов меньше, чем прежняя. Впрочем, народ от нее меньше пьянел. А чтобы как следует захмелеть вынужденно приобретал водки больше, например, пару бутылок вместо одной, что, опять же, увеличивало поступления бюджета.

Еще Алексей выступал в защиту продолжения НЭПа, а также пытался продвигать приоритет интересов и развития РСФСР над другими республиками Советского Союза. Рыкову не нравилось, что окраины страны пытаются развивать «за счет русского мужика». Он сравнивал СССР с Британской империей наоборот, в которой не колонии дают ресурсы метрополии, а метрополия постоянно вкладывает свои ресурсы в развитие национальных окраин. И чем больше я присматривался к председателю совнаркома, тем больше уважения он и его пресловутый «правый уклон» политической позиции у меня вызывал.

Рыков тоже чувствовал во мне человека, способного не только разглагольствовать и плести интриги, а и решительно действовать во благо стране, потому и сказал:

— Итак, с этого момента, товарищи, мы передаем нашу «метлу» товарищу Менжинскому. И пусть он выметет начисто всех врагов внутри СССР!

Я обратил внимание, что среди присутствующих на внеочередном заседании Политбюро не было Валериана Куйбышева, недавно включенного в основной состав, да и никого из кандидатов в члены не пригласили. А это тоже были весьма значимые люди, занимающие ответственные должности в руководстве Советского Союза. Например, Григорий Иванович Петровский, сопредседатель Центрального исполнительного комитета СССР от Украины. Или Николай Александрович Угланов, нарком труда, «правый уклонист», как и Рыков. Или Андрей Андреевич Андреев, Первый секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б). Или знаменитый Анастас Ованесович Микоян, нарком внешней и внутренней торговли СССР. Или не менее знаменитый Первый секретарь Ленинградского обкома, всеобщий любимец, Сергей Миронович Киров. Или Станислав Викентьевич Косиор, еще один секретарь ЦК. Или Влас Яковлевич Чубарь, предсовнаркома Украинской СССР. Или известный борец за дело принудительной коллективизации Лазарь Моисеевич Каганович. Но, в сущности, их отсутствие не слишком расстраивало. Первые лица меня в должности утвердили. И этого для моего самолюбия было вполне достаточно.

Сославшись на ужасную занятость, я сказал, что должен немедленно ехать на Лубянку. На самом же деле, взяв машину и охрану у Глеба Бокия, я сначала стартовал на конспиративную квартиру, где меня дожидался Трилиссер. Обычный старый двор в застройке одного из переулков, примыкающих к Сретенке, встретил меня настороженно. В подворотню нельзя было проехать из-за того, что она была перегорожена решеткой с солидным висячим замком. Причем, нагловатый дворник, который дежурил возле этой решетки, делая вид, что разгребает снег, наотрез отказался открывать, сославшись на отсутствие ключей.

И мне пришлось, оставив машину снаружи, идти пешком в темную подворотню. Впрочем, широкоплечий телохранитель из людей Бокия пошел следом, страхуя со спины от возможных неприятностей. Я понимал, что, спрятавшись в этом обычном многоквартирном доме постройки второй половины девятнадцатого века, Меер Трилиссер благоразумно выставил свое собственное охранение. Потому и не слишком я удивлялся ни решетке, перегородившей проезд, ни троим молодым людям в пальто и шляпах, придирчиво оглядевшим нас возле подъезда. Они стояли на морозе, делая вид, что курят и ждут кого-то. Но, каждый из них держал руку в кармане, скрытно сжимая оружие, готовое к немедленной стрельбе. Все эти парни работали в ИНО, охраняя подступы к квартире на втором этаже, в которой затаился их начальник.

В шифрованной записке, полученной от Трилиссера, кроме адреса, имелись пароль и отзыв. И я, нажав на кнопку звонка три раза подряд, сказал через дверь:

— Я по объявлению о пропавшей собаке породы сенбернар.

— Наш пес хромает на левую переднюю лапу, — последовал отзыв.

Когда дверь открылась, на пороге возник человек в костюме с револьвером в руке и с усиками на манер покойного Ягоды. Его безупречная выправка, прекрасно заметная даже в гражданской одежде, говорила о том, что он служил еще в царской армии, где много внимания уделяли строевым занятиям. Без обиняков он сказал мне, не убирая револьвера:

— Проходите вы один, а этот громила пусть подождет снаружи, — он кивнул в сторону телохранителя, выделенного мне Бокием и тоже державшего в кармане револьвер, приготовленный к возможной перестрелке.

Я молча согласился, хотя сердце на секунду екнуло, не в ловушку ли иду? Немного успокаивало лишь то, что «Браунинг», который я сжимал в кармане пальто, никто, вроде бы, не собирался пока отбирать. Но, ловушки не оказалось. Опасался я напрасно, потому что навстречу мне по длинному коридору вышел сам Трилиссер. Правда, я сразу же отметил меры безопасности: пулемет с пулеметчиком на стойке в конце коридора, направленный на входную дверь, сдвинутые плотные занавески на окнах, стрелки с винтовками, оборудованными оптическими прицелами, дежурящие возле каждого окна, несколько автоматчиков с «Томпсонами», сидящие на диванах по комнатам в ожидании боя.

Впрочем, Меер Абрамович, он же Михаил Александрович, провел меня в дальнюю комнатку без окон, похожую на чулан, в которой никого не было, кроме нас. Там стоял письменный стол и горела настольная лампа в зеленом абажуре, а за креслом находилась дверь, ведущая, похоже, на лестницу черного хода. Начальник ИНО расположился таким образом, чтобы успеть удрать даже при самом худшем раскладе, пока штурмующие станут прорываться сквозь заслоны. Видя мое удивление такими мерами безопасности, Трилиссер, как только поздоровался, так сразу и объяснил:

— Имелись веские основания полагать, что Николай Ежов может решиться на штурм, чтобы физически меня устранить.

— С чего бы ему вас ликвидировать, Михаил Александрович? — спросил я.

Он рассказал свои соображения подробнее:

— Так ведь Ежов выдвинул против меня совершенно абсурдные обвинения! И потому, только ликвидировав меня, он мог не опасаться, что выяснится вся правда о его чудовищном подлоге. Да и действовал он чрезвычайно нагло, натравив на меня на Лубянке тех сотрудников, которые работали на Ягоду, но которых мы не успели вычистить. И, как проявила этих людей ситуация, все те, кто работал у нас непосредственно на Ягоду, оказывается, работали и на партийный аппарат! И они по-прежнему выполняют приоритетно команды от партийного аппарата! Потому Ежов, как засланец от ЦК, и сумел отстранить меня от руководства ОГПУ столь нагло и быстро. Именно при помощи своих партийцев, затесавшихся в ряды чекистов у нас на Лубянке, он это сделал! Они попытались арестовать меня. И я вынужден был скрыться. К счастью, люди из моего отдела проявили верность мне, вовремя предупредили и помогли затаиться здесь, за что им всем большое спасибо!

— Не беспокойтесь, Михаил Александрович, Колю Ежова я уже нейтрализовал, — сообщил я.

— И как же вам удалось? Надеюсь, обошлось без жертв? — удивился Меер.

— Так я же теперь и по партийной линии его начальник, — поведал я.

— В каком смысле? — еще больше удивился Трилиссер, до которого пока не дошли последние известия из Кремля.

Я объяснил, что члены Политбюро назначили меня исполняющим обязанности генсека на время болезни Сталина. И я просто снял Ежова с должности. Трилиссер поначалу от неожиданности хлопал глазами секунд двадцать, настолько он, видимо, не ожидал подобного моего назначения, да и мое решение с Ежовым Меера удивило, а потом он все-таки протянул, взяв себя в руки:

— Тогда я искренне поздравляю вас, Вячеслав Рудольфович! Надеюсь, что вы не собираетесь бросать руководство ОГПУ?

— Не собираюсь, — коротко ответил я. И перешел к делу, ради которого встретился с Трилиссером, не теряя времени:

— Нам с вами, Михаил Александрович, необходимо немедленно разработать и осуществить в кратчайшие сроки операцию по отстранению от руководства генштабом Тухачевского.

Я изложил суть дела, а Трилиссер возмущался преступными действиями Тухачевского вместе со мной. Когда мы вместе приехали на Лубянку, сотрудники не просто подобострастно здоровались с нами, как с большими начальниками, но и улыбались, словно старым знакомым. Большинству из них совсем не понравилось короткое, но злое руководство Ежова. Потому меня и Трилиссера чекисты приветствовали вполне искренне. Ведь большинство коллектива, все-таки, было отнюдь не на стороне партийцев. Чекисты внутри нашей конторы вполне соблюдали негласную корпоративную солидарность. Отсюда и саботаж действий Ежова.

Разместившись в моем просторном кабинете, мы с Трилиссером работали над планом секретной операции, которую условно назвали «Индюк». Михаила Тухачевского необходимо было нейтрализовать как можно быстрее, поскольку ни я, ни Трилиссер, не сомневались в том, что главный пособник троцкистов в армии именно он. Об этом лучше всего свидетельствовали его собственные действия. С началом троцкистского мятежа он не послал на его подавление ни одного бойца, а сам усилил охрану генштаба, расставив по всему периметру здания огневые точки, оснащенные пулеметами. К тому же, своими директивами он пытался парализовать решения начальника Московского военного округа Николая Куйбышева, запретив выдавать вооружение и боеприпасы из арсеналов отрядам, формируемым ради подавления мятежа в Горках. К тому же, он ничего не делал против руководства военной академии имени Фрунзе, курсанты которой составляли боевое ядро мятежников. То есть, Тухачевский приступил к явному саботажу в пользу троцкистов, хотя открыто, вроде бы, он мятеж не поддерживал, послав Буденному приказ начать переговоры с мятежниками об их добровольном разоружении в обмен на сохранение жизней. Но, это было лишь уловкой, позволяющей потянуть время.

Подобраться к начальнику генштаба в этот тревожный момент представлялось непростой задачей. Тем не менее, у Трилиссера имелось представление о том, как эту задачу решить. И я не ошибся, обратившись за помощью к нему. Как оказалось, у Меера были «двойные агенты» внутри армейской разведки, которые работали в тесной связке с Иностранным отделом ОГПУ, обмениваясь сведениями, поступающими из-за границы, с чекистами, которые, в свою очередь, передавали разведчикам генштаба информацию именно военного характера, добытую за границей и обмениваемую на информацию чисто экономического свойства, собранную военной разведкой. Подобное взаимовыгодное сотрудничество и позволило проникнуть внутрь генштаба курьеру, посланному от Трилиссера якобы с очередными разведывательными документами. Вот только этот «курьер», на самом деле, был ликвидатором, причем, гораздо более профессиональным, чем Блюмкин.

Действовал он без всякого шума. Явившись в кабинет высокопоставленного армейского разведчика, которому должен был передать из рук в руки без свидетелей документы, якобы особой секретности, он уколол его шприцем с новейшим снотворным, вырубающим человека мгновенно. А, когда главный разведчик вырубился, «курьер» переоделся в его одежду. Потом с помощью грима, взятого с собой, он изобразил внешнее сходство и прошел мимо часовых прямиком в кабинет Тухачевского точно ко времени доклада того разведчика. А уколоть самого Тухачевского для ликвидатора труда не составило. Вот только на этот раз введена была смертельная доза препарата. Отчего Тухачевский не проснулся уже никогда. «Курьер» же спокойно вышел из здания, отработав переодевание в обратном порядке. Наутро во всех газетах было написано, что начальник генштаба РККА скончался от обширного инфаркта. Но, новости о покушении на товарища Сталина и о том, что исполняющим обязанности генсека ЦК партии назначен Менжинский все-таки затмили короткую информационную заметку о внезапной смерти Тухачевского.

Ближе к вечеру, предоставив Трилиссеру практически реализовывать операцию «Индюк», я заслушивал на Лубянке доклады о ходе расследования покушения на Сталина. Глеб и Эльза доложили много интересного. Оказывается, в заговоре участвовали кремлевские уборщицы! И, как выяснилось, все они были любовницами Авеля Енукидзе.

Этот уже немолодой человек считался личным другом Сталина и даже являлся крестным жены вождя. Авель Сафронович работал в Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и одновременно председательствовал в Комиссии по контролю за повседневной деятельностью Академии наук. До революции он окончил в Тифлисе техническое училище и работал железнодорожником. Вот только академического образования у него не было. Потому факт, что подобный «ученый специалист» из обыкновенных железнодорожников мог осуществлять надзор за деятельностью академиков, мне представлялся весьма абсурдным. Но еще более несуразным выглядело то, что этот Енукидзе одновременно занимал должность председателя Правительственной комиссии по руководству Большим и Художественными театрами, хотя никакого отношения к театральному искусству до этого не имел.

И он не только оказался профессионально непригодным, но и в личной жизни весьма порочным, развратным сластолюбцем, не пропускающим ни одной юбки. Особенно, если в его поле зрения оказывались хорошенькие и молоденькие существа противоположного пола, например, какие-нибудь симпатичные балерины или актрисы, то он делал все возможное, чтобы удерживать их подле себя не только деньгами и изысканными угощениями, дорогими подарками и иными материальными благами, недоступными простым гражданам СССР, но и тем, что устраивал родственников и родственниц этих девочек на различные вакансии в обслуге власти.

Так вот, все три кремлевские уборщицы, подозреваемые в участии в подготовке покушения на генсека, дали показания, что были родственницами любовниц Енукидзе, приехавшими из провинции на заработки в столицу и трудоустроенными им. Причем, все трое уборщиц на допросах признались, что с ними старый ловелас тоже занимался развратом! И это он в последнее время заставлял их шпионить за часовыми, выяснять все подробности караульной службы, сообщать ему время смены часовых и вообще все подробности, связанные с караульными. А потом одну из них он попросил поставить на полку в коридоре бюст Ленина за сутки до покушения, а двум другим строго приказал к этому бюсту не притрагиваться. Это был как раз тот бюст, внутри которого находилось взрывное устройство, которое не взорвалось лишь по счастливой случайности из-за того, что не сработал взрыватель ударного действия.

Следствие явно продвинулось. Подозреваемый обнаружился. Вот только мотивы Енукидзе пока не были мне ясны. Ведь он считался другом Сталина, а в явных связях с троцкистами, вроде бы, наоборот, уличен не был. Да еще и какой-то другой мужчина участвовал в покушении. Тот, который имел небольшой рост и ловко действовал ножом, расчищая путь Блюмкину. Мне почему-то представлялось неправдоподобным, чтобы сам Енукидзе мог орудовать коротким клинком настолько профессионально. Хотя его участие и не последняя роль в заговоре с целью убийства генсека после ареста уборщиц не вызывали сомнений. Вот только сам Енукидзе скрылся. И чекисты его пока не могли нигде отыскать.

Все выезды из города перекрыли сразу после покушения на Сталина. Причем, не только чекисты постарались, но и Ворошилов не растерялся, распорядившись выставить вооруженные армейские посты. Так что бежать из столицы подозреваемый вряд ли сумел. Но мне пришла мысль, где может скрываться Енукидзе. И я приказал Глебу Бокию:

— Проверить квартиры всех его любовниц. Скорее всего, он прячется у одной из них.

В отношении саботажников с Лубянки, поддержавших ежовский переворот, я также намеревался принять срочные меры. Собрав на совещание начальников отделов, которые команды Ежова выполнять не стали, я распорядился:

— Ночью организуйте аресты тех наших бывших сотрудников, кто активно поддержал Ежова, и которых я уже уволил только что своим приказом. Даю вам список, в котором я сделал особые пометки напротив некоторых фамилий. Самых ретивых сторонников покойного Генриха Ягоды, поддержавших попытку внутреннего переворота в ОГПУ, устроенного Ежовым, необходимо ликвидировать на месте при попытке к бегству. Все должно быть сделано тихо. Лишний шум и огласка нам не нужны.

— А если они не попытаются бежать? — спросил один из начотделов.

Я объяснил:

— Тогда вы должны сделать так, чтобы побежали. Несете личную ответственность за результат. И не забывайте про контрольные выстрелы. Выжить из беглецов не должен никто.

Еще я добавил указания по поводу троцкистских активистов, организовавших митинги и забастовки на предприятиях столицы:

— Зачинщиков всех этих беспорядков тоже арестуйте сегодня же ночью в их жилищах. Также вам надо постараться все сделать без лишнего шума. Этих специально ликвидировать не нужно. Но, если найдутся буйные, которые побегут или станут сопротивляться, то стреляйте на поражение. А всех остальных отправим осваивать Камчатку и Чукотку. Пусть трудом перевоспитываются.

— Но, откуда нам взять столько людей для проведения такой масштабной операции по всей Москве? Какими силами действовать? — посыпались вопросы.

Тогда я сказал:

— Задействуйте хоть всех сотрудников милиции, дворников и народных дружинников. Но чтобы к утру на столичных предприятиях не осталось ни одного троцкистского активиста, способного организовывать забастовки и прочие беспорядки. Это понятно?

Начальники отделов закивали головами. А я подытожил:

— Раз все понятно, значит немедленно приступайте к выполнению!

Решая вопросы на Лубянке, я не забывал постоянно поддерживать связь с Ворошиловым, который каждый час докладывал мне, как обстоят дела у Буденного. И, надо сказать, движение вокруг Горок пошло. С прибытием бронепоезда буденовцам стало полегче. Железнодорожные артиллеристы с помощью корректировщиков огня из бойцов дивизии имени Дзержинского, высланных на передний край и оснащенных с моей подачи радиостанциями «РОБТиТ», выпущенными Русским обществом беспроволочных телеграфов и телефонов еще во время Первой мировой войны и установленными на кавалерийских телегах-двуколках, добились попаданий по пулеметным гнездам, подавив, таким образом, несколько пулеметов троцкистов. И после этого конники рванули в атаку, опрокинув передовые позиции мятежников.

С Молотовым я тоже созванивался, давая ему, как секретарю ЦК, распоряжения, касающиеся деятельности партийного аппарата. Не уходили из моей головы слова Сталина о том, что в Сибири меня, оказывается, собирались ликвидировать по предложению некоего Роберта Эйхе, председателя исполкома Сибирского краевого Совета. Как я понимал, этот латыш имел определенное влияние на Сталина, раз вождь так быстро прислушался к его совету. Насколько я знал, Сталин почему-то доверял всем этим латышам больше, чем русским. Может быть потому, что он и сам русским не был? Во всяком случае, Эйхе отличался тем, что сразу внедрял в Сибири все самые жесткие методы руководства, подсказанные Сталиным. Вот только чем же я этому Эйхе не угодил? Или же он сам метил на мое место?

Понимание мотивов столь радикального предложения, как устранение главы ОГПУ, казалось мне важным не только для собственной безопасности, но и из-за смутного подозрения, что все эти латышские интернационалисты совсем не случайно проникли на руководящие должности в разных уголках Советского Союза. Слишком уж много представителей этой «диаспоры» видел я перед собой. Например, комендант Кремля Петерсон с его латышскими стрелками, латышская дивизия Якима Вацетиса, тот же Эйхе, да не один он из латышей в руководстве Сибири, латыши на ответственных постах в Нижнем Новгороде, опять же, латыши среди чекистов… Не для того ли все они проникли в самое сердце России, чтобы вредить изнутри русскому народу? Не с их ли подачи было утверждено, например, то самое позорное бюджетное правило СССР, когда половина налогов, собираемых в РСФСР, шла на развитие национальных республик, а саму РСФСР никто, при этом, не субсидировал? Не кроется ли в этом засилье латышей заговор, отложенным итогом которого стало крушение Советского Союза при Горбачеве, начавшееся по странному совпадению с отторжения Прибалтики? Ведь Литва Латвия и Эстония первыми объявили о своем выходе из состава СССР в 1990 году. И именно они больше всех разгоняли миф об оккупации русскими союзных республик. Было у меня, что расследовать, помимо всего прочего. Но, я об этом пока молчал, а просто приказал Молотову организовать по партийной линии поездку того самого Эйхе в Москву. Хотелось мне самому поговорить с ним. И, разумеется, я уже распорядился установить за этим человеком тайное наблюдение.

Позже, когда за окнами здания на Лубянке уже наступила очередная снежная ночь, я, несмотря на усталость, не уезжал в свою кремлевскую квартиру, а, оставшись наедине с Эльзой, откровенно спросил ее, когда мы вместе прилегли на диване в моем кабинете после очередной любовной игры:

— А как ты думаешь, почему сейчас среди руководства в России так много твоих соотечественников из Прибалтики?

— Это потому, что все мы революционные интернационалисты! — ответила она словами из лозунга. Правда, добавила:

— Но, я не думаю, что наших слишком много. Мне кажется, что представителей других национальностей в руководстве Советского Союза гораздо больше. Много, например, южан: украинцев, грузин и армян. Но, больше всего все-таки евреев среди партийных руководителей, так мне кажется. Вот только мне это все равно. Я же тоже интернационалистка и считаю, что все люди равны. Национальность лишь устаревший формальный признак. Главное — это совсем не национальность, а способности самого человека.

Выслушав мнение любовницы, я сказал:

— Хм, а тогда скажи-ка мне, Эльза, как ты смотришь на то, чтобы вообще все национальности в СССР упразднить, а сделать единую запись. Например, ввести советскую национальность и везде в документах писать «советский человек». Ведь национальность — это анахронизм в стране, строящей коммунизм, где человек человеку друг, товарищ и брат. Не так ли?

— Ну, так, наверное, самое правильное! И почему никто до сих пор не догадался? — одобрила она.

А я развил собственную мысль:

— Тогда получается, что все национальные республики следует упразднить, чтобы СССР стал единым государством.

— Но, тогда все капиталисты обвинят нас, что мы ущемляем права национальностей, — попыталась возразить Эльза.

— Да и наплевать, — сказал я, заткнув ей рот долгим поцелуем.

Лежа рядом с Эльзой, я ловил себя на том, что после прилета из Казани даже не зашел поздороваться с собственной семьей. Молодая жена и маленький ребенок ждали меня в кремлевской квартире, но я, будучи в Кремле, не сделал ни одного шага в их сторону. В который уже раз я корил себя за то, что не испытываю ни к Аллочке, ни к маленькому Рудику тех чувств, которые должен питать к ним нормальный муж и отец. Вот только я и был не совсем нормальным в своем собственном представлении. Хотя бы по той причине, что я не являлся раньше Менжинским, а оказался в его теле совершенно неожиданно. И я не выбирал для себя именно эту семью, которая мне досталась.

Я отдавал себе отчет, что мне тому, которым я был там, в своей прошлой жизни, прожитой мной в будущем, и стал тут, очутившись внезапно в январе 1928 года, гораздо ближе была Эльза. Опытная, опасная и умная, пусть не слишком красивая и молодая, но очень развитая для своего времени женщина, с которой я мог поговорить не только по работе, но и буквально обо всем на свете. Она всегда меня понимала. А если даже Эльза и не могла постичь до конца каких-то деталей, то всегда старалась, ловя на лету каждое мое слово и каждое желание. И я чувствовал, что именно она любит меня по-настоящему, самоотверженно и всей душой. С ней мне было легко, несмотря на всю чудовищную разницу между нами. Ведь она даже не подозревала, кто я на самом деле, как и то, что сама является для меня своеобразным гидом в этой реальности. И, если бы у меня был выбор, то я бы женился на ней, а не на Аллочке, с которой у меня имелось мало общего, зато был общий ребенок.

Можно, конечно, развестись и честно платить алименты, но сейчас я не мог позволить себе ничего подобного. Иначе что обо мне подумают, если в газетах напишут, что новый исполняющий обязанности генсека внезапно бросил жену с маленьким ребенком и женился на своей секретарше? Это будет просто подарком для главреда «Правды» Бухарина! И авторитет мой точно пострадает. Потому я пока не собирался ничего менять, решив для себя, что жена будет и дальше встречать меня дома, оставаясь в неведении относительно конкурентки, а любовница — на работе, прекрасно зная, что у меня есть жена, но смирившись с этим.

Ночь прошла тревожно. Телефонные звонки следовали буквально один за другим. И мне удалось вздремнуть совсем ненадолго. Немного помог крепкий контрабандный кофе, подаренный Трилиссером, который заварила мне Эльза. И то, что я научился подкачивать энергию из окружающего пространства. Со всех сторон мне докладывали о проведенных операциях. В три ночи Трилиссер сообщил, что операция «Индюк» прошла успешно. В четыре начали отчитываться начальники отделов ОГПУ, сообщая где и сколько задержано активистов Троцкого. В пять утра Ворошилов доложил, что конница Буденного ворвалась в Горки, просочившись через лес ночью следом за пехотинцами из дивизии имени Дзержинского. И подавление мятежа перешло в последнюю стадию. А в шесть утра Глеб Бокий ввалился в мой кабинет вместе с конвоирами, притащив бледного испуганного человека, одетого в одну лишь ночную пижаму. То был Авель Енукидзе собственной персоной.

Авель выглядел загнанным зверенышем. Когда его усадили на стул, приковав руки наручниками к ножкам предмета мебели, глазки его забегали, а окровавленный рот с осколками выбитых зубов в обрамлении кровоточащих губ, разбитых кулаками конвоиров, издавал какие-то невнятные звуки, в которых, прислушавшись, я разобрал слова:

— Я не виноват… Я не хотел…

Но, Глеб перебил его стенания:

— Вот, поймали гадину. Вытащили его из постели любовницы, которая балерина в Большом театре. Думал, что пересидит в ее квартире.

Приказав конвоирам уйти, я поднялся со своего кресла и, подойдя к Енукидзе вплотную, заглянул в его желтоватые глаза пройдохи, сказав вежливо:

— Что же подтолкнуло вас, Авель Сафронович, участвовать в убийстве своего друга Иосифа Виссарионовича? Рассказывайте все, как есть.

Но, вместо рассказа, Енукидзе начал вопить:

— Я не знаю! Это не я!

— Ну, а кто же уборщиц науськивал собирать сведения о караульной службе Кремлевского дворца? И кто передал бюст Ленина, начиненный взрывчаткой, для установки в коридоре возле кабинета Сталина? Разве не вы? — спросил я.

На что он вновь начал все отрицать, крича:

— Я не виноват! Мамой клянусь! Это чудовищная ошибка!

Потом он даже заплакал. Тогда Бокий подскочил к Енукидзе сбоку, сжав кулак и намереваясь ударить его по лицу. Но, я остановил начальника СПЕКО в последний момент. Перехватив его руку, занесенную для удара, я строго проговорил:

— Этого делать не нужно, Глеб. Я собираюсь устроить публичный показательный процесс. Пусть все увидят, кто скрывался под личиной главного куратора советской академической науки!

Тут вмешалась Эльза, которая выходила ненадолго в свою секретарскую приемную, откуда принесла короб из нержавейки, похожий на медицинский стерилизатор, сказав:

— Битье подозреваемого — это грубый и устаревший метод дознания, характерный для царской охранки. А прогрессивный революционный следователь должен уметь действовать гораздо тоньше!

С этими словами она открыла свою медицинскую коробочку, начав раскладывать на зеленом сукне моего рабочего стола напротив Енукидзе блестящие предметы: скальпели, ланцеты, зажимы, шприцы, иглы, стоматологические щипцы и прочие подобные инструменты. Пояснив:

— Вот, остался у меня хирургический наборчик с того времени, когда руководила Подольской ГубЧК. Люблю иногда поиграть в жестокую медсестру.

Я ужаснулся скрытым садистским наклонностям своей любовницы, которые она до этого момента успешно от меня скрывала, но вида не показал, понимая, что психика женщины подорвана суровыми испытаниями, сквозь которые ей пришлось пройти в годы бурной революционной молодости. Потому обратился я не к ней, а к Енукидзе:

— Итак, Авель Сафронович, причитания вам не помогут. В ваших же интересах рассказать все честно.

Но, он продолжал что-то мямлить, по-прежнему утверждая, что не имеет отношения к покушению на Сталина и что, якобы, даже и представить не мог себе подобное. Тогда я попросил Эльзу выключить в помещении верхний свет, сесть на диван рядом с Глебом и посидеть какое-то время тихо. Затем я взял со стола блестящий ланцет и, поднеся его к настольной лампе, начал медленно и размеренно говорить:

— Смотрите сюда, Авель. Этот блестящий предмет в моей руке может причинить вам боль, но может и стать источником облегчения. Если вы не желаете боли, то просто внимательно смотрите на то, как этот предмет блестит. И я начину отсчет. Раз. И блеск металла в электрическом свете лампы успокаивает и поглощает все ваше внимание. Два. Вы делаете выбор в пользу облегчения и засыпаете. Три. И вам непреодолимо хочется снять груз с души. Четыре. Вы начинаете свой подробный рассказ, а мы вас внимательно слушаем.

Мой гипноз, похоже, подействовал не только на Енукидзе, поскольку и Глеб с Эльзой сидели, словно завороженные, все то время, пока я проводил сеанс, поймав себя на мысли, что владею гипнотической техникой все лучше с каждым разом практического применения. А Енукидзе под гипнозом рассказал, что его шантажировал двоюродный брат Трифон Енукидзе, управляющий московского Гознака, где печатались деньги, тесно связанный с ближним кругом Троцкого. Этот Трифон, угрожая обнародовать материалы о связях Авеля с несовершеннолетними, заставил его шпионить через уборщиц-любовниц за кремлевскими караулами, а потом вручил бюст Ленина, указав, в каком именно месте этот бюст следует установить. Вот собственно и все, что знал по делу Авель Енукидзе. В силу своего страха перед разоблачением собственных пороков, он никому не рассказывал о шантаже, подозревая, конечно, что готовится нечто нехорошее, но, поскольку Трифон не говорил и даже не намекал, что речь идет о подготовке убийства Иосифа Виссарионовича, то Авель, в силу своего скудоумия, решил для себя почему-то, что кто-то копает под кремлевского коменданта. Мысль о покушении на Сталина Авелю в голову даже не приходила, да и о том, что бюст Ленина, который дал ему Трифон, может быть начинен взрывчаткой, он тоже не подумал, решив, что это просто ценный экспонат.

Выслушав показания Авеля Енукидзе, я разбудил его, дав установку изложить все рассказанное на бумаге. Что он покорно и сделал, как только я снял с него наручники, а Эльза с Глебом продолжали смотреть на меня так удивленно, словно бы видели перед собой не Менжинского с усами и в очках, а чудо чудное. Наконец, когда Авеля увели в камеру изолятора, Глеб высказался:

— Признаться не знал, Вячеслав Рудольфович, что вы владеете подобными методами дознания. Вы же самый настоящий гипнотизер!

А Эльза, убирая свои инструменты, добавила, улыбнувшись:

— Да уж, куда там нам с Глебом до вас! Вы же просто наш советский Шерлок Холмс!

— Насколько я помню рассказы Артура Конан Дойля, которые читал, даже этот выдуманный великий сыщик не владел подобным умением, а использовал только дедукцию, — заметил Бокий.

Но, я быстро переключил их от рассуждений о литературе в практическую плоскость, дав указания:

— Трифона Енукидзе необходимо срочно арестовать. Глеб, бери оперативную группу и дуй к нему на квартиру. А ты, Эльза, оформи протокол допроса Авеля, как полагается.

Трифон оказался не на квартире, а у себя на фабрике Гознака, где его и взяли как раз в тот момент, когда он вместе с красногвардейцами троцкистов собирался вывезти новенькие, только что напечатанные советские деньги на трех грузовиках, задумав, таким образом, крупнейшее ограбление в истории молодого Советского Союза. Когда оперативная группа ОГПУ ворвалась на фабрику, грузовики уже стояли под погрузкой. И красногвардейцы-троцкисты нагружали их деньгами. А всем рабочим фабрики в этот день был предоставлен внеочередной выходной.

Сразу же вспыхнула перестрелка. Красногвардейцев было больше, чем чекистов. Но чекистам помогло то, что все бойцы оперативной группы, предназначенной для захвата особо опасных преступников, по моему приказу были вооружены не только обычными револьверами, но и автоматами конструкции Томпсона. «Чикагские пишущие машинки» не подвели и на этот раз. В короткой перестрелке восемь красногвардейцев удалось ликвидировать, а еще четверых скрутили ранеными. Сам Трифон Енукидзе пытался убегать по крышам, отстреливаясь, но поскользнулся, упал и сломал левую ногу.

Его сразу отвезли в лазарет Лубянки, где Трифона разговорили. Дали показания и арестованные красногвардейцы. Из их признаний следовало, что за подготовкой покушения на Сталина стоял сам Троцкий, который не только привлек Блюмкина, как исполнителя, но и возложил подготовку покушения на бывшего наркома внутренних дел СССР Александра Белобородова, который втихаря ради этого вернулся с Урала, прислав в помощь Блюмкину одного из своих ликвидаторов, человека небольшого роста из криминальных личностей, чем-то сильно обязанного лично Белобородову. Этого отморозка незадолго до покушения троцкисты внедрили в Кремлевский дворец в качестве помощника истопника. Вот только где искать теперь Белобородова и того помощника истопника, ловко орудовавшего ножом, никто не знал. На работе убийца после покушения больше не появлялся, его адрес оказался вымышленным, а документы были подделаны с высочайшей степенью достоверности.

Впрочем, все остальные детали после ареста и признаний Трифона встали на место. В любом случае, судить, как заказчика и главного организатора преступления, следовало Троцкого. По его же распоряжению Трифон собирался вывезти деньги с Гознака, чтобы припрятать их на одном из промышленных складов на юге Московской области до того момента, как их заберут посланцы штаба троцкистов. Но, кое-какие планы Льва Троцкого мы все-таки сорвали.

После трудной ночи, которая, впрочем, решила многое, я связался по телефону с Борисом Шапошниковым. Он находился дома на больничном, но уже чувствовал себя значительно лучше, выразив готовность немедленно вернуться на службу. Он удивился, что я теперь за генсека и назначаю его исполняющим обязанности начальника генштаба РККА до предстоящего утверждения на Политбюро в качестве полноправного главного генштабиста. Я сразу сказал, что готов предоставить Борису Михайловичу возможность набрать себе в заместители любых военспецов, пусть даже и бывших царских офицеров. Главное, чтобы критерием отбора стала их компетентность в военном деле, а не карьерные показатели. Тогда Шапошников тут же назвал мне Свечина, Лебедева, Слащева и еще нескольких толковых военных из бывших царских офицеров. А я порекомендовал ему отозвать из Монголии на какую-нибудь должность в генштабе георгиевского кавалера из драгун Константина Рокоссовского.

На что Шапошников согласился, но наверняка подумал, что я пытаюсь пристроить на хорошее место какого-то своего дальнего родственника из поляков. Я же, к своему стыду, до сих пор не пообщался ни с одним из настоящих родственников Менжинского, даже с родными сестрами и с детьми от прошлых браков. Впрочем, я сознательно избегал общения с ними, чтобы не раскусили, что под привычной им личиной скрывается другой человек. Разумеется, я имел возможность загипнотизировать их, если уж начнут беспокоиться. Вот только я до сих пор не знал, на всех ли людях срабатывает мой гипноз.

После телефонного разговора с Шапошниковым я позвонил в Кремлевскую клинику, поинтересовавшись состоянием Сталина. Дежурный врач сообщил, что состояние его тяжелое, но стабильное. И сейчас Иосиф Виссарионович спит. Прикинув, что необходимо потом проведать генсека лично, я заглянул в утренние газеты, которые внесла в кабинет Эльза. На первой полосе «Правды» огромными буквами выделялись заголовки: «Троцкистская оппозиция совершила коварное покушение на жизнь товарища Сталина». Чуть ниже: «Товарищ Сталин выжил после покушения и находится на излечении». Далее буквами поменьше: «Временно исполняющим обязанности генерального секретаря ЦК назначен товарищ Менжинский».

Пробежав глазами газетные полосы «Правды», я связался с Бухариным. Он был мне неприятен, но наживать откровенного врага в его лице мне все-таки не хотелось. Потому поблагодарил его по телефону за то, что он своевременно опубликовал известия о последних событиях. При этом я отметил, что он взял ответственность за публикацию на себя. Ведь, насколько я знал, никто из Политбюро Бухарину пока ничего публиковать не поручал. Бухарин ответил мне сухо, мол, всегда пожалуйста, быстро повесив трубку. Я же отметил про себя, что в «Правде» он все же не рискнул ни единой строчкой упомянуть о троцкистском мятеже в Горках, хотя о том, что Тухачевский неожиданно скончался от инфаркта, заметку все-таки втиснул. Из чего я сделал вывод, что у Бухарина имеются информаторы в генштабе. Ведь пока больше никто, кроме генштабистов, не считая Трилиссера и самого ликвидатора, не мог знать о происшествии, случившимся накануне поздно вечером.

Позвонив Молотову, я поделился с ним последними новостями и предложил организовать по партийной линии пропаганду всеобщего перехода на трехсменный график работы предприятий, немедленно начав воплощать этот график на практике в плане индустриализации. Я понимал, что промышленное оборудование при работе в три смены будет сильнее изнашиваться, но, учитывая, что надвигался мировой кризис капитализма, который назовут «Великой депрессией», меня износ имеющегося оборудования отечественных предприятий не пугал, поскольку я собирался использовать в скором будущем уникальную возможность максимально дешево для СССР приобрести оборудование в той же Америке целыми заводами для всех важных отраслей, а заодно и переманить к себе лучших специалистов.

Упомянул я Молотову и о том, что необходимо наращивать трудовую дисциплину. И вообще, партийцам нужно делать побольше практических дел и говорить поменьше пустых слов. Тогда и в народе их больше уважать будут. Для увеличения производительности труда всех пьяниц, прогульщиков, летунов и прочих нарушителей трудовой дисциплины я предложил высылать осваивать Сибирь не по суду, а сразу по решению месткомов предприятий после второго строгого выговора с занесением в личное дело. Причем, оформлять это следовало не как репрессивные меры, а просто в качестве обязательной рабочей командировки на определенный срок на стройки коммунизма с предоставлением на месте койки в бараке. А если нарушитель дисциплины отказался, то сразу увольнять его или ее с пометкой в трудовой книжке, которые я тоже предложил Молотову ввести повсеместно. Их уже пытались вводить с 1918 года, но в 1922 году отменили, заменив простенькими расчетными книжками. И если снова сделать трудовую книжку обязательным документом, записи в котором легко перепроверить, тогда «ссыльные» отправятся в далекие края по решению трудовых коллективов и никуда не денутся, поскольку в книжке будет соответствующая запись, законодательно обязательная к исполнению. А если нарушитель проигнорирует решение трудового коллектива, то останется без зарплаты и без талонов на дефицитные товары, которыми, по моей мысли, каждое предприятие должно стараться удерживать своих работников. Иными словами, я предлагал постепенно организовывать на советских предприятиях здоровую корпоративную атмосферу, чтобы каждый честный работник мог со временем гордиться принадлежностью к своему коллективу, и чтобы сам коллектив решал гораздо больше, чем было в моей прошлой жизни. Так что вся власть советам на предприятиях! А если коллективы станут сами жестко бороться с нарушениями, тогда никто потом не свалит на чекистов проведение массовых репрессий. Ведь решения будут принимать трудовые люди на своих собраниях, то есть сам народ! Молотов выслушал меня внимательно, со всем соглашаясь.

После Молотова я позвонил Рыкову, предложив ему оставить пока в покое НЭПманов, установив предел их личного обогащения жестким прогрессивным налогом. Еще предложил председателю совнаркома убрать с мелкого бизнеса лишние проверки, чтобы, наоборот, развивать его и поощрять. Высказал и мысль, что весь самый крупный бизнес должен контролироваться государством, чтобы у государства находились контрольные блокирующие пакеты акций. А государственные представители в советах директоров обладали бы правом решающего голоса.

Еще я объяснил Рыкову, что надо бы внедрять плановую экономику с хорошо налаженной обратной связью, чтобы планы не склоняли к припискам на местах, а отражали бы реальные потребности на ту или иную продукцию. И что необходимо развивать повсеместно в Советском Союзе не только электрификацию, а также дорожную сеть. Причем, между самыми важными промышленными центрами нужно строить скоростные трассы с большой пропускной способностью.

Упомянул я и о том, что думать нам надо, как бы поскорее найти и запустить в эксплуатацию новые месторождения полезных ископаемых. К тому же, нужно не бояться привлекать иностранных специалистов ради строительства автомобильных, авиационных и радиотехнических заводов, которые СССР сам построить быстро не сможет. И следует ускоренно оснащать иностранными станками производства, выпускающие станки и оборудование для того, чтобы в недалеком будущем молодое поколение отечественных специалистов, обученных на первых порах теми же иностранцами, могло уже самостоятельно налаживать новые производственные мощности и технологические цепочки на отечественной материально-технической базе.

Еще я сказал Рыкову, что в сельском хозяйстве нельзя скопом под одну гребенку грести всех кулаков. Наоборот, крепких хозяйственников надо назначать председателями колхозов, а сами эти колхозы создавать не разрушая, а дополняя успешные хозяйства имуществом и силами остальных колхозников. А вот спекулянтов, придерживающих урожай ради барышей, надо раскулачивать безжалостно, высылая подальше. Вместо этих посредников-паразитов нужно вводить государственные заготконторы, которые будут скупать урожай для хранения и дальнейшей переработки напрямую и по приемлемым для крестьян ценам, постепенно создавая крупные государственные сельскохозяйственные холдинги, которые станут поддерживать баланс на государственном уровне между интересами производителей сельхозпродукции, ее переработчиками и ее потребителями. И Рыков тоже, в основном, со мной соглашался.

Больше часа я потратил на телефонные разговоры, одновременно завтракая бутербродами, которые подала мне на подносе Эльза к чаю. Разумеется, я проинформировал Молотова и Рыкова о ходе расследования покушения на Сталина, о том, что Енукидзе был найден у любовницы, что он организовал наблюдение за караулами и доставку взрывчатки, но сделал это не по своей воле, а следуя на поводу у шантажиста, давившего на Авеля из-за его связей с малолетками. И тот самый шантажист по имени Трифон сыграл гораздо большую роль в организации покушения, не только использовав Авеля, что называется «в темную», но и пытаясь организовать похищение из Гознака огромной суммы денег. А за Трифоном стоял бывший нарком внутренних дел, на квартире которого прятался Троцкий до отправки в ссылку. Последний и был главным заказчиком преступления.

Пока я разговаривал по телефону по одной линии, Ворошилов доложил мне по другой, что Горки взяты под контроль и зачищены конницей Буденного и моими дзержинцами. Как только Глеб Бокий вернулся с задания, привезя на Лубянку арестованного Трифона Енукидзе и его подельников, мы поехали на место недавнего сражения с мятежниками. Нам хотелось убедиться на месте, что мятеж подавлен, а все его участники ликвидированы.

Ворошилов с Буденным встретили нас там, сразу доложив, что с мятежниками справились, а их командир Роберт Эйдеман арестован. Но, нашему взору предстала безрадостная картина. Усадьба была разгромлена артиллерийским огнем, главное здание и северный флигель сгорели. Верхняя часть водонапорной башни была разрушена прямым попаданием снаряда крупного калибра. Повсюду виднелись снарядные воронки, валялись обломки кирпичей, досок и мебели, раскиданные взрывами, а также прочий мусор.

Лужи крови на снегу в разных местах красноречиво свидетельствовали о немалых потерях. В хозяйственном дворе буденовцы все еще приносили и складывали в ряд своих погибших для последующей погрузки на грузовики, которые должны были скоро подъехать, чтобы отвезти павших на кладбище. А тела убитых мятежников до сих пор лежали неубранными. Впрочем, на сильном морозе, который стоял в этот день, быстрое разложение им не грозило.

Посмотрев на печальное зрелище, я спросил, не удалось ли освободить кого-нибудь из чекистов, захваченных в плен троцкистами? На что Буденный отрицательно покачал головой и лично отвел нас в подвал единственного уцелевшего флигеля показывать наших убитых сотрудников. Мы с Глебом ужасались, глядя на обезображенные трупы девушек из службы прослушки и на трупы поварих, которых троцкисты тоже не пощадили, расстреляв, как и мужчин. Еще одним очень плохим известием стало для нас то, что, как выяснилось, вся верхушка троцкистов и сам Троцкий вместе с семьями сбежали из Горок по южной дороге еще в первую ночь мятежа, а все вооруженное сопротивление было, оказывается, лишь прикрытием для их побега.

Наших товарищей, погибших от рук троцкистов, мы хоронили всей конторой с почестями и с многолюдным траурным митингом, состоявшемся на кладбище. Заколоченные гробы, покрытые красными знаменами, привезли на грузовиках, сгрузили под звуки траурного марша и выставили в ряд вдоль центральной кладбищенской аллеи. На торце каждого гроба имелась небольшая фотография того, кто лежал внутри, которую потом поместят под стеклом на памятнике. В морозном воздухе последней декады января кружились и сыпались, оседая белой коркой поверх знамен, снежные хлопья. Но, люди все прибывали.

Среди этих сотен мужчин и женщин, пришедших на похороны, посторонних не было. На похоронах присутствовали только чекисты и самые ближайшие родственники погибших. Эти люди видели за время своей жизни немало смертей. Но то, что сделали троцкисты, совершив в Горках настоящее массовое убийство, не имело аналогов в мирное время. Такое бывало во время Гражданской войны, когда красные устраивали террор белым, а белые устраивали террор красным. Но, за прошедшие мирные годы многие успели позабыть ужасы войны.

Во всяком случае, участники тех событий не очень-то хотели вспоминать, как свои же люди, жившие до революции все вместе в Российской Империи, убивали друг друга, устраивая массовые казни тех, кто оказался по другую сторону баррикад. Бывало даже, что братья убивали братьев, отцы убивали сыновей, а сыновья убивали отцов. Теперь же, когда десятилетие революции всенародно отпраздновали в прошлом году, да и война давно осталась в прошлом, даже для сотрудников ОГПУ произошедшее оказалось настоящим шоком. Тем более, что события вокруг ссылки троцкистов в Горки оставались засекреченными до самого последнего момента.

Но, когда я вместе с Глебом Бокием спустился следом за Буденным в тот расстрельный подвал, то понял, что такое скрывать нельзя. А надо, наоборот, придать огласке немедленно, использовать против троцкистов для того, чтобы показать всем их истинный облик убийц, потерявших любые нравственные ориентиры ради своей пагубной идеи мировой революции. И то, что они безжалостно расстреляли наших девушек из прослушки вместе с поварихами и горничными, поиздевавшись над ними перед смертью, на следующий день уже было напечатано на первых полосах всех столичных газет вместе с фотографиями погибших и с известием о том, что именно троцкисты по распоряжению самого Льва Троцкого покушались на жизнь Сталина.

И эти страшные известия, растиражированные на всю страну, конечно, помогали дискредитировать оппозиционеров в глазах рабочего класса. Узнавая о зверствах, учиненных троцкистами, рабочие набрасывались на тех из троцкистских активистов, кого еще не успели вычистить наши сотрудники. Трудовые коллективы самостоятельно вершили самосуд. А мы им просто не препятствовали в эти дни. И, таким образом, Москва довольно быстро была избавлена от пагубного влияния оппозиционеров.

На кладбище я стоял рядом с Глебом Бокием и Меером Трилиссером прямо в самом центре толпы, напротив гробов. Со всех сторон нас окружали сотрудники из разных отделов Лубянки. Некоторые женщины плакали, хотя тоже являлись чекистками. Даже моя секретарша Эльза, стоящая поблизости, промакивала глаза носовым платочком. Больше всех, конечно, горевали родные и друзья погибших.

Для обеспечения безопасности по периметру кладбища находились броневики с пулеметами и бойцы из дивизии имени Дзержинского. Но, здесь я не опасался покушения. Похороны, как сказали бы в двадцать первом веке, откуда моя душа переместилась в тело Менжинского, были исключительно корпоративными. Со всеми этими людьми мы работали бок о бок каждый день.

Мне, как руководителю ОГПУ, пришлось выступить первым. Поднявшись на небольшую трибуну, наспех сколоченную из досок и задрапированную кумачом, я прокричал, стараясь перекрыть гул голосов и завывания холодного ветра:

— Товарищи! Сегодня, когда нашу службу постигла тяжелая утрата, я хочу сказать, что те, кто совершил это чудовищное преступление, понесут наказание по всей строгости! То, что сделали троцкисты, нельзя простить! И, в первую очередь, вместе с непосредственными исполнителями, за это персональную ответственность должен понести сам Лев Троцкий и его ближайшее окружение! Мы обязаны сделать все, чтобы найти и уничтожить их, где бы они ни находились! И клянусь вам перед гробами наших девушек и остальных сотрудников, погибших от рук троцкистов, что я приложу для этого все возможные усилия! Сама идеология троцкизма должна быть вырвана с корнями и выжжена каленым железом. Только так мы отомстим в полной мере этим новым коварным внутренним врагам нашей страны!

Меня слушали внимательно, в полном молчании, глядя строго, но с надеждой. А когда я закончил свою небольшую речь, чекисты подняли кулаки и начали скандировать: «Отомстим! Отомстим! Отомстим!» И я ощутил в тот момент, что кое-какой авторитет среди этих людей у меня имеется. А после на трибуну поднялись и высказались несколько начальников отделов. «Не забудем, не простим, отомстим!» — прозвучало основным мотивом во всех выступлениях перед тем, как гробы под грустные звуки, извлекаемые из музыкальных инструментов на морозе похоронным оркестром, опустили в заранее подготовленные могилы. Напоследок прогремел салют из служебного оружия.

Бежав из Горок, Лев Троцкий проявился на вторые сутки. Как выяснилось во время расследования инцидента с мятежом, под прикрытием пулеметчиков из курсантов академии имени Фрунзе, лидеры оппозиционеров ночью благополучно добрались до местечка Домодедово. Никакого аэропорта там в это время еще не существовало, но имелся аэроклуб с небольшим летным полем. Там троцкистов ожидали самолеты, поставленные на лыжи.

Совершив перелет, штаб Троцкого внезапно обнаружился в Нижнем Новгороде, где, как оказалось, оппозиционерами была проведена серьезная подготовительная операция. Накануне поздно вечером красногвардейцы троцкистов, действуя под командованием бывшего наркома внутренних дел Александра Белобородова, захватили Нижегородский кремль, взяв власть в городе. Эта древняя крепость, стоящая на высоком берегу в месте слияния Оки и Волги почти на уступала Кремлю Москвы по своей площади и протяженности защитных стен.

А наутро Троцкий обратился на территории городского кремля, возле обелиска в честь Кузьмы Минина и князя Дмитрия Михайловича Пожарского, к своим сторонникам. После случившегося в Горках мятежа, Троцкий пошел ва-банк. Терять ему уже было нечего. Понимая, что расплата за совершенные преступления неминуема, он перешел к активным действиям.

Разумеется, я ужасался всем этим донесениям, поступающим с опозданием от чекистов, которые сумели из Нижнего, захваченного троцкистами, все-таки выбраться, добравшись до столицы. В моей прошлой истории ничего подобного не происходило. Троцкий, конечно, упирался всеми силами и громко кричал, когда его тащили к поезду, уезжавшему в Алма-Ату, устроив скандал, но и только. Теперь же он словно внутренне переключился, вновь сделавшись из теоретика «демоном революции», только, на этот раз, революции своей собственной, троцкистской. Более того, в своем выступлении он открыто провозглашал себя самого и своих приближенных единственным законным правительством Советского Союза.

Содержание той речи до меня довели, хотя и с опозданием. Троцкий говорил ужасные вещи, перекладывая вину за сложившуюся ситуацию, что называется, с больной головы на здоровую, все переврав в надежде привлечь в свои ряды не только троцкистов, но и сталинистов:

— Товарищи! В Москве чекисты организовали покушение на Сталина. И сегодня я точно знаю, кто именно стрелял в вождя. Это был чекист Яков Блюмкин, выходец из террористов-эсеров, подосланный к вождю заместителем Менжинского Меером Трилиссером, выдающим себя за Михаила Москвина. Эти негодяи решили захватить власть! И они думают, что добились своего, раз исполняющим обязанности генерального секретаря ЦК назначен именно Менжинский.

Как и почему члены Политбюро утвердили на такую должность настоящего преступника, непосредственно стоящего за этим подлым покушением на всенародно любимого Иосифа Виссарионовича, я не знаю. Возможно, что председатель ОГПУ попросту запугал их. Добавлю только, что именно Менжинский стоял за всей этой гнусной компанией травли, развязанной против меня и моих соратников по оппозиции на последнем партийном съезде. А, как вы все знаете, я являлся вторым человеком в партии после Ленина. И именно поэтому из-за интриг и зависти со стороны Менжинского я был снят со всех постов, исключен из партийных рядов и отправлен в ссылку.

Но сегодня, в этот критический момент для страны, когда власть узурпирована преступниками из ОГПУ, я не могу позволить себе смириться с происходящим! И потому на этом самом месте, возле обелиска Минину и Пожарскому, спасителям России в смутное время, я провозглашаю себя приемником Ленина, объявляю об организации новой большевистской партии «Верные ленинцы» и призываю в ополчение лучшие силы рабочего класса и крестьян, всех тех, кто сохранил верность великому Ленину. С этой минуты правительство, находящееся в Москве, я объявляю незаконным, а столица с этого момента переносится в Нижний Новгород, где волей народа провозглашается Волжская Советская Социалистическая Республика, живущая по своим собственным новым революционным законам, по законам Ленина! И первоочередной задачей, товарищи, мы обязаны распространить нашу новую справедливую революцию ленинцев во всем Поволжье. Да здравствует новая ленинская революция против террористической хунты чекистов!

Прямо направив свои усилия против меня, Троцкий, разумеется, рисковал очень серьезно. Я предполагал, что настолько радикализировать свои действия ему позволило то обстоятельство, что во время пребывания в ссылке в Горках вместе с другими лидерами оппозиции, им каким-то образом удалось выработать не только некий внутренний компромисс, но и совместный план действий. Ведь совсем не так давно те же Зиновьев и Каменев считались для Троцкого врагами! На противоречия между ними, собственно, рассчитывал не только я, но и Сталин, одобривший мою идею поместить главных оппозиционеров в ссылку всех вместе. Но, как видно, вышло из всего этого прямо противоположное. Способность оппозиционеров к компромиссам между собой и их решительность мы со Сталиным недооценили. В стесненных условиях оппозиция быстро консолидировалась и радикализировалась. Типичная недооценка противника. Вот и результат!

Как бы там ни было, а мятежникам удалось захватить на этот раз уже не какие-то там маленькие Горки, а большой промышленный город самого сердца России. Да еще и торгово-логистический центр со знаменитой Нижегородской ярмаркой, стоящей на слиянии рек, которые сами по себе являлись важными транспортными артериями. Более того, Троцкий провозгласил своей сферой влияния все Поволжье. Понятно, что ему необходим был выход по Волге в Каспийское море и дальше через Иран на международную арену. А это неминуемо сулило начало новой гражданской войны.

Я хорошо понимал, что если мятеж в Нижнем Новгороде быстро подавить не удастся, то весьма вероятно скорое его распространение на другие области страны. Хотя убежденных троцкистов-активистов, вроде бы, было в СССР не так уж и много, по оценке Сталина не более тридцати тысяч, но для того, чтобы взбаламутить население, подняв людей на новое вооруженное противостояние и массовое кровопролитие, этого количества может вполне хватить. Особенно, если учитывать ту энергичность крысы, загнанной в угол, с которой Троцкий взялся за дело.

После покушения и операций Сталин по-прежнему большую часть времени спал. Впрочем, летаргическим сном или комой назвать его состояние было нельзя, поскольку он иногда все-таки приходил в себя, просил есть и пить на грузинском языке, а поев с ложечки из рук медсестры и попив из чашечки, поднесенной к губам, снова засыпал, словно малыш. И действительно, все, кто посещали его, жаловались на то, что он пока никого не узнает и, похоже, впал в детство, поскольку даже русский язык позабыл, а бормочет нечто нечленораздельное, словно маленький ребенок. Врачи объясняли его состояние пулей, засевшей в мозге, извлекать которую не решался ни один хирург.

Так что я пока утвердился в должности исполняющего обязанности генсека. В связи с новым назначением, мое расписание претерпело изменения. На Лубянке я теперь находился лишь в первой половине дня, а после обеда выезжал в Кремлевский дворец, где занимался делами в том самом зале для совещаний, в котором, обычно, проводились заседания Политбюро. Я думал о том, что оказался в уникальном положении, сосредоточив в своих руках не только руководство чекистами, но и управление всем партийным аппаратом. И это сулило очень широкие возможности, гораздо шире тех, которыми обладал сам Сталин перед покушением.

Я ловил себя на мысли, что подобный прецедент имел место в истории Советского Союза, но гораздо позже, когда должность генсека занял Юрий Андропов, возглавлявший до этого КГБ. Вот только изначально Андропов, еще до того, как Брежнев назначил его руководить КГБ вместо Семичастного, был именно партаппаратчиком, а не чекистом. Я же оказался все-таки ближе именно к силовой составляющей, если учитывать опыт моей прошлой жизни, а он никуда не делся.

Но вот опыта руководства целой страной у меня, разумеется, не имелось. И приходилось учиться на ходу, да еще и в такой ужасной обстановке, когда Троцкий, уже озверевший и хорошо понимающий, что терять ему нечего, фактически объявил мне войну. Впрочем, несмотря на все его обвинения, высказанные в мой адрес, в Москве сторонников у Троцкого с каждым днем становилось все меньше. Жители столицы понимали, что он прямо сейчас раскалывает страну, подобно тому, как уже было во времена Гражданской. Но, время все-таки изменилось, обстановка сделалась немного другой, и 1928 год сильно отличался от 1917-го или 1918-го. Потому новой войны между собой обычные люди совсем не желали. Революционными идеями народ пересытился настолько, что многих от их упоминания просто тошнило. Простые граждане гораздо больше жаждали спокойной жизни, пусть и наполненной трудной работой на благо страны до краев, но стабильной и созидательной.

А умирать из-за того, что Троцкий провозгласил врагами правительство в Москве и всех чекистов, желающих имелось маловато. К тому же, народ уже хорошо знал по опыту, что идти против чекистов себе дороже. Потому оппозиционеры, какими бы пламенными речами они людей не завлекали, на многое рассчитывать не могли. Конечно, было очень плохо, что им удалось захватить Нижний Новгород и установить там свою собственную власть. Но, все-таки это отнюдь не являлось для страны смертельным ударом. Скорее удар, подготовленный троцкистами, можно было охарактеризовать, как неприятный и болезненный. Но, одним подобным мятежом в Нижнем Новгороде развалить СССР троцкисты не имели возможности. Тем более, что все центральные органы печати, радиостанции, телеграф и главные железнодорожные узлы находились по-прежнему под контролем правительства в Москве.

Гораздо эффективнее для троцкистов было бы, например, поднять мятеж в Ленинграде. Учитывая близость этого большого города к границе и наличие выхода к морю, Троцкий вполне мог рассчитывать на иностранную помощь. Но я знал про ячейки сторонников Троцкого в городе трех революций, а потому принял превентивные меры сразу же, как только начался мятеж в Горках, приказав телеграммой чекистам Ленинграда начать аресты наиболее активных троцкистов. На Украине Троцкий тоже мог бы попытаться захватить власть, вот только там как раз в это время находился и заправлял всем Лазарь Каганович, давний и непримиримый враг Троцкого, открыто выступающий против него и обвиняющий в деятельности, подобной, по сути, Кронштадтскому мятежу внутри партии. А вот по поводу Нижнего Новгорода никто даже не подумал! И потому захват троцкистами именно этого города стал для меня, и не только для меня, а для всего правительства, полной неожиданностью.

Свою утреннюю воскресную речь в Нижнем Новгороде, как и переворот, устроенный им в этом городе, Лев Троцкий подгадал точно к двадцать второму числу, к дню памяти Ленина и жертв 9-го января по старому стилю, когда по всей стране должны были пройти памятные мероприятия. И потому он выиграл на этом какое-то время, заодно поспекулировав на памяти Ленина в своих интересах. Пока я в Москве получил подробную информацию, да пока перепроверил ее в условиях, когда ни одна из линий связи с Нижним не работала, поскольку все телефонные и радиостанции, как и телеграф, в самом городе и его окрестностях захватили троцкисты, время для быстрого реагирования было упущено.

А Троцкий, похоже, укреплялся в роли правителя с каждым часом, подчинив себе не только вооруженные формирования добровольцев-красногвардейцев и речников Волжской флотилии, которые оказались на его стороне сразу же, но и окрестные воинские части, включая авиационные. Более того, по сообщениям чекистов, бежавших из Нижнего и добравшихся все-таки до Москвы, на сторону троцкистов перешли и многие местные милиционеры. А вот против чекистов с подачи Троцкого в Нижнем поднялась волна настоящего народного гнева, который до этого копился годами. И теперь вся та застарелая ненависть, направляемая троцкистами, сразу выплеснулась наружу, превратившись в жестокие погромы, которые прокатились не только по местам службы, но и по адресам проживания сотрудников ГПУ.

Имелись, разумеется, и основания для возмущения местных жителей, поскольку чекисты настроили многих против себя. В Нижнем Новгороде еще хорошо помнили тот беспредел, который совершали команды по экспроприации и раскулачиванию в первые годы Советской власти. Тогда кадров не хватало, и в ЧК Нижнего набирали, в том числе, бывших уголовников, сидевших при царе за кражи и убийства, но объявивших себя революционерами и жертвами царизма, сразу примазавшись к революционным преобразованиям. И эти личности, разумеется, особенно усердствовали, экспроприируя ценности в свою пользу. Потому, как только троцкисты дали команду, пострадавшие от этой самой экспроприации набросились всем скопом и мстили с упоением. Во всяком случае, большая часть местных чекистов была быстренько развешена на фонарях. И только единицы сумели спастись.

А еще мне докладывали, что и местные коммерсанты-нэпманы поддержали Троцкого, пообещавшего им большую экономическую свободу, а также инвестиции и кредиты от банкиров Англии и Америки. В том случае, если местные коммерсанты помогут наладить сообщение и торговлю по Волге и Каспию через Иран. Ситуация не сулила ничего хорошего, угрожая в ближайшей перспективе выйти на международный уровень. И правительству СССР требовалось немедленно решать, что же делать со всем этим дальше. Потому, получив и перепроверив информацию, я собрал первых лиц, способных принимать ответственные решения, на срочное совещание.

Сидя в просторном зале для совещаний, оборудованном длинным столом с множеством стульев и отделанным по стенам панелями красного дерева, я ощущал холод. Январский мороз снаружи усилился. И большая старинная изразцовая печка в углу явно не справлялась с прогревом солидного объема помещения. Ведь отопление в Кремлевском дворце до сих пор оставалось печным! Кремлевскую котельную еще даже не начали строить, а в эксплуатацию в прошлый раз запустили, насколько я помнил, прочитав на эту тему какую-то заметку еще в своей прошлой жизни, только к середине тридцатых! И потому в 1928 году добросовестные и умелые истопники все еще очень ценились в качестве обслуживающего персонала, будучи людьми уважаемыми, для которых комендант Кремля не жалел выделять особые продовольственные пайки. Но, вспомнив в этой связи недавнее покушение на Сталина, я подумал, что надо все-таки ускорить строительство системы парового отопления.

Первым появился, как обычно, Молотов. А Ворошилов пожаловал следом за ним. Потом прибыли Рыков и Куйбышев, Томский и Калинин. Последними из членов Политбюро явились Рудзутак и Бухарин.

— Как вы думаете, почему Троцкий выбрал именно Нижний Новгород? — спросил Ворошилов у меня, Молотова и Рыкова, пока остальные рассаживались.

— Так понятно же, что у него там сторонников имелось достаточно, раз взял власть так легко. И это уже вы недоработали, товарищ Менжинский, — ответил наркомвоенмору Рыков, бросив упрек в мою сторону.

Но, неожиданно в мою защиту высказался Молотов:

— Так у Троцкого сейчас повсюду полно сторонников. Больше всего их было в Москве и Ленинграде. Осмелели они и по всей стране, узнав о покушении на товарища Сталина. Но столицы троцкисты и зиновьевцы раскачать не смогли. И тут товарищ Менжинский хорошо поработал. А что касается окраин, то там навести порядок еще предстоит нам всем вместе. Положение у нас после Гражданской до сих пор во многих местах непростое. Особенно в Поволжье, которое еще не оправилось после голодных лет. Вот Троцкий и воспользовался недовольством жителей Поволжья Советской властью.

— Можно подумать, что Троцкий не Советскую власть предлагает, а нечто иное, — встрял в разговор Томский.

Но Рыков, который уже пробежал глазами листок с напечатанной речью Троцкого в Нижнем, приготовленный для каждого участника совещания моей секретаршей, возразил:

— В том-то и дело, что Троцкий предлагает народу под видом Советской власти все тот же свой собственный «Новый курс», то есть свой троцкизм в чистом виде. И он хочет этим своим троцкизмом подменить ленинизм. С его стороны использовать имя Ленина в своих целях — это очень хитрый ход. А еще он не скрывает, что хочет поджечь пламя новой мировой революции. А Поволжье, в данном случае, нужно ему в качестве того самого «хвороста», с которого, по коварному замыслу Троцкого, начнется большой революционный пожар сначала внутри страны, а потом и за ее пределами.

— Это что же такое получается? Он же хочет создать вместо страны сплошной бардак! — с солдатской прямотой заметил Ворошилов.

Вставил свое мнение и Молотов:

— А еще для того, чтобы поднять массы на борьбу внутри страны, Троцкому необходим конкретный враг. И желательно, чтобы он выглядел устрашающе. Потому таким врагом он провозгласил всю организацию ОГПУ, всех чекистов и лично товарища Менжинского, использовав покушение на Сталина, как хороший повод для того, чтобы снять вину с себя и переложить ее на кого-то другого. К тому же, тем самым, Троцкий сохраняет за собой возможность маневра на случай возможного будущего компромисса с партийным аппаратом. Заодно, чего уж тут скрывать, он умело использует недовольство народа действиями чекистов.

Тут вмешался и я, сказав:

— Этот козырь из его рук мы быстро выбьем. Раз он хочет информационной войны, то он получит ее. Но, он не учитывает, что подобный меч обоюдоострый. Я собираюсь не играть с Троцким в молчанку, а встречно ответить на все его обвинения, предъявив публике Авеля и Трифона Енукидзе, которые расскажут журналистам, кто именно готовил покушение на вождя большевиков. Белобородова их признания сразу спалят. Кроме того, наши математики из отдела СПЕКО все-таки расшифровали стенограмму зашифрованного телефонного разговора между самим Троцким и Блюмкиным, состоявшимся до покушения, в котором этому террористу даются прямые распоряжения о подготовке к убийству Сталина. И я собираюсь выступить с заявлением по этому поводу. От этого доказательства Троцкому не отвертеться. А еще, мною даны указания организовать информационную блокаду Нижнего Новгорода, уничтожить там все достаточно мощные радиостанции, а также перерезать телефонные и телеграфные линии. И эта директива чекистами уже выполняется, пока мы с вами заседаем.

Тут неожиданно высказался Куйбышев:

— Блокада связи, разумеется, очень важна. Но, как человек, окончивший когда-то Сибирский кадетский корпус, смею добавить, что необходимо блокировать противника и военным путем. Нельзя позволить, чтобы троцкизм распространялся, чтобы Троцкий обращался к иностранцам. Нельзя давать ему возможность выносить сор из избы. Потому следует действовать быстро. С помощью военной силы нужно в кратчайшие сроки перерезать все железнодорожные и водные пути, а также обычные дороги, ведущие в Нижний Новгород.

— Для этого потребуются войска, — заметил Томский.

И все дружно уставились на Ворошилова. А я озвучил общий вопрос:

— Так что у вас с готовностью войск, товарищ наркомвоенмор?

— Да, мы все хотим знать, что с войсками? — поддакнул Рудзутак, который явился на заседание Политбюро последним вместе с Бухариным.

Ворошилов потупился, но высказался предельно честно:

— Вы что же думаете, что я не понимаю всей серьезности положения? Понимаю. Понял уже тогда, как только в Горках мятеж начался, что хотят троцкисты новую гражданскую войну развязать. Зная коварство Троцкого, продолжения мятежа и следовало ожидать. Вот только покойный Тухачевский совсем не следил за боеспособностью Красной Армии в последнее время. Более того, он что-то там мямлил мне насчет того, что инцидент, мол, незначительный и надо бы попытаться провести с мятежными курсантами военной академии переговоры прежде, чем стрелять в них. Если сказать короче, Тухачевский тихо саботировал мои действия. Да и брат ваш Николай, товарищ Куйбышев, действовал как-то нерешительно. Пока он привел войска Московского военного округа, все уже в Горках закончилось. Потому стремительно уничтожить мятежников у меня, уж извините, не получилось. Но я сделал, что мог: привлек Буденного с конницей, да и товарищ Менжинский здорово помог с бронепоездом. Вот только упустили мы троцкистов, конечно. И теперь, боюсь, что без большой крови дело уже не обойдется…

— Вы не темните, товарищ Ворошилов, а прямо скажите нам, есть у вас войска для немедленной блокады Нижнего Новгорода, или нету? — нагло перебил наркомвоенмора Бухарин.

Ворошилов недовольно зыркнул глазами в сторону Бухарина, и продолжил, повысив тон:

— Я и не думаю «темнить», как вы выразились, товарищ Бухарин. Просто Красная Армия растянута сейчас вдоль всех границ Советского Союза. Все время неспокойно на Западном направлении, в Средней Азии басмачи до сих пор из Афганистана налеты устраивают, на КВЖД стычки с врагами не прекращаются. Пограничников на такие длинные границы не хватает. Потому повсеместно им в помощь мы вынуждены держать войска. И по этой причине у нас под рукой в Московском военном округе войск сейчас не слишком много. Хотя и числится немало военных частей, но они не укомплектованы. А на бумаге много чего имеется: 6 стрелковых дивизий, стрелковый корпус, 2 стрелковые бригады, кавалерийская дивизия и отдельная кавбригада, корпус броневиков, артиллерия, инженерные части и даже авиация. Есть еще связисты и служба снабжения…

Бухарин снова перебил:

— Ну, раз вокруг столицы столько войск, то не понимаю, что мешает вам действовать незамедлительно?

— Наша неповоротливость мешает. Вот что. Управление войсками осуществляется неудовлетворительно, — признался Ворошилов, но тут же добавил:

— Это Тухачевский так все запустил. А я уже принимаю необходимые меры. Товарищ Шапошников, назначенный руководить генштабом вместо Тухачевского, скоро все поправит. Будет порядок…

— Так это когда же он порядок в армии наведет? Точно не за один день и не за два. А нам войска позарез нужны прямо сейчас! — встрял Рудзутак.

— Прямо сейчас у меня есть в полной боевой готовности кавалерия Буденного и 14-я Московская стрелковая дивизия, которую все-таки укомплектовал и выделил для штурма Горок Николай Куйбышев. Самолеты, броневики и полевую артиллерию тоже можем предоставить в некотором количестве, — более конкретно сообщил наркомвоенмор.

— А чем располагает противник? — спросил Куйбышев.

И тут наркомвоенмор доложил четко:

— По последним донесениям, к троцкистам перешла в полном составе 17-я Нижегородская дивизия, вся Волжская военная флотилия, один бронедивизион, укомплектованный старыми бронеавтомобилями, три дивизиона полевой артиллерии, две авиационных эскадрильи. Возможно, какие-то еще части. Точно сказать пока не могу, какие именно, потому что нет связи, а разведка пока из Нижнего Новгорода не докладывает.

Валериан Куйбышев заметил:

— Насчет Волжской флотилии нам, можно сказать, повезло. Зимой она бесполезна, потому что все кораблики вмерзли в лед до весны. А речники вряд ли станут хорошими пехотинцами, пригодными для атак. Если только попробуют снять пушки и пулеметы со своих кораблей ради обороны на суше.

Ворошилов кивнул:

— Да, это хорошо, что Волга и Ока сейчас замерзшие, а то бы мятежники сразу же попытались распространить свое влияние по этим рекам. С помощью вооруженной флотилии они могли бы сделать это в теплое время года довольно скоро. А вот зимой по суше через сугробы вряд ли у них выйдет быстро продвинуться. Кавалерии у них нет, а бронеавтомобилей мало. Самолетов и того меньше. Ну, а силами одной Нижегородской дивизии троцкисты много не навоюют.

Тут и я вставил пару фраз:

— Я считаю, товарищи, что мятежники пока не в состоянии взять все Поволжье. А, тем более, не смогут они организовать поход на Москву. Так что военной опасности для столицы я, в данный момент, не вижу. У Троцкого, конечно, как всегда, великие амбиции и грандиозные планы, но вот силенок-то маловато. Потому я считаю, что на большее, чем просто удерживать и оборонять какое-то время Нижний, военной силы у мятежников нет. У нас же имеется в запасе немного времени, чтобы произвести развертывание войск и блокировать троцкистов, окружить город и подавить мятеж. Одновременно чекисты попробуют организовать саботаж внутри Нижнего Новгорода.

— Хм, как ни крути, а получается, что разгорается новая гражданская война, — заметил Калинин.

Высказался и Бухарин:

— Еще недавно я не подумал бы, что Троцкий встанет на путь открытого вооруженного противостояния, да еще и сепаратизма. В последнее время он казался мне всего лишь ошибающимся теоретиком…

Его перебил Рыков:

— А я всегда чувствовал, что Лейба Бронштейн очень хитер и опасен, только не думал, что эти его качества проявятся именно подобным образом. Признаться, я не предполагал, что он способен устроить покушение на Сталина. Но, устроил же, подлец! Потому воздержусь от того, чтобы недооценивать его коварные замыслы. А я убежден, что они у него, разумеется, есть, раз он решился на такие тяжкие преступления. И хуже всего то, что мы его планов не знаем. А троцкисты, наверняка, готовят нам удары в спину. Нам же сейчас жизненно необходимо вовремя распознать неприятные сюрпризы, которые они подготавливают. И вся надежда только на вас, товарищ Менжинский.

И присутствующие на заседании дружно повернули головы в мою сторону, ожидая, что же я скажу. И я сказал:

— Учитывая обстоятельства, предлагаю учредить Комитет Государственной Безопасности с чрезвычайными полномочиями.

Итогом заседания стало утверждение нового Комитета. Я, разумеется, помнил, что КГБ создали только в 1954 году. Но, с другой стороны, а чего с этим тянуть? Тем более, что значение КГБ здесь намечалось совсем иное, да и полное название тоже утвердили немного другое: Чрезвычайный Комитет Государственной Безопасности при Генеральном секретаре ЦК партии. Потому ЧКГБ получилось. А подразумевалась не какая-то отдельная специальная служба, а целый комплекс служб, призванных обеспечить государственную безопасность СССР в условиях чрезвычайного положения, в которое поставил страну Троцкий своим мятежом.

Я помнил и о том, что КГБ в прежнем виде создавал после смерти Сталина и ликвидации Берии Хрущев. Причем, стремился Никита Сергеевич не столько укрепить безопасность государства, сколько обеспечить безопасность свою собственную, разрушив ту систему, которую выстраивал Берия, впервые выделивший из НКВД службу государственной безопасности в качестве самостоятельного ведомства в 1941 году. Причем, если при Берии эта служба больше занималась именно деятельностью, обозначенной в ее названии, то Хрущев нацелил КГБ, в первую очередь, на обеспечение безопасности партии и ее высокопоставленных партбюрократов, создав ту самую партийную номенклатуру, неприкасаемую и почти неподсудную, которая вскоре встала во главе Советского Союза, проявив себя во всей красе и сильно поспособствовав возникновению класса новых капиталистов, которые и произвели потом относительно бескровную буржуазную контрреволюцию с развалом СССР, запудрив мозги народу, уставшему от дефицита многих товаров, перспективой пресловутой «рыночной экономики».

И, конечно, совсем не удивительно, что после такой «реформы» Хрущева между КГБ и МВД возникли противоречия. Ведь статус у новой службы безопасности был ниже министерского. Здесь же все получалось по-другому. КГБ учредили не как комитет при правительстве, а как Комитет над правительством. То есть, его правовой статус на заседании Политбюро обозначили, как стоящий не только над всеми советскими наркоматами и силовыми структурами, но и над самой партией, сформулировав особое определение уже в названии, а задачей определили оперативную координацию всех усилий государства в области безопасности. Таким образом, партийный аппарат объединился с чекистами и даже с армией под моей властью. Правда, в постановлении имелась и оговорка, что Комитет образован «в виду непосредственной угрозы со стороны троцкистов и на период чрезвычайной ситуации». Но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное.

Заручившись такой мощной поддержкой от Политбюро, члены которого проголосовали за создание ЧКГБ единогласно, видя в нем спасение для себя, поскольку разбушевавшегося Троцкого, захватившего большой город, они боялись, я сразу же после заседания поехал наводить порядок в штаб РККА, взяв с собой Ворошилова больше в качестве гида, чем наркомвоенмора. Ведь теперь я и сам, как глава Комитета, имел право принимать любые решения, касающиеся, в том числе, армии и флота. По поводу состояния и того, и другого никаких иллюзий я не питал, зная, что вооруженные силы страны, мягко говоря, к серьезным боевым действиям подготовлены плоховато. Это наглядно показала еще та самая «военная тревога» прошлого 1927 года с «нашим ответом Чемберлену», который, в сущности, обернулся пшиком из пустых воинственных сотрясений воздуха, а то и почти паническими речами отдельных истеричных личностей, вроде Бухарина, прозванного в народе «Колей-балаболкой».

Шапошников сразу произвел на меня хорошее впечатление благородными манерами настоящего русского офицера, которые этот человек, дослужившийся до полковника в царской армии, не растерял и после революции, перейдя на сторону красных. Во всяком случае, меня он приветствовал крепким рукопожатием и со сдержанной улыбкой на вытянутом лице проговорил, глядя в глаза:

— Приятно видеть на самом верху интеллектуала, вроде вас, хоть вы и поляк.

— В душе я совсем не поляк, а обыкновенный русский человек, — заверил я его. Добавив:

— И, знаете ли, Борис Михайлович, я сейчас прорабатываю вопрос об упразднении графы «национальность», потому что пришло время сделаться нам всем советскими людьми независимо от происхождения.

И, похоже, это мое высказывание понравилось не только Шапошникову и Ворошилову, но и всем остальным военным специалистам, присутствовавшим на встрече в штабе. Они тоже закивали головами в знак согласия. А на совещании, которое затем состоялось, я сказал главным штабистам, что отныне штабу РККА будет официально возвращено название Генеральный штаб. И полномочия его тоже станут вполне соответствующими этому названию. Войсками командовать будет именно генштаб, и не только командовать, а и определять всю войсковую структуру новой Советской армии, которую предполагалось немедленно начать создавать заново. А наркомвоенмор пусть сосредоточится на обеспечении армии и флота всем необходимым, а также на развитии материальной базы для дальнейшего армейского и флотского строительства. Но, сначала нам всем необходимо победить Троцкого.

Ворошилов хоть в полководцы не слишком годился, но с функциями снабжения войск справлялся неплохо. Насколько я помнил, за свою карьеру он проявил себя вполне неплохим политработником и организатором, но отнюдь не «кутузовым». Впрочем, не всем же быть «кутузовыми» или «наполеонами»? А если к Ворошилову не предъявлять те требования, которые предъявляются к настоящим полководцам, то со своей деятельностью на посту наркомвоенмора он справлялся вполне удовлетворительно. И потому я не собирался его пока менять на кого-то другого, тем более, что уже вполне мог назвать его человеком из своей команды.

Я понимал, что пусть даже он не слишком компетентен и талантлив, но со мной склонен соглашаться. Да и выполнял пока Ворошилов все мои поручения добросовестно. А верными людьми разбрасываться не годилось. Поэтому, чтобы не обидеть его, я заранее прощупал почву, обговорив с Климентом по дороге, пока мы ехали в машине до штаба, нюансы предстоящих преобразований в армии. Что же касается передачи части прежних функций от наркомвоенмора к начальнику генштаба, то тут Ворошилов тоже не обиделся, опять же согласившись и сказав мне, что так у него станет даже меньше головной боли.

Все эти военспецы, бывшие царские офицеры, собранные Шапошниковым, которые сидели передо мной, прекрасно понимали в каком плачевном состоянии находится Красная Армия. Ведь после Гражданской многие боеспособные части расформировали, а опытных бойцов демобилизовали. И теперь, чтобы быстро сформировать боеспособные войска, нужно было приложить немалые организационные усилия. С вооружением и экипировкой тоже имелись серьезные проблемы. Потому главный и самый актуальный вопрос, который я поднял на этом совещании, состоял в том, какие силы может выделить штаб РККА для борьбы с Троцким прямо сейчас?

Одной Московской дивизии и конницы Буденного даже вместе с моими воинами-дзержинцами, усиленными еще двумя-тремя бронепоездами и авиацией с подмосковных аэродромов, все-таки не хватало для штурма Нижнего Новгорода, который обороняли примерно равные силы. К тому же, как мне докладывали, Троцкий спешно вооружал дивизию рабочего ополчения, набираемую с местных заводов. И скоро сила троцкистов вырастит. Пусть даже каждому из этих ополченцев они и смогут выдать из городских арсеналов всего лишь по «мосинке» с пятью патронами.

И нам для усиления необходимо было снимать боеспособные войска с тех направлений, которые этими войсками защищались. Вот и приходилось решать задачу про тришкин кафтан, поскольку каждое из трех главных направлений, на которых находилось больше всего войск, оголять было бы очень нежелательно. Ведь противники СССР внимательно следили за происходящим. Мне докладывали, что по всем каналам сбора информации началась усиленная работа агентуры иностранных разведок.

Развитие троцкистского мятежа открывало для внешних врагов Советского Союза новые возможности ослабить нас изнутри. И если, например, снять дивизии с Западного направления, то Польша может попробовать двинуться на Украину. Если же отозвать войска с КВЖД, то на Дальнем Востоке этим сразу воспользуются японцы. А если вывести военные части из Средней Азии, то недобитые басмачи быстро поднимут головы и выдвинутся громить Туркестан. Усугублялось положение еще и тем, что во многих воинских частях, размещенных в Центральной России, начались политические брожения, поскольку сторонники троцкистов немедленно активизировались повсюду, приступив к своей агитационной компании, целью которой было перетянуть на свою сторону красноармейцев или, как минимум, устроить нам серьезный саботаж.

В штабе меня огорошили еще одним неприятным известием. Оказывается, к мятежу троцкистов присоединился известный комдив Дмитрий Шмидт! Тот самый, который не так давно грозился отрезать Сталину уши! Год назад этот командир, знаменитый кавалерист, Георгиевский кавалер и герой Гражданской, открыто примкнул к оппозиции, голосуя за Троцкого и поддерживая его политическую платформу.

На XV съезд партии, где решался вопрос об исключении Троцкого и его сторонников, Шмидт явился в кавалерийской бурке, в папахе и при оружии, а столкнувшись в коридоре со Сталиным, он матерился в лицо генсеку, хватаясь за свою шашку и грозя лишить Кобу ушей. Лишь вмешательство других делегатов съезда, которые оттащили комдива, в последний момент спасло ситуацию. Когда после инцидента Сталин вбежал в зал заседаний, он был бледный, словно бумага, но проигнорировал оскорбления комдива, никак не ответив на них в тот момент. Это уже потом, спустя десять лет, Иосиф Виссарионович все припомнил Шмидту, подписав для него расстрел. Но случилось это в той моей истории. Здесь же этот Дмитрий Аркадьевич Шмидт, которого, как и многих революционеров, на самом деле звали по-другому: Давидом Ароновичем Гутманом, пошел в разнос.

С 1926 года он командовал и одновременно был военным комиссаром 7-й Самарской кавалерийской дивизии имени… английского пролетариата. История с этим наименованием выглядела какой-то мутной, поскольку в 1927 году, когда дипломатические отношения с Англией были разорваны, неожиданно в Самаре объявилась какая-то делегация, якобы от английских рабочих, вручившая комдиву свое Красное знамя. Интересно, что эти «рабочие» передали Шмидту вместе с флагом? Не денежки ли на организацию мятежа? Ведь не случайно же, как только Троцкий объявил свою власть в Нижнем Новгороде, так почти сразу Шмидт поддержал его в Самаре.

Видимо, присоединение Шмидта к мятежу было заранее согласовано троцкистами между собой. Не зря же Троцкий претендовал на власть над всем Поволжьем, объявив об этом в первой же своей речи, произнесенной в Нижнем. А присоединение самарских мятежников к нижегородским не сулило нам в Москве ничего хорошего. Тем более, что в составе дивизии Шмидта 39-м кавалерийским полком командовал тот самый Георгий Константинович Жуков, который в моей прошлой истории должен был стать знаменитым маршалом Победы!

И, самое ужасное, в Самаре кавалеристы Шмидта порубили шашками за одну ночь всех чекистов до такой степени организованно и стремительно, что никто ничего не успел доложить оттуда в Центральный аппарат ОГПУ! И, если бы не военные, которые имели свои собственные каналы оперативного информирования, я бы узнал о происшествии с серьезным опозданием. А кавалерийская дивизия под командованием этого мятежника представляла собой большую проблему еще и потому, что Шмидт считался в Красной Армии авторитетным комдивом.

Да и в силу своих качеств характера, не только бесшабашной храбрости, но и склочности, несдержанности на язык и демонстративного презрения к вышестоящим партийных деятелям, про которых он распространял похабные анекдоты, этот человек был опасен. Ворошилов охарактеризовал мне этого Шмидта и вовсе мерзавцем, хулиганом, пьяницей и прелюбодеем, рассказав, что он даже мог заехать в квартиру верхом на лошади. Но, в то же время, заметив, что бойцы своего комдива любят, видя в нем такого же остряка, балагура и храбреца, как они сами.

Некоторые в РККА даже считали, что Черниговская червонно-казачья дивизия под командованием Шмидта преуспела во время Гражданской больше, чем конница Буденного. Между конниками Шмидта и Буденного частенько фиксировались нездоровые факты вражды. Ворошилов рассказал мне, что между буденовцами и черниговцами-червонцами даже имели место на Украине вооруженные стычки. А еще Шмидт считал себя обиженным тем, что на руководящие должности после окончания войны выдвинуты Буденный с Ворошиловым, а он по-прежнему командует всего лишь дивизией. Шмидт считал, что его продвижению вверх по карьерной лестнице мешают «конармейцы», засевшие на самых важных должностях. И на этих настроениях комдива, видимо, успешно сыграл Троцкий.

Сразу же после посещения штаба РККА я возвратился на Лубянку, где заслушал секретный доклад, подготовленный отделом ИНФО ОГПУ о положении в стране по итогам двух декад января 1928 года. Зачитать его мне пришел начальник отдела Алексеев:

— … По поводу положения рабочих. За две декады января трудовые коллективы занимались перезаключением коллективных договоров. Некоторые фабрики поднимали вопросы перехода на семичасовой рабочий день. Большинство предприятий увязывало перезаключение колдоговоров с вопросами снабжения и с новой тарифной сеткой. Из-за непонимания между государственными администрациями предприятий и их коллективами имели место разногласия.

На Люберецком заводе сельхозмашин прошла серьезная забастовка. Рабочие не выходили на работу три дня. Более мелкие акции неповиновения дирекциям отмечались на Владимирских заводах, на заводе «Красное знамя» в Москве, на фабрике «Красный Перекоп» в Ярославле и на некоторых предприятиях Урала. Всего по стране отмечалось сорок забастовок за январь до момента троцкистского мятежа.

Разумеется, в провоцировании забастовок виновны активисты оппозиционеров. Но, необходимо отметить, что попытки троцкистов раскачать рабочих на всеобщую стачку провалились. Для сравнения, в декабре троцкисты смогли организовать 62 забастовки. Самый острый вопрос, который поднимают трудовые коллективы предприятий — это снабжение продовольствием и товарами. А перебои с поставками создают у рабочих тревожное настроение.

Теперь по крестьянству. За две первые декады января была активизирована хлебозаготовительная компания. По вашему указанию были приняты меры по усилению завоза в деревни промтоваров в обмен на хлеб, а также по взиманию недоимок за предшествующий период. Результатом этого стало усиление подвоза хлеба в города. Настроения у крестьян различные в зависимости от достатка. Колхозники охотно отдают хлеб в обмен на товары. Середняки-единоличники — менее охотно, но все-таки отдают. А вот крупные кулацкие хозяйства хлеб стараются придерживать, дожидаясь роста закупочных цен. Такие отказываются не только от продажи хлеба прямо сейчас по закупочной цене, но и от обмена на промтовары, а отдают излишки только под угрозами применения репрессий.

Троцкистские элементы, проникнув в деревни, агитируют злостных недоимщиков за восстания, против Советской власти. Они распространяют ложные слухи, способствующие развитию паники в сельской местности о том, что хлеб на государственные ссыпные пункты нельзя отдавать, поскольку вот-вот начнется новая гражданская война. На волне этих слухов активизируются и контрреволюционные элементы из бывших разного рода, которые распространяют свои воззвания, призывающие к саботажу. Пока ситуацию удается удерживать под контролем за исключением отдельных территорий Поволжья, на которых троцкисты установили свою власть.

Проверки, проведенные по вашему распоряжению, выявили многочисленные искажения линии партии низовыми совработниками. Чекистам на местах удалось раскрыть факты необоснованного запугивания и арестов деревенской бедноты и даже семей крестьян-красноармейцев, избиений и принудительных изъятий хлеба. Подобные действия создавали среди крестьян тревожные настроения, что провоцировало отказ от выдачи хлеба и уплаты налогов на Северном Кавказе, на Украине и в Сибири. Но, все виновные в саботаже уже выявляются, и эта работа продолжится до тех пор, пока все эти совработники-саботажники не понесут наказание. Несмотря на все принятые меры, антисоветские проявления в январе усилились. Отмечен в сельской местности и заметный рост террора до 128 случаев.

В сельхозкооперации прошли перевыборы. На собраниях поднимались вопросы о недостатке товаров в деревнях и о снабжении городов сельхозпродукцией. Представители кулачества на этих собраниях пытались выступать за частную торговлю, против кооперации бедноты. Однако, победила точка зрения о полезности развития кооперации. Со стороны кулачества отмечен бойкот бедноты, отказ от предоставления в аренду сельхозинвентаря и рабочего скота.

По национальным республикам и автономным областям в Татарии, в Башкирии, в Акмолинской и в Семипалатинской губерниях, а также в Кустанайском округе Казахстана хлебозаготовки проходят вяло по причине неправильной работы местных заготовительных органов и халатности совработников. Троцкисты распространяют повсюду панические слухи о предстоящей гражданской войне и о введении продразверстки…

Я слушал Алексеева, думая о том, что срочно требуются какие-то кардинальные решения, иначе троцкисты вместе с контрреволюционными элементами просто парализуют всю страну в самое ближайшее время. Оказавшись на месте Сталина и даже превзойдя его своими полномочиями в качестве главы ЧКГБ, я внезапно почувствовал огромную собственную ответственность за будущее страны и народа. Миллионы людей теперь надеялись именно на меня а не на кого-то еще. И мне надлежало принимать срочные меры для улучшения их положения. Но, с чего же начать, когда возможности маневрирования ограничены элементарной бедностью и неразвитостью огромных территорий, резервов почти нет, а Лев Троцкий наносит удары в спину, не только подняв мятеж, но и запустив своих агитаторов, кажется, во все сферы жизнедеятельности?

Взвалив на себя грандиозную ношу управления Советским Союзом, я не слишком понимал, что же следует предпринять в первую очередь. Конечно, я уже принял какие-то меры в очень короткий срок и не собирался сдаваться, просто наблюдая за тем, как на страну надвигается крах, подготовленный внутренними врагами. Выбрав для себя борьбу, я старался выработать противодействие и этим самым врагам, и экономическому коллапсу. Но, мои усилия все еще не выглядели достаточными. Мне пока даже не удалось перевести предприятия на трехсменный график по восемь часов. Ведь рабочим до этого не так давно был, наоборот, обещан переход к семичасовому рабочему дню. И оттого даже это мое начинание становилось поводом для недовольства в глазах рабочего класса. А на селе и вовсе творилось черт знает что!

Снова на Москву опустился зимний морозный вечер. За окнами большого здания на Лубянке метель кружила снежные хороводы, а я все не ехал домой, хотя день выдался трудным, и я уже чувствовал усталость. Если бы мое тело все еще оставалось в том немощном состоянии, в котором оно досталось мне, как попаданцу, я уже после такой напряженной работы давно бы слег. К счастью, у меня здесь развились удивительные способности целителя, позволяющие подкачивать биологическую энергию не только другим, но и самому себе. И я, глубоко вдыхая воздух, мысленно наполнял себя еще и энергией космоса, разгоняя ее, опять же силой мысли, по телу.

Мое новое расписание еще не устоялось, и, поработав в Кремле несколько часов, я снова вернулся в свой привычный кабинет председателя ОГПУ. Впрочем, эта служба теперь вместе с другими силовыми структурами СССР, вместе с погранвойсками, с армией, с милицией, даже с партийным контролем и с наисекретнейшей разведкой ЦК входила в надведомственный ЧКГБ, который тоже возглавлял я. Сидя в удобном кресле из черной кожи в президиуме актового зала, задрапированного красной материей, я внимательно вглядывался сквозь стекла очков в лица людей, собравшихся на внеочередную коллегию ОГПУ. Мне было интересно, кого же они видят во мне? Диктатора ли, который вознамерился превзойти Сталина в своей тирании? Или наоборот, они замечают в моем лице отблески надежд на перемены, ведущие к гораздо более рациональному и справедливому государственному устройству, «к социализму с человеческим лицом»? Как бы там ни было, а все присутствующие смотрели на меня не менее внимательно, чем я на них.

Я понимал, что выгляжу человеком немолодым, да и внешности нерусской. Но, внешний вид бывает обманчив, как бывает обманчива и национальная принадлежность. Ведь Иосиф Виссарионович тоже не был русским. А он сделал страну великой, выиграв страшную войну, создав ядерный щит и построив все-таки социализм. Пусть даже и такой, каким сам Сталин понимал его: слишком жесткий, бескомпромиссный и забюрократизированный сверх меры. Понятно, что Джугашвили действовал беспощадными методами, шел путем интриг и аппаратной борьбы, репрессий, перегибов и ошибок, но сделал же! А не ошибается скорее тот, кто не делает ничего.

К сожалению, жертв оказалось на этом трудном пути все-таки слишком много. Весь пассионарный фонд народа уничтожили потери, понесенные в сталинское время. Так и не смогла огромная страна победившего социализма зализать раны страшной войны с Германией, а фактически с большей частью Европы. Ведь погибли в этой войне многие миллионы самых храбрых советских людей, которые оказались на переднем крае борьбы. И сейчас передо мной стояла задача не допустить подобного развития событий. Вот только в той прежней реальности, откуда я переместился сюда, не имело места ничего подобного нынешнему вооруженного мятежу троцкистов. А это обстоятельство сильно осложняло мою задачу. Оттого на моем лице обозначились суровость и сосредоточенность, а для какой-либо доброжелательности не было сейчас и намека.

Собравшиеся начальники отделов ОГПУ обсуждали последние события и сложившееся положение. После покушения на Сталина и бегства Троцкого со своим штабом из Горок в Нижний Новгород изменилось многое. Ведь еще совсем недавно никто и предположить не мог, что так внезапно в Советском Союзе вспыхнет новая гражданская война, когда прежние враги отойдут на второй план, а возникнут новые, да еще и изнутри. Никто почему-то всерьез не думал, что партийная оппозиция способна устроить самый настоящий вооруженный мятеж. А ведь первый грозный звонок прозвенел еще 7 ноября 1927 года, когда троцкисты сделали свою первую попытку захватить власть. Вот только с ними после этого, оказывается, обошлись слишком мягко. И теперь, как ни оправдывайся, а получалось, что чекисты прошляпили вторую попытку троцкистов добиться своего любым путем.

Но, ругать начальников отделов и искать среди них виноватых на коллегии я счел делом бесполезным. Тем более, что точно знал, кто всему виной. Не надо было мне ссылать Троцкого и его соратников по оппозиции всех вместе в Горки. Но, я не мог знать тогда к чему подобное решение способно привести. А оно привело… Впрочем, как говорится, плакать из-за разлитого молока я не собирался. Сделанное не воротить. Фарш назад не провернуть. И теперь необходимо пытаться минимизировать последствия этой ошибки.

Нам предстояло сейчас не искать виноватых, а вырабатывать меры для оперативного реагирования. Всем было понятно, что троцкисты затеяли гражданскую войну в самое неподходящее время, когда даже проблема с продовольственной безопасностью внутри страны снова встала очень остро после прошлых голодных лет. Я предложил почтить память чекистов, погибших уже во время мятежей в Горках, в Нижнем Новгороде и в Самаре минутой молчания. Все присутствующие поднялись со скорбными лицами, простояв молча, пока я не позволил им сесть обратно. В актовом зале повисла тяжелая тишина, пока я не разбавил ее, предоставив слово Трилиссеру.

Мой заместитель и начальник ИНО говорил долго. Все тезисы его речи на коллегии были заранее согласованы со мной и направлены на обличение Льва Троцкого, как иностранного шпиона и главного врага всего советского народа. А также на выработку мер для ликвидации последствий вредительской деятельности Троцкого и его последователей. Поэтому я слушал немного рассеяно, думая о том, что и международное положение СССР все еще не прочное. И виноваты в этом во многом, действительно, те самые идеи Троцкого о мировой революции, которую он собирался распространять на другие страны, а еще и Коминтерн, организованный как раз под эту задачу.

Разумеется, капиталисты и без того считают коммунистов врагами. Но финансовые интересы акул капитала, их выгоды от торговли с нашей страной, могли все же быстро перевесить политические соображения, если бы мы перестали открыто угрожать существованию их государств своей мировой революцией. А так угроза распространения революций с нашей стороны воспринимается капиталистами Запада настолько серьезно, что из-за этого они идут не на сотрудничество, которое выгодно для них с финансовой точки зрения, поскольку СССР предлагает низкие цены на свои товары, а на конфронтацию, считая нас лютыми врагами, а не торговыми партнерами.

Ведь идея мировой революции для капиталистов подобна красной тряпке, которой машет тореадор перед быком, чтобы спровоцировать его на атаку. Так зачем же провоцировать лишний раз? Тем более, если наша страна и армия не готовы к военному противостоянию с капиталистическим миром? Если уж на то пошло, и открытого противостояния с Западом в будущем не избежать, то надо, наоборот, постараться оттянуть его, чтобы выиграть для себя время на тщательную подготовку.

Трилиссер в это время как раз говорил о международном положении Советского Союза, особое внимание уделив тому, как в мире воспринимают большевиков. Докладчиком отмечалось, что распространение революции на другие страны, как и организация Коминтерна, являются детищами Троцкого и троцкистов. Но, в самое последнее время сотрудниками закордонной агентуры ИНО получены неопровержимые доказательства, что Троцкий давно работает на иностранные разведки. И именно он прямой виновник сложившегося положения.

Сначала Троцкий был завербован немецкой разведкой, которая и финансировала через банкиров еврейского происхождения вроде Виктора Адлера, представляющего Ротшильдов, его революционную деятельность, а во время пребывания в Америке, где Троцкий ошивался перед тем, как в 1917 году возвратился в Россию из эмиграции, он был завербован британской разведкой в Нью-Йорке через своего богатого дядюшку по матери Абрама Животовского, известного банкира. Встреча Троцкого с резидентом, которого звали Уильям Вайсман, тоже связанном с Ротшильдами, состоялась в небоскребе на Бродвее при посредничестве некоего бизнесмена, порекомендованного Животовским. Вербовка прошла успешно. И по заданию британской разведки Троцкий отправился в Петроград, чтобы направлять политику большевиков в русло, необходимое британцам, то есть он должен был вредить изнутри, ослабляя Советскую Россию всеми способами. Что он и делал.

И эта его деятельность, направленная против интересов молодой советской страны, проявилась буквально сразу. Заняв пост наркома иностранных дел, Троцкий объявил свою предательскую формулу: «войну прекратить, армию демобилизовать, но мира не подписывать!» Мотивировал он это тем, что, по его мнению, вот-вот должна была вспыхнуть революция в Германии и в Австрии. Но, разумеется, он ошибся, скорее всего намеренно, затянув, при этом, подписание Брестского мирного договора, предложенного, вроде бы, Лениным. Но, не Троцкий ли подсказал Владимиру Ильичу саму эту идею, а потом сделал вид, что отмежевался от нее? И не подсказал ли он Ленину идею независимости Финляндии и стран Прибалтики? Да и такую структуру союзных республик, которая заведомо имела территориальные и национальные противоречия, не он ли предложил?

Воспользовавшись затягиванием мирных переговоров со стороны Троцкого и начав большое наступление с середины февраля восемнадцатого года, немцы и австрийцы без сопротивления заняли огромную территорию и отказались на прежних условиях подписывать мир. В результате Советская Россия отдала, помимо территорий в Польше, на Украине и в Западной Белоруссии, уступаемых по мирному соглашению, еще и всю Прибалтику. В Закавказье в это время, воспользовавшись слабостью советских властей, Турция заняла часть территорий Армении, освобожденных до этого русской армией. Получалось, что из-за подрывной деятельности Льва Троцкого страна уже тогда, к моменту подписания Брестского мира 3 марта 1918 года, фактически потеряла почти миллион километров своей прежней площади. Что, конечно, не могло не порадовать правительство Великобритании. Ведь из-за действий британского агента Троцкого территория бывшей Российской Империи сильно уменьшилась!

Получается, что это Троцкий, как шпион враждебного государства, враг советского народа и революции, намеренно внес все противоречия и в партийную идеологию, чтобы рассорить СССР со всем остальным миром, дискредитируя, таким образом, большевиков и всю страну на международной арене. Следовательно, все начинания Троцкого должны быть немедленно искоренены, как явления вредные, чуждые и ошибочные.

К антиреволюционным деяниям Троцкого Трилиссер отнес и воинствующий атеизм, насаждение которого мешало наладить взаимодействие не только со многими странами, которым была свойственна традиционная религиозность, но и с собственным глубинным верующим народом. И в гонениях на церковь тоже была несомненная вина Троцкого, который ценностями, изымаемыми в церквях, финансировал через Коминтерн свою провокационную политику распространения революции по всему миру.

Но, на самом деле, как выяснили сотрудники ИНО, большая часть средств, полученных от церковных экспроприаций, оседала на заграничных банковских счетах Троцкого и его ближайших последователей. А ущерб был нанесен просто колоссальный. Теперь же, учитывая происки врагов, окопавшихся в Британии и задумавших через агентов влияния, вроде Троцкого, подрубить всю основу русской духовности, что ими успешно осуществлялось целое десятилетие, надлежало немедленно переменить всю политику по отношению к религии, объявить Иисуса Христа первым борцом за права трудящихся и вновь открыть церкви под патронажем ОГПУ. Только теперь уже специально подготовленные служители этой новой церкви, набранные из чекистов, станут использовать религию в качестве пропаганды социалистических ценностей и мировоззрения. Ведь Христос проповедовал, по сути, те же советские ценности: братство, любовь и равенство людей.

Речь Трилиссера вызвала горячее одобрение всех присутствующих на коллегии. И даже Глеб Бокий на этот раз аплодировал своему конкуренту. А я подумал, что если еще и трудовой день для рабочих сделать шестичасовым, обыграв это соответствующим образом в пропаганде, но, при этом, трудиться всех обязать в четыре смены по 6 часов, то это будут настолько серьезные преобразования, что станут настоящей «революцией сверху».

После коллегии я все-таки отправился к себе на квартиру. В виду чрезвычайного положения, мой кортеж усилился броневиком, вооруженным пулеметом, установленным во вращающейся башенке, который тащился сзади, прикрывая арьергард. А впереди моего черного «Паккарда» ехал еще один точно такой же автомобиль с охранниками, вооруженными автоматами «Томпсона». Причем, поскольку тонировка стекол отсутствовала, я приказал завесить боковые окна в каждой из машин черными шторками, чтобы было непонятно, в какой именно машине я нахожусь. Более того, в своей машине я приказал поставить перед собой сразу за передними сидениями броневой лист, способный задержать пули или осколки. Эти элементарные меры безопасности я отнюдь не считал лишними после покушения троцкистов на Сталина. Конечно, лучше было бы использовать специальный представительский автомобиль, защищенный противопульной броней, но, такого пока в спецгараже Лубянки почему-то не имелось.

Придется мне, видимо, воспользоваться машиной генсека, которую ему совсем недавно привезли из Америки. Иосиф Виссарионович хоть и казался скромным человеком в быту и одежде, но в автомобилях толк знал. Все машины из его гаража были просто шикарными для своего времени. Пару лет он разъезжал на «Ролс-Ройсе Силвер Гост». Но сразу же после смерти Ленина, который тоже предпочитал «Ролс-Ройсы», Сталин, видимо из суеверия, пересел на американские модели. Заказав по линии правительства в Америке разные автомобили, Иосиф Виссарионович перепробовал «Бьюики», «Линкольны» и Кадиллаки', но остановил свой выбор на «Паккардах».

В самом начале января 1928 года в гараж Кремля поступил новенький «Паккард-533», сделанный по специальному правительственному заказу и оснащенный 8-цилиндровым мотором, с красивыми хромированными бамперами и с белыми колесами. А самое главное, двери этой машины имели внутренние броневые вставки, за которыми можно было спрятаться от пуль, пригнувшись. Вот только бронированные стекла еще не придумали применять на подобных «членовозах», предназначенных для самых важных персон. Хотя первое бронестекло и было получено французским химиком Эдуардом Бенедиктусом еще в 1903 году, и из него к 1928 году в мире уже изготавливали приборы наблюдения для бронетехники, но применение бронестекла на автомашинах вошло в практику только с развитием технологий изготовления пуленепробиваемых «фонарей» самолетных кабин в конце тридцатых. Потому следует ускорить и этот процесс.

Я понимал, что для Троцкого моя ликвидация стала бы отличным подарком. Но, я все-таки собирался опередить его. По моему приказу Эльза уже собирала группу из женщин-чекисток, таких же отчаянных, как и она сама, которым предстояло проникнуть в Нижний Новгород под видом торговок, чтобы пристрелить или взорвать там Троцкого. А я был абсолютно уверен, что если этого злобного революционного демона ликвидировать, то и весь троцкистский мятеж сойдет на нет. Ведь личность лидера оппозиции, объявившего себя приемником Ленина, являлась мощным катализатором для неповиновения властям Советского Союза, которым Троцкий бросил вызов, быстро собирая вокруг себя в Поволжье всех недовольных правительством в Москве и чекистами на местах.

Меры безопасности в Кремле были усилены. Кольцо оцепления по прилегающим улицам оставалось на месте. Только теперь всеми караулами командовали уже не люди Паукера и Петерсона, которым я после покушения на Сталина не доверял, а мои проверенные чекисты. К счастью, таких после чистки в рядах ОГПУ от сторонников Ягоды и Троцкого осталось все-таки достаточно.

Едва завидев мой кортеж с соответствующими номерами на машинах, караулы отдавали мне честь. Разумеется, я не сбрасывал со счетов возможность врагов мимикрировать под лояльных сотрудников, но вся эта маскировка все равно не поможет им, поскольку внутреннее расследование продолжалось. И повсюду на стратегические объекты были, помимо штатных, внедрены законспирированные внештатные секретные сотрудники для наблюдения за штатными и для их перепроверки. Эти сексоты-внештатники сдавали доклады о деятельности каждого чекиста за прошедшие сутки в секретариат Центрального аппарата ОГПУ, которым руководила моя секретарша Эльза. Для успешного продолжения своей деятельности я очень нуждался в лояльных и неглупых людях. Потому сворачивать свое расследование я не собирался до тех пор, пока лояльность и профессиональная пригодность каждого чекиста не будет доказана на деле.

И не только от врагов, но и от некомпетентных дураков, занявших должности на волне революции в системе ОГПУ, я тоже собирался постепенно избавляться. Ведь в нашей работе ошибаться нежелательно, потому что на чашах весов Фемиды находятся не только само понятие справедливого возмездия, но и человеческие жизни, которые потом, в случае ошибочного следствия и приговора, уже не вернешь. А я всегда, даже еще в прошлом своем воплощении, занимаясь расследованиями преступлений, остро чувствовал свою ответственность не только за соблюдение буквы закона, но и за каждого осужденного.

Потому массовых репрессий я постараюсь, конечно, избежать. И, в то же время, отменять смертную казнь в СССР я не собирался, считая, что законченные негодяи должны обязательно понести кару, соответствующую их деяниям. Вот только их негодяйство должно быть для этого явным и полностью доказанным, а не сфабрикованным. Потому и механизмы контроля потребуются соответствующие, чтобы никто подобным образом не смог бы сводить на просторах страны личные счеты, например, подставляя соседа анонимками под расстрельную статью. Так, рассуждая о мерах по укреплению безопасности и социалистической законности, я подъехал к своей кремлевской квартире.

Хотя я не появлялся дома уже несколько дней, и за это время произошло множество серьезнейших событий, у подъезда меня встречал все тот же дворник, взявший снегоуборочную лопату к ноге и вытянувшийся по-военному при виде моего кортежа. И я, хотя на военной службе и не состоял, а был, скорее, государственным чиновником, но потянулся к полю своей шляпы, чтобы тоже поприветствовать его. Только не отдал честь, как делают военные, а чуть приподнял шляпу, как делают иногда гражданские.

Едва я отпер квартиру своим ключом и вошел внутрь, как Аллочка вышла из детской комнаты в коридор, прикрыв за собой дверь и встретив меня весьма холодно, с недовольным выражением лица. Она скрестила руки на груди, даже не приблизившись, а сразу задав вопрос:

— Где ты болтался столько времени, Вяча? Тут мне страшно одной было. Под окном все время какие-то военные ходили с винтовками. А потом узнала, что в Сталина стреляли прямо внутри дворца.

— И что еще узнала? — спросил уже я ее, поставив свой дорожный чемоданчик в прихожей.

— Еще узнала то, что ты, оказывается, уже давно из командировки вернулся, а домой не идешь! Слышала я, что ты со своей секретаршей мне изменяешь! — выпалила она.

— Кто это тебе такое сказал? — поинтересовался я, снимая пальто.

— Кремлевские жены сказали, вот кто! Наш Рудик заболел за это время, жар у него обнаружился сильный ночью. Ну я и отнесла его на утро в детскую поликлинику при нашей больнице, а там жены разных больших начальников тоже в это время находились со своими больными детишками. И, увидев меня, эти женщины только и судачили друг с другом о том, ничуть меня не стесняясь, что ты теперь вместо Сталина, а ночуешь на Лубянке со своей секретаршей! — всхлипнула Аллочка. Потом ее прорвало на рыдания, и она выпалила сквозь слезы:

— Весь Кремль уже знает, что ты изменяешь мне, и что ее зовут Эльза! Это с ней ты в командировку ездил, оказывается! И это у нее ты застрял на этих днях, предатель! Тебе не понять, какую я чувствую душевную боль! Еще говорят, что эта Эльза старая и страшная баба из Прибалтики! Какая несправедливость! Это мерзко! Я больше не могу тебе доверять! Я не понимаю, Вяча, как смогу теперь с тобой жить вместе! Мне захотелось сразу же забрать Рудика и уйти! Да только не знаю, куда? Ведь ты же меня повсюду найдешь со своими чекистами! Даже и не спрятаться от тебя нигде!

Я мог бы, конечно, отрицать очевидное. Но не стал, решив, что ни к чему хорошему такое отрицание не приведет. Раз уже информация просочилась, и кремлевские жены сплетничают о моих отношениях с Эльзой, то правду скрыть от законной жены будет трудновато. Впрочем, восприняв знание Аллочки о моей измене, как определенный знак, я произнес:

— Да и не надо тебе никуда прятаться. Раз я виноват, то сам и уйду.

И, пройдя в спальню, я молча начал собирать свои вещи. А Аллочка все рыдала и говорила сквозь слезы за моей спиной о том, какой же я подлый изменщик и негодяй, что предал не только ее, но и маленького ребенка, своего сына, который ни в чем не виноват! Видимо, она для себя решила, что припрет меня к стенке своими доводами и, надавив на совесть и на жалость, заставит меня каяться и просить прощения, чтобы я потом, словно побитая собака, чувствовал себя всю жизнь виноватым перед женой и исполнял все ее прихоти. Слушая ее причитания, я понимал, что Аллочка, с одной стороны, разоблачив мою измену, хочет добиться от меня извинений, а с другой стороны, все-таки лелеет надежду, что я останусь с ней. Но, я решил не поддаваться. Чему быть, того не миновать! Раз не сложилась у меня жизнь с этой Аллочкой, то и ладно. Даже и к лучшему, наверное. Ведь ее выбирал себе в жены прежний Менжинский, а вовсе не я!

Начав весь этот разговор прямо с порога, она продемонстрировала тем самым, что уже все обдумала и хорошо подготовилась, чтобы сразу, едва только я вернулся, вылить на меня все эти словесные помои. Впрочем, информация о моей связи с Эльзой, разумеется, была неопровержима. А, поскольку я даже и не пытался ничего отрицать, но и не собирался извиняться, Аллочка только распалялась все больше, перейдя уже на истерический крик. Но, к своему немалому удивлению, внезапно я различил в этом истеричном потоке, похожем на вой сквозь слезы, слова: «Я же так тебя люблю! Я же не смогу жить без тебя! Я не хочу разводиться!». Она противоречила самой себе, тому, что только что наговорила.

Похоже, что жена, действительно, не рассчитывала на настоящий развод. Но, кажется, она боялась не столько разрыва со мной, сколько остаться без пресловутого статуса «кремлевской жены». Ей не хотелось лишиться возможности жить в хорошей квартире на территории Кремля, пользоваться кремлевским медицинским обслуживанием и услугами личной домработницы, а также персональным телефоном и весьма неплохим денежным содержанием. Не обращая внимания на вопли Аллочки, к которым присоединились крики проснувшегося младенца Рудика, я тащил к выходу, помимо того небольшого дорожного чемоданчика, с которым пришел, еще один громадный чемоданище, набитый моими вещами.

Обернувшись на пороге, я сказал ей:

— Можно и не разводиться. Живи здесь, как жила. А я буду иногда заходить, чтобы навестить малыша.

После выяснения отношений с женой, мне пришлось переехать со своими вещами на Лубянку. Конечно, я имел возможность сразу же поселиться в любой конспиративной квартире, принадлежавшей жилфонду ОГПУ, некоторые из которых имели вполне приличную жилую площадь и располагались на центральных улицах Москвы, но я предпочел пока наладить себе временный быт в рабочем кабинете. Во-первых, обострившаяся обстановка в стране, действительно, требовала моего постоянного присутствия на службе, а во-вторых, там вместе со мной находилась Эльза. И наш с ней служебный роман, похоже, в силу сложившихся обстоятельств, плавно перетекал в некую новую категорию «служебной семьи». Ведь мы не только занимались любовью, а большую часть времени просто вместе работали и разговаривали друг с другом, делясь мыслями. И мне это общение очень помогало, потому что лишь с Эльзой я мог обсудить откровенно самые секретные планы, вырабатывая вместе с ней и кое-какие решения.

Она, хоть и была с виду обыкновенной женщиной среднего возраста, но разительно отличалась от беззаботной молоденькой Аллочки не только внешне и по возрасту, но и по своему интеллектуальному развитию и восприятию мира. Хотя Эльза университетов и не кончала, но ее суровый чекистский опыт много значил. Она искренне считала себя бойцом революции, стоящим на страже идей, ради которых эта революция делалась. И Эльза жила этими идеями на самом деле, а не в лозунгах, стараясь делать ежедневно все возможное для того, чтобы бороться с врагами, угрожавшими делу построения социализма.

Причем, ее понимание развитого социалистического общества во многом совпадало с моим пониманием того, каким должен в идеале стать Советский Союз: справедливым и сильным государством, где каждый гражданин будет чувствовать поддержку своей страны во всех начинаниях, направленных на общественный прогресс, одновременно научившись остро чувствовать ответственность за лучшее будущее для всего общества и за свои собственные ошибки. И в этом идеальном государстве каждый человек сделается не эгоистом, а творцом прогресса, обладающим обостренной эмпатией и приносящим пользу обществу на своем месте хоть дворника, хоть высшего госчиновника. А взаимопомощь, забота о согражданах и о благе страны станут смыслом жизни для каждого.

Но, и Эльза, и я отлично понимали, что пока до идеала советским людям очень далеко. Хотя и имелись, конечно, энтузиасты, стремящиеся, как и Эльза, выстроить новый лучший мир, о котором столько говорили коммунисты. Но, энтузиастов этих, своеобразных чудаков, верящих в лучшее и готовых работать даже бесплатно ради скорейшего наступления коммунизма, все-таки было не слишком много. К тому же, далеко не каждый из них посвящал свою жизнь не только трудовым подвигам, сутками засиживаясь на работе, как могла это делать Эльза, но и постоянному преодолению смертельной опасности, которой подвергался каждый чекист без исключения. Ведь любого из сотрудников ОГПУ могли в любой момент убить враги просто за принадлежность к нашей конторе, как, например, троцкисты вырезали всех наших в Горках, в Нижнем Новгороде и в Самаре.

Что же касалось прочих энтузиастов строительства коммунизма или, хотя бы, настоящего справедливого социализма, то этих не слишком многочисленных восторженных пассионариев, как я хорошо знал, потом почти поголовно перебили на войне, если, конечно, они уже и раньше не попали под репрессии тех же Ягоды и Ежова. Например, в деревне под Рязанью, откуда происходила и где всю жизнь прожила моя бабушка, с фронта из полсотни деревенских мужчин, ушедших воевать, вернулись только двое. Причем, один из них на фронте потерял левую ногу, а второму взрывом минометной мины оторвало половину правой руки. И так было во многих деревнях. Сильно не хватало мужского населения после войны. Вот и образовалась пресловутая «демографическая яма». Физически, конечно, отстроила обратно страна все разрушенное немцами тяжелым трудом наших женщин, немногочисленных выживших мужчин и нового подросшего поколения, но только тот неповторимый дух энтузиастов первых советских пятилеток, верящих в идеальное новое общество, основанное на справедливости, исчез навсегда. Ведь лучшие и самые сильные духом люди погибли, не успев вырастить себе достойную смену! И теперь мне нельзя было допустить ничего подобного.

Слушая Эльзу, искренне верящую в коммунизм, я вспоминал свое собственное становление в той далекой уже прошлой жизни, где я умер в солидном возрасте, переместившись назад во времени и очутившись здесь, в теле Менжинского. Когда я после срочной службы во внутренних войсках МВД СССР поступил в Высшую школу милиции в середине семидесятых, при Брежневе, то преподаватели убеждали нас, что мы обязаны гордиться своей страной развитого социализма, что мы все молодые строители коммунизма, что у нас человек человеку друг, товарищ и брат, что все у нас в стране равны перед законом, а партия является руководящей и направляющей силой нашего развития, которая ведет советский народ в сторону построения коммунистического общества. И мы, курсанты-комсомольцы, поначалу вполне искренне стремились соответствовать тому, что внушалось нам.

Вот только каждый из курсантов довольно быстро понимал, что все это больше пустые слова, красивые лозунги, не подкрепленные, к сожалению, практикой реальной повседневной жизни. Но все продолжали и дальше делать вид, что идут по жизни под этими лозунгами. Кто-то из нас притворялся целенаправленно ради успешной карьеры, кто-то просто из боязни показаться не таким, как все, а тех, которые продолжали искренне верить во все это, уже на втором курсе оставались единицы. Все раньше или позже начинали замечать, что слова у нашего преподавательского состава расходятся с делами. Да и четкого определения критериев развитого социализма никто из преподавателей нам не формулировал. Помнится, когда я прямо спросил об этом одного из них, он сказал мне что-то вроде: «Развитый социализм характеризуется тем, что мы живем в обществе зрелой и целостной социальной системы, которая, динамично развиваясь, продвигается к более высокой стадии развития, то есть строит коммунизм, но, пока мы его не построили, основным принципом остается все тот же: от каждого по способностям, каждому по труду». Таким образом, круг лозунгов замыкался сам на себе, ничего не объясняя по сути. Было ясно только, что мы продвинулись вперед в сравнении с первыми пятилетками. На это указывали показатели промышленного роста. Так и лет немало прошло к семидесятым годам с тех пор от первых пятилеток, да и прогресс все это время не стоял на месте по всему миру. И объективное сравнение с промышленным ростом тех же капиталистических США все равно складывалось не в пользу СССР. Мы, почему-то, хоть и строили прогрессивный коммунизм, но никак не могли догнать и перегнать Америку с загнивающей, как у нас вещали все средства массовой информации многие годы, капиталистической системой.

Разумеется, те брежневские годы моей курсантской молодости стали золотым временем развития страны. Заметно выросло качество жизни граждан, которых обучали и лечили бесплатно, а семейным предоставляли за счет государства квартиры. Развивались промышленность, наука и вооруженные силы, а советские космонавты успешно летали в космос. Советский спорт тоже радовал, ставя рекорд за рекордом. Но, все-таки, чего-то не хватило СССР, чтобы не только стать супердержавой, но и укрепиться в этом статусе на века. Ведь не просто так Советский Союз потом развалился, а имелись к такому концу предпосылки, намеки на которые виднелись внимательному наблюдателю уже тогда, в благополучные годы «брежневского застоя».

А застой имел место на самом деле. И, прежде всего, он выражался в ухудшении оперативности государственного управления. Не только излишняя заидеологизированность, но и забюрократизированность всех государственных структур и самой партии, которая к тому времени срослась с чиновничьим аппаратом в единый и неделимый огромный больной организм, сделали управление этой самой социалистической «динамично развивающейся системой» совсем не динамичным, а наоборот, абсолютно неуклюжим и неповоротливым. И если на внешние угрозы реагировать тогда еще как-то успевали, то для реагирования на внутренние изменения в стране, порождаемые новыми реалиями и увеличившимися запросами общества, скорости принятия решений застойного Политбюро уже критически не хватало.

Потому, например, и планы, спускаемые сверху на предприятия, все больше теряли обратную связь с реальностью, переставая соответствовать запросам людей и порождая многочисленные приписки вместо полезной продукции, необходимой гражданам. И это помимо всей пагубности чиновничьей коррупции, повсеместного кумовства и воровства, расплодившихся к концу застойных лет на всех уровнях. Наблюдая все эти явления жизни вокруг себя, я уже в пору своей курсантской молодости задумывался над противоречиями советской системы, подозревая, что что-то у нас делается совсем не так, как надо бы, если мы на самом деле собираемся строить развитый социализм, а не только говорим об этом на комсомольских собраниях. Но, к моему все большему удивлению и разочарованию, красивые слова звучали, а ничего к лучшему не менялось. Наоборот, в конце семидесятых ассортимент в магазинах начал ухудшаться, а когда я выпустился, сделавшись поначалу участковым, началась знаменитая «гонка на гробах», когда генсеки умирали друг за другом. А за скоротечными смертями старых генсеков пришел Горбачев, разваливший страну…

Слушая мечтания Эльзы о коммунизме, мне почему-то вспоминалось и то, как я в детстве одно время мечтал стать не космонавтом, не полярником, а стахановцем. Каким же наивным я тогда был мальчишкой, мечтая добывать самый обыкновенный уголь в шахте! Ведь мне старшие внушали, что Стаханов являлся самым настоящим героем труда и примером для подражания. Но, позже, когда немного подрос, то начал понимать, что в СССР не только слова с делами расходятся, а что у нас далеко не все равны, а есть те, кто ровнее других, например, милиционеры. Потому в милиционеры я и пошел, дослужившись, в итоге, до должности председателя ОГПУ и даже до генсека.

Правда, для этого мне пришлось сначала умереть в будущем, чтобы потом оказаться в прошлом. Впрочем, это, наверное, не слишком высокая цена за уникальную возможность изменить путь развития огромной страны? Мне выпал удивительный шанс все поправить, который ни в коем случае нельзя упустить! Обнимая заснувшую Эльзу, лежа с ней на черном диване в начальственном кабинете на Лубянке, слушая, как она посапывает рядом, и думая о своем, я прокручивал в своей голове разные варианты развития Советского Союза, отчетливо понимая свою ответственность перед его жителями. И, возможно, все бы могло сложиться неплохо, вот только теперь мне очень мешал Троцкий. Этот мятежный демон, возмутитель спокойствия, разумеется, не сидел без дела у себя в Нижнем Новгороде, собирая силы. Впрочем, наши войска тоже постепенно подтягивались к Москве из других округов.

Всю ночь в среднерусский старинный город Владимир, находящийся примерно посередине между Москвой и Нижним Новгородом, прибывали со стороны столицы все новые эшелоны с войсками. Дело в том, что Троцкий не собирался терять время. Понимая, что шансов на победу в стремительности бросков больше, чем в пассивном окопном сидении глухой обороны, он немедленно бросил свою Нижегородскую дивизию в атаку в сторону Владимира, рассчитывая с наскока взять этот важный транспортный узел. А оттуда, при благоприятных обстоятельствах, троцкисты могли бы довольно быстро распространить свою власть на север до Костромы и на юг до Рязани, создав, таким образом, угрозу Ярославлю на севере, Туле на юге и даже самой Москве на западном направлении от Владимира. Создав в перспективе настоящий фронт протяженностью более трех сотен километров по дуге Рязань — Владимир — Кострома, угрожающий охватом столицы с востока и имеющий перспективы развития на флангах на Ярославль и Тулу.

Но, взять стратегически важный город Троцкому не позволили. Его войска остановили еще на середине железной дороги между Нижним Новгородом и Владимиром. Буденный успел выставить заслон перед Вязниками. И первое крупное сражение новой гражданской войны с троцкистскими мятежниками состоялось в семи километрах к востоку от этого населенного пункта возле села Пировы-Городищи. Поле боя с севера ограничивалось берегом реки Клязьма, а с юга — насыпью железной дороги. Именно в этом месте, на подходе к селу, возле ручья Чагановка, конница Буденного на рассвете атаковала пехотные части нижегородцев.

Правый фланг командарму прикрывали два бронепоезда, стоящие на железнодорожных путях и обороняемые бойцами из дивизии имени Дзержинского, которые и остановили продвижение троцкистов по самой железной дороге, вовремя разобрав рельсы впереди и вынудив прибывающие эшелоны противника останавливаться и разгружаться, накапливая живую силу на этом открытом участке сельской местности возле деревеньки Секерино, откуда мятежники и двинулись через заснеженные поля на Пировы-Городищи, пытаясь взять более крупный населенный пункт, в котором имелась даже большая каменная церковь. Задние эшелоны с войсками, посланные Троцким на штурм Владимира, прибывая, подпирали передние, не давая им отступить и внося изрядную сумятицу. В результате чего самый первый эшелон с мятежниками, попав под плотный огонь, ведущийся с переднего бронепоезда дзержинцев, был полностью уничтожен. Попав в эту импровизированную засаду, устроенную дзержинцами на железной дороге, мятежники понесли существенные потери. Им приходилось разгружать свои оставшиеся эшелоны в чистом поле под артиллерийским огнем бронепоездов дзержинцев.

Впрочем, троцкисты из Нижнего тоже вскоре пригнали свой бронепоезд, вооруженный орудиями, спешно снятыми с кораблей Волжской военной флотилии. И, пока бронепоезда перестреливались друг с другом, прискакали отряды буденовцев и сходу атаковали. Не давая троцкистам закрепиться на краю села Пировы-Городищи, они беспощадно рубили мятежников шашками. Впрочем, атаку стремительно развить конникам не удалось, потому что лошади попадали под фланговый огонь пулеметных гнезд, которые троцкисты успели оборудовать в окрестных амбарах. Под плотным пулеметным огнем, теряя коней и их всадников, буденовцы вынужденно отступили, укрывшись среди сельских домов. Но, они все-таки сумели достать своими шашками и затоптать лошадьми многих мятежных нижегородцев.

Оставшиеся в строю нижегородцы, воодушевленные тем, что кавалерийский наскок буденовцев, хоть и с потерями, но все же удалось отразить, перешли в контратаку при поддержке речников волжской флотилии, одетых, как и настоящие моряки, в черные бушлаты и бескозырки. Вот только на суше они воевать совсем не привыкли, оттого контратака быстро захлебнулась, не достигнув успеха. После еще нескольких попыток обоюдных контратак силы сторон для решительных бросков оказались истощены. И потому обе противостоящие стороны перешли к обороне, спешно окапываясь и организуя огневые рубежи между селом Пировы-Городищи и деревней Секерино.

В Москве события тоже развивались стремительно. Все время ночью поступали доклады из штаба РККА, а рано утром Глеб Бокий позвонил мне, сообщив, что накануне поздно вечером его чекистами из прослушки перехвачен интересный разговор, состоявшийся по телефону между Бухариным и Рыковым. Стенограмму мне вскоре принес курьер. Содержание, действительно, показалось мне весьма любопытным. Уже одно то, что оба этих товарища в разговоре между собой именовали себя «левыми коммунистами», настораживало.

Насколько я помнил, когда их обоих судили в 1938 году, то обвиняли в принадлежности к право-троцкистскому блоку, то есть, расстреляли Бухарина и Рыкова при Ежове, как сторонников Троцкого. Но, из перехваченного разговора между ними выходило, что они считали друг друга причастными к иному оппозиционному течению внутри партии большевиков. Тем не менее, называя себя «левыми коммунистами», они претендовали на какое-то свое особенное мнение в партийной верхушке. Да еще, как следовало из их разговора, заодно с ними из членов Политбюро был и Томский. И меня, разумеется, все это очень заинтересовало.

У них имелась своя собственная концепция развития страны. Они, например, желали сохранить НЭП. Но, кажется, они не планировали новый «дворцовый переворот». Во всяком случае, открыто не говорили по телефону о подобном варианте. Может, опасаясь прослушки, а может просто не считали подобный вариант приемлемым для себя. Во всяком случае, Рыков отзывался обо мне более уважительно, убеждая Бухарина, который меня явно недолюбливал, называя «польским выскочкой», что сейчас, после покушения на Сталина, никого другого, подходящего на роль громоотвода, кто добровольно взял бы на себя все риски создавшегося положения, в верхах не найти.

Почему-то Рыков считал, что я, в данный момент, очень подходящая фигура, на которую потом можно будет списать все неудачи и ошибки сложившейся непростой ситуации. Рыков с Бухариным почему-то не сомневались, что я обязательно натворю что-нибудь ужасное, и потом меня будет в чем обвинить, после того, как я возьму на себя все риски, разберусь с Троцким и троцкистами. То есть, эти двое намеревались банально использовать меня. Они собирались подставить меня под все свалившиеся на СССР проблемы, сами оставшись чистенькими. А потом, когда я сделаю свое дело, они планировали… закопать меня. Бухарин так и сказал: «Ладно, дадим пока этому поляку покуролесить, а потом спишем все на него и закопаем». Тут, как я понимал, речь шла, как минимум, про то, чтобы слить на меня всю грязь и закопать фигурально, обвинив во всех грехах, а, как максимум, они могли и вынашивать план моей физической ликвидации, когда с троцкистским мятежом все закончится. Но, из перехваченной беседы пока было не понять, что же именно они имели ввиду.

— Я считаю, что в данный момент никто другой не сумеет провести страну сквозь эту новую опасность. Только Сталин мог бы справиться с Троцким, вышедшим из-под контроля и начавшим войну, но троцкисты вывели Кобу из игры. Потому Менжинский нам сейчас очень пригодится на месте генсека, — говорил Рыков.

— Да, этот польский выскочка сейчас будет полезен нам, я понимаю, — соглашался Бухарин. И тут же добавлял:

— Но, лично мне он не симпатичен. Он настолько категоричен, что я даже иногда не могу с ним разговаривать, потому что он меня бесит. Слишком правильного из себя строит.

— Думаю, что стоит потерпеть. Во всяком случае, этот поляк помягче, чем Джугашвили, — замечал Рыков.

Но Бухарин возражал:

— Да где уж мягче! Это одна видимость. Мягко стелет, да жестко спать!

Перечитав еще раз стенограмму перехвата, я решил для себя, что обязательно следует разобраться с этими высокопоставленными товарищами, а пока приказал усилить за ними негласное наблюдение. Я подумал, что, возможно, ненависть Бухарина ко мне кроется в том, что я начал серьезно копать под Коминтерн, который он возглавляет с конца 1926 года, после того, как сняли Зиновьева. Возможно, что Бухарин за это время плотно подсел на денежные потоки, идущие по линии этой международной организации. И теперь, разумеется, он не желает с этих выгодных потоков слезать.

И, поскольку Бухарин в курсе, что я форсирую отказ от распространения революции на другие страны, то, возможно, видит в моей политике угрозу для личного обогащения? Хотя, в сущности, я продолжаю в отношении Коминтерна политику Сталина, направленную на сокращение финансирования. Вот только, если Сталин сокращал финансирование постепенно, то я собираюсь действовать в этом направлении более резко. Надо будет проверить, чем же Бухарин живет. А я подозревал, что далеко не только зарплатой…

С другой стороны, мне было обидно, что этот достаточно умный человек ненавидел меня. Ведь, как экономист, Бухарин не только поддерживал НЭП, но и выступал за более мягкую модель коллективизации сельского хозяйства. Впрочем, сама его личность у меня симпатий не вызывала. Он символизировал для меня всю ту аморфность определенного типа советского прогнившего интеллигента, всегда склонного к внутренним метаниям, но не способного лично сражаться со злом и постоянно готового предать даже себя самого в том случае, если внешние обстоятельства переменятся. Да и экономистом он был, надо сказать, все же посредственным, больше из теоретиков, которые не знают практики. И мне казалось странноватым, что такой внутренне неуравновешенный и недостаточно компетентный человек руководил не только влиятельной международной организацией, которой являлся Коминтерн, но и главной газетой страны!

А контроль над СМИ был очень нужен прямо сейчас, поскольку я намеревался оперативно вести против Троцкого еще и информационную войну, отвечая публикациями в центральной прессе на все его провокации. Хотя «Правда» и напечатала на передовице мое воззвание под заголовком: «Все на борьбу с троцкистами!», но из тех материалов, которые я послал накануне через курьера в редакцию, я увидел на полосах свежей газеты лишь некоторые, да и то в сокращенном виде. Например, половину тезисов из важной речи Трилиссера на последней коллегии ОГПУ Бухарин не напечатал. И уж по этому поводу я намеревался переговорить с ним лично, подумав, что по отношению к Сталину Бухарин такого самоуправства себе вряд ли позволил бы, поскольку хорошо знал, что Коба надавит, заставив напечатать каждую строчку. Вот только Бухарин пока не брал в расчет, что я тоже способен надавить.

Я уже хотел вызвать его к себе, но меня отвлекли доклады начальников отделов ОГПУ о принятых мерах в отношении троцкистов. Ведь и этой ночью по всей стране прокатилась волна арестов. Тысячи сторонников Троцкого хватали прямо в квартирах, в коммунальных комнатах, на дачах, даже в больницах и в санаториях. Пытавшихся бежать ликвидировали на месте. Чекисты, озлобленные после расправ, учиненных троцкистами над нашими сотрудниками в Горках, в Нижнем Новгороде и в Самаре не склонны были миндальничать с внутренними врагами. В армии тоже прошли чистки, в результате которых многие высокопоставленные командиры, отметившиеся симпатией к Троцкому, подверглись аресту или ликвидации.

По моему приказу чекисты в Ленинграде арестовали Августа Ивановича Корка, командующего войсками Ленинградского военного округа. Причем, арестовали его сразу, как только вспыхнул мятеж еще в Горках. Одновременно в Киеве арестовали и командующего войсками Украинского военного округа Иону Эммануиловича Якира. Похватали и военных рангами пониже, но тоже симпатизировавших троцкистам. Таким образом удалось предотвратить распространение мятежа по стране.

Но, в Поволжье мятеж все-таки разрастался. Пока Буденный бился с войсками мятежников возле села Пировы-Городищи, агитаторы Троцкого, подкрепленные отрядами красногвардейцев-троцкистов, поднимали людей в сельской местности на бунт, призывая крестьян присоединяться к своему мятежу, который они, конечно, мятежом не называли, именуя себя «верными ленинцами» или просто «ленинцами», желающими восстановления справедливости. И эти люди насаждали повсюду, где они появлялись, ненависть к чекистам, называя всех сотрудников ОГПУ врагами, узурпировавшими власть в Москве. А самым главным врагом, разумеется, объявлялся я.

Если чекистов троцкисты уничтожали без всякой пощады, то партийным и советским чиновникам на местах они не угрожали физически, а просто перетягивали их на свою сторону под страхом увольнения. И те, даже если до этого и не симпатизировали троцкистам, в большинстве соглашались работать на них. Ведь Советская власть, по утверждениям агитаторов Троцкого, вроде бы, не менялась, а лишь «очищалась от узурпаторов-чекистов, от гнусной хунты ОГПУ». Потому и власть самого Троцкого, объявившего своей столицей Нижний Новгород, большевики и советские управленцы на местах все-таки признавали, как вполне законную, хотя и знали, конечно, об исключении Троцкого и его последователей из партии по решению последнего партийного съезда. Вот только люди под давлением троцкистской агитации уже не могли точно понять, было ли это решение законным, или же то была провокация, организованная Менжинским, против верных ленинцев?

Кто-то из местных чиновников переходил на сторону троцкистов, скрепя сердце, действуя так из-за страха лишиться должности. Но были и такие, кто вполне добровольно соглашался сотрудничать с «обновленной советской властью, избавленной от чекистской сволочи». А вот тех большевиков и местных бюрократов, кто пробовал возмущаться и протестовать, оказались единицы. Личность Льва Троцкого, как и то, что он объявил себя после покушения на Сталина «единственным законным и верным преемником и наследником Ленина», разумеется, имела большое значение для простых людей. Ведь все помнили его еще наркомвоенмором Советского Союза, да и выступления Троцкого с самых высоких трибун страны звучали не так давно. А произносить речи, зажигающие народ, он умел. Потому основная масса трудящихся на местах в Поволжье быстро признавала вождем именно его.

Нижегородцы даже вполне охотно вступали в троцкистское ополчение. Многих из них, одурманенных троцкистской пропагандой, распирала гордость за свой город. Они надеялись на то, что Нижний теперь навсегда сделается столицей страны, а Москву скоро возьмут войска Троцкого, наведут там порядок, может быть, даже разграбят в ходе взятия, после чего она станет обыкновенным городом без всякого столичного статуса. Эти люди не понимали сути произошедшей подмены. Ведь красных флагов и лозунгов про революцию никто не снимал. Наоборот, к ним еще и прибавились новые, развешенные повсюду троцкистами: «Даешь мировую революцию! Подожжем мировой революционный пожар!»; «Мы не остановимся! Даешь революцию в Европе и Америке!»; «Трепещи, мировой империализм! Революционные массы скоро раздавят тебя!» И еще: «Бей чекистов, предателей дела революции!»; «Долой узурпатора Менжинского!»; «Верные ленинцы вызывают чекистов на бой!»; «Запретим и ликвидируем ОГПУ по всей стране!»

Обо всем этом мне исправно докладывали. Хотя наши конторы в населенных пунктах, взятых мятежниками под свой контроль, троцкисты и разгромили, убив многих чекистов, но законспирированные сети секретных сотрудников все еще функционировали, посылая зашифрованные телеграммы в центр. Потому я, например, знал, что в газете «Волжская правда» сегодня вышла передовица, обвиняющая чекистов в организации покушения на Сталина и в захвате власти в Москве. Я же не мог оперативно вести контрпропаганду, поскольку Бухарин саботировал мои начинания, отказавшись опубликовать в «Правде» статью о расследовании покушения на генсека, которое, как выяснилось, заказал сам Троцкий. А также главред главной газеты страны не выпустил подробный материал про зверства троцкистов в Горках. И я собирался устроить Николаю Ивановичу разнос в самое ближайшее время.

Но сначала я переговорил по телефону с новым начштабом Шапошниковым, приказав ему немедленно задействовать авиацию против мятежников. Он же сообщил мне, что дополнительные части РККА уже выдвигаются навстречу мятежникам с разных направлений. Вот только глубокий снег не позволял коннице развивать успех, отчего сражение у села Пировы-Городищи шло, в основном, на узкой полосе вокруг железной дороги. Убедившись, что военные организовывают противодействие троцкистам, пусть и не так быстро, как мне хотелось бы, но войска все-таки на передовую прибывают и вступают в бой, я позвонил Молотову, приказав, чтобы он немедленно снова собирал Политбюро. Наскоро перекусив прямо в своем кабинете, я выехал с Лубянки в Кремль.

Молотов, как всегда, выполнил мое распоряжение четко. К двум часам дня все заседатели высшего партийного собрания уже были на месте. А я сразу выступил с небольшой речью, обозначив проблемы борьбы против мятежников. Коротко проинформировав о ситуации и не став скрывать, что не удовлетворен скоростью развертывания войск Красной Армии, я заострил внимание на проблеме ведения информационной войны, открыто обвинив Бухарина в саботаже пропагандистских материалов, которые надо было немедленно напечатать в «Правде» и зачитать на всех радиостанциях Москвы. Но, он не удосужился сделать ни того, ни другого! И я прямо задал вопрос: почему? Все присутствовавшие уставились на него, а Николай сидел, побледневший под взглядами остальных партийных бонз, и что-то мямлил в свое оправдание.

— Я… не хотел слишком сильно волновать народ, — протянул Бухарин. И добавил уже увереннее:

— Мне кажется, что наши люди уже очень устали от насилия. Они хотят спокойствия, передышки. Потому я не считаю нужным лишний раз волновать советских граждан…

Но я поставил его на место, сказав жестко:

— Как председатель ЧКГБ, я требую, чтобы вы, товарищ Бухарин, не рассуждали, а печатали то, что необходимо нам для идеологической борьбы с Троцким! Или же вы собираетесь покрывать его преступления?

Под моим строгим взглядом поверх очков Николай побледнел еще больше, пробормотав:

— Как вы могли подумать такое? Я просто не хотел бы раздувать конфликт. Хватит уже нам убийств. Возможно, дело еще можно уладить переговорами, а такие резкие публикации, которые предлагаете вы, могут сильно осложнить переговорный фон!

— Значит, вы уже о переговорах с Троцким подумываете? — неожиданно задал вопрос Молотов.

И Бухарин признался:

— Да, я за решение проблемы путем переговоров. Все-таки Лев Троцкий много лет являлся нашим партнером по партии и правительству. Возможно, вместо военных действий внутри страны, нам следовало бы попытаться создать коалиционное правительство из разных партийных фракций?

— Товарищ Сталин был бы категорически против! — заметил Молотов, а Ворошилов, как обычно, поддакнул ему.

Тут снова вмешался я:

— Отдаете ли вы себе отчет, Николай Иванович, что предлагаете? Ведь вы, по сути, желаете сотрудничать с врагами, от рук которых прямо сейчас гибнут советские люди! И это вместо того, чтобы беспощадно обличать их бесчеловечные действия через газету «Правда» и по радио! Да вы не пропагандист, батенька, а самый настоящий коллаборационист!

Бухарин зло глянул мне в глаза, проигнорировав мои слова и бросив мне в лицо обвинение:

— Это вы и ваши чекисты втянули нас в вооруженное противостояние! Вы же первый выступили на съезде с обличениями Троцкого и устроили гонения на его последователей! Вот и результат! А Лев не тот человек, который молча стерпел бы подобные унижения! И я не верю вашему расследованию, что за покушением на Сталина стоит именно он. Возможно, что это ваши чекисты все организовали, тот же Трилиссер легко мог подослать этого своего Блюмкина…

Пожалуй, Бухарин вел себя слишком даже дерзко. И мне в мозг закралась мысль: не ведет ли он, на самом деле, с Троцким какие-нибудь сепаратные переговоры? И, возможно, Бухарин уже заручился поддержкой других членов Политбюро? Во всяком случае, никто, кроме Молотова, пока не высказывался, осуждая позицию Николая. Остальные молчали, словно чего-то выжидая. А не сговорился ли Бухарин с остальными заседателями, чтобы предать и сместить меня? От этой мысли даже сделалось не по себе, а на спине у меня выступил холодный пот.

Но, тут высказался Рыков:

— В самом деле, почему бы не попробовать договориться? Если условия устроят нас, мы можем пойти на некоторые уступки. Предлагаю вынести вопрос о переговорах с Троцким на голосование. Кто «за», прошу поднять руки.

И он сам поднял руку первым. А я, внимательно посмотрев на Алексея Ивановича, сразу припомнил их недавний телефонный разговор с Бухариным, перехваченный сотрудниками СПЕКО, подумав: «Ведь точно же сговорились за моей спиной, гады!» Наверняка между Бухариным и Рыковым напрямую, без всяких телефонов, имели место и другие подобные разговоры, направленные на выработку «переговорной позиции». И я уже подозревал, что и остальные члены Политбюро были в той или иной степени втянуты этими «левыми коммунистами» в предательскую «партию мирных переговоров».

Да, это было самое настоящее предательство. Похоже, Бухарин все-таки подговорил Рыкова устроить тихий «дворцовый переворот», который я прозевал, не ожидая подобного удара в спину! Впрочем, голосование быстро дало мне ответы об участниках этого нового заговора. Следом за Рыковым и Бухариным руку поднял Томский, а за ним несколько неуверенно, но все же потянул руку вверх Рудзутак. Похоже, «левые коммунисты» неплохо провели предварительную обработку, раз так быстро перетянули его на свою сторону. Интересно, что они этому Рудзутаку пообещали?

Сердце мое в тот момент екнуло. Но, против переговоров уверенно проголосовали Молотов, Ворошилов, Куйбышев и Калинин. Получалось, что голоса разделились поровну. И это означало самый настоящий раскол в составе Политбюро! Вот только я, конечно, присоединился к голосам против переговоров. И потому перевес в один голос оказался на моей стороне. Но, радоваться было рановато, потому что Бухарин сразу заметил:

— А вы, товарищ Менжинский, формально голосовать права не имеете, поскольку вас еще не успели утвердить членом Политбюро.

— Да, у вас нет совещательного голоса на этом заседании. Вы можете только вносить предложения, — поддакнул Бухарину Томский.

— Но, он же избран нами исполняющим обязанности генерального секретаря ЦК, а это высшая партийная должность! И потому он имеет право принимать участие в самых высших партийных собраниях, — попытался возразить Молотов.

Вот только Бухарин настаивал на своем:

— Принимать участие имеет право. Это так. Но, права голоса на заседаниях Политбюро у него нет! Поскольку правом голоса на подобных собраниях обладают лишь члены Политбюро и те кандидаты в члены, которым предоставлено право совещательного голоса! А товарищу Менжинскому такого права официально не предоставляли.

Тут неожиданно возразил Калинин:

— Позвольте не согласиться, Николай Иванович! Должность генерального секретаря уже сама по себе предполагает его членство в Политбюро, как и право голоса. А раз товарищ Менжинский назначен на эту должность, пусть и исполняющим обязанности, следовательно, он, фактически, объявлен и членом Политбюро. Поскольку генеральный секретарь избирается из членов Политбюро, и никак иначе!

Тут и я перешел в атаку, поняв, что если прямо сейчас не пресеку неповиновение, то эти «левые коммунисты», руководимые Бухариным, начнут вить из меня веревки. Потому я строго сказал:

— Вы, товарищ Бухарин, забываете, что меня избрали еще и председателем ЧКГБ с самыми серьезными полномочиями, делегированными мне этим же собранием, ради наведения порядка в стране. А потому, как председатель ЧКГБ, я обязан арестовать вас, как саботажника и подстрекателя к политическому расколу в Политбюро. А всем прочим напоминаю, что фракции в партии были запрещены еще Владимиром Ильичом Лениным.

Николай дернулся, хотел еще что-то сказать, но Эльза, которая, как всегда, присутствовала вместе со мной на собрании в качестве секретаря, едва услышав о моем решении арестовать Бухарина, сразу переместилась почти мгновенно и бесшумно, словно кошка. Оказавшись за спиной у главреда «Правды», она прижала ствол своего револьвера к его голове, сказав почти ласково:

— Не нужно сопротивляться. Пройдемте со мной.

Но, Бухарин, услышав женский голос, похоже, не воспринял происходящее всерьез. Привстав со стула, он обернулся и попытался отобрать револьвер у секретарши. Ведь он считал Эльзу самой обыкновенной секретаршей и не более того, не предполагая, что перед ним закоренелая хищница, не однажды пробовавшая вкус человеческой крови. Потому он разозлил ее совершенно зря, оказавшись на полу после того, как был оглушен резким ударом рукояткой револьвера в область виска.

Я тоже времени не терял, отступив к двери и приказав караульным из своей личной охраны увести арестованного и доставить его в следственный изолятор Лубянки. После покушения на Сталина, я взял за правило выставлять в коридоре возле тех помещений, в которых мне приходилось работать, крепких парней из дивизии имени Дзержинского, вооруженных «Томпсонами». Они же охраняли меня и в поездках. До создания аналога ФСО было еще далековато, но охрана для первого лица являлась насущной потребностью уже сейчас.

Люди, отобранные мной для этой цели, сопровождали нас с Эльзой, когда мы передвигались по железной дороге на бронепоезде, да еще они же приняли активное участие в атаке на мятежников в Горках. Так что ребята уже показали себя в настоящем деле. К тому же, я отобрал себе в охранники только тех парней, которые умели неплохо стрелять, лично пристрелив кого-нибудь из врагов. Каждый из моих чекистов-телохранителей прошел гражданскую войну, а некоторые из них — и войну империалистическую. Такие ветераны не растеряются в трудный момент.

И сейчас они, разумеется, тоже не растерялись, сразу приняв Бухарина, как положено. На глазах у изумленных заседателей Политбюро, двое рослых дзержинцев быстро вошли в помещение, и, не говоря ни слова, рывком подняли арестованного. А Эльза, вынув из своей дамской сумочки наручники, проворно защелкнула их на запястьях у Николая Ивановича. Он кричал: «Вы ни имеете права! Это произвол! Я председатель Коминтерна и главред центральной газеты!» И еще что-то в том же роде. Когда его выносили из зала для заседаний, он пытался упираться ногами, но, высокие парни подняли его повыше так, что ноги перестали доставать до пола, и он сучил ими в воздухе, словно непослушный ребенок. А Эльза предупредила Николая, что если будет кричать, то рот его заткнет кляпом. И, похоже, на этот раз Бухарин поверил этой женщине, перестав вопить и покорившись судьбе.

Когда двери за конвоирами закрылись, на лицах у заседателей читалась растерянность. Они нервно бросали удивленные и даже затравленные взгляды то на меня, то на Эльзу, словно бы видели нас впервые. Смотрели они и друг на друга, словно бы прикидывая, кто будет отправлен на Лубянку следующим. А я грозно смотрел на них поверх круглых стекол своих очков и загадочно молчал, понимая, что только что серьезно напугал их.

— Ну, у вас и методы, — наконец протянул Рыков. И я уловил дрожь в его голосе.

Вслед за ним более конкретно высказался Томский:

— До сегодняшнего дня у нас руководство всегда осуществлялось путем демократического централизма, посредством съездов и собраний, вроде нашего. Даже товарищ Сталин всегда придерживался этого правила. А вы, товарищ Менжинский, продемонстрировали нам всем только что просто какие-то диктаторские наклонности!

Но, я возразил ему:

— Простите, но вы определитесь вначале, товарищ Томский, чего хотите больше: демократического централизма, или наведения порядка? Я же, всего лишь, действую в рамках своих полномочий председателя ЧКГБ. И хочу напомнить вам, что товарищ Ленин формально не являлся генеральным секретарем партии, а занимал должности предсовнаркома и главы Совета труда и обороны. Но это никак не мешало ему считаться вождем революции и принимать любые решения ради установления Советской власти и победы в гражданской войне. Или же вы считаете, что товарищ Ленин тоже был диктатором?

Томский заспорил:

— Вы не имеете права сравнивать себя с Лениным! Он глыба, поскольку сделал революцию! А сегодня, когда Ленина с нами давно нет, да и товарищ Сталин серьезно ранен, решаем все мы, узкий состав Политбюро. Мы и есть, на данный момент, высший орган власти Советского Союза! И вы не можете без нашего ведома арестовывать кого-то из нас! Даже при всех ваших полномочиях, доверенных вам нами ради скорейшего наведения порядка в стране, вы не имеете права так просто арестовать члена Политбюро без соответствующего голосования!

Посмотрев на остальных заседателей, излучающих неуверенность и нервозность, я сказал:

— Насколько я знаю, подобный регламент, на данный момент, не разработан. И вы, товарищ Томский, как я понимаю, пытаетесь изобрести его на ходу. Что ж, мы можем и проголосовать, раз вы настаиваете.

И я тут же добавил категорично:

— Надеюсь, больше ни у кого не возникает сомнений по поводу правомочности моего совещательного голоса?

На этот раз Томский с Рыковым промолчали, как и почти все остальные. И только Молотов сказал совершенно четко и недвусмысленно:

— По-прежнему считаю, что вы, как генеральный секретарь, имеете право голоса.

И я обратил внимание, что назвал он меня в этот раз уже генсеком, а не исполняющим обязанности. А остальные члены Политбюро не посмели возразить. Воодушевившись этой маленькой победой, я предложил голосовать сначала за исключение Бухарина из Политбюро, а потом за его арест. Как я и предполагал, в обоих случаях против проголосовали только Рыков и Томский. Но, Рудзутак на этот раз не рискнул открыто поддержать «левых коммунистов». Этот хитрец и приспособленец, как видно, почувствовал, что ветер переменился, и потому воздержался. Все остальные проголосовали «за». Тогда я тут же поставил на голосование вопросы освобождения Николая Бухарина от занимаемых должностей.

Впрочем, и это голосование состоялось с тем же результатом. Большинство членов Политбюро поддержали меня. И я понял, что постепенно начинаю успешно осваивать на практике аппаратные игры высокого уровня. Я уже приблизительно знал, как этими заседателями из Политбюро манипулировал Сталин, стравливая их между собой, заручившись поддержкой большинства, вот только до его авторитета мне, конечно, пока было еще далеко. В то же время, постоянно заставлять их одним только страхом делать то, что нужно для блага страны, я не собирался. Мне хотелось наработать настоящий авторитет в их глазах. А для этого мне еще только предстояло совершить поступки, которые произведут на высших партийных бонз достаточно сильное впечатление. Например, если я решу проблему с мятежом троцкистов.

Конечно, когда я думал о ликвидации Троцкого, то на ум сразу приходили мысли о ледорубе Рамона Меркадера. Но, это, разумеется, на меня действовал стереотип, приобретенный в прошлой жизни, до моего попадания сюда. На самом деле, способов ликвидации «демона революции» имелось в арсенале чекистов немало. Зачем же грубо бить этого Лейбу Бронштейна по голове, если можно изящно сделать ему смертельную инъекцию, подложить яд в еду или просто произвести хороший прицельный выстрел или подрыв умело заложенной взрывчатки? А наши девушки-чекистки, которых подобрала Эльза из числа своих боевых подруг, владели разными способами причинения смерти и были полны решимости отомстить. Они уже отправились в Нижний Новгород разными путями и под различными легендами.

Их секретные кодовые имена-позывные Эльза позаимствовала прямо из серпентария: «Белая гадюка», «Коричневая кобра», «Черная гюрза» и «Рыжая медянка». Впрочем, это ненавязчиво подсказал ей я, вспомнив один иностранный фильм, который тут еще, конечно, не сняли, где фигурировала некая «Черная мамба» и ее подельники из отряда убийц. В нашем случае первое слово обозначало цвет волос. И пока я вел политические дискуссии в Политбюро, блондинка, шатенка, брюнетка и рыжая отправились на опасное задание.

Всех их объединял опыт службы в нашей конторе, восходящий к временам ЧК и гражданской войны. В то время каждая из них потеряла кого-нибудь из близких. Одна лишилась родителей, расстрелянных белыми, у другой убили любимого, у третьей погибли братья, у четвертой враги застрелили сына. Так что мотивация у каждой имелась железная, замешанная на крови. К тому же, мы с Эльзой подбирали их таким образом, чтобы ни одна не симпатизировала идее мировой революции, распространяемой троцкистами.

Продолжив работу вместе с членами Политбюро уже после ареста Бухарина, я озадачил их множеством вопросов, которые требовали решения. Несмотря на происшествие, заставившее половину присутствующих не на шутку испугаться, заседание продолжалось. И Рыков с тревогой высказался о международном положении, посетовав на то, что внешние враги непременно воспользуются нашим противостоянием с троцкистами, чтобы попытаться создать новую внешнюю угрозу для СССР. Я же на это сказал ему:

— Позвольте, Алексей Иванович! Но мы тоже не собираемся сидеть, сложа руки. Нам просто надо застращать этих внешних врагов самим Троцким. Ведь он же сам себя постоянно дискредитирует в глазах всех иностранных капиталистов уже самой своей любимой идеей мировой революции! Вот и надо, чтобы иностранные правительства поняли, что им необходимо сейчас нас, наоборот, поддержать. Капиталистические страны просто обязаны оказать помощь нашему правительству ради того, чтобы вот эта самая идея мировой революции, которая их так пугает, была бы искоренена в СССР раз и навсегда. Если главы иностранных государств поймут, что мы искренне желаем строить социализм только в своей стране, а Троцкий нам не дает, требуя уже с оружием в руках распространения революции повсюду, то нам еще и помогут иностранцы против Лейбы Бронштейна, например, оружием. Вот только заниматься этим должны профессиональные дипломаты. Потому я предлагаю немедленно вызвать к нам сюда наркома иностранных дел Чичерина.

Рыков, как председатель Совнаркома, сразу же позвонил, дав соответствующие распоряжения. И уже через полчаса в помещение вошел немолодой лысоватый мужчина с усиками и ленинской бородкой, одетый в дорогой костюм иностранного покроя. В отличие от многих деятелей в руководстве Советского Союза, наркоминдел отличался не только дворянским происхождением, но и отменным профессионализмом. Чичерин окончил Санкт-Петербургский университет еще в 1897 году и получил хороший опыт на царской дипломатической службе. Правда, увлекшись революционными идеями, он через несколько лет примкнул к меньшевикам, а службу свою бросил, поселившись в эмиграции и прожив на чужбине больше десяти лет перед революцией.

Проживая в Европе, он помогал деньгами русским политическим ссыльным и политкаторжанам. С 1907 года Чичерин возглавил Заграничное бюро РСДРП. В 1914 году вступил еще и в Британскую социалистическую партию. После Февральской революции Чичерин помогал политэмигрантам возвращаться в Россию. В 1917 году был арестован британскими властями, как лицо, представляющее угрозу для общественной безопасности и обороноспособности Великобритании.

Уже после победы Октябрьской революции и направления двух дипломатических нот британскому послу Бьюкенену, Чичерина англичане все-таки освободили. И он сразу же прибыл в Петроград. Вступив в партию большевиков, он получил назначение на должность заместителя наркома иностранных дел, которым тогда был Лев Троцкий. На дипломатической работе Чичерин подписал Брестский мир 3 марта 1918 года. А когда Троцкого Ленин назначил наркомвоенмором, Чичерин возглавил наркомат иностранных дел. И он приложил немало усилий ради выведения Советского Союза из международной политической изоляции, заключив мирные договоры с рядом стран.

Это был опытный дипломат. Но, неожиданно он разразился тирадой не только против троцкистов, чего я от него совсем не ожидал, но и против ОГПУ:

— Вы даже не представляете, насколько идея Троцкого о мировой революции мешает в работе нашего наркомата! Да из всех врагов советской внешней политики, первый — это же Коминтерн! Неприятностей у нас с ним постоянно настолько много, что дипломатам бесконечно приходится улаживать множество политических скандалов, происходящих из-за деятельности коминтерновских сотрудников. Вот взять хотя бы радиовещание, которое сейчас разворачивает эта организация в Европе. Это же ужасающее безобразие и неприкрытое вмешательство во внутренние дела другого государства, когда, например, во время забастовок в Германии радиостанция Коминтерна на немецком языке открыто призывает к борьбе не только против германских капиталистов на местах, но и к неповиновению немецкому правительству! Даже солдат немецких публично призывают коминтерновцы дезертировать! Это же с дипломатической точки зрения просто недопустимо! Ну, как прикажете в таких условиях выстраивать дипломатические отношения? Особенно вредоносными, с точки зрения международной политики, я считаю выступления некоторых руководящих товарищей, вроде Бухарина. Я его на этом заседании не вижу, но и в лицо ему готов сказать, что он намеренно обнажает связи между правительством Советского Союза и зарубежными компартиями, что сильно мешает налаживанию диалогов с правительствами ведущих капиталистических держав…

— Георгий Васильевич, вы можете более не опасаться непродуманных речей Бухарина, поскольку он снят с должностей и арестован, — перебил я.

Тогда он повернулся ко мне. И, посмотрев недобро, неожиданно начал бросать камешки и в мой огород, заявив следующее:

— А вы, товарищ Менжинский, следующий внутренний враг советской дипломатии! Ваше ОГПУ арестовывает иностранных гостей без согласования с нашим наркоматом! Что уже привело к многим международным инцидентам! Были даже случаи, что ваши сотрудники незаконно расстреливали иностранцев! А их по всем международным нормам ни в коем случае нельзя подвергать казни без суда! И, при этом, нам ничего не сообщалось! К тому же, ваши сотрудники инспирируют дела против иностранцев без всяких оснований, а лишь по каким-нибудь анонимкам! Ни одна полиция в мире не действует подобным образом! И потому вы обрекаете нас, дипломатов, вечно расхлебывать все эти последствия неправомочных арестов! Ну нельзя же постоянно арестовывать людей только за то, что они контактируют с иностранцами! Это же самым негативным образом влияет на то, как наша страна выглядит на международной арене! Не менее омерзительны и постоянные попытки сотрудников вашей службы принуждением или уговорами добиться от обслуживающего персонала посольств и гостиниц работы на ГПУ! Вы думаете, что иностранцы не знают об этом? Это же глупый неприкрытый шпионаж! Например, все это, вместе с выходками Коминтерна, сильно испортило нам отношения с той же Великобританией! А уж о ваших авантюрах, проворачиваемых отделом ИНО за границей, я и говорить не хочу. Вот, например, последняя новость из этого ряда: вчера в Берлине застрелен лидер Национал-социалистической немецкой рабочей партии Адольф Гитлер! Стрелявшего берлинские полицейские поймали. И им оказался агент вашего ИНО! Какой позор! Если так пойдет и дальше, товарищ Менжинский, то мне придется в самом ближайшем будущем констатировать смерть внешней политики Советского Союза!

По поводу покушения на Гитлера мне уже успели доложить. Вот только исход его был неясным, поскольку бесноватого усатого ефрейтора сразу забрали в госпиталь, выставив там охрану, а сотрудника из отдела ИНО, который стрелял, действительно, оперативно арестовала немецкая полиция. Причем, там тоже не просто все получилось. У Гитлера имелась личная охрана. И его телохранители сразу же открыли огонь по стрелявшему. Поэтому советский агент и не смог скрыться.

Он отстреливался, но почти сразу получил серьезные ранения и потерял сознание. Тут его скрутили те самые гитлеровские телохранители и сдали, вроде бы, в полицию, а на самом деле в специальную службу, предшественницу гестапо, где нашего агента привели в чувство и разговорили, применив пытки и выяснив, что он сотрудник ИНО. После чего и было сделано этим утром официальное заявление протеста со стороны немецких дипломатов. Так что я ничуть не удивился информированности наркома иностранных дел и ответил ему достаточно сдержанно:

— Это все происходит по той причине, товарищ Чичерин, что нет у нас согласованности действий ведомств между собой. Вот и получается, как говорится, что правая рука часто не знает о том, что делает левая. Потому предлагаю нам с вами немедленно создать межведомственную комиссию для разрешения впредь всех подобных недоразумений между ОГПУ и вашей службой. Что же касается Коминтерна, то можете уведомить иностранных дипломатов, что глава этой организации Бухарин арестован. И дело идет к ее ликвидации. А также доведите до их сведения, что новый исполняющий обязанности генерального секретаря партии большевиков не поддерживает идею распространения революции на весь мир, а собирается строить социализм в отдельно взятой стране. Доведите до иностранных политиков, что под руководством Менжинского Советский Союз никакой агрессивности по отношению к другим государствам проявлять более не собирается. Наоборот, советское правительство объявляет открытость своего социального эксперимента для остального мира. А потому все желающие капиталисты могут инвестировать свои деньги в промышленность СССР. И финансовые условия для иностранных инвесторов будут предложены нами самые привлекательные и весьма прибыльные. Что же касается мятежника Троцкого, то в интересах мировых капиталистов помочь нам ликвидировать этот мятеж, а не пытаться раздувать его внутри нашей страны, поскольку мы все равно подавим его, но вот тех иностранцев, кто помог Троцкому, если такие окажутся, мы обязательно запомним и, разумеется, отомстим.

Остальные члены Политбюро слушали всю эту завуалированную словесную перепалку, затаив дыхание. Они ловили каждое мое слово, поскольку уже понимали, что их ожидают большие перемены, происходящие вместе с назначением генсека еще и председателем ЧКГБ. А все мои новые полномочия и действенность методов им четко продемонстрировала ситуация с Бухариным. Но, они пока все-таки не осознавали до конца, насколько серьезными грядущие перемены окажутся. Ведь я же еще далеко не все карты выложил на стол. Да и не собирался я сразу огорошивать этих партийных бонз своими грандиозными планами, а решил, что лучше пускай переваривают информацию дозированно, по мере ее озвучивания с моей стороны.

В сущности, основы перспектив внутренней и внешней политики СССР отныне закладывались не в Кремле, а на Лубянке. А тут, на Политбюро, они просто утверждались и принимались к исполнению партийным и советским бюрократическим аппаратом. Получалось, что я не только генерировал идеи, но и тут же заставлял их исполнять, делая, фактически, новую революцию сверху. А заседатели Политбюро с этого момента отвечали за продвижение моих распоряжений дальше вниз по властной вертикали. По партийной линии их двигал Молотов. По военной части — Ворошилов. По линии советских органов исполнительной власти — Рыков. По профсоюзной линии — Томский. По вопросам планирования — Куйбышев. И с этими пятью видными управленцами я вполне мог продуктивно работать.

Более того, как я уже понял, Молотов и Ворошилов в Политбюро составляли ту основу, на которую я мог опереться в своих политических преобразованиях, как на надежный фундамент. И Куйбышев склонялся к тому, чтобы к этим двоим присоединиться. Что же касалось Калинина, то он, как и при Сталине, старался занимать нейтральную позицию в спорах. А Рудзутак по-прежнему выполнял функцию соглашателя. Признаться, он мне не слишком нравился, будучи достаточно «темной лошадкой». По опыту я знал, что от подобных людей можно ожидать неприятные сюрпризы, хотя, в целом, он пока казался достаточно управляемым. И я решил, что из-за собственной нерешительности этот Рудзутак вряд ли способен на серьезные пакости. А вот с Рыковым и Томским пока все обстояло не столь просто. С другой стороны, несмотря на то, что они причисляли себя к неким отдельным «левым коммунистам», после ареста своего заводилы Бухарина, свою прыть, как оппозиционеров, они, разумеется, поумерили, превратившись из спорщиков в покорных чиновников. Но, надолго ли хватит их лояльности? Этого я не знал.

Согласившись со мной по поводу необходимости создания специальной комиссии, Чичерин коротко проинформировал Политбюро о международных событиях текущего месяца.

Оказывается, в далеком Никарагуа первого января состоялось сражение при Лас-Крусесе. Как только там началась междоусобица, туда, конечно, сразу полезли наводить порядок американцы, которым уже и в этом времени до всего было дело. Ну и получили они от местных борцов за свободу, последователей Аугусто Сандино. Сандинисты убили пять американских морпехов и ранили больше двух десятков. А в это время в Африке, в колонии Великобритании Сьера-Леоне власти наконец-то дали свободу сотням тысяч негритянских рабов.

На другой день, второго января, на границе Австрии и Венгрии вспыхнул дипломатический скандал из-за обнаружения австрийской таможней пяти вагонов с разобранными пулеметами, которые перевозились в Чехословакию под видом запчастей для машин. 3 января из Американских Соединенных Штатов в Никарагуа отправились еще до тысячи морпехов на пяти эсминцах для усиления своего контингента в этой стране. А в Африке лидер повстанцев Сенусси сложил оружие, капитулировав в Киренаике перед колонизаторами из Италии, которые, таким образом, получили полный контроль над Ливией.

На следующий день на Англию обрушилась непогода. Свирепый шторм и мощные ливни вызвали обширное наводнение. А в Никарагуа прошли переговоры дипломатического посредника Чарльза Линдберга с президентом Адольфо Диасом. 6 января в Италии глава минфина Джузеппе Вольпи запретил промышленникам брать иностранные займы без разрешения от правительства. К 7 января в Англии в результате шторма и ливней в Лондоне вышла из берегов Темза. В результате этого стихийного бедствия утонуло 14 человек. Вода затопила первые этажи Тауэра и Вестминстерского аббатства. 8 января 1928 года состоялся первый визит в Европу эмира Афганистана. Сначала он прибыл в Рим.

11 января Американский сенат опубликовал результаты расследования заговора президента Мексики Плутарко Элиаса Кальеса против американцев. Это он, якобы, тайно финансировал антиамериканскую деятельность революционеров в Никарагуа. Еще его обвиняли в том, что он подкупал американских сенаторов ради поддержки политики, выгодной Мексике. Но, следователи пришли к заключению, что документы по этому делу оказались подделкой. На Гаити в это время проходил национальный референдум о конституционных поправках.

В пятницу, 13-го числа, американская компания «Дженерал Электрик» впервые представила широкой общественности возможности телевидения. Публике, собравшейся в трех разных домах, отдаленных друг от друга, показали выступление диктора, которого раньше могли лишь слушать по радио. Теперь же его можно было и наблюдать на маленьких квадратных черно-белых экранчиках размером два на два дюйма.

15 января американский президент Кулидж прибыл на Кубу ради участия в шестой Панамериканской конференции, и жители Гаваны приветствовали его. А через три дня лидер никарагуанских революционеров Аугусто Сандино погиб под бомбами, сброшенными с американских самолетов.

На следующий день подал в отставку министр обороны Германии Отто Гесслер, которого обвинили в растратах. И 20 января его сменил на посту Вильгельм Гренер. И все эти события оставались в центре внимания мировой дипломатии, выплескиваясь на первые полосы ведущих мировых газет до того момента, как из СССР начали поступать новости о мятеже Льва Троцкого.

Как только резидентура иностранных разведок вскрыла и донесла информацию о событиях в Горках до своих работодателей, начались и публикации в зарубежной прессе. И к этому моменту все главные газеты Европы и Америки наперебой обсуждали вооруженный конфликт, вспыхнувший в Советском Союзе между троцкистами и сталинистами. Хотя правительства стран Запада пока занимали выжидательную позицию, не делая по этому поводу никаких официальных заявлений, но, как докладывала наша разведка, Польша и Финляндия уже начали стягивать свои войска к границам с СССР. В Средней Азии сразу активизировались басмачи, устроив несколько новых налетов на селения в приграничных районах с Афганистаном. Да и на Дальнем Востоке за Амуром в районе КВЖД усилились враждебные вылазки. Китайские бандиты пытались терроризировать советских железнодорожников в Харбине и в других городах. И наркоминдел вручил китайскому поверенному в делах дипломатическую ноту протеста из-за враждебных действий против администрации железной дороги. И Чичерин опасался, что дело там идет к прямому военному столкновению с силами генерала Чжан Цзаолиня, который фактически контролировал весь регион КВЖД. Будучи до этого инспектором трех китайских провинций, в июне 1927 года он объявил себя верховным главнокомандующим и главой правительства Китайской республики.

Ознакомившись с международным положением, Политбюро дало задание Чичерину наладить на дипломатическом фронте работу по дискредитации Троцкого и его пособников. Но, на этом заседание не закончилось, поскольку необходимо было назначить нового редактора «Правды». И тут мне нужен был такой человек, который сумел бы стать настоящим «рупором пропаганды», который не просто станет двигать в массы политику партии, а сделает это с изощренностью и напором доктора Геббельса, раскрутив колеса пропаганды гораздо раньше того исторического персонажа, да и пропаганда будет, разумеется, советская, но не пассивная, а агрессивная. Поскольку возникла необходимость немедленно создать настоящий фронт беспощадной информационной войны против троцкистов!

И тут я задавался вопросом: кого же мне выбрать на должность главного советского пропагандиста вместо Бухарина? Пытаясь найти ответ, я перебирал в уме известных писателей этого времени. Горький казался мне слишком прямолинейным и тяжеловесным. Алексей Толстой явно не подходил не столько даже из-за своего дворянского происхождения, сколько в силу настроя более всего на «политический иммунитет». Вернувшись из эмиграции в СССР, он продолжал творческую деятельность, но совсем не собирался становиться советским пропагандистом. Булгаков со своей мистикой, дьявольщиной и обличением всяких мелких Швондеров тоже вряд ли мог подойти на эту роль. Маяковский, как пропагандист, мог бы, наверное, состояться. Вот только этот поэт слишком уж эмоционален. Конечно, он со своими стихами-лесенками, скорее всего, быстро засыпал бы всю страну множеством лозунгов, облаченных в словесные конструкции из авторских неологизмов. Но, со склонностями к азартным играм, к блуду и к наркотикам он вряд ли мог служить примером для рядового советского гражданина. Может, Михаил Шолохов справится? Он же народный летописец, пишет «Тихий Дон». Но неизвестно, какой из него исполнитель получится? А в этом деле нужен именно хороший исполнитель руководящей воли. Пусть даже не слишком умный, но обладающий отменной исполнительностью и работоспособностью, а также свойством переть вперед по трупам врагов. В этом случае фигурально выражаясь, конечно.

И тут мне на ум пришел один вариант. Исполнитель имелся! Да еще какой исполнительный! И этот тип точно будет мне благодарен, если дам ему второй шанс проявить себя. Его же только заставь чего-то делать, так он и лоб расшибет, как говорится! Только теперь он станет у меня не палачом, а моим личным рупором. И я внес предложение:

— Предлагаю назначить исполняющим обязанности главреда «Правды» товарища Николая Ежова из секретариата ЦК.

Молотов посмотрел на меня немного удивленно, но одобрил мой выбор, проголосовав за предложенную кандидатуру. Остальные заседатели тоже поддержали это предложение без всяких возражений, поскольку знали Ежова достаточно хорошо. Все-таки из ЦК человек, свой, понятный, а не с улицы. А справится ли Ежов с новой деятельностью, будет видно уже в самое ближайшее время. Выпуск главной газеты страны прерываться не должен из-за ареста какого-то там Бухарина. «Нет человека — нет проблемы». Так, кажется, говорил Сталин? А Бухарина уже, можно сказать, нет. Ни для коллектива «Правды», ни для остального общества он не существует. Ведь он теперь от общества изолирован, помещен в изолятор на Лубянке. И с ним уже проводятся следственные действия на предмет выяснения схем финансовых афер, проворачиваемых через систему Коминтерна, которую возглавлял Бухарин вместе с «Правдой».

Я подумал, что это за дурная манера такая у советских деятелей занимать сразу по несколько должностей? Пора кончать с этим! Но, тогда следует начинать с себя. А ведь так не хочется! Только что я и сам вкус настоящей власти почувствовал, сделавшись одновременно председателем ЧКГБ и ОГПУ, да еще и генсеком! А тут такая дилемма… Ладно, разберусь, что называется, по ходу пьесы. А сейчас надо срочно ехать в штаб! Пока заседали, курьер принес донесения. Ситуация усугублялась. Роберт Эйхе объявил себя правителем Сибири.

Раскол в стране нарастал. Человек, которого в народе считали главным большевиком, прозвав «Сибирским катком» за беспощадность к врагам революции, Председатель исполкома Сибирского краевого Совета Роберт Эйхе тоже открыто объявил войну центру. Хотя он и уверял в своем выступлении, состоявшемся в Новосибирске, текст которого мне уже передали, что по-прежнему служит делу партии Сталина верой и правдой. Вот только Эйхе, как и Троцкий, заявил, что не признает власть Менжинского в Москве. Впрочем, власть Троцкого в Нижнем Новгороде он тоже признавать не собирался. Во всяком случае, пока так следовало из его заявления.

Эйхе утверждал, что, якобы, хочет сохранить мир в Сибири, не желая ввязываться в новую гражданскую войну. А потому, мол, и объявляет отдельную Сибирскую Советскую Республику, которая не собирается подчиняться ни Москве, ни Нижнему Новгороду. Напомнило мне это, конечно, заявление прежнего самопровозглашенного правителя Сибири адмирала Колчака. Тот тоже не желал никому подчиняться, да только плохо кончил. Вот и посмотрим, каким будет конец для Эйхе. А я понимал, что, несмотря на все его, вроде бы, мирные заявления, хоть и сепаратистские по своей сути, для меня обозначился во всей красе еще один смертельный враг.

И этот враг был очень опасным. Это же именно он подговорил Сталина устроить мою ликвидацию во время той самой командировки в Сибирь! Из досье на Эйхе, которое я прочитал, едва получив сведения о готовящемся моем убийстве, следовало, что человек этот имел организаторский талант, обладал твердостью характера, а целеустремленность его могла проломить любую преграду, настолько жестко он действовал ради достижения своих целей, лично возглавляя карательные операции против крестьян, поднимавших восстания назло советской власти. Эйхе действовал просто. Окружив деревню войсками, он приказывал восставшим сдаться и выдать зачинщиков. Если же те не складывали оружие к заявленному времени, то по деревне применяли артиллерию, расстреливая крестьянские дома вместе со всеми, кто там внутри находился. Так что милосердия Эйхе точно не ведал.

В последние дни января погода установилась умеренно морозная и ясная. Проезжая по столичным улицам, я разглядывал прохожих, обращая внимание на то, что несмотря на очень тревожное положение, сложившееся сначала в Поволжье, а затем и в Сибири, в Москве пока все казалось по-прежнему мирным. Все так же по улицам спешили прохожие по своим делам, и их стало даже значительно больше. Людские потоки явно возросли.

Активность горожан подстегнул мой указ о шестичасовом рабочем дне, за который проголосовало Политбюро, утвердив его единогласно, а правительство немедленно приняло эту директиву к исполнению. И это новое распоряжение уже начало выполняться, причем, во всех отраслях. Потому все трудящиеся теперь спешили на смены и со смен. Первая, утренняя, начиналась в шесть утра. Вторая, дневная, стартовала в полдень. Третья, вечерняя, — в шесть вечера. Четвертая, ночная — в полночь.

Городская экономика существенно оживилась. Ведь весь город начал трудиться круглосуточно, но, при этом, каждый отдельный работник стал тратить на работу меньше времени. Хотя запрета на то, чтобы работать две смены подряд пока не было. И кто хотел подработать, тот ради заработка пользовался возможностью отстоять и две смены. Но, таких все-таки оказалось немного. В основном, рабочие и служащие восприняли нововведение с энтузиазмом, поскольку у каждого из них высвободилось в сутках по 2 часа времени при сохранении прежней зарплаты! Причем, за вечерние и ночные смены оплата устанавливалась с повышающими коэффициентами.

Так что у горожан появилось больше времени, например, для совершения покупок. Тем более, что и все торговые точки теперь стали обязаны также работать в новом режиме. То же касалось и транспорта, и даже государственных учреждений. Не только ОГПУ, милиция и армия с этого времени выполняли свои обязанности круглосуточно, но и все остальные службы и производящие мощности столицы больше не простаивали, созидая 24 часа в сутки. И город зашевелился, словно растревоженный муравейник, получив новый импульс развития. По моей задумке, этот экономический эксперимент, начавшийся со столицы, постепенно должен был внедряться по всей стране.

Вот только вся страна центральной властью уже не контролировалась. Поволжье, захваченное троцкистами, шло на столицу Советского Союза войной. А Сибирь под руководством Эйхе пыталась жить своей собственной жизнью. Пока, вроде бы, мирно. Но тоже постепенно собирая войска и ополчение, якобы для защиты собственной спокойной жизни от троцкистов, а на самом деле для того, чтобы утвердиться самостоятельным государством. В отличие от Троцкого, Эйхе не проводил никаких репрессий против местных чекистов, а просто сразу же подчинил весь сибирский аппарат ГПУ себе.

Своими выступлениями и указами, которые передавали мне, используя телеграф, по-прежнему верные центру агенты, внедренные в сибирское руководство, Эйхе все больше напоминал мне Сталина в самой жесткой его ипостаси. Во всяком случае, не дожидаясь 1937 года, он сразу же начал на своей подконтрольной территории подобные чистки с расстрелами всех тех, кого он записывал во врагов народа. А еще он решился на массовую принудительную коллективизацию. Не даром же его называли «Сибирским катком». И мне было необходимо выиграть время, чтобы подготовиться к достойной встрече этой машины смерти, когда она покатится со стороны Сибири к Москве, желая закатать меня в асфальт.

Что этот «Сибирский каток» рано или поздно покатится прямо на меня, я уже не сомневался. К счастью, между Сибирью и Москвой находятся естественные преграды. Урал и то самое Поволжье, попавшее под власть Троцкого, которого Эйхе терпеть не может. И это обстоятельство надо использовать таким образом, чтобы этот самый каток на пути к Москве раздавил сначала «демона мировой революции». Я, конечно, понимал, что, несмотря на политические разногласия, Троцкий, скорее всего, попытается договориться с правителем Сибири о совместном походе против Москвы. Но, зная бескомпромиссность Эйхе и принимая во внимание его молниеносные репрессии против сибирских троцкистов, вероятность подобного оборота событий пока оставалась небольшой.

Когда я добрался до штаба, у себя в просторном штабном кабинете Шапошников выглядел весьма обеспокоенным. Он ходил вокруг большой карты, разложенной на столе, показывая на ней дислокацию мятежных войск и сходу перечислив мне дивизии, которые присягнули на верность Троцкому, а также новому сибирскому правителю. Лицо Шапошникова выражало озабоченность. А его пальцы нервно крутили красный карандаш.

Впрочем, беспокойство военачальника мне было вполне понятно. Ведь к этому моменту к мятежу Троцкого и Шмидта, примкнувшего к нему, фактически, добавился еще и мятеж в Сибири. В руках у Эйхе оказался крупнейший стратегический запас угля, угольный бассейн Кузбасс, а также кое-какие оборонные предприятия. Но, Урал, отделяющий центр страны от сибирских просторов, по-прежнему подчинялся центральной власти. Хотя в перспективе положение там грозило сложиться нелегкое, поскольку оказалась эта территория между двух огней. С востока на уральцев мог напасть Эйхе, а с запада ударить Троцкий!

Казань тоже не поддалась попыткам троцкистов захватить власть. По моему приказу начальник местного ГПУ Дмитрий Кандыбин вовремя провел оперативные мероприятия, арестовав всех главных троцкистов в городе. И, после успешно проведенной операции, я назначил этого чекиста еще и руководителем местного ЧКГБ, то есть, фактически, региональным диктатором на период чрезвычайной ситуации, подотчетным только мне лично. Кандыбину удалось собрать войска и ополчение прежде, чем отряды троцкистов попытались создать угрозу городу, выдвинувшись к Казани со стороны Нижнего Новгорода. Но, силам Кандыбина эту атаку удалось отбить. Сражение получилось кровавым, с серьезными потерями для обеих сторон. К счастью для нас, в результате, враги пока откатились достаточно далеко от столицы Татарии, закрепившись в Чебоксарах, откуда их выбить силам Кандыбина все-таки не удалось. Но и за Казань пока особого беспокойства не было.

Севернее Нижнего Новгорода свое влияние с помощью вооруженной силы Троцкий сумел распространить до Городца и Семенова. А вот в результате удара на юг троцкистам удалось взять Арзамас. Угроза нависла и южнее, над Саранском. С севера городу угрожали части троцкистов, а с востока к Саранску продвигались мятежные кавалеристы Шмидта, которые, стремительным маршем из Самары по льду замерзшей Волги уже сходу взяли Ульяновск. Получалось, что, несмотря на все усилия центральной власти, мятеж в Поволжье расширялся. Силы троцкистов пока не получалось обратить вспять. Они наступали, стремясь захватить как можно больше территорий до того, как на них навалится вся РККА, части которой круглосуточно перебрасывались воинскими эшелонами с разных направлений для купирования прорывов троцкистов.

— Перебросив части с Северо-Запада, с Украины и с Кавказа для подавления мятежа в Поволжье, мы сможем надежно блокировать троцкистов примерно через неделю, — сообщил мне Шапошников. Но добавил:

— При этом следует учесть, что отводом войск с этих направлений могут воспользоваться внешние враги. По сведениям разведки, Польша и Финляндия готовят вторжение. Турция тоже может попробовать, например, занять Батум.

Я попытался возразить:

— Так вы, Борис Михайлович, не снимайте все силы. А оставьте на местах вдоль границ достаточно воинских частей, чтобы это гарантированно позволило парировать неожиданные удары со стороны этих наших внешних противников.

Он взглянул на меня как-то грустно, проговорив:

— Тогда быстро купировать мятеж мы не сможем. Армия, товарищ Менжинский, находится сейчас не в том состоянии, чтобы успешно воевать одновременно на внешнем и на внутреннем фронтах. Наши силы внутри страны значительно ослаблены. Под властью мятежников, на данный момент, уже девять дивизий. Четыре у Троцкого и пять у Эйхе. Это меньше, конечно, чем было у Колчака, но больше, чем было у Врангеля. И это все-таки весьма серьезные силы, с которыми нам придется считаться.

— Но, прошу заметить, что Эйхе и Троцкий, скорее, враги друг другу, а не союзники, как Колчак и Врангель. Фактически, мы имеем два различных мятежа. К тому же, Эйхе пока сохраняет вооруженный нейтралитет. Потому я считаю вполне возможным разбить силы мятежников поодиночке, не сильно оголяя границы, — снова высказался я.

Но, Шапошников продолжал с грустью в голосе:

— Хочу довести до вашего сведения, товарищ Менжинский, что положение в Красной Армии совсем не такое превосходное, как об этом пишут в наших газетах. У нас многие командиры на местах не обладают необходимой компетенцией для грамотного руководства войсками. Да, среди них немало героев Гражданской. Они побеждали в сражениях той войны, благодаря личной храбрости. Но, настоящему военному искусству обучены лишь единицы из них. Потому к столкновению с армиями Европы мы пока не готовы. Там совсем иная армейская выучка. А у нас и выучка хромает, и с дисциплиной плохо, и очень не хватает настоящих специалистов военного дела. И это помимо того, что почти нет современного вооружения. У нас мало пулеметов, мало артиллерии, мало боеприпасов, почти нет автоматического стрелкового оружия, отсутствуют средства связи в необходимом количестве, нужны танки и авиация…

Я перебил:

— Все будет, но постепенно. Москва не сразу строилась. Организуем мы новые военные учебные заведения, подготовим за несколько лет грамотных командиров с учетом боевого опыта не только Гражданской, но и Империалистической, построим заново оборонную промышленность и создадим такие вооружения, которых нет ни у одной армии мира. Сделаем единый стрелковый автомат, произведем надежные танки с командирскими башенками и противотанковые гранатометы, понастроим ракет и реактивных самолетов. Обеспечим надежную связь между всеми подразделениями. Вот только для всего этого, чтобы сделать такой качественный рывок, нам необходимо десятилетие мирного времени. И потому сейчас примите, пожалуйста, все меры к тому, чтобы мятеж был подавлен имеющимися силами, как можно скорее и с наименьшими потерями. И не надо мне жаловаться, что в нашей армии все плохо. Я и сам осведомлен о реальном положении дел не хуже вашего. Особые отделы докладывают мне регулярно обо всех армейских безобразиях. Но, я все равно считаю, что сил для подавления этого мятежа, даже и двух сразу, у нас вполне достаточно. И я надеюсь на ваше грамотное руководство вооруженными силами, Борис Михайлович.

После моей тирады Шапошников выглядел удивленным. Он даже перестал нервно теребить карандаш, положил его на карту и уставился на меня так, словно бы видел впервые, задав вопрос:

— Простите, я не совсем понимаю, о каких стрелковых автоматах идет речь? Наверное, вы имеете в виду пистолеты-пулеметы? И что за реактивные самолеты вы упомянули? Насколько я знаю, подобных летательных аппаратов нет на вооружении ни у одного государства, как, впрочем, и достаточно эффективных ракет, если, конечно, не считать таковыми разные примитивные образцы, которые испытывались в ходе Первой мировой войны без особого результата. Как, например, французские «Ле Приер», изобретенные лейтенантом с такой фамилией, который предлагал использовать их для поджога немецких дирижаблей. Только летали те ракеты всего на сотню метров с небольшим. Но, даже и на таком небольшом расстоянии точность их оказалась отвратительной. Тем не менее, французы пробовали применить их при Вердене в мае 1916-го. Впрочем, безрезультатно. Так что насчет перспективности ракет я сомневаюсь. А еще я не очень хорошо представляю себе, что за командирские башенки на танках, о которых вы говорите? Да и о противотанковых гранатометах я не слышал.

Тут я понял, что сболтнул лишнего. И пришлось немедленно выкручиваться:

— Просто я, Борис Михайлович, в силу своей должности, обладаю кое-какими знаниями о новейших секретных разработках в области вооружений. Наши ученые, работающие в засекреченных научных лабораториях и конструкторских бюро ОГПУ зря времени не теряют, создавая перспективные образцы. И, что касается развития вооружений и вооруженных сил вообще, то перспективы на ближайшие пятнадцать лет вырисовываются именно такие, как я вам только что сообщил: автоматы под промежуточный патрон у всех пехотинцев, танковые клинья для прорыва вражеской обороны, ручные противотанковые гранатометы для защиты пехотных подразделений от танковых атак, надежные бронетранспортеры для пехоты, позволяющие быстро маневрировать силами на поле боя, скорострельная и точная универсальная артиллерия, в том числе зенитная, массовые самолеты на реактивной тяге, достигающие скорости звука, а то и превышающие этот звуковой барьер, ракетное вооружение, способное поражать цели на дальности сотен километров, радиоэлектронные средства связи и загоризонтного наблюдения, и многое другое.

Шапошников протянул:

— Признаться, вы меня удивили. Даже не знал до сего момента о подобных разработках. И, разумеется, очень хотелось бы посмотреть образцы…

Тут я перебил:

— Что касается конкретных работоспособных изделий, то их еще нет. Все подобные разработки наших секретных КБ пока на стадии проектирования. Но, как только рабочие образцы появятся в металле, вам их обязательно продемонстрируют.

— Но, если пока нет даже действующих образцов, как же тогда вы можете утверждать, что это все обязательно будет произведено, да еще и определит облик армий будущего? — удивился Шапошников еще больше.

— Так на то наша разведка и внедряется в секретные научные организации иностранных государств, чтобы своевременно предоставлять информацию о перспективных зарубежных разработках нашим аналитикам, которые, применяя новейшие математические методы, вычисляют, какие наиболее вероятные перспективы в той или иной области нас ждут в ближайшее десятилетие. Ну, а наши секретные инженеры пытаются работать в этих перспективных направлениях на опережение, успешно применяя и синтезируя самый передовой научный опыт разных стран, — снова выкрутился я. Но тут же опять сболтнул лишнее:

— Скажу вам больше, Борис Михайлович. В течении ближайших пятнадцати лет нами может быть создано оружие небывалой разрушительной силы, использующее атомную энергию. Взрыв одной подобной бомбы будет равен десяткам тысяч тонн обычной взрывчатки.

— Неужели такое возможно? Сейчас бы нам такую бомбу, чтобы сбросить ее на Троцкого! — мечтательно произнес Шапошников, даже улыбнувшись. Видимо, военачальник представил себе на миг, как сгорают мятежники в атомном пламени. Но, тут же взяв себя в руки, он добавил вполне серьезно:

— Вы уж простите, товарищ Менжинский, только все это, о чем вы сейчас мне рассказали, пока больше напоминает фантастику какого-нибудь Уэллса. Ведь в реальности, как я понял из ваших слов, даже в упомянутых вами особо секретных научно-исследовательских институтах при ОГПУ проводятся пока лишь какие-то теоретические изыскания во всех этих перспективных направлениях развития вооружений, но, не более того. А до воплощения этих идей в металле еще далеко.

Я же сказал:

— Ничего, Борис Михайлович, как только проведем в стране индустриализацию и построим соответствующую промышленную базу, так сразу и приступим к воплощению всех этих теоретических наработок наших замечательных засекреченных инженеров в металле. Будьте уверены. Но, для этого нам сначала нужно победить мятежников тем оружием, которое имеется на данный момент у Красной Армии. А на раскачку времени сейчас просто нет.

Согласовав с Шапошниковым дальнейшие действия Красной Армии по пресечению мятежа с одновременным укреплением участков границы, опасных с точки зрения возможных попыток вторжения внешних врагов, я отбыл из штаба на Лубянку. И, несмотря на вечернее время, вызвал к себе в кабинет Глеба Бокия. Отлично понимая, что, сказав «А», надлежит говорить и «Б», и что за базар придется отвечать, я решил приступить к прогрессорству, не откладывая. В конце концов, попаданец я или нет? А раз попаданец, то и прогрессорствовать должен обязательно, по определению, а то за весь январь ничего пока в этом направлении и не сделал, пытаясь сначала разобраться в политических интригах.

А тут уже и деваться некуда, раз Шапошникову сам такое сказал. Сыграло со мной злую шутку собственное воспитание. Ведь с детства я очень уважал этого стратега, которого даже сам Сталин всегда называл по имени-отчеству. Прочитал я про Шапошникова много. А когда увидел стратега лично, то сразу понял, что он вполне соответствует всем описаниям в самом хорошем смысле. Он на самом деле очень умен и предусмотрителен, хорошо воспитан и отличный специалист в военном деле. Даже то, как он смог в кратчайший срок оперативно перебросить войска, чтобы остановить и полностью купировать наступление троцкистов в сторону Москвы, обладая на начальном этапе противостояния не слишком большими силами, уже говорило само за себя. И я сразу понял, почему Иосиф Виссарионович так уважал Бориса Михайловича. Учитывая эти обстоятельства, мне настолько захотелось порадовать Шапошникова новыми возможностями, которые, как я знал, обязательно получат вооруженные силы Советского Союза через каких-то два десятилетия, что я не сдержался, наговорив военачальнику лишнего про неумолимый бег научно-технического прогресса.

Наверное, говорить об этом сейчас и не следовало. Ведь Шапошников, как высокопоставленный военный, находился в курсе новых разработок. Во всяком случае, все, что реально делалось инженерами по линии военного ведомства, он хорошо знал. Потому стратег слишком удивился, посчитав сказанное мной какой-то фантастикой. Но, с другой стороны, ничего плохого в том, что Борис Михайлович будет этим разговором настроен на перспективное развитие советской армии нет. Мысли о предстоящем прогрессе вооружений я, в любом случае, ему в голову заронил.

Да и фантастика ли все это, если те же ракеты уже есть и даже применялись в боевых действиях, пусть пока и неудачно? Есть и автоматические винтовки, например, немец Манлихер создал свою еще в 1885 году. Наш оружейник Федоров тоже преуспел в этом деле, сделав в 1916 году свой автомат. И прогресс автоматического стрелкового оружия не стоит на месте. Сейчас, к 1928 году, пистолеты-пулеметы уже в массовом производстве. Хотя бы те же «Томпсоны» в Америке. Автоматические орудия тоже начинают внедряться. Тот же Максим изобрел свою 37-мм автоматическую пушку еще в конце 19-го века. Сделал он и вариант под 57-мм снаряды. 37-мм вариант, например, успешно применялся в Первой мировой войне для вооружения броневиков. Или же скорострельные пушки Гочкиса, которые применялись на русских кораблях против миноносцев еще в Русско-Японской войне. Да и шведская фирма «Бофорс» тоже к этому моменту уже вовсю шла по пути разработки автоматических пушек.

И пусть советских аналогов пока нет, но сделать же их можно! Главное в этом деле — это взяться серьезно за опытно-конструкторские работы. Пусть даже еще в СССР не состоялась индустриализация, не построены еще промышленные гиганты, но есть же старые и проверенные заводы! Например, тот же Обуховский завод в Ленинграде, на котором во время Первой мировой войны успешно производились по лицензии те же автоматические пушки Максима.

Что же касалось танков с командирскими башенками, то я имел в виду предстоящую разработку основного советского танка, вроде Т-34, который следовало сразу же оснастить такой полезной башенкой. Ведь она сильно повышала для командира танка возможности наблюдения за полем боя. Но и сейчас упоминание про подобную башенку тоже совсем не было фантастикой. Тот же советский танк Т-18 или МС-1, принятый на вооружение в прошлом году, обладал подобной башенкой со смотровыми прорезями по кругу, похожей формой на гриб и расположенной над основной танковой башней.

Даже атомное оружие в мире уже начали потихоньку разрабатывать, пусть пока и в теории. Еще в 1898 году французские физики Мария Склодовская-Кюри и Пьер Кюри обнаружили в минерале урана сильное выделение радиации. Так было открыто наличие огромной энергии в атомах радиоактивных элементов. В начале века британский ученый Эрнст Резерфорд сделал важные открытия о радиоактивности и теории строения атома, открыв альфа- и бета-излучения и определив понятие периода полураспада. Он же предложил планетарную модель строения атома и первым подтвердил экспериментально теорию о превращении атомных ядер.

Правда, британские физики, последователи Резерфорда, Эрнест Уолтон и Джон Кокрофт первыми в мире смогли расщепить ядро атома, выделив из него энергию, только в 1932 году, а немцы Отто Ган и Фриц Штрассман смогли повторить их опыт в Берлине лишь в 1938-м. Но, это же не означало, что советские ученые не способны достигнуть этого раньше, тем более, имея заранее представление в каком направлении нужно продвигать свои научные изыскания. Ведь та самая формула Альберта Эйнштейна, которая легла в основу атомной бомбы, известна уже с 1905 года! Это же именно Эйнштейн вывел знаменитое уравнение E=mc2, означающее, что из расщепленного атома можно добыть огромную энергию. А если Советский Союз раньше других получит ядерное оружие, то и весь расклад сил в мире, разумеется, изменится! А если еще с помощью спецопераций выкрасть или ликвидировать заранее тех ученых, которые потом будут иметь отношение к американскому «Урановому комитету», к проекту «Манхэттен» и к аналогичному в Германии, то появятся реальные перспективы затормозить возникновение подобного оружия у капиталистических держав на долгие годы.

Несмотря на позднее время, Эльза находилась на боевом посту у себя в приемной. Впрочем, она теперь жила на службе вместе со мной. Вернее, мы с ней вместе проживали прямо на Лубянке. Поскольку здание, построенное по заказу страхового общества «Россия», которое изначально возводилось, как очень приличный доходный дом, власти еще не успели перестроить по специальному проекту, внутри к 1928 году еще сохранились на верхних этажах в первозданном виде очень даже неплохие апартаменты, которые высокое начальство берегло для собственных нужд, отчего они большую часть времени простаивали запертыми, почти не подвергаясь революционному опустошению и экспроприации предметов интерьера.

Пятиэтажное здание, построенное в последнем году 19-го века в стиле эклектики с элементами модерна и барокко, украшенное по фасаду лепниной и скульптурами, тремя башенками и даже часами, для своего времени считалось первоклассным. И, разумеется, внутри квартир этого дорогого доходного дома имелось все для комфорта, включая лучшую импортную сантехнику. В одно из таких уютных помещений, сохранивших прежнюю обстановку и все удобства, мы и удалялись с Эльзой ночью на отдых. С верхнего этажа открывался отличный вид на Москву. Имелся там и телефон, через который я вел срочные ночные разговоры, когда в них появлялась насущная потребность. А еду нам приносили прямо из столовой, которая теперь по моему распоряжению работала круглосуточно, как и все остальные предприятия и учреждения столицы.

После того, как я расстался с Аллочкой, мой служебный роман с Эльзой уже успел перерасти для нас двоих в полноценную служебную семью. Но, тем не менее, уединяться в апартаментах мы не спешили, а оставались на своих служебных местах до ночи. Чувство долга и происходящие события заставляли нас сосредотачиваться на своих обязанностях. И Эльза понимала это не меньше моего. Эта женщина стала для меня настоящим соратником и никогда не упрекнула бы меня, что долго задерживаюсь на службе. Ведь и она сама по натуре была такой же преданной нашей службе и, наверное, даже еще более самоотверженной, чем я, поскольку, в отличие от меня, являлась еще и убежденной революционеркой. Я же занимал гораздо более взвешенную политическую позицию, больше свойственную человеку из двадцать первого века. Впрочем, свои политические пристрастия, как и свое попаданчество, я пока успешно сохранял в тайне даже от Эльзы.

В тот вечер я ждал своего заместителя Глеба Бокия, обдумывая разговор, состоявшийся с Шапошниковым, и строя в своей голове самые невероятные планы преобразований не только советской действительности, а даже и мирового политического расклада. Только я прекрасно понимал, что планов у меня имелось громадье, а вот, чтобы воплощать их в жизнь, ресурсов было пока маловато. Да еще и проклятый мятеж, устроенный так не вовремя внутренними врагами, сильно мешал воплощению моих грандиозных планов переустройства. Впрочем, когда это мятеж бывает вовремя для властей? Скорее, всегда происходит наоборот…

Мои рассуждения прервал Глеб, немного припозднившийся, но все-таки прибывший по моему требованию на Лубянку. Бокий находился в курсе происходящего в стране и во власти, но все-таки выглядел немного озадаченным, что я выдернул его в контору на ночь глядя. Оказывается, он приехал прямо из театра, где Всеволод Мейерхольд в очередной раз предъявил публике свою постановку гоголевского «Ревизора».

— Ну и как тебе комедия? — спросил я, когда Глеб уселся напротив.

— Хлестаков хорош! — произнес он вполне искренне, отчего я понял, что спектакль моему заместителю понравился. А он продолжал делиться впечатлениями:

— Кстати, эта комедия весьма актуальна и для нашей системы. И у нас имеются те же недостатки чиновников, которые в царское время высмеивал Гоголь: глупость, жадность, наплевательское отношение к должностным обязанностям и страх перед проверяющими. Все это присутствует у нас на местах, хоть мы и строим коммунизм. И как с этим бороться, если все эти пороки коренятся в самой природе человеческой? Не сажать же нам каждого второго чиновника? Где других-то взять, чтобы честно служили?

Тут и я высказался:

— Не будут честно служить бюрократы до тех пор, пока на должностях соблазны имеются красть, взятки брать и махинации проводить за счет государства. Потому нам нужно стремиться выстроить такую систему управления, чтобы все эти соблазны исключить. А те аспекты чиновничьих соблазнов, которые исключить не удастся, должны попадать под такие суровые статьи и обеспечиваться такими проверками, что охота рисковать пропадет. Так что работы у нашей конторы и в этом направлении очень много. В белых перчаточках коммунизм построить не выйдет. Только перевоспитанием поколений и созданием нового советского человека, бескорыстного и с обостренным чувством социальной ответственности, можно добиться результатов. И вот когда каждый советский гражданин научится сначала думать о Родине, а потом о себе и станет сам погибать, а товарищей выручать, тогда и будет толк. А пока придется заниматься социальной дрессировкой и карать непослушных. Впрочем, Глеб, я вызвал тебя не для рассуждений о чистках аппарата от воров и мошенников, и даже не ради выведения новой формации Хомо Советикуса. Сейчас другая проблема для нас более актуальна: победить идеологических противников, сторонников Троцкого и Эйхе. Ведь и за Эйхе стоит определенная оппозиция.

Глеб подхватил:

— Да, это определенно так! Эйхе не менее опасен, чем Троцкий. И я бы назвал тех, кто поддерживает его, еще одной оппозиционной группой внутри партии большевиков. Ультрасталинистами, если так можно выразиться.

Я сделал вывод и предложил выход:

— Получается, что партия раскололась на фракции. С одной стороны находятся троцкисты, с другой — ультрасталинисты, а мы, значит, образуем некое центральное ядро центристов. Потому предлагаю провести партийную реформу. Раз партия большевиков раскололась, и этот расколотый сосуд, похоже, уже не склеить, поскольку началась вооруженная борьба между фракциями, надо воспользоваться ситуацией для партийного реформирования. Сейчас подходящий момент, чтобы из центрального ядра партии большевиков создать новую коммунистическую партию, которую назовем просто компартией Советского Союза. Таким образом, все несогласные с нашей политической линией останутся за бортом.

— По-моему, гениально! — подхватил Бокий. Но добавил:

— Только это уже больше в компетенции ЦК, а не ОГПУ.

— Так перед тобой сидит и глава ЦК. Забыл, что ли? — напомнил я.

— Прости, Вячеслав, как-то не подумал, — смутился Глеб.

— Ладно, прощаю, — улыбнулся я. И перешел к делу:

— Эти темы, конечно, очень важны. Их предстоит прорабатывать. Одним росчерком пера тут не решить. Для проведения партийной реформы нужно провести большую предварительную работу среди партийцев. А это дело не одного дня и даже не одного месяца. То же самое и с установлением эффективного контроля над системой управления. А уж выращивание людей новой формации и вовсе задача на поколения. Так что пока все это немного отложим. А вызвал я тебя сейчас, на самом деле, ради того, чтобы попытаться ускорить научно-технический прогресс.

Глеб поднял взгляд. Глаза его загорелись интересом. И он сказал порывисто:

— Вот, Вячеслав! И ты наконец-то пришел к той же мысли, что и я! Я же давно только о том и твержу, что нужно подстегивать нашу науку. Если мы хотим опередить капиталистов, то нам жизненно необходимы такие технологии, которых нет у них. Пусть даже это и хорошо забытая древность. Ведь я убежден, что древние цивилизации такими технологиями обладали. На это указывают старинные манускрипты. Все то, что там называется колдовством и магией имеет рациональную и вполне материальную основу. То были некие технологии, основанные на использовании и преобразовании энергии. Просто секреты их утрачены за века. Я убежден в этом! Потому я так настаивал на экспедиции в Шамбалу. Ведь где-то там в Гималаях скрыты остатки древнейших знаний, которые мы могли бы использовать во благо СССР!

— Магия, колдовство и древние знания, говоришь? Хм, — задумался я на несколько мгновений, переваривая сказанное им и прикидывая, как бы это использовать. Потом выдал:

— А помнишь, как я поджог в Горках дерево молнией?

— Да! То было для меня настоящее откровение! И такое не забывается никогда, — сказал он совершенно серьезно.

Я же продолжал:

— Так вот, Глеб, в тот раз ты убедился, что я способен делать кое-что необычное. Скажу тебе больше. Я обладаю некоторыми знаниями о тех самых древних технологиях, о которых ты сам только что упомянул. Ты можешь считать это хоть памятью предков, хоть секретным знанием, переданным мне высшими иерархами тайных братств по наследству, как польскому дворянину, посвященному, допустим, в иллюминаты, мне без разницы. Но, я молчал об этом до срока. А сейчас, когда наш Советский Союз в опасности, настает время, когда кое-что необходимо применить на практике. На первых порах нам потребуется не так и много, лишь освободить энергию атома. И мы установим в мире новый порядок на века!

Глеб не сдержался, восторженно выпалив:

— Я так и знал, что вы — Великий магистр иллюминатов! И для меня величайшая честь служить вам!

Я предупредил:

— Тише, Глеб. Эта информация совершенно секретная. Кроме нас двоих об этих сверхсекретных планах пока никто не должен знать. И не надо называть меня на «вы». Ты мне кто? Друг или служитель?

— Вообще-то, я и тот и другой одновременно, — заметил он.

— Вот и славненько. Потому и обращайся ко мне по-прежнему по имени. Мои должности ничего не меняют в наших отношениях, — попросил я. Потом добавил:

— Вызови ко мне в ближайшее время народного комиссара внутренних дел Грузинской ССР Берию Лаврентия Павловича. И мы поручим ему возглавить атомный проект, который ты станешь курировать. Так вот, Берия начнет формировать научные группы из тех специалистов, списки которых я передам ему через тебя. Этот Лаврентий имеет навыки инженера, а потому он точно сможет организовывать работы, как надо, чтобы построить сначала экспериментальный атомный реактор. Прежде, чем создать бомбу.

— Какую бомбу? — не понял Бокий.

— Атомную. Которая будет сделана из пары десятков килограммов обогащенного урана и сможет давать такую энергию взрыва, которую производят десятки тысяч тонн обычной взрывчатки, — объяснил я.

А он пробормотал удивленно:

— Неужели же такое возможно, чтобы одна небольшая бомба могла вызвать столь грандиозный взрыв? Это же какое-то колдовство!

— Не колдовство, дружище, а всего лишь технологии, — поправил я.

Затем я перешел к дальнейшему изложению своего плана.

— Только надо учитывать, что атомный проект не будет реализован слишком быстро. Имеются кое-какие технические сложности, чтобы воплотить все, что называется, в железе. И эти сложности придется преодолевать. Ты же понимаешь, Глеб, что развитие наших производственных сил и науки не идет ни в какое сравнение с теми, которые имелись в распоряжении древних цивилизаций. А потому, многое придется воссоздавать заново, — сказал я Бокию, продолжая выдавать свои знания попаданца из будущего за такие милые его сердцу мифологические секреты далекого прошлого, якобы доставшиеся в наследство Менжинскому от неких предков из таинственного ордена иллюминатов.

— Это же, наверное, очень трудно, — пробормотал Бокий.

Но я обнадежил его:

— Да, легко не будет. Тем не менее, я верю, что товарищ Берия справится и все организует, как надо. Конечно, тут нам придется рассчитывать на несколько лет. Это очень важный проект на перспективу. Чем раньше мы запустим его, тем лучше для страны. Вот только дожидаться результатов этого проекта некогда. Надо двигать прогресс и в других направлениях прямо сейчас. Потому вызови ко мне завтра… Я протянул ему список, составленный заранее по памяти, а потом и еще один, пояснив:

— Конструкторы из первого списка отвечают за авиацию и ракетостроение, а из второго — за связь и производство электроники. И наша задача свести их всех вместе в единый коллектив ради того, чтобы все их изобретения дополняли друг друга, а не конкурировали бы за государственный бюджет, внося постоянные распри в ряды изобретателей и рассогласованность в их концепции вооружений. Так вот, чтобы подобного не было, мы и создадим мощный единый центр перспективных вооружений, ЕЦПВ. Там у нас будут разрабатываться сразу и самолеты, и ракеты, а также специальная электроника для этой боевой техники. Разумеется, и этот проект тоже будет очень секретным и не быстрым в реализации. Но, его необходимо запустить параллельно атомному, поскольку для доставки атомных бомб к целям понадобятся надежные реактивные самолеты и ракеты большой дальности, управляемые с помощью электроники. Кое-что я специалистам готов подсказать. Выдам им кое-какие эскизы авиационного и ракетного вооружения забытых цивилизаций, а также расскажу про древние технологии полупроводников кое-что.

— Про ракеты я читал, что древние китайцы успешно их применяли, а вот про полупроводники никогда не слышал, — протянул Бокий.

— Ну вот, значит сейчас услышал кое-что полезное, — улыбнулся я по-дружески Глебу, пояснив про преимущества полупроводников перед радиолампами парой фраз, вычитанных мной когда-то в журнале «Наука и жизнь».

Когда Бокий ушел, я напомнил Эльзе приготовить ее набор медсестры. Перед тем, как пойти отдыхать, в качестве вечернего моциона нас ожидало еще одно важное мероприятие. Допрос задержанных. Сегодня своей очереди в камере дожидался Николай Бухарин. Необходимо было вытрясти из него номера секретных счетов Коминтерна в банках Швейцарии.

Пока я торопился играть на опережение геополитических противников, устроив себе в некотором роде забег впереди паровоза истории, новая гражданская война набирала обороты внутри страны. Под Саранском этим же вечером начиналось большое сражение. Для защиты города Шапошников спешно перебрасывал войска из Тамбова, из Липецка и Воронежа. Пенза, расположенная южнее Саранска, тоже нуждалась в немедленном прикрытии войсками, поскольку Шмидт мог в ближайшее время нанести удар и туда. Одновременно со стороны Урала укреплялись Ижевск, Уфа и Оренбург. Но самой главной задачей было укрепить Саратов и Сталинград, чтобы сорвать планы троцкистов по захвату низовьев Волги.

Все эти военные мероприятия мы обсудили в штабе с Шапошниковым. Он уверил меня, что, хоть дивизии, сохранившие верность правительству в Москве, оснащены неважно и укомплектованы личным составом не полностью, но сил при их быстром развертывании должно вполне хватить для создания прочной обороны против троцкистов. А вот решительное наступление провести пока не получится. Надо все-таки быть реалистами. Максимум, что в этой ситуации способна сделать Красная Армия, не оголяя опасные стратегические направления по границам — так это организовать устойчивые линии внутренних фронтов, блокирующие продвижение мятежных войск. А вот уже после этого, закрепившись и подтянув резервы, можно будет переходить к наступательным действиям. Подавить мятеж в зародыше не получилось. И теперь, когда он уже охватил значительные области с миллионами людей, быстро подавить его не получится.

Троцкисты тоже отнюдь не были дураками. Поняв, что с наскока ни Москву, ни Казань подмять под себя не удается, они переходили к тактике взятия под контроль всех небольших населенных пунктов, гарнизоны которых просто не имели возможности оказывать мятежникам сколько-нибудь серьезное сопротивление. Им нужны были люди для увеличения собственной армии. Причем, Троцкий вовсю бравировал именем Ленина, объявив не только создание партии «Верных ленинцев», но и основание новой «Ленинской Армии», основной ударной силой которой стали многочисленные отряды красногвардейцев. Подмена революционных понятий Троцким вовсю практиковалась не только в своей пропаганде, но и в сущности той власти, которую он устанавливал. По сути, он провозглашал некое подобие фашистского режима, собирая в единый кулак под свои красные знамена всех, кто был не доволен советской властью в Москве. Секретная служба, быстро созданная им в Нижнем Новгороде, получила название Управление Порядка или просто УП. И туда троцкисты не гнушались набирать бывших сотрудников царской охранки.

Впрочем, мы делали, примерно, то же самое. Сейчас уже стало не до прежних распрей. И по моему приказу вопрос происхождения больше не являлся препятствием для занятия должностей. Основным требованием отныне становились профессионализм и компетентность конкретного человека. Потому и военспецы, вроде Слащева, вновь оказались востребованными. И не только военспецы, конечно, но и все остальные специалисты царских времен, кто не пал жертвой террора в революционные годы и не уехал из страны в эмиграцию.

Ради развития нужно было немедленно привлекать инженерные кадры. Да и не только инженеры, а и хорошие управленцы были очень нужны на местах. Потому по линии ЦК я снял запрет на вступление в партию и карьерный рост даже для тех, кто еще недавно считался классовым врагом, буржуем или аристократом. Да и само понятие классового врага начинало постепенно нивелироваться, поскольку был взят политический курс на примирение внутри столичного общества. Общая опасность, которую представлял для страны троцкизм, вполне осознаваемая всеми вдумчивыми людьми Москвы, постепенно сплачивала здоровые общественные силы на борьбу плечом к плечу против новой угрозы. Именно Москва становилась местом эксперимента для возникновения новой формации социализма с человеческим лицом, в котором имелось вполне законное место и для кое-каких пережитков капитализма. Поскольку ни я, ни даже Рыков с Томским, совсем не собирались сворачивать НЭП, предпочитая путь более мягких преобразований, чем те, что затевал Сталин.

Сам же генсек, а он все еще носил это почетное звание, хотя и впал после покушения в состояние, исключающее руководство страной, иногда приходя в себя ненадолго, до сих пор никого не узнавал, кроме матери. И даже, казалось бы, он забыл русский язык, общаясь исключительно по-грузински. А все его фразы оставались односложными, сводившимися к физиологическим потребностям, что давало основание говорить о том, что Иосиф Виссарионович впал в детство. Он по-прежнему оставался частично парализованным и постоянно звал к себе маму.

Это выглядело довольно странно, если учесть, что после революции Сталин редко общался с собственной матерью. Но, по моему распоряжению Екатерину Георгиевну доставили из Тбилиси. И она находилась все последние дни в палате с сыном, словно бы он действительно вернулся в те годы, когда был ребенком. Причем, всех других родственников Сталин по-прежнему не узнавал. А с женой он даже не хотел разговаривать. Про товарищей по партии и вовсе сразу спрашивал, если те все же наведывались к нему в палату, получив мое разрешение: «А это кто такие?» Впрочем, подобные контакты я старался ограничивать, установив в больнице Кремля круглосуточные посты ОГПУ.

Врачи давали прогнозы весьма неутешительные. Тем не менее, консилиум, собранный из светил медицины, никак не решался признать Иосифа Виссарионовича инвалидом. И потому нового генерального секретаря законно избрать не представлялось возможным. Ведь и прежний пока имелся, оставаясь «на больничном». Впрочем, мне создавшееся положение пока только играло на руку, поскольку, назначив меня однажды исполняющим обязанности генсека на время его болезни, меня были вынуждены терпеть те, кто назначил. А с того момента, как я провозгласил ЧКГБ, никаких рычагов против моей власти у главных чиновников СССР просто не осталось. И, пользуясь, фактически, полномочиями диктатора, я беспардонно гнул свою политическую линию, которая уже изменила течение исторического процесса.

Вот только пока изменения нельзя было назвать позитивными по причине довольно-таки успешных действий мятежников. А кое какие итоги мятежа уже имелись. Весьма негативные для центральной власти в Москве, конечно же. Эта чрезвычайная ситуация выявила много недостатков. И мне уже к этому времени доложили с мест вполне достаточно для того, чтобы сделать кое-какие выводы.

Первый из результатов показывал, что Красная Армия не способна быстро справиться с подобным кризисом внутри страны. Пока я не назначил главным военачальником Шапошникова, не имелось в военном командовании ни эффективного управления, ни начальников, четко следующих воинскому долгу, ни достаточной дисциплины на местах. Наркомвоенмор Ворошилов оказался не готов даже к тому, чтобы быстро перебросить войска внутри страны. Хорошо еще, что он сообразил вовремя задействовать Буденного. И уже благодаря последнему, нам удалось хотя бы не допустить движение мятежников на столицу. А в первые часы и даже в первые сутки мятежа в военных округах царили сумятица и хаос. В некоторых воинских частях красноармейцы поддавались пропаганде троцкистов. И особым отделам потребовалось немало усилий и карательных мер, чтобы купировать распространение поддержки мятежа среди личного состава.

Вторым очевидным результатом приходилось признавать то, что мятежникам удалось закрепиться на обширных территориях Поволжья. А партийные и советские органы управления там не выдержали столкновения с мятежниками, не сумев организовать хоть какое-то внятное сопротивление троцкистам. Едва Троцкий объявил о своей власти в Нижнем Новгороде, так по всему Поволжью возникла самая настоящая паника среди руководителей, многие из которых сразу просто попытались сбежать, бросив своих подчиненных, что сильно помогло противнику захватить десятки населенных пунктов без всякой борьбы. Троцкисты же закреплялись на местах основательно, первым делом создавая не только свои органы власти, но и вооруженные территориальные отряды ополченцев-красногвардейцев, что позволяло мятежникам прочно закрепляться на местности. И это означало, что теперь для ликвидации мятежа потребуется гораздо больше ресурсов, чем если бы мятеж удалось подавить в первые сутки-двое.

Утром первым на доклад явился Трилиссер. Начальник ИНО выглядел уставшим, глаза его ввалились и покраснели от бессонницы. Но, доклад звучал достаточно обнадеживающе:

— Этой ночью Адольф Гитлер умер в одном из госпиталей Берлина. Вернее, ему помогли окончательно умереть наши агенты. Так что ваше задание выполнено в полном объеме.

Весть представлялась мне доброй, поскольку еще один ужасный ликвидатор множества людей был наконец-то окончательно ликвидирован. Тем не менее, я задал вопрос:

— Надеюсь, Михаил Александрович, что ваши агенты на этот раз смогли не попасться немецким властям?

— Нет, Вячеслав Рудольфович, они все сделали тихо и в лучшем виде, заранее рассчитав пути отхода, — сообщил начальник ИНО.

— А что же телохранители Гитлера? Получается, что ваши сотрудники их провели на этот раз, как обыкновенных недотеп? — спросил я.

— Дело в том, что немцы всегда придерживаются четкого распорядка. В том числе, разумеется, это правило строго соблюдается в немецких медицинских учреждениях. И потому у нас получилось воспользоваться этой предсказуемостью немецкого расписания. Установив наблюдение, сотрудники ИНО выяснили, что в палате, кроме Гитлера, который не мог вставать с постели, потеряв после прошлого покушения много крови из-за попадания двух пуль и последовавшей операции, никого больше не находилось. Оба его телохранителя располагались в коридоре и дежурили перед дверью палаты круглосуточно. Охранников руководство гитлеровской партии выбрало из опытных ветеранов, состоящих в военизированной организации СС. Постороннему пройти мимо них незамеченным было бы невозможно. Но дежурная медсестра, имеющая допуск в палату и не вызывающая подозрений, обязательно открывала окно перед сном в одно и то же время. Причем, открыв окно, она покидала палату, оставляя проветривание ровно на десять минут и отправляясь на это время к другим пациентам. Потому, зная это обстоятельство, наши агенты проникли заранее на чердак госпиталя с крыши соседнего здания, затаившись там. Поскольку палата Гитлера располагалась на последнем этаже, то спуститься по веревке к открытому окну с крыши не составило большого труда для молодых и физически крепких сотрудников. Ну, а дальше был использован тихий метод удушения подушкой. После чего наши агенты спокойно ушли тем же путем, которым пришли. Времени проветривания им вполне хватило, — подробно поведал Трилиссер обстоятельства ликвидации главаря немецких фашистов.

Выслушав Трилиссера, я произнес вполне искренне:

— Что ж, на этот раз вы принесли хорошие вести, товарищ Москвин! Приказываю представить исполнителей к орденам Красного Знамени!

На что Трилиссер кивнул, но спросил весьма откровенно:

— А разрешите полюбопытствовать, товарищ Менжинский, почему вы сочли этого Гитлера настолько опасным и подлежащим немедленной ликвидации? Он, разумеется, был одним из лидеров «Пивного путча» и написал, когда сидел в тюрьме, эту свою мерзкую книгу, пытаясь обосновать расовую борьбу и необходимость уничтожения евреев политическими целями возрождения «арийской расы» ради мирового господства. И я, как все-таки еврей по происхождению, не могу не одобрять ликвидацию подобного политического деятеля. Но, вы же поляк, а тоже, как я вижу, усмотрели во взглядах этого немецкого политика серьезную опасность, хотя, по моим данным, его партия не смогла бы набрать в этом году на выборах в рейхстаг больше трех или четырех процентов голосов. Или же вы руководствовались еще чем-то, чего я, возможно, не знаю?

Я ответил:

— Даже того, что вы и сами сейчас назвали, уже вполне достаточно, чтобы считать этого Гитлера очень опасным расистом и человеконенавистником, который пройдет по трупам и не остановится, стоит ему лишь заполучить власть. Начиная со второго съезда, состоявшегося в Веймаре в позапрошлом году, Гитлер, победив во внутрипартийной борьбе Георга Штрассера, сделался не просто формальным вождем своей партии, а человеком, которому начали подражать. Тогда же партийная молодежь, так называемый «Гитлерюгенд», провозгласила именно Адольфа примером для подражания. И он начал принимать все решения внутри партии единолично. Причем, он собирался подмять под себя немецкую демократию через ее же выборные механизмы, чтобы получить для НСДАП места в парламенте законным путем. Для этого он много выступал в разных городах Германии, поднимая свои любимые темы «о большевистской опасности» и о «еврейском корне мирового зла». А еще он говорил о жизненном пространстве на Востоке, необходимом арийцам. А это, как раз, наш с вами Советский Союз. И мне совсем не хотелось, чтобы к власти в Германии пришел подобный потенциальный агрессор. Так что я рад, что этого Адольфа больше нет.

Трилиссер снова кивнул. Потом проговорил:

— Только я опасаюсь, что смерть лидера этой партии может подстегнуть интерес к ней в народных массах. Тем более, что партийным лидером, скорее всего, теперь выберут Штрассера.

Я высказал свое мнение:

— Георг Штрассер мне представляется менее опасным, чем Гитлер. Кстати, Штрассер не слишком одобрял ту самую пресловутую расовую теорию и пытался в партийном строительстве больше делать упор именно на социализм. А еще он, кажется, желал укреплять связи Германии с нашей страной. Так что пусть ИНО поддержит этого кандидата против его соперников Геринга и Гиммлера.

Меер посмотрел на меня как-то странно, потом честно сказал:

— Но, Вячеслав Рудольфович! Помилуйте! Мы не располагаем настолько обширным персоналом за границей, чтобы иметь возможность влиять на политические расклады внутри немецких партий! Если нам по силам организовать успешное покушение в Берлине, так это не означает, что у нас в руководстве НСДАП есть свои люди. Наши возможности весьма ограничены. У нас мало сотрудников. На текущий момент наша сеть в Берлине имеет в распоряжении менее сорока завербованных агентов, с которыми наши резиденты проводят регулярные конспиративные встречи и обмен информацией.

Я внимательно посмотрел на начальника ИНО и огорошил его новостью:

— Теперь все будет по-другому. Потому что я передаю в ваше ведение всю систему Коминтерна.

Отметив про себя удивление Трилиссера, и, в то же время, заметив, как сверкнули его глаза интересом, я добавил:

— Мне удалось вытрясти из Бухарина много чего. И сейчас все главные финансовые и организационные инструменты, связанные с этой организацией, находятся в моем распоряжении. Потому с этого момента у нашей конторы появляется уникальный шанс серьезно расширить свое влияние за границей. Мы можем использовать все каналы влияния Коминтерна в своих целях, например, для внедрения нашей агентуры не только на стратегические объекты держав, противостоящих нам, но и в политические партии и в разные группы влияния, которые, в случае войны, сумеют посеять в тылу у противника хаос, организуя не просто диверсионные операции и саботаж, но и самые настоящие мятежи со свержением правительств. Вот только нам необходимо сделать работу Коминтерна не настолько пафосной, как сейчас, а такой, чтобы эта работа, якобы, производилась сама по себе в третьих странах. И инициатива этой деятельности, как будто бы, исходила именно из этих третьих стран. Причем, название организации следует изменить, поскольку оно уже значения не имеет. А тень этой организации, ставящей своей целью мировую революцию, отныне не должна падать на официальные отношения СССР с капиталистическими странами. Наоборот, нам необходимо в пропаганде всячески дискредитировать Коминтерн, как пагубную идею Троцкого.

— Но, это же серьезнейшие перемены во всей политике страны! — воскликнул Трилиссер.

Я кивнул, сказав:

— Да. Очень скоро наша внешняя политика сильно поменяется. Теперь мы будем пытаться выстраивать с капиталистическими странами мирное сосуществование и взаимовыгодные торговые отношения. Но, это только с виду. А на невидимом фронте мы, наоборот, кратно усилим работу против враждебных держав, готовясь к тому, чтобы однажды взять в свои руки власть над всем миром. И тут структуры, созданные в рамках Коминтерна, очень нам пригодятся. Более того, мы дополним и модернизируем их для решения текущих и предстоящих задач продвижения нашей политики. А цель ее, разумеется, останется прежней — полная и всеобъемлющая победа Советского Союза на международной арене. Просто пока время побеждать еще не пришло, и для осуществления нашей грядущей победы нам всем необходимо много работать. К тому же, в данный момент мы ослаблены мятежами Троцкого и Эйхе. И нам необходимы срочные решительные меры для подавления этих внутренних врагов. По сути мы имеем новую гражданскую войну, которая вполне может затянуться на пару лет. Да и потом нам понадобятся еще лет десять мирного строительства, чтобы провести индустриализацию и сделаться сильными по-настоящему, овладев за это время новыми видами оружия, которые предоставит наша советская наука. Но, до этого еще далеко, а сейчас нужно учитывать, что враги прекрасно знают о наших слабостях текущего момента. Их разведки отнюдь не дремлют. Ко мне поступают донесения, что англичане, американцы, поляки, финны, прибалты, немцы, турки и даже японцы с китайцами ищут контакты с Троцким и с Эйхе. И потому сейчас нам надо очень постараться сделать вид, что мы готовы пойти на уступки мировому капитализму, готовы даже сворачивать свою идеологическую революционную экспансию в обмен на мир и на невмешательство в наши внутренние дела. И надо убедить их, что мы открыты для торговли, что станем с радостью приобретать товары и технологии капиталистов, сделавшись для них новым большим рынком сбыта и поставляя им свое сырье, вроде древесины и нефти. Мы даже предоставим им новые выгодные концессии на своей территории, главное, чтобы они прямо сейчас не чувствовали от нас угрозу, дав нам время для развития.

Внимательно выслушав меня, Меер проговорил:

— Иными словами, Вячеслав Рудольфович, как я понимаю, вы предлагаете нам замаскироваться внешне, но усилить противодействие капиталистическим державам тайными методами?

— Именно так, товарищ Москвин! И надежды тут я возлагаю, прежде всего, именно на вас и на ваш отдел ИНО, который теперь, получив все ресурсы Коминтерна, станет полноценной и очень мощной специальной службой разведки и тайных операций, не чем не хуже аналогичных служб, имеющихся у наших противников. И, я очень надеюсь, что вы организуете эту новую секретную внешнеполитическую службу даже гораздо лучше и эффективнее, чем у тех же англичан.

Напоследок я задал Трилиссеру вопрос, что же случилось с тем нашим не очень удачливым киллером, который не смог убить Гитлера с первого раза? На что Меер лаконично ответил, что он был ликвидирован другим сотрудником ИНО в тюремном лазарете, куда покушавшегося на фюрера поместили после ранения в перестрелке с охраной Адольфа и последовавшего ареста, произведенного немецкой полицией. Я понимал, что жестоко, конечно, поступили советские разведчики со своим же сотрудником, но, как говориться, люди Трилиссера обрубили концы. Тут ничего не попишешь, да и придраться не к чему. Служба такая в разведке суровая.

Я, хоть и прослужил в прошлой жизни всего лишь в уголовном розыске, но специфику работы разведчиков неплохо понимал. Потому что и в угрозыске существует своя собственная разведка, которая выявляет тайные замыслы криминала, располагая не только агентами, внедренными в банды под прикрытием, но и сетью информаторов из среды криминального мира. Поэтому мне было вполне понятно, что если оставить киллера, который слишком много знает, в живых, не ликвидировав его вовремя после провала, то вся агентурная сеть может пострадать. Ведь любого человека можно «расколоть» пытками.

Когда разведчик идет на подобное задание, готовя покушение на кого-то, то всегда понимает, насколько серьезен риск погибнуть или от рук врагов, или от рук своих. Так что ругать начальника ИНО я не стал. Тем более, что ликвидированный так и не успел выдать немцам ни пароли, ни явки, ни даже то, что работал на советскую разведку. Он до самого конца отрабатывал свою легенду, прикидывался одиночкой еврейского происхождения, который стрелял в Гитлера по причине личной неприязни, не разделяя его расовую теорию. И я, разумеется, приказал наградить этого сотрудника посмертно, а семье выплатить компенсацию.

Когда Трилиссер, окрыленный блестящими перспективами развития своего отдела, готового вскоре превратиться в отдельную мощную структуру внешней разведки, возможно, даже более сильную, чем знаменитая английская МИ-6, секретная разведслужба Великобритании, созданная в 1909 году не только для узких разведывательно-диверсионных задач, а ради влияния на всю мировую политику с помощью тайных операций по всему миру в интересах английского правительства, удалился, пообещав в самое ближайшее время подготовить предложения по конкретной деятельности ИНО уже на базе Коминтерна, который, конечно, сначала следовало хорошенько зачистить от троцкистов и бухаринцев, в мой кабинет явился Николай Ежов. Поздоровавшись, этот маленький человечек в одежде из кожи нерешительно замялся в дверях, пока я после некоторой паузы жестом не пригласил его сесть напротив в кресло для посетителей. А в это время я внимательно рассматривал Ежова. На вид абсолютно ничего не указывало на его скрытые наклонности настоящего кровавого маньяка.

Маленький и тщедушный, с угодливой физиономией, на которой бегали хитренькие карие глазенки и играла дежурная улыбочка, Николай, кажется, не мог представлять опасность ни для кого. Но, я прекрасно знал, насколько же это впечатление обманчиво! Прямо напротив меня находился будущий ликвидатор множества советских людей, тот самый организатор самых массовых репрессий за всю историю СССР. И было трудно представить, что пресловутый «большой террор», названный еще и «ежовщиной», был делом рук этого самого Николая Ежова!

Вот только, так все сложилось в той истории, которую я знал до своего попадания сюда. А сейчас уже от меня зависит, как войдет этот человек в мою теперешнюю измененную историю, которую в последнее время вовсю изменяю я сам. Ведь это именно я сделался главным начальником этого партийного функционера из ЦК, а значит, несу ответственность и за его деятельность. Правда, я не мог не учитывать, что и тут Ежов уже успел себя показать. Получив назначение в ОГПУ куратором по партийной линии, он сразу же умудрился парализовать работу всей нашей организации. И Ежов, разумеется, понимал, что я хорошо запомнил эту его выходку, да еще и совершенную им во время начала мятежа троцкистов. Помнил Николай и последовавший строгий выговор, который я ему сделал при заседателях Политбюро. И потому он, конечно, чувствовал себя в моем кабинете очень неловко, зная, что отделался в тот раз за свою провинность еще очень даже легко.

И это обстоятельство, разумеется, являлось отличным крючком, чтобы держать его, что называется, за жабры. Впрочем, сотрудник, который прекрасно понимает, что серьезно напортачил, испытывая вину за содеянное, становится зависимым от воли начальника. Собственно, что мне и было нужно. Ведь на должность своего главного пропагандиста мне сейчас очень требовался человек, который будет проводить в массы мою волю. А Ежов, похоже, вполне мог добиться успехов на этом поприще. И потому я сказал ему:

— Что ж, не буду тянуть. Перейду, пожалуй, сразу к делу. Вызвал я вас по поводу перевода на другую работу. Есть мнение, что вы, как опытный работник из секретариата ЦК, сможете возглавить газету «Правда».

На лице у Николая читалось удивление. Он-то, наверняка, думал, что я вызывал его разбираться с тем самым инцидентом, за который он схлопотал выговор. А тут, вместо разбора полетов, Менжинский еще и повышение предлагает! Ведь знал, подлец, что место главреда «Правды» весьма перспективное. Не зря же его занимал до этого сам Бухарин! И Ежов таращился на меня, не понимая, что и сказать, еще даже и не осознав в полной мере, насколько ему повезло. А я, отметив про себя, что от него разит перегаром, продолжал:

— Я надеюсь, что вы уже сделали выводы из своих прежних ошибок? Например, я настоятельно рекомендую вам бросить пить. Учтите, что партия сейчас дает вам последний шанс исправиться. Руководству страны очень важно быстро наладить через прессу оперативное обличение троцкистов и сепаратистов. Да и вообще, нам необходимо организовать не теоретизирование в печати, которое так любил прежний главред Бухарин, ныне арестованный, а быстрое информирование советских граждан через центральную газету о политике партии и о строительстве социализма, сочетая эти темы с объективной критикой имеющихся недостатков в обществе и на производстве, таким образом, чтобы «Правда» сделалась не формализованной газетой, а реально отражающей заботы и потребности страны. Нам нужна сейчас не беззубая пресса, а настоящая «четвертая власть», которая будет не только выявлять все общественные проблемы, но и помогать решать их вместе с исполнительными, законодательными и судебными властями. И, если у вас получится хорошо поставить дело в нашей главной газете, то я буду через некоторое время рекомендовать вашу кандидатуру еще и на должность заведующего Агитационно-пропагандистским отделом ЦК ВКП(б) вместо товарища Криницкого.

Тут Ежов не растерялся, выпалив:

— Большое спасибо за доверие, товарищ Менжинский! Постараюсь оправдать всеми силами! А пить брошу непременно! Прямо сегодня и брошу! Это я от тоски, потому что вину свою полностью осознал, что допустил я большую ошибку, проявив тогда непростительное самоуправство…

Я перебил:

— Ладно, товарищ Ежов. Забудем пока о том досадном недоразумении. А сейчас лучше расскажите мне свое видение улучшения работы редакции. Я надеюсь, что, работая в ЦК с документами, вы имели возможность составить собственное мнение о нашей пропаганде и об информировании населения через печать.

Николай явно воодушевился, вполне искренне поделившись своими мыслями по этому поводу:

— Да, товарищ Менжинский, я понимаю, что газета «Правда» должна стать главным инструментом не только пропаганды и информирования, но и партийного контроля. Необходимо обличение не только врагов, но и наших нерадивых работников через печатное слово! Причем, главная газета, по моему мнению, должна стать такой интересной, чтобы людям по всей стране хотелось ее читать, вкусной в плане материалов, а не такой, вроде подошвы от сапога, какой сделал ее Бухарин. И одновременно нам, разумеется, нужно развивать централизацию системы нашей пропаганды, чтобы не допускать разночтения с печатью на местах. Потому что местная печать часто пишет совсем не то, что требует момент. Они там больше о своих местечковых проблемках пишут, а надо бы и о самом главном никогда не забывать. И я считаю, что партия должна полностью подчинить аппарат прессы своим задачам. А то местные органы на себя власть над прессой перетягивать пытаются. Сейчас у нас газеты повсюду контролируются не только партийными комитетами, а еще и разными ненужными бюрократами, вроде местных агитационных отделов и отделов печати. А я считаю, что должен быть единый контроль из центра со стороны партии, остальное же только помешает работе наших журналистов. Ведь, если мы хотим добиться объективности освещения событий и увеличить влияние прессы, как органа власти, то журналисты на местах не должны зависеть от местных начальников. Каждый советский журналист должен стать в определенном смысле ревизором из Москвы, который осуществляет по заданию центра надзор за местными властями. И, если сможем выстроить такую систему из независимых журналистов, подчиняющихся только редакции нашей центральной газеты, то и на местах быстро порядок наведем посредством печатного слова. Вот, что я думаю.

— А если еще каждый журналист станет сотрудничать с ОГПУ, одновременно пользуясь нашей «крышей», то хуже точно не будет, — в тон ему проговорил я. И добавил:

— Поздравляю с новым назначением, товарищ Ежов!

Желтоватая кожа на лице Николая даже покраснела на щеках от радости. А я взял и огорошил его еще больше:

— Только учтите, что для более глубокого распространения нашей коммунистической идеологии в народ, надо будет задействовать ради усиления агитации все рычаги. И церковь тоже.

Краска сошла с лица Николая. И он даже абсолютно побледнел, несмотря на обычную легкую желтизну своего кожного покрова, сказав, слегка заикаясь от стресса:

— Но-о, кка-как эт-то? Мы-ы же-е аттте-исты!

Пришлось объяснять:

— Мы с вами, действительно, атеисты, товарищ Ежов. И большинство коммунистов тоже атеисты, конечно. Но, есть среди наших товарищей по партии и такие, кто внутри себя верит в Христа или в Магомета, или в Машиаха, или в Будду! И вы сами, наверняка, встречали немало подобных товарищей, которые на партсобраниях впереди всех лезут в атеисты, а со страху на фронте молятся, или даже вечером у себя в спальне украдкой молитвы читают. А уж в нашем простом народе, который еще не стал таким сознательным строителем коммунизма, как просвещенные члены партии, а остается пока простым тружеником, тяга к религии присутствует очень даже сильная.

— Но, ведь товарищ Ленин называл религию опиумом для народа! — возразил Ежов, взяв себя в руки.

На что я сказал:

— Вот именно! И потому надо сейчас воспользоваться этим свойством религиозности, чтобы перетянуть на свою сторону всех колеблющихся! Ибо из-за действий мятежников сейчас в опасности дело всей нашей революции! И Троцкий не думает останавливаться! Он рассчитывает перетянуть к себе народные массы колеблющихся и бывших. Но, мы нанесем чудовищный идеологический удар по его планам, если официально объявим реабилитацию церкви. Вот только в наших храмах отныне будут проповедовать совсем не те попы, что раньше, а наше новое красное духовенство под кураторством ОГПУ!

— И что же они станут проповедовать? — спросил Ежов, вытаращившись на меня от удивления.

— Как что? Станут проповедовать, например, что Иисус Христос был самым первым борцом за права трудящихся! Он же говорил, что все равны и обязаны любить ближних, значит, имел в виду наши принципы, что человек человеку друг, товарищ и брат! Ну, и все остальные религии тоже перепишем в том же духе в интересах трудового народа и коммунистической агитации.

— Ах, вот оно что! И как же это я сам до подобного не додумался! — воскликнул Ежов. Выглядевший потрясенным моими откровениями, он добавил:

— Так это же у нас мощнейший агитационный инструмент получится вместо церкви!

— Вот именно! И нечего больше здания церковные ломать! Раз достались они нам в наследство от царизма, значит, надо с умом использовать этот ресурс, а не разбрасываться им! А свой атеизм мы и без того уже хорошо продемонстрировали за эти годы всему миру. Но, народ за десять лет полностью не изменить. Неграмотных у нас еще тьма тьмущая. Тут на поколения вперед работы для педагогов и пропагандистов. А из малообразованных людей религиозность быстро не вытравить, как ни старайся. Потому что все это замешано на традициях глубинного народа, уходящих корнями в глубины веков. Внешне религиозные люди смирятся с гонениями на веру, но внутри станут власть ненавидеть и подтачивать, ища пути для сотрудничества с нашими врагами. Что они, кстати, все эти десять лет и делают. Ведь людям такого сорта обязательно нужна простая и понятная вера, которая является для них духовной опорой в жизни, определяя то, что хорошо, и то, что плохо. И вот именно им и нужно доступным языком объяснять, что Христос наш, красный, а не белый! И, поскольку они уважают только авторитет священников и молитв в храмах, значит, пусть будут наши, красные, и храмы, и священники, и молитвы! — развил я мысль.

Как только Ежов покинул мой кабинет, направившись прямиком в редакцию «Правды», чтобы принять там дела, заручившись мандатом с моей подписью и с печатью, мне принесли отчет отдела ИНФО по текущему положению. Военные действия набирали обороты. Шло сражение за Саранск. Формировались фронты. Троцкий впервые в этом вооруженном конфликте применил танки, поставленные в строй из тех, которые находились в ремонте на заводе «Красное Сормово». Правда, эти машины были устаревшими, на основе «Рено FT17», но все-таки броня.

Вместе с броневиками, имеющимися у троцкистов, старые танки пытались теснить конницу, брошенную на защиту города с этого направления. Стараясь сдержать натиск, наши кавалеристы понесли потери. Но, организационные усилия Шапошникова и всего штаба РККА, укрепленного в кадровом отношении опытными военспецами, позволили этим маневром выиграть время, чтобы организовать в кратчайший срок доставку артиллерии к линии фронта. И потому танковый прорыв к Саранску отрядов троцкистов был все же остановлен в сорока километрах к северу от города возле села Пеля-Хованская.

Там на берегу речки Пелька состоялось серьезное встречное сражение с бронегруппой противника остатков конницы, защищавшей город, рабочих отрядов ополченцев Саранска и артиллеристов. Бронегруппу мятежников поддерживали отряды красногвардейской пехотой, которой Троцкий придал видимость механизированной, экспроприировав для этой цели гражданские импортные грузовики разных марок, на которые установили пулеметы и прикрутили по бортам и спереди листы противопульной брони, пытаясь быстренько соорудить некое подобие бронетранспортеров. Впрочем, половина машин этой импровизированной ударной бронегруппы мятежников застряла в снегу на нечищеных дорогах, что и сыграло роль в отражении этого вражеского натиска нашей артиллерией, подоспевшей весьма вовремя и развернувшей свои батареи на высотах.

Одновременно войска, направленные Шапошниковым к Саранску и прибывшие эшелонами из Северо-Кавказского военного округа под командованием командарма Ивана Панфиловича Белова, успешно выдержали удар кавалерии Шмидта к востоку от города. Белов был опытным военачальником. Начав военную службу еще в 1913 году по призыву, при царе он дослужился до унтер-офицера. В Гражданскую он проявил себя наведением порядка в Туркестане, в Семиречье Казахстана и в Бухаре, а также участием в подавлении мятежа в Кронштадте. В войсках его уважали за решительность и смекалистость, которые сочетались в нем с обостренным чувством справедливости. Бойцы пересказывали друг другу истории, как Белов всегда справедливо поступал с пленными, запрещая расстреливать их и прощая тех, кто переходил на сторону красных.

И на этот раз командарм действовал весьма решительно. Он повел войска в бой прямо с вокзала. Пехотные маршевые колонны вступили в сражение с передовыми отрядами кавалерии мятежников в трех десятках километров к северо-востоку от Саранска у села Большое Маресево. Потерь избежать не удалось, но, вовремя заняв высоту у дороги, атаку кавалеристов все-таки удалось отбить. И потому можно было с уверенностью сказать, что в Саранск враги с наскока войти не смогли. Более того, грамотное и быстро организованное сопротивление не позволило красногвардейцам из Нижнего Новгорода и конникам Шмидта встретиться и соединиться в Саранске. Противник был отброшен на двух направлениях, но пока не разгромлен. Впрочем, это позволило командарму Белову выиграть время, чтобы сформировать рубежи обороны вокруг города.

По Троцкому мне шли донесения, что в своем мятежном правительстве он выпустил политическую директиву для внутреннего использования, в которой указывал, что в сложившихся условиях пытаться строить социализм дальше бесполезно и бессмысленно. Потому что на тех территориях, которые оказались в распоряжении троцкистов, крестьяне составляли более восьмидесяти процентов населения. А крестьяне, как считал Троцкий, — это совсем не та народная масса, которая способна продолжать эффективное социалистическое строительство, да еще и на ограниченной территории.

С другой стороны, Троцкий понимал, что и эффективную коллективизацию произвести для такой крестьянской массы ему не удастся. В сложившихся для троцкистов условиях такая попытка лишь вызовет народное недовольство. Потому Троцкий пока решил не совершать резких движений в общественном переустройстве. Отложив все социальные преобразования на потом, он, прикрывшись лозунгами беспощадной борьбы с чекистами-узурпаторами, ввел в Поволжье военный коммунизм и сосредоточился исключительно на военном строительстве, укрепляя оборону уже занятых рубежей и объявив срочный призыв крестьян в свою армию.

Одновременно в докладе ИНФО отмечалось, что поступали многочисленные сообщения, что в Сибири Эйхе уже начал варварскую коллективизацию. Он пытался действовать в сталинском стиле, разделяя крестьянское сословие на бедных и кулаков, объявив, выступая в Новосибирске, о беспощадном раскулачивании последних, он называл их «деревенскими ростовщиками» и «паразитами на теле крестьянства», хотя, на самом деле, призывал бороться с теми сельскими тружениками, которые были успешными в своем деле, с помощью тех, которые мало что смыслили в организации производства и сбыта сельской продукции, оставаясь в положении батраков во многом в силу ограниченности собственных умений извлекать из земли урожай, а из урожая получать прибыль. Ведь налаженные зажиточные крестьянские хозяйства как раз умели делать и то, и другое. Эти семьи просто отличались большим трудолюбием, умением считать затраты на производство и планировать прибыток. В таких трудолюбивых сельских семьях всегда заводили много детей. И появлению малышей родители искренне радовались, поскольку каждый ребенок уже с малолетства начинал помогать в нелегкой деревенской работе. И десяток детей вовсе не были для таких семей редкостью. Работая все вместе от зари до зари, эта прослойка и тянула на себе сельское хозяйство страны.

Вот только Эйхе этого понимать не желал. Сделав ставку на деревенскую бедноту, он приказал немедленно раскулачить все подобные хозяйства, имеющие, как правило, и достаточное количество пахотной земли, и свой инвентарь, и даже скотину в немалом количестве. Потому в Сибири начался массовый грабеж зажиточных крестьянских семей и переселение обобранных до нитки на новые места, где из них в приказном порядке формировали колхозы. Причем, под раздачу попадали не только действительно богатые и преуспевающие крестьяне, но и обыкновенные середняки, которые, что называется, мозолили глаза комитетам бедноты просто, например, своей аккуратностью, которой бедняки, любящие не столько работать, сколько пить горячительное, совсем не отличались. Да и ни один бедняк тоже не был застрахован от беспредела комбедов, которые стали властью на селе. Из личной неприязни или из простой зависти члены комбедов могли объявить кулаком любого сельчанина, отправив строить новый колхоз на нераспаханных и неплодородных землях вместе с другими подвергшимися раскулачиванию. И эта коллективизация по Эйхе, разумеется, обрекала множество людей не только на лишения, но и на голодную смерть.

Поскольку долгая и изнурительная гражданская война с Поволжьем и с Сибирью в мои планы не входила, я решил тоже поступить по-сталински, взяв на вооружение сталинский принцип, что если нет человека, то нет и проблемы. А, поскольку все основные проблемы этого противостояния исходили от лидеров мятежников, то, ликвидировав их, я бы избавился и от самой природы этого конфликта. Ведь причина конфликта состояла в том, что из-за своих непомерных политических амбиций эти деятели утратили адекватное восприятие реальности.

И, если Троцким двигало желание не только снова заполучить власть в свои руки, но и отомстить обидчикам, устроившим на него гонения, то Эйхе действовал против всех, использовав троцкистский мятеж в качестве прикрытия для своего собственного мятежа, чтобы под шумок заполучить в личное пользование всю Сибирь. Вероятно, он рассчитывал, что пока Москва разберется с троцкистами, потратив на это значительные ресурсы, сил, чтобы снова брать Сибирь военным путем, у центра уже не останется и, следовательно, можно будет выторговать для себя если и не полную независимость, то, по крайней мере, достаточно широкую некоторую автономию.

В любом случае, и Троцкий, и Эйхе демонстрировали явную переоценку своих собственных сил и недооценку ресурсов центральной власти. И оба они, конечно, тут же были объявлены Политбюро врагами народа. Как только Ежов выпустил газету «Правда» нового содержания, переосмысленного сообразно текущей политической ситуации и сдобренную моими рекомендациями, так и обрушилась на головы мятежников с невиданной силой информационная лавина народного гнева. Именно мятежники теперь объявлялись виновными во всех неудачах Советского Союза, в хищении огромных средств из государственной казны и в саботаже социалистического строительства путем подмены понятий.

И тут, кроме прочего, на Троцкого Ежов повесил вину за уничтожение церкви. А Эйхе был уличен в антинародной коллективизации. Мятежников клеймили и обвиняли во всех тяжких грехах следом за прессой на митингах, организованных парткомами во всех трудовых коллективах по всей стране. И простые люди были преисполнены решительностью растоптать внутренних врагов. Ну, а против большинства населения переть очень трудно даже «демонам революции», вроде Троцкого.

В это самое время охотницы за головами, которых подготовила Эльза, уже отправились на охоту. В отряд ликвидаторов моя секретарша подобрала самых отчаянных женщин из ОГПУ. Например, под псевдонимом «Рыжая медянка» скрывалась Варвара Сергеевна Прокопенко, тридцатилетняя незамужняя и бездетная уроженка Крыма, которая в Гражданскую числилась одной из помощниц знаменитой Землячки, более всего прославившейся размахом красного террора, который эта Розаилия Самуиловна Залкинд, как звали Землячку на самом деле, устроила пленным белогвардейцам. Причем, никакой необходимости в этих казнях не имелось. Ведь белые уже и без того сдались к тому моменту на милость красных. Только вот, они не ожидали, что милость секретаря Крымского обкома Землячки окажется настолько кровавой.

Что же касается Варвары Прокопенко, то она по поручению Землячки контролировала приведение в исполнение ее распоряжений, присутствуя на местах тех самых крымских репрессий. И не только присутствуя, а и участвуя непосредственно в расстрелах. По свидетельству ее сослуживцев, стреляла она в белогвардейцев с большим азартом, до тех пор, пока у нее не кончались патроны. Так она мстила за родителей, которые погибли, попав под белый террор врангелевцев за поддержку красных партизан, в отряде которых тогда сражалась Варвара, занявшая потом, с приходом красных в Крым, должность уполномоченной Особого отдела 46-й дивизии Южфронта и присланной на подмогу Землячке Реввоентрибуналом. После окончания гражданской войны Прокопенко получила должность сначала в ЧК, а потом и в ОГПУ. И остальные исполнительницы, которых подобрала Эльза, были не хуже.

Я был свидетелем того, как Эльза в последний раз инструктировала диверсанток, которые перед выходом на задание приходили к ней в приемную по одной. По условиям конспирации они не должны были знать друг о друге. Ведь если одна из них будет схвачена, то она не сможет выдать остальных даже под любыми пытками, поскольку просто не знает об их существовании. Враги смогут выведать лишь то, что убийцу подослали Эльза и Менжинский. Но, троцкисты и без того объявили меня виновным во всех бедах, а мою секретаршу тоже не пожалеют, если доберутся до нее. Они уже заочно приговорили нас к смерти. И мы это хорошо знали, так что не боялись разоблачения. Потому я не опасался, что Троцкий сможет получить информацию о том, что я устроил на него охоту. Но, я все-таки надеялся, что он узнает об этом только перед самой смертью и то лишь на тот короткий миг, когда будет умирать от руки одной из моих охотниц. И потому я не удивлялся, как Эльза на последнем инструктаже говорила каждой из девушек, выбранных в охотницы:

— Самое лучшее, что все мы, женщины-чекистки, должны стремиться сделать для борьбы с мятежом Троцкого — это ликвидировать его, как главного виновника гибели наших боевых подруг, убитых троцкистами в Горках и в Нижнем Новгороде. Да, мы не быстро готовим месть. Но, она обязательно свершится. Наша месть — это блюдо, которое подают холодным. И подручные Троцкого обязательно заплатят за все свои преступления. Но, первым должен заплатить он сам. И именно вам выпала честь взять с него плату за преступления. Троцкий должен заплатить за свои злодеяния собственной жизнью. А его смерть от руки чекистки прибавит страху его сторонникам. У вас есть преимущество в скрытности, поскольку женщин всегда подозревают гораздо меньше. Вы отправитесь в Нижний Новгород под надежной легендой, исключающей подозрения. И попытаетесь убить врага в его логове. Приложите для этого все возможные старания и помните, что, ликвидировав Троцкого, вы избавите нашу страну от новой гражданской войны и спасете многие тысячи жизней, которые этот демон готов бросить в топку конфликта с центральной властью.

Присутствуя в этот момент в помещении, я внимательно смотрел на Эльзу, которая уверенно произносила свою речь перед одной из женщин, Варварой, собравшейся пойти на смерть под кодовым именем Рыжая Медянка. При этом, Эльза говорила искренне и с такой неподдельной ненавистью к врагам, что мороз проходил по коже даже у меня. А исполнительница внимательно слушала свою наставницу. Ведь все чекистки знали о том, в каких тайных операциях участвовала Эльза. Для каждой из отряда убийц она являлась примером и олицетворением беспощадной революционной справедливости, в пламени которой безжалостно сгорали человеческие жизни.

Я понимал, что для людей, подобных Эльзе и Варваре, жизнь отдельного человека ничто, если она отдана за грядущее счастье миллионов строителей коммунизма. И, веря в революционные идеалы, исполнительницы готовы были рисковать собой без всяких сомнений, словно камикадзе Японии или какие-нибудь шахидки Халифата, хоть, официального собирательного названия у наших потенциальных смертниц и не имелось. Но, это не мешало каждой из них хорошо понимать, за что и почему она идет на столь рискованное дело, в конце которого вероятность погибнуть чрезвычайно высока. Ведь собственная жизнь в их собственных глазах значила меньше, чем дело революции. И, если Троцкий покушался на эту их святыню, извратив ее, значит, его надлежало ликвидировать любыми методами, не жалея себя. Так они рассуждали.

Кодовое имя Коричневая Кобра носила еще одна бывшая красная партизанка, ставшая сотрудницей ОГПУ. Дочь купца Валентина Черемухина была женой царского офицера, который сразу после революции перешел на сторону красных. Собрав партизанский отряд, он объявил себя командиром, а свою жену назначил комиссаром. И вместе они занимались экспроприацией и борьбой с белыми отрядами в том самом Поволжье, куда сейчас и направлялась Валентина, чтобы ликвидировать Троцкого. В сущности, в Гражданскую не было большой редкостью, что женщины шли сражаться наравне с мужчинами. Причем, таких женщин оказалось немало по обе стороны баррикад. Но далеко не каждая из них обладала качествами, позволяющими возглавить отряд, если он лишился командира. Валентине это удалось, когда ее мужа убила белогвардейская пуля.

Бойцы уважали Валентину, потому избрали ее своим командиром и охотно подчинялись. Тем более, что вдова бывшего командира отряда не только умела распоряжаться, но и сама ходила в атаки, метко стреляя во врагов революции, с которыми она не церемонилась. Если ей нужно было выведать что-то у пленного белогвардейца, Валентина, обычно, отдавала приказ привязать его к хвосту лошади и тащить по земле до тех пор, пока не заговорит. А если все-таки молчал слишком долго, то она останавливала лошадь и лично подходила к нему, пуская в ход острую шашку в качестве стимула к развязыванию языка. Будучи уроженкой Нижнего Новгорода, эта женщина тридцати двух лет от роду прекрасно знала, какими путями можно подобраться к Троцкому.

Под кодовым именем Черная Гюрза скрывалась Ребекка Абрамовна Мазель, дочь торговца из Одессы, которой как раз в январе исполнился тридцать один год. Это была опытная революционерка, которая занималась революционной пропагандой с самого детства, еще будучи маленькой девочкой, она уже раздавала листовки с призывами к революционной борьбе в 1905 году. А повзрослев и выйдя замуж за революционера, она вступила в РСДРП, занимаясь подготовкой революции в эмиграции. Вернувшись из Европы на корабле, перед Февральской революцией она очутилась в Мурманске, где и встретила все революционные события.

К тому моменту муж Ребекки скончался от туберкулеза, и она осталась одна с двухлетним сынишкой, что не мешало ей, предоставив ребенка заботам няни, работать в Мурманском совете секретаршей у Алексея Юрьева, который, как вскоре выяснилось, оказался предателем, пригласив англичан якобы для противодействия белофиннам и немцам. До революции Юрьев с 1908 проживал в эмиграции в Нью-Йорке, где сотрудничал в социал-демократической газете «Новый мир» вместе с Троцким.

Юрьев обставил свое решение прибегнуть к помощи англичан заботой об организации обороны портового города с его складами, переполненными вооружениями, и со стратегической железной дорогой, для охраны которой у местного совета не имелось вооруженной силы. Мотивируя этими соображениями, Юрьев проинформировав 1 марта 1918 года Совет народных комиссаров о предложении английского контр-адмирала Томаса Кемпа, который обещал организовать оборону Мурманской железной дороги от немцев и бело-финнов с помощью британского контингента. И народный комиссар по иностранным делам Лев Троцкий распорядился это предложение принять, фактически сдав интервентам Русский Север без всякого сопротивления.

Уже в тот момент Ребекка поняла, что Троцкий является вредителем и шпионом Запада, внедрившимся в Советское правительство. Поняла она и то, что предатель и ее непосредственный начальник Алексей Юрьев. А потому Ребекка решила бежать из Мурманска. Юрьев же, получив распоряжение Троцкого, немедленно заключил договор с британцами, согласившись 2 марта 1918 года на их условия, что командование в Мурманске отныне станет осуществляться тремя лицами, среди которых лишь один представитель будет от советской власти, а два оставшихся места займут англичанин и француз, которые и будут руководить обороной и снабжением. И уже 6 марта в порт Мурманска прибыл британский крейсер «Глори», высадив первый десант, а через неделю к первым десантникам добавились другие с подошедшего крейсера «Кокрейн». Чуть позже, 18-го числа того же месяца, в Мурманск пришел и французский крейсер «Адмирал Об». Союзники царской армии по Антанте оккупировали Мурманск, но Юрьев успешно продолжал председательствовать в местном совете и при интервентах. И лишь через несколько месяцев, 2 июля 1918 года, в газете «Известия ВЦИК» было опубликовано, что председатель Мурманского Совдепа Юрьев перешел на сторону англо-французских интервентов, а потому объявлен врагом народа. Лишенный власти интервентами, он к началу 1920 года оказался в Архангельске, где его арестовали и приговорили к расстрелу за сдачу Мурманска врагам.

Судьба Ребекки, попробовавшей сбежать из Мурманска по железной дороге, тоже сложилась не лучшим образом. Поезд, в котором она находилась, подвергся нападению отряда белофиннов. И в перестрелке шальная пуля убила ее маленького сынишку. А самой Ребекке вместе с другими пассажирами разгромленного поезда пришлось спасаться, убегая по лесу, в котором беженцев по счастливой случайности спасли красные партизаны. Узнав, что Ребекка является большевичкой и сбежала от предателя Юрьева, командир отряда приблизил ее к себе. Так она и сделалась красной партизанкой, имеющей личные счеты к Троцкому, который, поддержав своего ставленника Юрьева в Мурманске, явился причиной ее горя. Позднее, уже служа в ОГПУ, она вынашивала планы мести. А тут и официальный повод нашелся. Потому Ребекка отправлялась на дело с энтузиазмом.

Самой старшей в отряде охотниц по возрасту оказалась сорокалетняя блондинка Галина Григорьевна Никифорова, дочь отставного русского офицера, родившаяся в Кстово, маленьком городке рядом с Нижним Новгородом. К революционерам она примкнула еще в детстве, учась в женской гимназии. За годы борьбы с угнетателями она завоевала себе определенную известность в революционных кругах участием в террористических актах и в вооруженном сопротивлении властям на баррикадах 1905 года. Ее старшие братья были казнены, а она, отправленная в ссылку, сбежала за границу, где не просто занималась партийной работой, а окончила военные курсы для женщин в Париже. Там она прошла подготовку молодого бойца, научилась отменно стрелять и вполне профессионально освоила взрывное дело. Вернувшись в Россию сразу после Февральской революции, Галина активно участвовала в революционных событиях. Боевой отряд, который она возглавила, помог большевикам захватить власть в Харькове и достойно сражался с петлюровцами, с махновцами и с прочими врагами революции. После окончания Гражданской Галину взяли в ЧК. И теперь она носила кодовое имя Белая Гадюка, отправляясь на охоту за Троцким.

Все четыре женщины, отправленные Эльзой с заданием ликвидировать Лейбу Бронштейна, были хороши в своем деле. За каждой из них через годы тянулся длинный хвост из трупов. Каждая хорошо умела стрелять, а также грамотно обращаться с взрывчатыми веществами и с ядами. И ни одна из них не ведала страха. Напротив, все они рассматривали свое секретное поручение, данное им самым высоким руководством ОГПУ, как большую честь, подразумевающую безоговорочное признание их революционных заслуг. Ведь такое важное задание могут поручить лишь лучшим из лучших!

В их глазах убийство Льва Троцкого выглядело вполне оправданной акцией. Они понимали, что лучше уничтожить одного человека, чем допустить многочисленные жертвы, на которые Троцкий готов пойти, развязав новую кровавую гражданскую войну во имя своих амбиций. А убить человека для каждой из этих четырех женщин, подобранных Эльзой в отряд охотниц, особого труда не составляло, поскольку у каждой имелся большой опыт в подобных делах. И мы, разумеется, надеялись на успех этой четверки убийц, каждая из которых должна подобраться к Троцкому, следуя своим собственным особым путем. Ведь у каждой из них не только легенды, но и собственные любимые методы причинения смерти были разными.

Пытаясь заново строить советское общество, я помнил о том, что все это построение новой лучшей жизни зависит не только от решений руководителей, но, гораздо больше от того, как эти решения станут исполняться самими гражданами СССР. Так уж получилось, что, попав в 1928 год и сразу же оказавшись на высокой должности, я сделал пока не слишком много наблюдений о жизни простых людей. Но и те общественные проявления, которые я видел из отчетов и с чем сталкивался в ежедневной повседневности, свидетельствовали о том, что в эти времена москвичи, вопреки стереотипам из двадцать первого века, вовсе не были намного проще в общении и дружелюбнее друг к другу.

Напротив, в столичном обществе, пережившем революцию десять лет назад, присутствовало такое явление, как классовая ненависть и нетерпимость. Пролетарии завидовали новым буржуям НЭПа и ненавидели их за успешность. Одновременно простой народ ненавидел и появившуюся к концу двадцатых годов социальную прослойку советских бюрократов с их новенькими служебными автомобилями иностранных марок и с женами, а то и любовницами, разодетыми по европейской моде, которые на этих автомобилях колесили по Москве за покупками, в рестораны и театры, когда обычные труженики еле сводили концы с концами.

Сами же пролетарии отнюдь не казались святыми и честными гражданами, не гнушаясь подворовывать с тех же предприятий, на которых работали. Такие работники думали примерно так: «Раз объявлено, что все теперь народное, значит, оно и мое собственное. Следовательно, я вполне могу взять себе что-то по мелочи, не испытывая от этого ни малейших угрызений совести. Ведь общему делу строительства коммунизма та мелочь, которую я прихвачу, никак не помешает, а мне будет польза». И, к сожалению, подобным образом рассуждало большинство обычных рабочих не из активистов, повсеместно практикуя мелкое воровство с заводов и фабрик, которое в масштабах страны наносило немалый урон.

Наблюдая подобное поведение «несунов» по донесениям с мест, я отлично понимал, почему Сталин старался вводить на предприятиях железную дисциплину. Ведь до высокой моральной планки строителя коммунизма, который будет думать о благе страны больше, чем о своей личной выгоде, было еще очень далеко. И, чтобы эту моральную планку поднимать, начальникам предстояло начинать с себя, поскольку они являлись примером для подчиненных. А большинство из них даже и не задумывались о собственном поведении, о том, что они сами постоянно дискредитируют те идеи всеобщего равенства и братства, которые декларируют народу.

Да и многие другие критерии общества пока совсем не соответствовали социалистическим идеалам. Например, уровень образования оставался удручающе низким. А преступность процветала. Хотя меры, принятые мной, уже давали результаты. Например, круглосуточное дежурство милиции и дружинников на столичных улицах позволило значительно сократить преступность во второй половине января, даже несмотря на троцкистский мятеж, который в Москве, к счастью, удалось предотвратить.

НЭП тоже, конечно, способствовал негативным общественным проявлениям. Если банды разного рода отморозков, желающих пограбить богатеньких и занимающиеся банальным уличным гоп-стопом или рэкетом, постепенно уничтожались усилиями милиции и ОГПУ, то иные преступные пороки, замешанные на деньгах, пока еще процветали во всех районах большого города. В Москве конца двадцатых успешно действовали подпольные притоны, бордели и казино. Бесчинствовали разного рода аферисты и мошенники. Свирепствовали карманники. И кроме того, разумеется, имелась многочисленная братия самых обыкновенных городских наркоманов и алкоголиков.

С другой стороны, немало появилось и энтузиастов, настоящих строителей нового мира: честных парторгов, комсомольцев с пламенными сердцами, готовых к самопожертвованию ради блага других, ударников труда, которые не приворовывали со своей работы, а любили ее, бережно относясь к рабочим инструментам и материалам. Подрастало поколение пионеров, воспитываемых на революционных идеалах. Из вузов выпускались новые инженеры и другие специалисты советской формации. А педагоги по всей стране ежедневно боролись с неграмотностью. Но, человеческую природу изменить было очень трудно. Хотя, конечно, некоторые успехи в плане воспитания людей нового образца: трудолюбивых, честных и самоотверженных, все-таки имелись.

Вот только я думал о том, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы эта новая нарождающаяся формация строителей социализма погибла на войне. А ведь в моей прошлой жизни так и произошло, когда именно то самое поколение энтузиастов первых пятилеток и пионеров тридцатых годов погибло почти полностью в горниле Великой Отечественной. И я не собирался допускать подобного развития событий ни в коем случае. Поскольку считал, что именно огромные людские потери стали самой главной причиной развала Советского Союза.

Отложенной на годы причиной, но выстрелившей со всей мощью именно тогда, когда старое поколение искренних строителей социализма уходило, а на смену ему шло поколение людей совсем иного сорта. В основном, потомки тех, кто отсиделся в войну по тылам, меркантильных маргиналов и приспособленцев, которые и оказались той благоприятной средой, тем самым «хворостом», успешно подожженным западными спецслужбами, которые запалили, для начала, межнациональные конфликты по окраинам огромной страны, одновременно протащив во власть своих агентов влияния. И этим агентам некому уже было противостоять, поскольку решительных людей, вроде Эльзы, готовых пожертвовать собой ради идеалов революции, ради защиты советской власти, к этому времени просто не осталось в структурах управления СССР, как и в советской армии. И потому ни одна военная часть не проявила верность Уставу, не выступила на защиту социализма, позволив в 1993 году Ельцину спокойно расстрелять из танков парламент, как единственный и последний осколок социалистической системы, пытающийся оказать хоть какое-то сопротивление буржуазной контрреволюции. Так уж сложилась советская система управления со времен Хрущева, что отрицательный отбор во власти начал доминировать… Кстати, где там сейчас Хрущев? Каким-то уездным парткомом руководит? Надо бы внести этого «кукурузника» в список на ликвидацию, пока он в Промышленную академию не поступил и бед не натворил.

Рассуждая о строительстве социалистического общества в СССР таким образом, чтобы не повторить хорошо известных мне, как попаданцу, исторических ошибок, я доехал от Лубянки до Кремля. И только я вошел в свой кремлевский кабинет, поминая Хрущева, как раздался звонок с Украины. Мне звонил Лазарь Моисеевич Каганович, который уже три года занимал в Киеве должность генсека украинского партийного ЦК. Поинтересовавшись здоровьем товарища Сталина, он сразу же засыпал меня вопросами по Шахтинскому делу, одновременно внеся предложение усиливать на Украине роль ГПУ.

Его предложение сводилось к тому, чтобы создать на местах во всех крупных трестах, на шахтах и прочих важных предприятиях представительства органов, которые следили бы за порядком. Потому что на местах троцкисты и прочие враги, по словам Кагановича, пытались в последнее время устраивать самый настоящий саботаж. К тому же, многие местные партийные и советские функционеры подогревали националистические настроения, выражающиеся в украинизации прессы, организации языковых школ мовы, в продвижении национальных кадров в управленческий аппарат.

Каганович, наоборот, утверждал, что старался украинизации не допускать, постоянно споря по этому вопросу с председателем СНК Украины Власом Чубарем. Впрочем, сейчас я не готов был углубляться в их местные разборки между собой. Мне не до того было. Гораздо больше меня беспокоили Троцкий и Эйхе. Но, Кагановича я все-таки выслушал и морально поддержал, пообещав выполнить его просьбу, отправить на Украину дополнительный контингент чекистов, едва такая возможность появится. Вот только я прямо сказал ему, что сейчас лишних кадров у меня не имелось, поскольку все свободные ресурсы ОГПУ были задействованы против мятежников.

Это был мой первый разговор с Лазарем Моисеевичем. После своего заселения в тело Менжинского я с Кагановичем еще не общался. Знал я о нем не так уж и много. В прошлой жизни мне попадались различные статьи, где писали, будто Каганович ужом вился вокруг Иосифа Виссарионовича, заглядывая ему в рот и ловя на лету каждое слово. Писали, что он любил польстить Сталину при любой возможности, много сделав для насаждения по всему СССР культа личности вождя. Лизоблюд, вроде бы, был Лазарь еще тот! С другой стороны, писаки в своих статьях отмечали энергичность этого человека. В чем-то своей излишней работоспособностью, замешанной на желании из кожи вылезти, но обязательно угодить начальству, он даже напоминал мне Николая Ежова.

Еще я помнил, что с Украины на него постоянно жаловались Сталину, что, мол, не дает нормально украинизацию проводить, прижимая национальные кадры. Отчего Сталин после череды скандалов в Киеве перевел Кагановича в 1930 году руководить Московским партийным аппаратом, поставив ему задачу реконструкции Москвы. С чем, надо сказать, Лазарь справился, расширив проспекты, запустив троллейбусные маршруты и успешно начав строительство метро. Вот только, ради этих преобразований Каганович безжалостно снес в Москве половину всех памятников старины. Например, он распорядился взорвать храм Христа Спасителя и, даже некоторые авторы писали, что лично нажал на кнопку дистанционного управления взрывателем. И, как будто, даже знаменитый собор Василия Блаженного на Красной площади Каганович собирался снести. Писали про Лазаря и то, что имел он самое непосредственное отношение и к голодомору, и к принудительной коллективизации, и к печально знаменитым репрессиям.

Впрочем, если верить журналистам, кое-какие положительные стороны у Кагановича тоже имелись. Все отмечали незаурядный организаторский талант, который неплохо проявился в его делах, несмотря на недостаточное образование Лазаря, которое ограничивалось лишь двумя классами начальной школы. Во время войны именно он отвечал за работу железных дорог, входил в Государственный Комитет Обороны, возглавлял Комитет по эвакуации, обеспечив спасение от немцев мощностей промышленности, материальных ценностей и переместив десять миллионов населения в восточные районы страны. Бывал он и на фронтах, даже попадал под бомбежки.

Еще писали про Кагановича, что он, якобы, посмел заступаться перед Сталиным за фигурантов «дела врачей», отчего впал в немилость и подвергся исключению из ближнего круга доверенных лиц вождя. Но, Каганович выступал и против Хрущева. За что в 1961 году его исключили из партии. И доживал он свой век весьма скромно в двухкомнатной квартире. Никаких яхт, дворцов и прочих запасов предметов роскоши он не нажил. Значит, вором Лазарь не был и казнокрадством не занимался. А это уже неплохо. И я подумал, что можно использовать этого управленца, как весьма неплохого исполнителя, тем более, что к моему назначению самым главным начальником Советского Союза он отнесся, вроде бы, вполне лояльно. А если главный партийный начальник Украины не создаст мне там проблем, то с таким тылом можно и с Троцким повоевать.

Едва я завершил разговор с Кагановичем, как явился Валериан Куйбышев, которого я вызвал для обстоятельного разговора о планировании первых пятилеток. Крупные водянистые глаза на выкате и взъерошенные курчавые волосы делали Валериана больше похожим на какого-нибудь полоумного импульсивного профессора, чем на вдумчивого экономиста. Готовясь к этой встрече с глазу на глаз, я удосужился заглянуть в личное дело этого неглупого человека, которого недавно приняли в состав Политбюро. И в деле я обнаружил кое-что интересное. Оказывается, во время обороны Самары от белоказаков и белочехов Куйбышев вел себя не совсем героически.

В мае 1918 года в окрестностях Самары и внутри нее сложилось тяжелое положение. К городу рвались белоказаки генерала Дутова, захватившие Николаевский уезд. А в середине месяца случился мятеж анархистов и правых эсеров, которых возмутило решение штаба городской обороны об изъятии лошадей на нужды мобилизации. Брожение началось со стихийного митинга на Троицком рынке, где к недовольным примкнули городские извозчики, не желающие отдавать своих лошадок на военные нужды. Положение усугубилось, когда к недовольным примкнул вооруженный отряд охраны товарных складов, насчитывающий две сотни волжских матросов. Причем, возглавлял этот отряд городской комиссар по товарообороту некто Кудинский. Он и предложил мятежникам занять телеграф и почту, а также телефонную станцию. Заодно анархические мятежники по пути разгромили несколько милицейских участков.

Городской штаб обороны под руководством Куйбышева среагировал с опозданием, но все-таки выслал к разъяренной толпе двоих парламентеров из большевиков с объявлением, что решение об изъятии лошадей отменено. Но, вооруженная анархическая толпа ответила выстрелами, убив одного из переговорщиков и двинувшись к городской тюрьме. Там анархисты перебили охрану, освободив заключенных, сразу присоединившихся к мятежникам. Только к вечеру Куйбышеву удалось собрать возле своего штаба на Заводской улице ополчение достаточной численности, состоящее из большевиков и рабочих, поддерживающих советскую власть. Вооруженные гранатами и винтовками, вечером они оцепили тот городской квартал, в котором находились мятежники, занимаясь грабежом магазинов и кабаков.

От массового кровопролития спасло в тот раз лишь то обстоятельство, что анархисты, захватив пару гостиниц и несколько кабаков, напились за ночь до такого невменяемого состояния, что на рассвете 18 мая большинство из них удалось повязать без всякого сопротивления. Но, некоторые мятежники, в основном из матросов, все еще оставались на свободе. Захватив к вечеру гостиницу, принадлежавшую раньше купцу Филимонову, они, раздобыв где-то пулемет, открыли беспорядочную стрельбу. Отряд матросов-большевиков, отправленный на подавление, все-таки смог овладеть ситуацией. В результате перестрелки пулеметчик был застрелен, а еще несколько мятежников получили ранения. Оказалось, что все они тоже были пьяны до безобразия. Посчитав это смягчающим вину обстоятельством, Куйбышев, который и сам имел тягу к спиртному, решил их не расстреливать, а посадил под арест.

В течение недели после этого мятежа комфронта Яковлев по приказу штаба подтянул отряды для защиты Самары. И, вроде бы, положение города удалось стабилизировать, но 29 мая неожиданно все стало еще хуже. После полудня в соседний город Сызрань прибыл эшелон с войсками 1-й дивизии Чехословацкого корпуса, который к этому моменту уже взбунтовался, поскольку 25 мая Троцкий издал приказ чехословацким военным сдать оружие, грозя расстрелом любому из них, кто откажется разоружаться. Выполняя распоряжение Троцкого, эшелон на вокзале Сызрани встретил отряд красноармейцев, командир которого потребовал от чехословаков сдать оружие. Но прибывшие, наоборот, разоружили красноармейцев, оккупировав вокзал и прилегающие к нему кварталы, включая воинские склады с оружием и боеприпасами, что позволило мятежным чехословакам занять там прочную оборону.

Объявив захват Сызрани белочехами очень серьезной угрозой, 30 мая 1918 года Куйбышев, как председатель губревкома, объявил город Самару и Самарскую губернию на осадном положении. С этого момента все большевики и пролетарии, находящиеся на территории губернии, считались мобилизованными в Красную Армию. А уже на следующий день для защиты города от чехословацкого корпуса в Самару с фронта прибыли красные отряды бойцов-интернационалистов: латышей, венгров и даже китайцев.

Но, весь этот заслон, выставленный на левом берегу Волги и насчитывающий до пятисот штыков, белочехи смели, успешно атаковав при поддержке наскоро забронированного поезда, затрофеенного в Сызрани. Таким образом, врагам удалось захватить железнодорожный мост. А попытка отбить его с помощью вооруженного парохода Волжской флотилии «Фельдмаршал Суворов» ничего не дала, кроме безуспешной артиллерийской перестрелки речного корабля с бронепоездом. В результате чего пароходу пришлось отступить, вернувшись в Самару.

Тем временем, эшелоны чехословацкого корпуса, прибывшие в Сызрань следом за первым, позволили белочехам, получив значительное подкрепление, оккупировать уже весь город. Одновременно белоказаки Дутова продолжали свирепствовать в Николаевском уезде, вырезав у села Семеновка больше ста коммунаров сельскохозяйственной коммуны «Труд». А в Самаре штаб продолжал готовить город к обороне. Проводились занятия по военной подготовке с новобранцами, население привлекли для рытья окопов, на площадях устанавливали орудия.

2 июня, сочтя положение Самары очень опасным, Куйбышев и комфронта Яковлев приняли решение эвакуировать значительный золотой запас, часть золотого запаса России, находящийся в городе. На пароход «Фельдмаршал Суворов» ночью погрузили слитки золота почти на 60 миллионов и наличных денег почти на 30 миллионов. И корабль с этим драгоценным грузом отбыл в Казань, где потом, седьмого августа того же года, золото захватили белые отряды полковника Каппеля.

Через день в предместье Самары у станции Липяги произошло сражение между красными отрядами и передовыми частями белочехов, прорывающимися с запада, вдоль железной дороги со стороны Сызрани. В той битве погибло больше тысячи человек, но белочехи, поддерживаемые огнем своего бронепоезда, все-таки прорвались к городу, хотя и застряли на некоторое время возле реки Самарки, на берегу которой отчаянно сопротивлялись китайские интернационалисты. Но и они продержались менее суток.

Отступающие бежали, расстреливаемые белочехами в спины из пулеметов. В результате этой бойни погибли командир интернационалистов и командир городского ополчения. А Куйбышев принял решение эвакуироваться со своим штабом на бронированном и неплохо вооруженном катере «Струя» в Симбирск, хотя сил в городе все еще оставалось достаточно для обороны. Но, благополучно добравшись до Симбирска и сообщив об этом в центр, Куйбышев получил от Троцкого приказ немедленно вернуться и продолжить руководство сопротивлением. Боясь ослушаться приказа и прослыть дезертиром, Валериан вынужденно возвратился обратно. Но, время уже было упущено.

Воспользовавшись отсутствием городского начальства, анархисты снова подняли мятеж. Выпустив из тюрьмы своих арестованных сторонников и вооружив их, они вступили в перестрелку с теми большевиками, которые не покинули город, в отличие от собственных руководителей. Вот только, красноармейцы уже знали о бегстве своего начальства, а потому их боевой дух оказался подорван. Кое-как отбившись от анархистов, которые сбежали в сторону Смышляевки, красные уже не смогли организовать отпор белочехам, ворвавшимся в Самару на бронепоезде. И через сутки после возвращения Куйбышеву пришлось во второй раз бежать из города, оборону которого он возглавлял. А в это время на главной городской площади анархисты и присоединившиеся к ним меньшевики вместе с правыми эсерами объявили в Самаре свою власть, то есть разгул анархии. Но, разгул этот оказался совсем недолгим, поскольку утром 8 июня новую власть в городе установили белые, расстреливая не только большевиков, но и анархистов вместе с меньшевиками и эсерами.

Такая вот неприятная история приключилась с Валерианом Владимировичем. Не сумел он удержать город, да и товарищей подвел. Ведь белые перебили тогда почти всех из местного партактива, кого он бросил на произвол, не взяв с собой на катер. Ай, как же нехорошо вышло! И я подумал: «А не припомнить ли ему это?»

Еще в эту минуту, разглядывая Куйбышева, я думал о том, что в команде руководителей СССР, которую я пытался сформировать ради эффективности дальнейших преобразований, обязательно нужен толковый и управляемый экономист, через которого можно корректировать экономическое развитие страны. Глеб Максимилианович Кржижановский, один из авторов знаменитого плана электрификации страны ГОЭЛРО, занимающий должность председателя Госплана, разумеется, был отличным специалистом в своей области. Но, от очень тесного сотрудничества с ним меня останавливало то, что происходил он из семьи поляков. Следовательно, он мог в любой момент заговорить со мной на польском, который был родным языком Менжинского, но который я, будучи попаданцем, не знал. И мне совсем не хотелось оказаться в глупом положении.

Ни с кем, кто мог бы удивиться моему внезапному склерозу по поводу владения иностранными языками, я старался близко не контактировать. И потому все подобные контакты я решил для себя строго ограничивать, не общаясь даже с родными сестрами, с которыми у Менжинского имелись достаточно неплохие отношения. Менжинский же считался настоящим полиглотом, но не я. Как только личность Менжинского была полностью поглощена моей, так и эта его способность исчезла. И это обстоятельство могло меня опосредованно выдать. Во всяком случае, окружающим такая перемена могла показаться не менее странной, чем мое чудесное выздоровление после целого букета хронических заболеваний, которыми Менжинский страдал до моего попадания в 1928 год.

Мне совсем не хотелось вызывать лишних подозрений, поскольку я и без того знал, что вызываю отвращение у некоторых деятелей, которые сильно завидовали, что Сталин назначил преемником меня, а не их. А уж про врагов, вроде Троцкого, я даже не хотел думать в этом контексте. Дорого они дали бы, чтобы получить доказательства тому, что Менжинский, оказывается, не настоящий! Но, фигу им, не дождутся!

Разговор с Куйбышевым я все-таки начал с напоминания о делах десятилетней давности, сказав:

— Как же так получилось, Валериан Владимирович, что перед сдачей Самары вы не эвакуировали партийный актив, а сами, при этом, эвакуировались вполне благополучно?

Было видно, что тема для Куйбышева весьма неприятная, поскольку он опустил глаза, а на лице вспыхнул нездоровый румянец, распространившийся до самых ушей. И Валериан пробормотал:

— Прошу прощения, товарищ Менжинский, но для меня это больная тема. И, если можно, я не хотел бы вспоминать те события.

Но, я строго взглянул на него поверх очков и проговорил:

— Как же не вспоминать, товарищ Куйбышев? Ведь на ошибках нужно учиться, чтобы не повторять их. А такое, что вы тогда допустили, повторять не только нельзя, но и преступно для любого советского руководителя. Оставив своих товарищей, вы обрекли их на смерть. Когда в Самару утром 8 июня ворвались белочехи, царские офицеры, чиновники и купцы, которые, до этого, вроде бы, перешли на сторону советской власти, сразу же переметнулись к ним. И на улицах Самары они устроили настоящую резню, забив до смерти, заколов штыками, изрубив шашками и застрелив множество активных сторонников советской власти: заведующего жилищным отделом Штыркина, редактора городской газеты поэта Конихина, председателя ревтрибунала Венцека, заведующего агитотделом Длуголенского, военкома Шульца, начальника контрразведки Смирнова, чекистку Марию Вагнер, сотрудников штаба обороны города Янеса, Розенталя, Кравина, Брикмана, Брегадзе и еще целую группу лиц из актива. Пленных красноармейцев расстреливали из пулеметов. Всего обнаружено было больше трех сотен трупов. И я хочу вас спросить: как же вы такое допустили, Валериан Владимирович?

Он потупился, невнятно пробормотав:

— Была война, оборону Самары мы с комфронта Яковлевым организовали, как смогли…

— Плохо организовали. Зачинщиков мятежа анархистов вовремя не расстреляли. А при приближении белочехов к городу мосты нужно было сразу взорвать, а не ждать, когда враги их захватят и въедут по железной дороге прямо на вокзал на своем бронепоезде, — сказал я.

— Мне очень стыдно, что так получилось, — протянул Куйбышев.

Тут я решил сменить гнев на милость:

— Это хорошо, что вы осознаете свою вину, Валериан Владимирович. И все-таки, допущение гибели стольких людей — это потенциальный приговор к высшей мере. Но, я не намереваюсь давать ход делу о вашей преступной халатности, граничащей с дезертирством и повлекшей особо тяжелые последствия, а надеюсь, что вы сделали правильные выводы и больше никогда не допустите подобного провала в своей работе. Погибших, конечно, уже не вернуть, а вы мне понадобитесь, как специалист. Я заинтересован в налаживании новой советской экономики на основе разумного планирования. И потому готов внимательно выслушать ваши предложения.

Он открыл свою папку и начал:

— Я считаю, что для модернизации нашей экономики мы вполне можем использовать американскую модель.

— Но, в Америке капитализм, а у нас социализм, — возразил я.

Куйбышев объяснил:

— Тут нет противоречия. Я сейчас имею в виду не систему хозяйствования, а систему средств производства. Основу экономики у американцев составляют, в отличие от нас, промышленные отрасли, а не сырьевые. Причем, в Америке практикуется более равномерное промышленное развитие по регионам, чем у нас. Размещение американской промышленности территориально грамотно сбалансировано. У нас же такой практики нет, а следовало бы ее внедрить, чтобы за счет подобного перераспределения производств добиться гораздо более равномерного социального и экономического развития на местах. И вообще, я считаю американский опыт строительства промышленности, на данный момент, самым передовым в мире. А потому нахожу целесообразным подобный опыт использовать при нашей индустриализации. Причем, самостоятельно провести ее эффективно мы, в любом случае, не сможем, поскольку не имеем нужных технологий. Поэтому предлагаю привлечь американские деловые круги к участию в нашей индустриализации. Как вы знаете, товарищ Сталин уже одобрил проведение переговоров с Генри Фордом и организацию строительства им заводов в Советском Союзе. Думаю, что не стоит нам одним Фордом ограничиваться, а нужно выстраивать экономические связи и с другими американскими корпорациями, готовыми поучаствовать в нашей индустриализации. К тому же, сотрудничество с американцами позволит существенно уменьшить экономическое давление на СССР со стороны европейцев.

Тут я вставил свое мнение:

— Возможно, что сотрудничество с американцами будет для нас выходом, чтобы провести индустриализацию в кратчайшие сроки. Но, следует учитывать, что американские капиталисты просто так ничего для нас не построят. И вы наверняка знаете, что их больше всего интересует. Так напомните мне.

Куйбышев кивнул и продолжил:

— Разумеется, помощь нам от американских компаний не будет безвозмездной. Взамен они просят сырье для металлургии: железо, цветные металлы, титановую руду. А еще хотят получать нашу древесину, шерсть, кожу, текстиль, а также кое-какие продукты. Но, за свои станки они требуют плату только золотом. При этом, цена американских промышленных линий на двадцать процентов меньше той, которую просят немцы.

— Хм, золотом хотят? А не хотят ли они, чтобы мы за свое золото просто скупили половину их страны вместе с промышленностью?

— Это как? — не понял Куйбышев.

И мне пришлось рассказать ему, что, по моим прикидкам, факторы перепроизводства товаров и финансовых пузырей, старательно надуваемых на американской бирже, через год с небольшим, то есть, осенью 1929 года, приведут Америку к небывалому финансовому краху, который продлится почти все следующее десятилетие.

— И вот в тот самый момент великой депрессии нам все наше золото очень пригодится. Главное — это не растратить золотой запас сейчас, а, потянув время, приготовиться заранее к падению биржевых котировок и к краху американских банков, чтобы потом скупить все перспективные предприятия в Америке за бесценок. Тогда уже не мы выступим просителями перед американцами, а американцы сами побегут за нами, как за спасательным кругом, видя в нас единственных инвесторов, способных оживить их тонущую экономику! — закончил я свою мысль.

А Куйбышев взглянул на меня удивленно, проговорив:

— Если все так, как вы сказали, если этот ваш прогноз сбудется, то я признаю, что вы, товарищ Менжинский, еще и гениальный финансовый аналитик! Но, я пока не вижу в американской экономике признаков наступления столь грандиозного кризиса, о котором вы говорите. Да, экономика в Америке перегрета из-за бума потребления, но, мне кажется, что американское правительство и Федеральная резервная система справятся с кризисными явлениями с помощью монетарной политики. А если и нет, то долго кризис все равно вряд ли продлится. Да и падение, если оно и произойдет, то не думаю, что станет таким уж катастрофическим. Например, прошлая рецессия продолжалась у них полтора года, с января 1920 года по июль 1921, а потом американская экономика снова начала расти.

— А вы просто возьмите мои слова на веру и готовьте список тех предприятий, которые нам нужно будет приобрести у американцев в первую очередь, — сказал я.

И Куйбышев проговорил:

— Не знаю, правы ли вы насчет грядущего американского кризиса ужасающего масштаба, но мы обязательно должны заботиться о том, чтобы советские финансовые институты исключали такие спекуляции, как в Америке. Потому у нас банки всегда должны быть под контролем государства. А различные манипуляции с денежными активами, которыми пытаются заниматься наши нэпманы, следует исключить, поскольку это обычная спекуляция.

— То есть, вы категорически против НЭПа? — спросил я.

Куйбышев уточнил:

— Не совсем. Я не против того, чтобы нэпманы предоставляли населению услуги и производили товары, улучшающие быт советских людей. Но, паразитов, занимающихся спекуляцией, надо карать. Это же глисты на теле экономики! И потому, если НЭП вы собираетесь сохранить, то надо законодательно ограничить верхнюю планку прибыли, чтобы маржа, допустим, свыше тридцати процентов не могла бы считаться законной.

Что же касается экономического развития районов страны, то нужно обязательно использовать местное сырье. Очень важно строить перерабатывающие и энергетические предприятия рядом с местами добычи полезных ископаемых. Как вы знаете, это мое предложение было учтено в плане ГОЭЛРО. И сейчас активно разрабатываются не только Донбасс и Кузбасс, но и Подмосковный угольный бассейн, что дает нам в этих регионах энергетическую независимость.

— Но, будущее все-таки за газовым топливом, — заметил я.

На что собеседник сказал:

— Газовая энергетика потребует немалых вложений государственных средств не только в разработку месторождений природного газа, которые, кстати, находятся у нас в отдаленных местах, но и в транспортировку этого топлива по трубам. И потому я считаю, что создание разветвленной сети газопроводов возможно для нас только в будущем. На данный момент мы даже нужное количество труб не сможем произвести. Я же предлагаю прямо сейчас начать организовывать на местах межрегиональные производственные комплексы, которые смогут, добывая полезные ископаемые, сразу получать на месте и электроэнергию из угля, и будут заниматься переработкой сырья в продукцию. Тогда нам не нужно будет растягивать грузоперевозки, что сильно удешевит стоимость продукции. Да и разные территории страны сразу получат развитие, а не будут сырьевыми придатками центра. Например, я предлагаю немедленно начинать формировать подобные комплексы на Донбассе, на Урале, в Восточной Сибири и в Средней Азии.

Я кивнул, проговорив:

— Хорошо, товарищ Куйбышев, подготовьте более конкретно предложения и по этим вашим межрегионпромкомплексам. И мы решим этот вопрос отдельно. А сейчас скажите мне, как идут дела с подготовкой нового пятилетнего плана, по которому страна станет развиваться после ГОЭЛРО?

Он сказал:

— Я предлагаю взять за основу нового плана развития СССР, опять же, потребности на местах. По-моему, не мы должны спускать планы из Москвы, а местные органы должны их составлять, исходя из потребностей населения районов и областей. Потом уже пусть утверждают планы краевые и республиканские органы, и только после этого пусть подают планы в центр. А мы уже их скорректируем. Таким образом, можно будет обеспечить планомерное развитие всех частей страны.

— И как же эта система будет работать на практике по вашему мнению? — спросил я.

Куйбышев объяснил:

— Очень просто. Региональные органы будут составлять заявки, указывая в них количественные показатели того, что им необходимо не только для поддержания текущего уровня производств, но и для развития. А мы будем исходить из того, какие ресурсы можем направить для удовлетворения подобных заявок. В итоге, когда найдем баланс потребностей и возможностей, сформируется всесоюзный план.

Но, я высказал свои сомнения по поводу предложенной им модели планирования:

— А вам не кажется, что тогда может возникнуть перекос в сторону местечковых амбиций? Например, на местах могут не укладываться в сроки предоставления заявок, или же намеренно «тянуть резину», чтобы им не спускали никаких новых планов как можно дольше. Ведь часто местные руководители и не желают никакого развития, поскольку развитие всегда требует перемен, а их многие люди боятся. Потому я предлагаю все-таки утвердить модель планирования с централизацией планов. Но, при этом, необходимо одновременно разработать механизмы обратной связи и контроля планирования «снизу» для того, чтобы нереальных планов «сверху» никогда не спускали, а местные руководители чтобы не имели возможности делать приписки, дезинформируя центр несуществующими показателями «перевыполнения планов». Если мы хотим добиться стабильного развития страны в реальности, а не только на бумаге, то информация при планировании должна быть объективной на всех уровнях.

И Куйбышев, как ни странно, согласился с моим предложением оснастить систему планирования эффективной обратной связью, учитывающей и потребности людей, и возможности предприятий по выработке плановых показателей, которые должны появляться не только на бумаге, а реально приводить к улучшению жизни советских граждан.

Когда я выложил Шапошникову перспективы развития вооружений в мире, неосторожно ляпнув, что наша разведка, то есть отдел ИНО ОГПУ, располагает сведениями о перспективных разработках самых засекреченных научно-исследовательских центров ведущих капиталистических стран, стратег не просто удивился, а посетовал, мол, это означает, что собственная разведка РККА недорабатывает, поскольку главный армейский штаб о подобных разработках никаких сведений не имеет. И потому Шапошников предложил мне организовать более тесное взаимодействие разведок ради обмена опытом. Заодно мы условились, что кто-нибудь из представителей армейской разведки будет меня ежедневно информировать о текущем положении на фронтах борьбы с мятежниками. Я согласился, чтобы не отвлекать ради этого информирования самого Шапошникова лишний раз.

И сразу после того, как Куйбышев ушел, в кабинет ко мне для доклада явился собственной персоной начальник разведывательного управления штаба РККА Ян Карлович Берзин, носивший партийную кличку Старик из-за ранней седины. Этому человеку я мог доверять, во-первых, потому что его, как своего земляка, рекомендовала мне с положительной стороны Эльза, а во-вторых, именно он во время операции «Индюк» находился в контакте с нашим специальным агентом, сделавшим смертельную инъекцию Тухачевскому. Занимая должность главного военного разведчика с 1924 года, Ян Берзин, фактически, создал советскую военную разведку, не только успешно продолжив сотрудничество с царской еще сетью агентов, но и заслав новых на разные направления. Я, разумеется, помнил, что в 1937 году Берзина арестовали, а в следующем году расстреляли, как троцкиста и заговорщика из подпольного Латышского национального центра, который, якобы, собирался захватить власть в СССР. Но, я понимал, что, скорее всего, Берзин в той моей прошлой истории оказался одной из многих невиновных жертв Николая Ежова, реабилитированных посмертно. Хотя, человек этот, понятное дело, был не простым, как и все разведчики.

Настоящей фамилией Старика была не Берзин, а Кюзис. И назвали его при рождении Петерис. Родился он в семье латвийского сельскохозяйственного рабочего, то есть, по-простому, батрака. Еще до своего совершеннолетия Петерис примкнул к революционерам и вступил в РСДРП, поучаствовав в кровавых событиях революции 1905 года. За вооруженное нападение на казаков и участие в убийстве полицейского, Петериса Кюзиса, задержанного серьезно раненым после перестрелки, приговорили к двум годам каторги, а вскоре после выхода на свободу его снова арестовали за революционную деятельность. Сосланный в Сибирь, он бежал в 1914 году из Иркутской губернии, добыв документы на имя Яна Берзина. Какое-то время под новым именем он прослужил в армии. Потом, дезертировав с фронта, во время Февральской революции он работал слесарем на заводе в Петрограде, приняв активное участие в подготовке большевистского вооруженного восстания. А в октябре Ян участвовал в штурме Зимнего дворца, во время которого и познакомился с Эльзой.

Как призналась Эльза, между ней и Яном тогда на какое-то время вспыхнула любовная страсть. Разница в возрасте между ними составляла всего два года, оба происходили из Прибалтики и были революционерами, что сразу сблизило Эльзу и Яна. Но, их дороги быстро разошлись, поскольку Ян предпочел другую женщину. Тем не менее, именно Берзин, который с декабря 1917 года служил в центральном аппарате ВЧК, порекомендовал Эльзу комиссаром в Особый отряд, с которого началась ее карьера чекистки. Сам же Ян вскоре получил назначение на должность замнаркома внутренних дел Советской Латвии. Правда, советская власть продержалась тогда там совсем недолго, всего лишь до весны 1920 года. Но, Берзин благополучно эвакуировался, оставив в Прибалтике целую сеть своих информаторов.

И эти разведчики продолжали работать подпольно, по-прежнему поставляя информацию Старику, который возглавил разведывательное управление РККА. Сначала будучи заместителем Арвида Зейбота, после его отставки в 1924 году Берзин сделался начальником армейской разведки. И вот теперь напротив меня, держа перед собой картонную папку с материалами, стоял этот почти легендарный человек, подготовивший знаменитых советских разведчиков, среди которых значились Рихард Зорге, Ян Черняк, Павел Стучевский, Лев Маневич и другие героические бойцы невидимого фронта. Талант и заслуги Старика в организации разведывательных мероприятий были бесспорными. Хотя, как и Трилиссер, университетов Берзин не оканчивал, а являлся гениальным самоучкой в разведывательной отрасли.

— Присаживайтесь, товарищ Берзин. В ногах правды нет, — сказал я ему, указывая на место для посетителей.

— А где она есть, правда, товарищ Менжинский? — задал Старик риторический вопрос, улыбнувшись и опустившись в кресло.

Я ответил ему в том же духе, тоже с улыбкой:

— Известно где. В нашей центральной газете! Там у нас теперь рулит вместо Бухарина товарищ Ежов. И он такую правду рубить собирается, что только щепки полетят по закоулочкам!

Ян сказал:

— Я тоже надеюсь, что «Правда» от товарища Ежова будет более понятна народу, чем «Правда» от товарища Бухарина, с которым у меня давние трения, поскольку он запрещал разведке вербовать членов зарубежных компартий и иных сотрудников Коминтерна, чтобы они, якобы, не отвлекались от партийной работы. Что это такое, как не вредительство?

— Гражданин Бухарин более нам не товарищ. Он снят со всех постов, исключен из партии и арестован именно по обвинению во вредительстве. А еще в саботаже и в растрате государственных средств, выделенных на деятельность Коминтерна, — проговорил я. И добавил:

— Но, сейчас я собираюсь выслушать правду от вас, товарищ Берзин.

— А правда такова, товарищ Менжинский, что войскам Троцкого и Шмидта, хотя и не удалось взять ни Казань, ни Саранск, но удалось все-таки соединиться. Пока войска под командованием Белова противостояли мятежникам под Саранском, войска под командованием Кандыбина обороняли Казань, а Буденный громил наступающих троцкистов под Владимиром, мятежники Шмидта заняли не только Ульяновск, но и все остальные населенные пункты к северу от Самары вверх по Волге до самого Камского Устья. К югу тоже продвинулись почти до Саратова, где их пока удалось остановить. А троцкисты в это время заняли Чебоксары, продвинувшись оттуда в южном и юго-восточном направлениях в обход Казани. Взяв Цивильск, Канаш и Буинск, красногвардейцы Троцкого соединились с отрядами Шмидта на берегу Волги у местечка Тетюши. Таким образом, вся Средняя Волга, кроме небольшого участка возле Казани, контролируется мятежниками.

В подтверждение своих слов Берзин вынул из папки, развернул и разложил на столе передо мной карту, на которой уже большим желтым пятном вырисовывалась неприглядная картина разрастания мятежа, устроенного Троцким.

— Не порадовали вы меня, Ян Карлович, — протянул я, разглядывая ситуацию на карте. И тут же спросил:

— А какие контрмеры принимаются?

Берзин доложил:

— Из Вятки, Ижевска и Набережных Челнов в Йошкар-Олу и Казань направлены подкрепления. В Нижнекамске приготовлен оборонительный рубеж, который должен воспрепятствовать продвижению противника вверх по реке Каме в сторону Урала. Уфа, Оренбург и Уральск готовятся к обороне. На подступах к Саратову, под Вольском, сейчас происходит встречное сражение, исход которого пока неясен. Была попытка удара на Пензу, но ее наш командарм Белов успешно отбил. Под Муромом попытка прорыва троцкистов тоже была пресечена.

— Как вы думаете, почему противник добивается успехов? — спросил я прямо.

И Ян четко доложил:

— Троцкисты действуют небольшими группами, прощупывая наши слабые места сразу на многих направлениях. Их отряды движутся решительным маршем, не обременяя себя обозами, поскольку они производят принудительные изъятия в пользу своей армии в тех населенных пунктах, которые занимают. И потому их бойцы стараются продвигаться вперед, чтобы захватить как можно больше трофеев. Насколько нам известно, ни Троцкий, ни Шмидт пока не особенно запрещают мародерство на занятых территориях. Комиссары троцкистов регулируют эти вопросы на местах по своему усмотрению. Повсюду они устраивают погромы отделений ГПУ, грабят магазины, кабаки, нэпманов и советских чиновников, которых считают зажравшимися, а вот за разграбление чего-то более крупного, вроде товарных складов, арсеналов или предприятий, своих красногвардейцев троцкисты расстреливают на месте, как расхитителей социалистической собственности. Троцкий же установил выборочный военный коммунизм. То есть, в самом Нижнем Новгороде у него нэпманы и торговля пока процветают, а вот на занимаемых территориях сразу вводится продразверстка и свирепствует экспроприация. Правда, комиссарами мятежников повсюду объявляется, что мера эта вынужденная и временная, чтобы быстро обеспечить армию Троцкого, которую он назвал «Ленинской Армией», всем необходимым.

— И когда же, по-вашему, мы сможем подавить этот мятеж? — задал я вопрос.

Собеседник ответил честно:

— Я не стратег, как Шапошников, но и мне понятно, что быстро вряд ли получится справиться. На заводах Нижнего Новгорода производится много вооружения. Этот город выбран мятежниками для своей столицы совсем не случайно. Да и людских ресурсов у Троцкого хватит не на один месяц боевых действий. Даже восстание какого-нибудь Пугачева длилось почти два года, а Троцкий располагает куда большими ресурсами и системной организацией. Что же касается стратегии, то сейчас как раз идет формирование фронтов. После чего, как говорит Шапошников, последует стабилизация обстановки по границам территорий, занятых мятежниками. Потом на какое-то время ожидается позиционная фаза. А оперативная пауза будет использована нами для подготовки решительных ударов на главных направлениях. То есть, судя по тому, что я слышал в штабе, для разгрома противника нужна мобилизация, без которой имеющимися силами Красной Армии нам мятеж быстро не подавить. А решение о мобилизации может принять лишь ВПР, военно-политическое руководство СССР.

И Старик выразительно посмотрел на меня, поскольку и видел в моем лице то самое ВПР. Я же пока объявлять всеобщую мобилизацию не собирался. Ведь это означало поставить крест на всех грандиозных планах модернизации экономики! Возможно, проведу частичную мобилизацию резервистов, но и то, если события дальше станут развиваться критично. Ведь я очень рассчитывал на свой секретный план ликвидации ВПР троцкистов. Впрочем, я перевел разговор на другую тему, спросив:

— А какие меры армия предпринимает против мятежников из Новосибирска и их главаря Эйхе?

— Пока блокируем подъездные пути. Урал держит оборону. Одновременно войска перебрасываются с Дальнего Востока и из Средней Азии. А Эйхе, выставив заслоны, не предпринимает никаких активных действий, занимаясь на обширной территории Сибири, в основном, раскулачиванием. Сегодня он предъявил ультиматум, что, в случае начала боевых действий против него, блокирует все дороги между Уралом и Дальним Востоком. А это он вполне может устроить. Сейчас грузы он пока пропускает, но грозится начать взимать плату за проезд через Сибирь.

— Ишь, какой царь-государь выискался! Плату он за дороги будет взимать! Подумать только! Вот как переродился этот бывший большевик! Кстати, он тоже, как и Троцкий, решением Политбюро снят со всех постов, исключен из партии и заочно арестован! Да мы его сотрем в порошок! — воскликнул я, вполне искренне возмутившись.

— Армия ждет, товарищ Менжинский. Но, пока военно-политическое руководство приказа наступать на Новосибирск не давало, — заметил Старик. И, поскольку я промолчал, он спросил о своем:

— Очень хотелось бы узнать, как вашему ИНО удалось добыть столь секретные сведения о перспективных вооружениях, разрабатываемых капиталистическими странами, о которых рассказал мне Шапошников?

Военная разведка, определенно, озаботилась моими откровениями Шапошникову, которые он взял, да и изложил начальнику военной разведки. Впрочем, я не брал со стратега слова, что он не сделает этого. Более того, я прекрасно понимал, что мне следовало ожидать чего-то подобного, поскольку между разведупром Красной Армии и нашей разведкой ИНО существовали некоторые трения. И разведки разных ведомств друг другу доверяли не полностью, хотя кое-какое взаимодействие и обмен информацией все же имели место в последнее время, несмотря на конкуренцию за увеличение государственного финансирования. Но, далеко не по всем вопросам, конечно. А еще и сам Старик отличался въедливостью, да и не на шутку заинтересовало его, что ИНО, оказывается, в плане сбора важных сведений за границей сильно вырвалось вперед. Потому он и спросил меня прямо. Я же, в любом случае, оказался в неудобном положении, из которого следовало немедленно выкручиваться. Впрочем, концепцию своих ответов на подобный случай я уже продумал заранее, а потому спокойно объяснил Берзину:

— Ничего особенно удивительного в добыче подобных сведений нашим ИНО я не вижу. Например, по поводу перспектив ракетного вооружения использовались сведения, находящиеся в открытом доступе. Деятельность американского инженера Роберта Годдарда вовсе не была засекреченной. А он, между прочим, еще в 1914 году разработал и запатентовал ракетный двигатель, использующий бензин и жидкий кислород. Кстати, в 1926 году ракета конструкции Годдарда с подобным двигателем успешно полетела. Также из открытых источников получены сведения об исследованиях ракетных технологий немцем Германом Обертом, который разработал теорию жидкостных ракетных двигателей, успешно провел стендовые испытания и в 1923 году издал книгу «Ракета для межпланетного пространства». Что же касается перспектив ракетной техники, то тут можно обратиться к отечественному энтузиасту ракет Константину Эдуардовичу Циолковскому. Он много чего расскажет и обоснует логически, почему за ракетами, а, следовательно, и за реактивной авиацией будущее. Что же касается определения перспектив именно таких видов вооружений, о которых я рассказал Шапошникову, то тут тоже больше заслуга даже не агентов ИНО, а наших аналитиков, применяющих новейшие математические методы обработки информации.

— Вы меня удивили, товарищ Менжинский! Я и не знал, что у вас в ИНО организован настоящий аналитический центр, — проговорил Берзин.

А я немного приоткрыл ему свои планы:

— Более того, мы собираемся в ближайшее время создать Единый центр перспективных вооружений, где будем воплощать в металле все самые передовые изобретения, связанные с вооружениями, собранные по всему миру. И мы готовы, кстати, сотрудничать в этом деле с армейской разведкой. Вы тоже отныне будете снабжать нас подобной информацией.

Если Старик хотел меня поставить в тупик, то вышло наоборот. Берзин не знал, что и сказать, поскольку с технической разведкой у разведывательного управления Красной Армии имелись проблемы, да и собственный аналитический центр, в котором аналитиками работали бы ученые-математики, пока не организовали, а был у них лишь шифровальный отдел. И уровень системного подхода ИНО к вопросам анализа информации, поступающей от агентов, о котором я рассказал, Берзина, конечно же, впечатлил. Вот только не было у нас, на самом деле, ничего подобного. Дальше разработки методов шифрования и дешифровки дело пока тоже не шло. Впрочем, я собирался поправить это в самое ближайшее время, оформив документы об образовании настоящего аналитического центра при ИНО, как полагается, да еще и задним числом, чтобы агенты Старика, когда начнут проверять, сразу напоролись бы на документальное основание, к которому не подкопаться. А то, что дотошный Старик начнет проверку, я не сомневался. Слишком уж важным был для штаба Красной Армии вопрос о том, какие вооружения следует считать перспективными. Об этом между штабистами постоянно шли дискуссии. Да еще и в этом важном вопросе получалась задета честь главного армейского разведчика! Вот Старик и недоумевал, как же так получилось, что ИНО уже точно знает в какую сторону будут развиваться в мире военные технологии в ближайшие десять-пятнадцать лет, а разведупр РККА не знает?

И, разумеется, Старик не любил, когда его критиковали. Особенно болезненно Берзин реагировал на критику после недавнего провала его агентов во Франции, когда в 1927 году полиция разгромила французскую резидентуру, а главный советский резидент во Франции Жан Кремье, входящий в Политбюро компартии Франции, вынужденно бежал в СССР, скомпрометировав не только себя, но и свою партию, что повлекло аресты и привело к тому, что французская контрразведка смогла выявить всю сеть рабочих корреспондентов, доносивших через письма, направленные в коммунистическую газету «Юманите», о происходящем на предприятиях в разных уголках Франции.

Понимая, что самолюбие собеседника задето, я, ради примирения, предложил ему кое-что интересное, сказав:

— Кстати, насчет перспективной технической разведки могу предложить провести совместную операцию. Мне известно, что вы завербовали талантливого изобретателя Льва Термена, создателя электромузыкального «терменвокса», а также эффективной охранной сигнализации, и продемонстрировавшего в прошлом году партийному руководству еще и свой вариант телевидения, названный дальновидением. Так вот, у Термена имеются хорошие перспективы знакомства с видными учеными и деятелями. Особенно нас интересуют такие люди, как Эйнштейн.

Старик воскликнул:

— Удивительное совпадение! А я как раз собирался в самое ближайшее время организовать гастроли Термена по Европе и Америке.

— Ну, что ж, тогда, если не возражаете, предлагаю назвать совместную операцию «Звук». Детали обсудим и согласуем отдельно, поскольку сейчас мне некогда, — проговорил я, давая понять, что аудиенция окончена.

И я действительно опаздывал, надо было срочно ехать в Центральный дом культуры железнодорожников, где Глеб Бокий собрал по спискам, выданным мной, талантливых ученых, конструкторов и изобретателей, на которых возлагались надежды о том самом великом технологическом прорыве, о чем мечтали все советские энтузиасты, ну и попаданцы, вроде меня, конечно.

Встреча была подана в прессе, как выступление Менжинского перед научными работниками по случаю начала работы Всесоюзного конгресса научно-технического персонала. И весь этот «конгресс» в кратчайшие сроки по моему приказу организовал Глеб, собрав с разных концов страны тех специалистов, которые, как я точно знал своим послезнанием попаданца, способны выдать потрясающие успехи в научно-техническом прогрессе СССР. В зале присутствовали именитые конструкторы и ученые, уже сделавшие карьеру при советской власти, которых по праву называли «совспецами». Но было немало и тех «буржуазных специалистов», которых презрительно именовали в народе «бурспецы», которые проявили свой технический и научный талант уже в царские времена. Пригласили даже тех, которые пока еще были простыми студентами, но я, зная их дальнейшие достижения, тоже внес их в список. Среди последних был, например, Сергей Павлович Королев, который пока еще учился на третьем курсе Московского высшего технического училища имени Баумана.

А к первой категории «совспецов» относился, например, молодой физик Игорь Васильевич Курчатов, получивший высшее образование уже в советское время. Но, если Курчатов, который с 1927 года преподавал на физико-математическом факультете Ленинградского индустриального института, читая курс по физике диэлектриков на кафедре техники высоких напряжений, был мало кому известен к 1928 году, то Андрей Николаевич Туполев, завершивший свое обучение в 1918 году, который тоже присутствовал в зале ДК Железнодорожников, уже к этому моменту стал знаменитым авиаконструктором, создав в 1925 году цельнометаллический двухмоторный тяжелый бомбардировщик ТБ-1, по праву считающийся к 1928 году одним из лучших в мире. Другой авиаконструктор, Николай Николаевич Поликарпов, хоть и был немного моложе Туполева, тоже преуспел, заняв должность технического директора и главного конструктора авиазавода № 25 и создав уже свой знаменитый биплан У-2, на испытаниях которого недавно побывал Ворошилов. Вместе с Поликарповым присутствовал и Сергей Владимирович Ильюшин, председатель самолетной секции Научно-технического комитета ВВС СССР. Правда, как самостоятельный авиаконструктор он еще не проявился.

Был приглашен и Дмитрий Васильевич Григорович, авиаконструктор гидросамолетов и первых советских истребителей, возглавлявший Опытный отдел морского самолетостроения. Его причисляли к «бурспецам» поскольку первые свои летающие лодки он построил еще в 1914 году. И судьба его, как я помнил, была незавидной. Уже в конце августа 1928 года в той моей прошлой истории Григоровича арестовали, а потом осудили за контрреволюционную деятельность вместе с Поликарповым. Им предъявляли участие в контрреволюционной вредительской организации и срыве работ. Но, на самом деле, никакого саботажа не было, а имели место просто конструкторские ошибки, а также конфликт с тем же Ильюшиным, который руководил НТК ВВС, предъявляя слишком высокие требования к опытным самолетам. И мне следовало предотвратить этот конфликт в зародыше.

К «бурспецам» относился, например, академик Абрам Федорович Иоффе, который еще в 1902 году окончил университет в Санкт-Петербурге, а потом еще в 1905 году и университет в немецком Мюнхене, где стажировался под руководством самого Вильгельма Рентгена, Нобелевского лауреата, первооткрывателя излучения, получившего его имя. Протеже Иоффе, Петр Леонидович Капица, который, благодаря рекомендациям Абрама Федоровича, стажировался в Англии, работая в Кавендишской лаборатории у Резенфорда, тоже на конгрессе присутствовал, срочно прилетев из-за границы. Вместе с ним прибыл и Юлий Борисович Харитон, тоже протеже Иоффе и один из будущих руководителей атомного проекта СССР.

Но, об атомных перспективах я собирался провести особо секретное совещание с участием ученых, а пока раскланивался в фойе с самим Константином Эдуардовичем Циолковским. Семидесятилетний теоретик освоения космоса был привезен Бокием на конгресс из Калуги уже со статусом почетного академика, присвоенным ему моим указом одновременно с прибавлением пенсии старику с 75 до 500 рублей в месяц, с предоставлением трехкомнатной квартиры в Москве и с выделением личного автомобиля с шофером. Вот только, если все последнее время Константин Эдуардович занимался конструированием цельнометаллического дирижабля, то теперь ему была поставлена задача работать над ракетой и над самолетом с реактивным двигателем совместно с другими специалистами в составе нового Особого КБ при Едином центре перспективных вооружений.

На этот конгресс мы с Бокием собрали не только создателей авиации, ракет и физиков-ядерщиков, но и многих других талантливых людей. И не только ученых и инженеров. Имелись среди приглашенных даже те, которые еще ни инженерной, ни научной деятельностью и не занимались, но имели потенциал в недалеком будущем стать выдающимися конструкторами. Например, по моему списку были приглашены Кошкин и Микоян, которые пока были далеки от конструирования. Артем Иванович Микоян, будущий конструктор МИГов, трудился пока токарем на московском заводе «Динамо». А Михаил Ильич Кошкин, будущий создатель танка Т-34, и вовсе занимался исключительно партийной работой, заведуя партшколой в городе Вятка. А будущий заместитель генерального конструктора знаменитого советского танка Александр Александрович Морозов, которого тоже пригласили, учился в Московском механико-электротехническом институте. Был приглашен и Андрей Арвидович Липгарт, будущий главный конструктор Горьковского автомобильного завода, немало сделавший для развития автомобилестроения в СССР, который пока трудился инженером-конструктором в Центральном научно-исследовательском автомобильном и автомоторном институте (НАМИ). Присутствовал и Виталий Андреевич Грачев, создавший первый советский полноприводный внедорожник ГАЗ-61, а пока служивший простым авиатехником.

Разумеется, пригласили и инженеров-оружейников, и связистов вместе с электронщиками, и электриков с энергетиками, и кораблестроителей вместе с разработчиками турбин и дизелей, и разработчиков станков, и инженеров-геологов, и даже перспективных специалистов сельского хозяйства. Очень представительным получился конгресс. Зал нового ДК на 700 мест, строительство которого было завершено совсем недавно, менее года назад, был заполнен почти полностью. И мне предстояло выступить перед собравшимися. Пройдя в сопровождении двух телохранителей через фойе, я встретился с Глебом Бокием. А он провел меня за кулисы, где представил мне коренастого человека среднего роста в сером костюме классического покроя, с пенсне на носу и с большими залысинами на лбу, просто сказав:

— Вот и товарищ Берия к нам прибыл.

Народный комиссар внутренних дел Грузинской ССР был не совсем таким, каким я запомнил его на многочисленных популярных фотографиях и из кинохроники. Выглядел он значительно моложе. Ему и тридцати еще не исполнилось. А карьеру его можно было назвать головокружительной. Ведь он уже не первый год занимал руководящие должности. Но, наверное, от постоянного стресса, лысел он очень рано. Тем не менее, учитывая нашу с ним разницу в возрасте, а я здесь по сравнению с ним в свои 53 года выглядел солидным усатым дядькой, почти пенсионером с сединой в волосах, мне как-то неловко было называть этого гладко выбритого, благоухающего дорогим одеколоном и все еще молодого человека по имени-отчеству. Его карие глаза с чуть зеленоватым отливом смотрели на меня сквозь круглые стекла пенсне как-то слишком внимательно и изучающе. Заметив некоторое недоверие, сквозящее в этом взгляде, я молча кивнул ему и протянул руку, а Лаврентий ее пожал, произнеся нейтральное приветствие:

— Здравствуйте, товарищ Менжинский.

Между нами возникла неловкая пауза, поскольку я не ожидал, что и Берия срочно приедет на этот конгресс, бросив все дела в Тбилиси, хотя я же сам и говорил о его организаторских и инженерных талантах Бокию. А Глеб просто очень старательно исполнил мое поручение, собрав здесь всех, кого я упомянул и даже добавив к ним еще и других специалистов, которых сам счел перспективными. Уловив мое замешательство, Берия поинтересовался здоровьем товарища Сталина. А когда я вкратце обрисовал ситуацию, Лаврентий сказал, что желает навестить вождя в ближайшее время.

По его интонации я чувствовал, что въедливый Берия не очень-то склонен мне доверять. И, скорее всего, он будет пытаться разобраться самостоятельно в ситуации с покушением на генсека, как и с моим назначением временно исполняющим обязанности главного руководителя СССР. Я четко уловил, что похоже, непререкаемым авторитетом для Берии Менжинский не являлся. Если он кого и уважал, так это Сталина.

Я понимал, что подозрительность Лаврентия по отношению ко мне могла осложнить воплощение всей моей задумки с атомным проектом. Впрочем, я мог и ошибаться по поводу настроения и намерений Берии. Но, одновременно я отдавал себе отчет, что передо мной человек весьма непростой и по-своему очень талантливый. Поэтому я решил не делать скоропалительных выводов, а дождаться от молодого наркома внутренних дел Грузии более конкретных реакций, переключив пока свое внимание на другого не менее интересного человека, которого представил мне Бокий, сказав:

— Познакомьтесь, Вячеслав Рудольфович, это наш талантливейший изобретатель Владимир Иванович Бекаури. Он возглавляет Остехбюро, которое разрабатывает морское, самолетное и радиотехническое специальное оснащение для армии и флота, а также специальную технику для ОГПУ.

Этот человек, который пожал мне руку с благожелательной улыбкой, оказался гораздо ближе ко мне по возрасту. Вот только в свои неполные 46 лет он уже почти полностью облысел, отчего выглядел старше своего возраста, и смотрелся, наверное, моим ровесником. Я же сразу вспомнил, что этот талантливый инженер не только курировал, но и лично участвовал в разработке минно-торпедного вооружения, систем телеуправления, радиоуправляемых мин и даже радиоуправляемых катеров и самолетов. А концепции многих систем, созданных под руководством Бекаури, намного опередили свое время. Тут же Бокий представил и профессора Александра Федоровича Шорина, создателя звукозаписывающей аппаратуры, которую прямо сейчас использовала наша контора.

К этому моменту большинство приглашенных на конгресс уже расселись в зале, ожидая моего выступления. Впрочем, речь я заранее подготовил, а потому, взойдя на трибуну, уверенно начал говорить, лишь иногда подглядывая тезисы выступления в бумажке, которую положил перед собой:

— Дорогие товарищи инженеры и ученые! Сейчас, когда внутренние враги подняли мятеж, а внешние враги ждут удобного момента, чтобы напасть на нашу страну, я призываю вас сплотиться, отбросить все мелкие технические разногласия и ненужные амбиции и работать в едином порыве над продвижением научно-технического прогресса в СССР! Потому что я знаю о том, что столь талантливым людям, как вы, под силу совершить настоящую научно-техническую революцию!

Последовали продолжительные аплодисменты. А я в этот момент, сделав паузу, думал о том, что часто бывало так в реальной истории, что изобретения, опередившие свое время, терялись, если не было рядом с изобретателем талантливого организатора, который был бы способен продвинуть это изобретение к людям и обеспечить финансирование проектам. И потому талантливые организаторы не менее важны для страны, чем талантливые конструкторы. И лишь симбиоз тех и других способен породить настоящую поступь прогресса, если, конечно, еще и вовремя устранить на пути этого прогресса всю ту ненужную бюрократию, которая лишь мешает, создавая не только препоны и волокиту, но и добиваясь этими искусственными препятствиями того, что теряется драгоценное время и происходит то самое постоянное отставание светского технического развития от западного.

И потому все реальные достижения советских инженеров и ученых следует считать героическими, поскольку стали они результатом героического преодоления не только технических трудностей, но и бюрократических! Все полезное для Родины, хоть те же удачные самолеты Туполева, хоть те же танки Кошкина родилось через преодоление лютой несогласованности задач, ставящихся партаппаратчиками из разных надзорных ведомств с задачами чисто техническими. А сколько на этом тернистом пути погибло талантливых людей из-за интриг и наветов, даже и подумать страшно! И вот сейчас мне надо во что бы то ни стало постараться сделать так, чтобы рассогласованность сменилась консенсусом и задачи создания новой техники были приведены в русло целесообразности! Но, для этого предстоит выстроить с нуля новую систему оперативного взаимодействия между разработчиками изобретений и заказчиками разработок.

Как только аплодисменты стихли, я продолжил свое выступление:

— К сожалению, дорогие товарищи, часто получается так, что труды отдельных очень толковых наших инженеров и ученых не доходят до практического применения, поскольку гениальные изобретатели в большинстве случаев не являются одновременно и гениальными организаторами, способными преодолевать бюрократические барьеры. И потому работы многих талантливых одиночек уходят навсегда, что называется, под сукно. Поэтому для нас очень важно создание научных и технических коллективов со здоровым внутренним микроклиматом и грамотно организованных, внутри которых будет исключена почва для интриг и подковерных сражений за перетягивание государственного финансирования на себя. Учитывая подобную цель, мы все прямо сейчас на этом форуме начнем с вами работать над тем, как нам правильно организовать деятельность во имя целесообразности и прогресса. Я понимаю, что сделать это не просто, что имеется очень много вопросов, ответы на которые необходимо найти безотлагательно. Но, когда мы найдем ответы на все эти вопросы текущего момента, касающиеся согласования научных и технических направлений между собой и с нашей бюрократией не только в теоретическом плане, но и в практическом, тогда мы и ощутим сам прогресс, поскольку он начнет воплощаться в реальность. Потому разрешите объявить о создании Единого всесоюзного центра науки и технологии, который объединит всех вас, техническую и научную элиту нашей страны!

Присутствующие снова разразились аплодисментами, а я продолжал:

— Конечно, нам следует иметь в виду, что Октябрьская революция кардинально изменила отношение в обществе к ученым и инженерам. Не секрет, что поначалу революционный рабочий класс посчитал их социально чуждыми элементами. Как не секрет и то, что среди технической и научной интеллигенции многие поддерживали прежние порядки, монархическое и буржуазное общественное устройство. Но сейчас, когда после революционных событий прошло уже десятилетие, у нас постепенно стираются грани между старым и новым. За эти годы общественная жизнь у нас прошла путь становления в новом качестве, сделавшись полностью советской.

И пусть даже кто-то поспорит со мной, напомнив, что новая экономическая политика создала буржуазную прослойку, я отвечу, что даже наши новые буржуи уже совсем не те прежние дореволюционные буржуи, а тоже наши, советские, которых мы сами выращиваем ради экономического развития и сами же контролируем их аппетиты, заставляя приносить обществу пользу, а не быть паразитами. Что же касается научных и инженерных работников, то их востребованность прямо сейчас, когда наша страна стоит на пороге индустриализации, возрастает многократно. Потому с этого момента я предлагаю навсегда забыть прежние претензии к так называемым «бурспецам», а считать всех наших инженеров и ученых советскими специалистами, независимо от происхождения!

Следующим слово предоставили Циолковскому. И Константин Эдуардович произнес просто фантастическую речь:

— Товарищи! Я сам из небольшого города Калуги, работал до недавнего времени скромным преподавателем, но я всю жизнь старался изобретать ради будущего. Потому тоже, в некотором роде, причисляю себя к научно-техническим специалистам. И сегодня я, как человек пожилой, позволю себе обратиться к собравшимся с горячим отеческим приветом. То, что вы делаете, над чем работаете, является крайне важным для развития нашей страны. И я представляю себе наше будущее, которое вы приближаете своими трудами, открытиями и изобретениями. И я верю, что они откроют дорогу нашему народу к такому научно-техническому прогрессу, которого никто и никогда еще не добивался на нашей планете. Еще в юности я мечтал о том, чтобы в небе над нами пролетали металлические дирижабли и могучие самолеты, чтобы от машин, созданных нашими соотечественниками, птицам стало бы теснее в небе. С тех пор я прожил целую жизнь, наполненную попытками воплотить свои юношеские мечты в реальность. И сейчас мне представляется крайне важным уже развитие не только обычной авиации и воздухоплавания, но и создание ракет, а также реактивных самолетов, летающих с немыслимыми для настоящего времени скоростями. И смею вас заверить, что это не пустые фантазии старика, а настоящие проекты, вполне подкрепленные современными научными познаниями и инженерными расчетами. Если подобные замыслы воплотятся в металле, то мы сразу шагнем на новый уровень прогресса. И сегодня я мечтаю о том, чтобы даже заоблачные высоты были бы покорены нашими замечательными ракетами, которых еще не видел мир, но которые обязательно будут созданы. И пусть прежде ничего подобного люди еще не делали, но мы будем первыми! Именно используя ракетную технику мы, советские люди, обязательно долетим до космоса! И пусть даже кому-то кажется сейчас чудачеством, когда я говорю о предстоящем и неминуемом освоении космического пространства человечеством с помощью ракет, но я абсолютно уверен, что, работая все вместе на благо страны, мы воплотим все эти мечты в реальность! Так давайте же, товарищи инженеры и ученые, позабудем о старых обидах, давайте закроем прожитые страницы нашей книги жизни и откроем новые, которые принесут всем нам радость творческого созидания во имя прогресса! И я верю, что уже следующее поколение сможет покорить космос и выйдет на орбиты Луны и Марса! Дорогу молодым!

И тут сбоку из-за кулис раздались звуки горна, затем, вторя ему, застучали барабаны. И на сцену дворца культуры перед президиумом вышли дети в белых рубашках и шортах, в красных пилотках и с красными галстуками. В руках они несли модели самолетов, а в центре композиции находился достаточно большой макет цельнометаллического дирижабля, именно такого, какой и продвигал Циолковский. А над его корпусом торчала вверх блестящая антенна. Поднятые на палках над шеренгой пионеров, макеты создавали иллюзию полета. И дирижабль «подлетел» прямо к трибуне, на которой все еще стоял Циолковский, наблюдая с улыбкой за процессией детей. А все остальные взрослые, присутствовавшие в зале, радостно аплодировали пионерам. Остановившись на краю сцены, между президиумом, задрапированным кумачом, и собравшимися на конгресс, пионеры приветствовали ученых и инженеров стихами:

— Сегодня мы, пока что, пионеры,

Но четко верим в миссию свою,

И глядя в даль уже, как инженеры,

До космоса проложим колею…

Дальше прочитать стихи бодрым звонким голосом мальчик не успел, потому что в этот момент макет дирижабля взорвался. Сильный хлопок и мощное сотрясение — вот и все, что запомнил я, потеряв сознание на какое-то время. А, когда очнулся, лежа на полу, то первым делом ощутил резкий запах пороха и услышал крики людей. Меня спасло то, что, как раз перед моментом взрыва я случайно выронил листок бумаги со своими тезисами и нагнулся, чтобы поднять его. Под массивным столом меня осколки каким-то чудом не задели, а лишь сильно ударило взрывной волной по спине, торчавшей над столом, швырнув меня на пол.

С остальными приключилась настоящая беда. Циолковскому, который находился ближе всех из взрослых к макету дирижабля, оторвало голову. Погибли несколько пионеров, как раз те четверо мальчишек, которые держали над собой на палках дирижабль, и их пионерский звеньевой, который читал стихи. А многие другие дети, находившиеся рядом, были сильно ранены. Среди зрителей тоже крепко досталось тем, кто сидел в первых рядах. Но степень ранений у всех была различная: от контузий и рассечений мягких тканей до осколочных ранений и черепно-мозговых травм. Как оказалось, взрывное устройство, находящееся внутри макета, злоумышленники начинили поражающими элементами: металлическими гайками с острыми гранями, которые ранили большое количество людей.

Президиум разметало, кумачовые накидки сорвало взрывной волной, а столы, поставленные в ряд, перевернуло. Тот, в центре президиума, за которым сидел я, был старинного фасона, сделанный из дубового массива, с панелью, закрывающей ноги, он и спас мне жизнь. Но, не все столы оказались столь добротными, некоторые развалились от взрыва, поранив людей еще и деревянными щепками. Правда, из президиума, вроде бы, никого не убило. Слева от меня самостоятельно поднялся с пола профессор Шорин, придерживая раненую левую руку.

Я же, поднявшись на ноги, подошел к Берии, который сидел на полу справа, схватившись руками за лицо и ругаясь по-грузински. Между пальцев у него текла кровь. Оказалось, что от взрыва его пенсне лопнуло, засыпав глаза осколками стекол. И было непонятно, сможет ли он теперь видеть, или же лишился зрения навсегда. Мои очки тоже разбились, но не на мне, а уже отлетев в сторону, когда я упал. В зале ДК стоял переполох, кричали от боли раненые, запах пороха в воздухе смешался с запахом крови. Те, кому повезло отделаться легкими ранениями, суетились возле убитых и раненых. Забывая о том, что и сами пострадали, они старались в первую очередь оказать помощь детям.

Оказавшись рядом с раненым Берией, я вспомнил о своем целительском даре, попытавшись подкачать энергию Лаврентию, взяв его за плечи. Тут к нам подскочил Глеб Бокий. Во лбу у него по диагонали торчали две гайки. Глубоко впившиеся в кожу, но не пробившие лобную кость, они выпирали наружу своими гранями, кровоточа. И Глеб делал нервные движения, пытаясь отгонять тонкие красные струйки, заливающие ему глаза, нервно смахивая кровь с бровей пальцами левой руки. Бокию еще повезло, что сидел он в президиуме дальше всех от места взрыва. Потому отделался относительно легко. Схватив его за руку, я послал ему биоэнергию через контакт и приказал:

— Действуй, Глеб! Всех, кто причастен к этому пионерскому мероприятию немедленно задержать! Оцепить ДК! Никого не выпускать! Посторонних не допускать! Вызвать медпомощь и бригаду следователей с Лубянки! Тяжело раненых эвакуировать, всех остальных свидетелей и пострадавших пусть допросят.

Тут подбежала и охрана, которая находилась во время взрыва за кулисами. А начальник Остехбюро Бекаури, который сидел в президиуме рядом с Бокием и почти не пострадал, отделавшись парой царапин и легкой контузией, нарочито громко сказал мне:

— Товарищ Менжинский! У вас пиджак на спине весь изодран!

Затем он проговорил, поднимая что-то с пола:

— Так-так! А антенна на модели дирижабля была не игрушечная, а самая настоящая! Вот и куски провода! А вот и осколки приемного устройства, которое привело в действие электрический детонатор! Да тут еще и стекла от радиолампы, кусочки от электрической батареи, и даже обломок реле есть! Однозначно, враги использовали радиоканал для дистанционного подрыва!

Его голос гремел, перекрывая стоны раненых, поскольку после контузии он плохо слышал самого себя.

— Значит тот, кто нажимал на кнопку, находился за пределами прямой видимости, — проговорил Берия, которому моя энергетическая волна все-таки немного облегчила боль.

— Почему вы так решили? — спросил Бекаури.

Берия ответил:

— Потому что враги, если бы внимательно наблюдали за мишенью, то били наверняка. А раз товарищ Менжинский жив, значит, они промахнулись.

— Но, погиб же товарищ Циолковский и пионеры! — возразил профессор Шорин, находившийся рядом.

Лаврентий объяснил:

— И все-таки, учитывая обстановку, я почти уверен, что покушение враги устроили ради нашего убийства. Они хотели избавиться именно от тех лиц, которые находились в президиуме! А убийство Циолковского и детей ничего для врагов не изменит, лишь усилит наше желание победить.

Шорин, несмотря на раненую руку, полюбопытствовал, что же там нашел Бекаури. Внимательно разглядывая обломки электронных компонентов, подобранных начальником Остехбюро, профессор быстро вынес вердикт:

— Маркировка на обломке реле заграничная. Вот только пока не пойму по маленькому фрагменту, где именно это реле произведено. Но совершенно точно, что не у нас. Буквы шифра латинские, да и нигде в Советском Союзе такие миниатюрные реле не выпускают.

Через пару минут я уже немного отошел от шока, потому громко сказал со сцены остальным присутствующим в зале:

— Товарищи ученые и инженеры! То, что только что произошло на ваших глазах, является ужасающим преступлением! Мы обязательно во всем разберемся, но это потребует от нас проведения тщательных следственных мероприятий. Потому, товарищи, сейчас надо сохранить следы и зафиксировать место преступления. Я понимаю, что вы все поступили героически, не испугались взрыва, не поддались панике, а сразу кинулись помогать детям, но нам надо знать расположение тел и зафиксировать все вещественные доказательства. Отойдите, пожалуйста, от трупов и ничего не трогайте. Мертвым уже не помочь, а раненых нужно перевязать и эвакуировать. И немедленно позовите сюда фотографа!

Последнюю фразу я сказал уже своей охране, потому что Глеб Бокий сразу убежал за кулисы, чтобы по телефону вызвать следователей и медиков на место происшествия и дать все необходимые указания. Впрочем, охранники тоже времени не теряли. Часть их сразу же перекрыла в доме культуры все входы и выходы. А остальные, перевязывая раненых, выводили тех из них, кто мог идти, в фойе. А тех, кто двигаться не мог, выносили на руках, используя в качестве импровизированных носилок столешницы от разлетевшихся столов. Охранникам помогали авиаконструкторы и ученые. Я приметил за этой волонтерской работой даже Капицу, Туполева и Королева.

Скорая медицинская помощь в Москве начала работу еще года за два до окончания девятнадцатого века. Первые специализированные кареты закупили в Париже, кажется, на деньги какой-то богатой благотворительницы из купчих. Тогда это были именно кареты с лошадьми. От этого и пошло название «карета скорой помощи». Но, к 1928 году лошадиных экипажей в этой важной городской службе уже не осталось, поскольку стала она полностью моторизованной. Причем, комплектовалась не только автомобилями, но и мотоциклами, выкрашенными в белый цвет и оборудованными колясками с красными крестами.

Не прошло и получаса, как медики уже оказались на месте, а вместе с ними, узнав, что произошло, в ДК Железнодорожников приехал и сам начальник службы «Скорой помощи» Александр Сергеевич Пучков. Этот врач проявил себя отличным организатором. Окончив с отличием в 1911 году Медицинский факультет Московского университета, он служил в Первую мировую войну военным врачом, а потом, в Гражданскую, командовал санитарными поездами на стороне красных. Именно Пучков в период эпидемии сыпного тифа 1921 года создал при Мосгорздравотделе на базе Шереметьевской больницы службу эвакуации больных. А в 1923 году Александр Сергеевич официально возглавил «Скорую и неотложную помощь», которая к тому моменту была преобразована в отдельную медслужбу.

Медики под руководством Пучкова работали слаженно и быстро. Правда, за полчаса раненые могли уже умереть от потери крови, если бы охранники и сами ученые с инженерами не помогли пострадавшим, сразу же перевязав их раны. Приятно удивившись грамотной доврачебной помощи, медработники быстро погрузили в санитарные автобусы всех тяжелораненых, которых оказалось восемь человек. А еще пятнадцать раненых легко, которые, тем не менее, нуждались в срочном лечении, рассадили в мотоциклетные коляски. И вся эта процессия отбыла в тот самый хорошо известный мне по прошлой жизни СКЛИФ, ведь имя знаменитого отечественного хирурга Склифосовского присвоили Шереметьевской больнице в 1923 году.

Немного пообщавшись с Пучковым, я понял, что этот врач не подведет и приложит максимальные усилия, чтобы вылечить всех, кого возможно. Потому за судьбу раненых можно было не волноваться. Гораздо больше волновали меня в тот момент поиски исполнителей и организаторов теракта. Вняв моей просьбе, ученые и инженеры, не задействованные в волонтерской помощи, быстро отошли от эпицентра взрыва, усевшись обратно на свои места и ожидая, пока каждого из них опросят следователи.

Еще до прибытия следственной бригады с Лубянки мы с Бокием произвели тщательный осмотр места происшествия, а Бекаури и Шорин нам активно помогали, как технические эксперты. Со стороны мы, конечно, представляли собой жалкое зрелище. Бокий с марлевой повязкой поверх ватных тампонов на лбу. Шорин с раненой левой рукой, забинтованной и подвязанной на перевязь через плечо. Менжинский без очков, с разодранной в клочья одеждой на спине и с кровавыми полосами от царапин, нанесенных гайками, пролетевшими вскользь, кое-где не только порвав пиджак и рубашку, но и распоров кожу.

Впрочем, я сразу собственных ранений и не заметил, находясь все-таки в состоянии шока. Картину абсурда дополнял оглушенный Бекаури, который до сих пор говорил так громко, что всему залу было слышно каждое его слово. И потому присутствующие наблюдали за этим нашим «спектаклем» с большим интересом. Не каждый же день становится обычный человек, будь он трижды гениальный инженер или ученый, свидетелем такому, что сам Менжинский ползает перед ним на карачках по сцене, собирая что-то среди трупов детей, а начальник Остехбюро громко комментирует его действия.

— Спасибо, товарищ Менжинский! Вы нашли очень важную деталь! Тут на обломке конденсатора переменной емкости ясно читается немецкая маркировка! Это же доказательство, что за покушением стоит Германия! — вещал Бекаури с силой площадного репродуктора.

И профессор Шорин вторил ему, выдав собственное экспертное заключение:

— А те осколки лампы, которые собрал товарищ Бокий, свидетельствуют о том, что в приемном устройстве использована новейшая немецкая радиолампа «Loewe 3NF». Она представляет собой совершенно новое слово в технике создания радиокомпонентов. Внутри единой колбы этой лампы находятся сразу три триода, два конденсатора и четыре резистора! Это, по сути, новая технология в радиоэлектронике, интегрированная схемотехника. Дерзкая идея! Фактически, сразу три лампы объединены в одной колбе, да еще и вместе с другими необходимыми компонентами. Таким образом, точно зная главный элемент конструкции, я уже могу логически воссоздать электронную схему всей «адской машинки». Для того, чтобы на основе этой лампы сделать радиоприемник, надо добавить лишь катушку индуктивности и конденсатор переменной емкости, которым можно настроить колебательный контур на определенную частоту. Ну, еще требуются батарея питания и антенна. А вместо громкоговорителя использовалось то самое реле, обломки которого тоже уже найдены. Когда приемник принял сигнал, управляющее напряжение поступило на реле, и его контакты замкнулись, подав ток на взрыватель. Все очень просто устроено. И сделано всего лишь на одной радиолампе!

Вместе со следственной бригадой с Лубянки примчалась и Эльза. Она сильно разнервничалась и упрекнула меня, что на этот раз я выехал на мероприятие без нее, а тут такое приключилось! На что я возразил, что считал меры безопасности достаточными, поскольку люди на конгрессе присутствовали только проверенные, да и охрану по всему периметру организовали. Но, всего предусмотреть, разумеется, невозможно. Кто же думал, что взрывное устройство притащат пионеры?

Выслушав от Эльзы упреки в беспечности, что не взял ее, как самую верную телохранительницу, с собой, вскоре я уже лежал лицом вниз на диване в кабинете директора дома культуры, а она безжалостно обрабатывала мне царапины на спине йодом. Отчего вся моя спина просто горела. Пучкову я соврал, что не ранен, но от Эльзы скрывать порезы смысла не имело. Когда я взглянул после взрыва на тот самый дубовый стол, принявший основной удар на себя, то понял, что не пострадал сильнее лишь случайно. Разлетевшиеся от взрыва гайки исчертили глубокими бороздами всю столешницу. А в толстую панель, защитившую мои ноги, воткнулись почти два десятка поражающих элементов.

Но, сила взрыва все-таки оказалась недостаточной, раз его энергии не хватило, чтобы придать гайкам еще большее ускорение. По мнению экспертов, само взрывное устройство, засунутое внутрь макета дирижабля, было небольшим. Оттого погибшие оказались лишь в самом эпицентре. К тому же, как сказал Бекаури, имеющий постоянно дело с взрывчатыми веществами и последствиями взрывов во время разработок и испытаний мин и торпед, заряд устанавливали неправильно. Потому в сторону президиума полетело не так много поражающих элементов, зато именно в эту сторону отлетели все части от радиовзрывателя. Возможно, недостаточность массы взрывчатки внутри взрывного устройства обусловливалась тем, что иначе пионеры могли почувствовать разницу в весе, когда подняли и понесли на палках свой дирижабль, уже начиненный кем-то «адской машинкой». А вот разницу в какой-нибудь килограмм, распределенный на четверых, дети вполне могли и не почувствовать. К тому же, из этой лишней массы, по словам Шорина и Бекаури, не менее половины пришлось на тот самый радиоприемник-взрыватель и его мудреную батарею, которая одновременно выдавала очень различные напряжения для раздельного электропитания ламповых катодов и анодов.

Эльза не только наложила мне на спину широкую повязку, но и распорядилась, чтобы Менжинскому немедленно принесли другие рубашку и пиджак. Вообще-то на такой высокой должности мне по всем правилам полагался еще и штатный ординарец, но Эльза не собиралась никого подпускать ко мне близко, взвалив все рутинные обязанности моего жизнеобеспечения на свои плечи, отчего я чувствовал себя постоянно окруженным заботой любящей женщины. И это добавляло мне душевных сил преодолевать все те трудные обстоятельства, которые сыпались на меня со всех сторон. Уже вскоре, переодетый в новый пиджак и в белую рубашку, я снова приступил к работе.

В одной из гримерок ДК Глеб Бокий устроил допросную. И первым делом, конечно, допрашивали тех, кто имел отношение к мероприятию с пионерами. Пионервожатый Силантьев дал интересные показания, что, якобы, в районный Дом пионеров, который до этого представлял на городской конкурс моделей из папье-маше свой макет дирижабля, оклеенный фольгой, имитирующей цельнометаллическую конструкцию, сегодня утром приходил инструктор из горкома комсомола по фамилии Амиранов. Он и поручил организовать торжественный пионерский выход в зале ДК Железнодорожников, согласовав время и особенно подчеркнув, что обязательно надо вынести на сцену модели самолетов и дирижабля, сделанные пионерами. С этим Амирановым руководство Дома пионеров и согласовывало сценарий и все детали.

Разумеется, Амиранова быстро нашли и допросили. И он подтвердил показания Силантьева, сообщив, что организовать мероприятие попросил его сам Циолковский, который должен был выступать с речью на конгрессе. И Константин Эдуардович очень хотел подчеркнуть значимость своего выступления эффектным пионерским выходом. Ведь он был преподавателем и знал толк в подобных мероприятиях. А, поскольку Амиранов раньше был учеником у Циолковского, то, во-первых, не мог отказать старику, а во-вторых, искренне считал пионерские мероприятия важным элементом пропаганды советского образа жизни. И, разумеется, инструктор горкома комсомола не представлял себе, что мероприятие может закончиться так ужасно. С его слов, он даже никогда не думал о том, что кто-то может подложить бомбу в безобидный макет.

Опросили мы с Глебом, конечно, и нашу охрану. Командир взвода стрелков-дзержинцев, земляк Эльзы, рассказал, что пионеров доставили к ДК на автобусе, а их реквизит привезли отдельно на грузовике. Документы у водителей проверяли, макеты бойцы осматривали визуально, но ничего подозрительного не заметили. Потому и допустили в здание. А внутри охрана внимательно наблюдала за обстановкой, так что возможность установки бомбы уже в Доме культуры исключалась.

— Значит, нам надо срочно найти водителя того грузовика. Он как раз вполне мог где-то остановиться по дороге, чтобы подсунуть бомбу внутрь макета, — резюмировал Бокий.

А я сказал:

— Или же кто-нибудь другой в это время мог подложить бомбу, если машина, например, где-то остановилась, а водитель отходил от нее на какое-то время. Это нужно немедленно выяснить.

Когда водителя грузовика Ивана Федорчука, приписанного к гаражу горкома комсомола, задержали и допросили, он признался, что подрабатывает на своей государственной полуторке иностранной марки «Шевроле» синего цвета. И сегодня утром, как раз, когда грузили в кузов пионерский реквизит возле дома пионеров, чтобы везти в ДК Железнодорожников, к нему подходил какой-то гражданин средних лет в серой шляпе и в сером пальто. Сообщив, что его зовут Семен, и он является родственником инструктора горкома комсомола Амиранова, он попросил по дороге перевезти его имущество с соседней улицы на другую квартиру, тихо объяснив, как мужчина мужчине, что жена из дома выставила за связь с другой женщиной.

Водитель согласился проявить мужскую солидарность, не бесплатно, конечно. Ну как же отказать родственнику управленца, попавшему в трудное положение, да еще если тот неплохую сумму сразу предлагает за перевозку, маршрут которой почти совпадает с тем, какой указан в официальном путевом листе, а кузов грузовичка все равно пуст наполовину, так что места в нем полно? Впрочем, со слов водителя, все имущество гражданина в сером пальто состояло всего лишь из двух коричневых чемоданов среднего размера. А когда грузовик подъехал к указанному адресу, пассажир уже дожидался со своим грузом возле проезжей части. После погрузки в кузов, когда уже поехали, Федорчук слышал с той стороны какую-то возню, но решил, что это пассажир поудобнее устраивается на своих чемоданах, ведь ехать в кузове, необорудованном скамейкой, то еще удовольствие. А потому водитель возне значения не придал.

Сам факт того, что водитель нагло подхалтуривал на государственном транспорте, уже тянул на статью. Разумеется, мы не отпустили его, а сразу организовали очную ставку Федорчука с Амирановым. Но, комсомольский чиновник клялся, что нету у него такого родственника, про которого говорил водитель, и никакого Семена не знает. Оперативная группа, выехавшая на адрес, откуда Федорчук забирал подозрительного гражданина, зацепок тоже не обнаружила. Жильцы мужчину, соответствующего описанию, сделанному водителем, там никогда не видели.

Удача улыбнулась на конечной точке маршрута, где Федорчук высаживал неизвестного. Там бдительный дворник-ветеран заприметил важные подробности, сообщив следствию, что такой гражданин в сером пальто, в шляпе и с двумя коричневыми чемоданами, действительно, на конечном адресе маршрута вылез из кузова именно синего грузовичка марки «Шевроле». Но, как только грузовая машина уехала, человек в сером пальто и в шляпе тут же пересел в другую, в черную легковую марки «Мерседес», которая дожидалась его за углом дома вместе с шофером. Но, куда эта машина укатила, дворник, разумеется, не ведал.

Впрочем, показания дворника подтверждали, что Федорчук не соврал нам. И подозрительный пассажир с чемоданами имелся на самом деле, а не был плодом воображения водителя. Следовательно, именно этот неизвестный гражданин, прикинувшийся жертвой семейных обстоятельств, вполне мог подсунуть взрывное устройство в макет дирижабля, пока грузовик неторопливо катил по своему маршруту почти двадцать минут. Ведь на булыжных мостовых сильно не разгонишься, особенно зимой по гололеду.

— «Мерседес» — это же опять немецкий след! — воскликнул Глеб Бокий.

Но Эльза, которая теперь тоже включилась в следственную работу вместе с нами, возразила:

— А не кажется ли вам, товарищи мужчины, что слишком уж много этого немецкого следа нам подбрасывают?

— Кто подбрасывает? — не понял Бокий.

— Те и подбрасывают, кто нас с Германией рассорить хочет. Возможно, что и троцкисты, а может быть, белогвардейское подполье, за которым стоят англичане или, например, поляки, — объяснила женщина.

— Да, использование радиовзрывателя больше похоже на почерк иностранных диверсантов. А немецкая радиоэлектронная начинка вполне подходит, чтобы запутать следы. Тем более, что радиолампа, приспособленная для устройства «адской машинки», с прошлого года находится в открытой продаже, — поддакнул Бекаури.

Кивнув, я дал по телефону указания оперативникам:

— Найдите в городе все черные «Мерседесы» и опросите их водителей. Легковых автомашин этой марки во всей Москве сейчас не больше сотни. А черных меньше половины. Так что справитесь.

И тут неожиданно пришли новости из отдела прослушки СПЕКО. Аппаратура, разработанная профессором Шориным и тайно расположенная в особняке Берга, зарегистрировала очень интересный разговор. Это здание постройки 1897 года до революции принадлежало семье богатых промышленников Бергов, владеющих горнорудными и металлургическими заводами, а также артелями по добыче золота на Дальнем Востоке. Дом, похожий на небольшой двухэтажный дворец, обращенный к Денежному переулку вычурным фасадом с лепниной и колоннами, поражал смешением архитектурных стилей. В его отделке сплелись вместе неоклассицизм и барокко с рококо, готика викторианской эпохи, ренессанс и модерн. Но, дурная слава этого здания затмевала его внешний вид: именно здесь весной 1918 году Блюмкин с подельником убили немецкого посла графа Вильгельма фон Мирбаха. И после этого убийства здание некоторое время пустовало, а посольство Германии съехало из него. А с 1924 года, сразу после установления дипломатических отношений между СССР и Италией, особняк передали под резиденцию итальянской дипломатической миссии. Когда мне принесли распечатку подслушанного разговора, многое прояснилось и в ситуации со взрывом макета дирижабля.

Разговор начался неожиданно. Вернее, неожиданно для записи стал доступен кусок диалога, когда двое мужчин средних лет, говоривших между собой на итальянском языке, вошли в ту комнату, в которой был скрытно установлен микрофон.

— … Незаурядная личность, этот ваш агент. Исполнение превосходное! Сейчас самое подходящее время, чтобы снести власть красных, воспользовавшись их внутренним расколом и вооруженным противостоянием. И нам срочно нужны еще несколько подобных агентов, поскольку нельзя упускать столь благоприятный шанс для реализации наших планов. Я считаю, что несколько подобных решительных парней могли бы полностью развалить все правительство Советов, — говорил первый голос.

Собеседник возразил:

— Но, дорогой Витторио, Менжинский остался жив. Бомба, взорвавшись, убила нескольких детей и какого-то старого чудака, так что я не считаю, что наш агент сработал безупречно. Мог бы и получше. Все-таки офицер разведки царской армии.

— Дорогой Джеронимо, у меня тоже есть свои осведомители в ОГПУ. И мне уже доложили, что Менжинский почти не пострадал по причине чисто случайного совпадения. Он наклонился что-то поднять в момент взрыва. А вот Лаврентию Берии, сидящему рядом, сильно повредило глаза. И если мы повторим подобные акции устрашения в отношении советских руководителей, то это способно расшатать их сплоченность в противостоянии Троцкому. Тем более, что очень удачно вброшен немецкий след. Думаю, что это переключит внимание Менжинского на негодный объект и рассорит Советы с немцами. А это особенно важно в качестве образной дымовой завесы. Большевики в Москве не должны узнать, что англичане начинают готовить прямую интервенцию. Когда погода позволит, в Мурманске и Архангельске они собираются высаживать десанты при поддержке крейсеров своего Королевского флота. Возможно, что и линкоры пошлют. А задачу своим войскам они поставят прорываться с севера на соединение с силами троцкистов.

Сноска под текстом перевода разговора гласила, что Витторио — это, вероятно, секретарь посольства Италии в Советском Союзе Витторио Вернелли, а его собеседник, скорее всего, временный военный атташе капитан Джеронимо Кобеньяри. Заинтересовавшись, я внимательно прочитал весь разговор этих заграничных господ из солнечной Италии до конца. А говорили они весьма любопытные вещи, проливающие свет не только на состоявшееся покушение с использованием макета дирижабля, а и вообще на закулису мировой политики.

— Судя по всему, друг мой Джеронимо, вас в самое ближайшее время ждут в Риме для награждения и повышения по службе. Как я слышал, сам Бенито благоволит к вам, потому что не каждому доверяют такую важную миссию, как решение вопроса с большевиками такими методами. Ну, вы меня понимаете. Ведь Муссолини давно объявил, что доктрина социализма потерпела крах, — говорил секретарь посольства.

— Вы очень добры, Витторио, но, мне кажется, что вы переоцениваете мои скромные заслуги. Что же касается дуче, то он призывает нас одновременно быть монархистами и демократами, революционерами и реакционерами, сторонниками борьбы легальной и нелегальной. И все это, по его мнению, зависит лишь от мест и обстоятельств, в которых приходится действовать. И тут я полностью поддерживаю нашего вождя. Как видите, не просто словами. Но боюсь, что многими агентами, способными сокрушить правительство Советов, как вы предлагаете, мы попросту не располагаем. Скажу вам по секрету, что нашей разведке стоило определенных усилий найти и подготовить для диверсий даже одного этого русского убежденного монархиста, который ненавидит большевиков по той причине, что они убили почти всю его семью во время революции, отобрав и все родовое имущество. Кровная месть нам, итальянцам, хорошо понятна. Но не каждый русский способен на нее. Повезло, что этот Андрей происходит из русских аристократов, имеющих ревностное понятие чести. И он тесно связан с Италией через свою родную старшую сестру, вышедшую замуж за итальянца из старинного рода еще до революции в России. К сестре Андрей и сбежал во время эвакуации из Крыма войск Врангеля. Ну, а завербовать подобного человека, который искренне мечтает мстить большевикам, руководствуясь своими собственными убеждениями, большого труда не составило, когда мы уже вышли на него. Гораздо труднее было забросить его в Москву. Пришлось спрятать беднягу в дипломатическом багаже. Да и потом, не предпринимая ничего особенного, лишь собирая для нас информацию, он дожидался решительных действий целых три года. И вот, наш дуче наконец-то дал приказ начать устранять большевистских лидеров, задействовав подобных агентов.

— Мне кажется, что это связано еще и с тем, что красная агентура в Германии ликвидировала Адольфа Гитлера, — вставил собеседник.

Но, Джеронимо возразил:

— Не знаю. Но только у меня имеется точная информация, что красный след в этом деле под сомнением. Ведь немецкой полиции так и не удалось вытрясти из стрелявшего признание, что он работал на большевистскую разведку. Так что все то, что выпустили в прессе, как и заявление какого-то третьего секретаря немецкого МИДа, сделанное на основании газетных статей, было не более, чем провокацией, умело направленной британскими агентами на ухудшение отношений между Германией и СССР. На самом деле, покушавшийся до конца давал показания, что мстил за всех евреев, оскорбленных «расовой теорией», потому и стрелял в Гитлера. Самого стрелявшего, насколько я знаю, нашли повешенным в тюремной камере, а Гитлера потом задушили в больнице подушкой. И убийц так и не нашли. А пресса по-прежнему мусолит «красный след». Мол, красные диверсанты беспрепятственно проникли в палату через больничное окно. Якобы, полицейские нашли след мужского ботинка на подоконнике. Но, доказательств, что с Гитлером расправились именно красные, нет, разумеется, никаких, кроме слов продажных журналистов и неумных дипломатов. Возможно, что с ним свели счеты конкуренты внутри его собственной партии.

Подслушанная беседа двух болтливых итальянских дипломатов-шпионов обрывалась так же внезапно, как и начиналась: по той причине, что оба собеседника вышли из комнаты, оборудованной прослушкой. Но и из того, что удалось подслушать и записать, было понятно, что положение еще хуже, чем кажется. Помимо внутренних мятежников, в террористическую деятельность против руководства СССР уже активно включились иностранные правительства. И, если верить этим итальянцам, то Великобритания вовсю готовит новую интервенцию, собираясь поддержать троцкистов! Но, это уже будет даже не интервенция, а настоящая война! Что касается агента-террориста, устроившего взрыв дирижабля из папье-маше, которого итальянский куратор неосторожно назвал Андреем, то он должен быть найден немедленно, до того, как сумеет устроить новый теракт.

И я приказал своим подчиненным:

— Установите тщательное наблюдение за итальянским военным атташе Кобеньяри. Очень вероятно, что и черный «Мерседес» приписан к гаражу либо итальянского посольства, либо к итальянскому торговому представительству. А у террориста в сером пальто и в шляпе, которого мы ищем, установлена прямая связь с итальянскими заказчиками в Москве. Следовательно, наблюдая за итальянцами, можно выйти и на этого исполнителя. Пока поднимите все дела на тех царских офицеров разведки из аристократов, которым удалось сбежать из Крыма вместе с Врангелем. Выбирайте из них по возрасту от 35 до 45 лет. По описанию свидетеля, фигурант подходит под этот интервал. Проверяйте наличие родни в Италии. И вот еще что. Вроде бы, этого фигуранта зовут Андрей. Но, это не точно. Возможно, что имя кодовое.

Разумеется, вероятность того, что опытный итальянский шпион назвал настоящее имя своего законспирированного ценного агента-киллера даже в разговоре с близким знакомым и коллегой, была небольшой. Но, зацепка все-таки имелась. И интуиция подсказывала мне, что весь этот клубок вполне можно распутать, если не спугнуть того самого Кобеньяри, который, наверняка, даст новое задание своему агенту в самое ближайшее время. У меня имелось одно предположение, на которое наталкивали уже выясненные детали. Вернее, одна деталь не давала мне покоя. Водитель «Мерседеса» в цепочке законспирированных отношений между итальянским резидентом и Андреем либо являлся третьим лишним, либо выполнял роль связного. Скорее всего, второе. Почти наверняка, сам Кобеньяри не стал бы передавать бомбу с радиовзрывателем. А вот организовать передачу через водителя — почему бы и нет?

Тут и Эльза высказалась:

— Получается, что этот условный Андрей, установив бомбу в макет дирижабля, подъехал на «Мерседесе» куда-то сюда, к ДК Железнодорожников.

— Почему ты так решила? — спросил Глеб.

— Так ведь просто установить бомбу мало. Надо же ее еще и взорвать точно в подходящий момент. Причем, не раньше и не позже. Иначе того эффекта, на который террорист рассчитывает, не будет. Значит, Андрей должен был или сам приехать сюда, к дому культуры, чтобы наблюдать и дожидаться подходящего момента, или заслать сообщника, — сказала женщина, имеющая опыт руководства Подольским ГУБЧК.

— А ведь она правильно говорит, — поддержал Эльзу профессор Шорин.

Несмотря на ранение левой руки, в которую глубоко впились несколько гаек, он не поехал в больницу. Я же не собирался выгонять Шорина из нашей спонтанно сформировавшейся главной следственной группы, поскольку, во-первых, этот умный человек разрабатывал ту самую звукозаписывающую аппаратуру, которой уже вовсю пользовалось ГПУ и благодаря которой только что был получен ценнейший материал о деятельности итальянских шпионов. Во-вторых, Шорин являлся отличным специалистом старой школы, возглавившим Царскосельскую радиостанцию еще в 1917 году, поучаствовав до этого в Империалистической войне, где получил серьезное ранение и орден Святой Анны 4-й степени за обеспечение связи на передовой. В-третьих, он считался в области радиоэлектроники среди коллег просто русским Эдисоном, настолько был талантливым изобретателем. И, если в той прежней моей истории он значительно больше прославился своим «шоринофоном» и озвучкой кино, чем всем остальным, что он придумал, так это во многом от того, что ему не слишком доверяли, как и прочим выходцам из пресловутой категории «бурспецов». Но, теперь с дискриминацией по происхождению я решил покончить, а потому отныне таких великолепных интеллектуалов, как Шорин, необходимо приближать к себе, а не отдалять, если я хочу создать в ближайшей перспективе новое эффективное руководство СССР и подстегнуть научно-технический прогресс. Ведь мне было хорошо известно, что Александр Федорович изобрел не только звукозаписывающую аппаратуру, советское звуковое кино и централизованную систему радиовещания, но и много чего другого: быстродействующие радиотелетайпы, электрокардиографы и даже первые системы телемеханики, позволяющие обеспечить выпуск беспилотных катеров, танков и даже самолетов!

А Шорин, между тем, развивал свою мысль:

— Теоретически, чтобы задействовать взрывное устройство подобного типа, террористу не было необходимости находиться слишком близко к зданию. Он мог послать управляющий радиосигнал, например, находясь в паре кварталов отсюда. Вот только тот самый момент, когда нужно активировать передатчик, ему кто-то должен был подсказать. Следовательно, если подрывник и не проникал в здание, то сообщник у него внутри обязательно имелся. Он и подал сигнал обладателю передатчика тем или иным способом именно в тот момент, когда, пионеры вынесли заминированный макет на сцену.

Я согласился с этими доводами:

— Что ж, вполне логично. Значит, осталось найти того, кто мог бы сделать это, либо позвонив нашему условному Андрею по телефону, либо подав ему какой-то иной сигнал из окна или с крыши здания. Опосредованным исполнением объясняется и некоторая неточность момента взрыва, произведенного тогда, когда я наклонился под стол, чтобы поднять упавшую бумагу со своими тезисами.

Поскольку мы располагали показаниями охраны из наших же сотрудников, расставленных по всему зданию, внутри и снаружи него, перед началом конгресса, круг лиц, которые могли бы подать сигнал террористу во время выхода пионерской процессии на сцену, был установлен довольно быстро. Все участники конгресса в момент взрыва находились в зрительном зале. Потому они оказывались вне подозрений, как и мы, сидящие в президиуме. Но, если не считать самих охранников, сообщником подрывника мог быть любой из коллектива дома культуры. Потому предстояло точно определить, кто из сотрудников уединялся от остальных в тот печальный миг или непосредственно перед ним, когда радиосигнал запустил «адскую машинку».

Допрос затянулся еще на два часа, но кое-что удалось выяснить. Основная часть работников культуры находилась или на глазах у охранников, или присутствовала на репетиции народного хора, проходящей в другом зале. Хоровой коллектив собирался выступить после всех речей участников конгресса. И потому к подготовке отнеслись очень серьезно и режиссер, и директор ДК, и дирижер, и руководитель хора, и все музыканты оркестра, и массовик-затейник, и декоратор, и мастер освещения, и рабочие сцены — все они находились там, будучи причастными к репетиции и оставаясь на виду друг у друга.

Профессия клубного работника такова, что все в творческом коллективе достаточно ревностно относятся друг к другу, конкурируя за бюджеты и ставки, выделяемые государством служителям Муз. А потому каждый охотно рассказывал следствию про своих коллег, где кто и в какой момент находился. В результате, под подозрения попадали три человека, которых никто не видел в минуты, предшествовавшие трагедии: бухгалтер, уборщица и секретарша директора. Правда, все трое утверждали, что занимались своими прямыми служебными обязанностями. Бухгалтер готовил финансовый отчет, сидя в своем кабинете, уборщица мыла туалеты, а секретарша директора в приемной отвечала на звонки. Но, последняя врала, что только на звонки отвечала, но сама, якобы, не звонила. Чтобы проверить это, достаточно было Глебу Бокию связаться с телефонисткой, дежурящей на коммутаторе. А эта женщина числилась еще и внештатной сотрудницей СПЕКО. Имея отличную память, она запомнила, что в период, интересующий нашу контору, секретаршей ДК Железнодорожников был сделан звонок. И по времени он совпадал с выдвижением пионеров на сцену.

Арестовав секретаршу, Эльза тут же «расколола» молоденькую девушку приятной наружности. Оказывается, она звонила своему жениху, который очень даже подходил под описание, сделанное Федорчуком, водителем синего грузовичка.

— Серж просил обязательно позвонить ему в тот момент, когда пионеры вынесут модель дирижабля на сцену перед президиумом. Для Сержа это было очень важно, потому что он должен был немедленно сообщить об этом событии в свою газету. Ведь Серж — журналист из Франции. И он собирался с моей помощью опередить всех конкурентов этой новостью, чтобы получить большой гонорар, на который обещал устроить нашу свадьбу! От того я и бегала за кулисы каждую минуту, чтобы не проворонить. А как только пионеры вынесли свои макеты на сцену, так я сразу и позвонила, — быстро призналась молодая дуреха, продавшая Родину за красивые обещания законспирированного террориста, прикинувшегося иностранным журналистом.

Вообще-то, регламент проведения конгресса научно-технических специалистов предполагал проведение пресс-конференции для советских и иностранных журналистов на второй день работы. А в первый день никакая пресса не допускалась. Зная это, наивная девушка, конечно, могла поверить в версию, что ее жених охотится за сенсацией, как всякий западный журналист, чтобы выдать материал на день раньше коллег, получив за это неплохое вознаграждение от своей редакции. Но, по словам секретарши, она никогда даже не думала, что Серж может иметь отношение к каким-то террористам или шпионам. Он умел пускать пыль в глаза, был обходительным, приглашал в ресторан, дарил цветы, говорил комплименты.

— Сколько же длился ваш бурный роман? — поинтересовалась Эльза.

— Мы познакомились три дня назад. Серж подошел ко мне после работы. Подарив мне оранжерейную розу, он признался, что давно заметил мою красоту и пригласил поужинать, — ответила девушка. И добавила:

— Вчера мы тоже провели вечер вместе. Все было замечательно. Серж сделал мне предложение. И я сразу согласилась. Только он честно сказал потом, что у него нет денег на свадьбу, но, если получится опубликовать сенсацию, то и деньги найдутся. А сегодня утром он позвонил мне и сказал про пионеров, что они вынесут на сцену модель дирижабля Циолковского, которая и будет той самой сенсацией.

— И чем эта девушка только думала? — удивился Шорин, когда арестованную увели.

— Известно, чем, — цинично сказала Эльза.

А Глеб Бокий добавил:

— Ничего, теперь поедет жениха себе искать на Соловки. Оттуда товарищ Френкель как раз шлет мне запросы на молодых женщин, чтобы кормили и обстирывали лесорубов.

Из-за необходимости проводить расследование теракта, я надолго застрял в ДК Железнодорожников. Но, потеря времени компенсировалась тем, что все-таки удалось распутать дело, что называется, по горячим следам. Установив номер телефона, по которому звонила секретарша директора ДК своему «жениху», оперативники выехали на место, обнаружив там трехкомнатную квартиру в Басманном переулке, принадлежавшую вдове одного НЭПмана. Ушлая вдова, подмазав кого надо в жилконторе и избежав уплотнения после смерти мужа, сдавала комнаты внаем. А квартира на втором этаже была со всеми удобствами, с изолированными комнатами, да еще и с телефонным аппаратом, установленным в коридоре, что считалось и вовсе роскошью. И последнюю свободную комнату снял три дня назад некий гражданин, представившийся Михаилом Сергеевичем Данилевским, бухгалтером Мосстройтреста. Причем, заплатил он сразу за три месяца вперед.

Этот тип попадал под описания и «Андрея», и «Сержа». Но, в арендованной комнате его не оказалось. И где его искать, было непонятно. Обыск комнаты не дал оперативникам никаких зацепок. Личного имущества внутри не обнаружили. А находились там только те вещи, которые оставила арендатору хозяйка квартиры. Да и в Мосстройтресте, как выяснилось, такой человек никогда не числился.

Неожиданно ценные показания дал сын другого жильца, арендатора соседней комнаты, работавшего на заводе мастером цеха. Двенадцатилетний мальчишка по имени Петя оказался очень бдительным пионером, сразу заподозрив что-то неладное в новом жильце, одетом в пальто и шляпу иностранного покроя. Получилось так, что в эти дни малец не ходил в школу по причине сильной ангины. И, поскольку родители спозаранку и до темноты находились на работе, Петя развлекал себя тем, что следил за типом, показавшимся ему подозрительным.

Когда новый сосед разговаривал в общем коридоре по телефону на иностранном языке, подозрения пионера только окрепли. Он-то и рассказал, что гражданин в сером пальто этим утром, переговорив с кем-то по телефону, спускался к красивой черной машине. А потом эта машина опять подъезжала, и человек в сером пальто и в шляпе вернулся от нее не с пустыми руками, а с коричневым чемоданом в руке и потом ждал какого-то важного звонка, оставив дверь в свою комнату открытой. В этот момент Петя, проходя мимо на кухню, заметил на его письменном столе неизвестный прибор с антенной, похожий на радиоприемник. Потом, ответив на звонок, сосед сразу заперся в своей комнате, но быстро вышел оттуда, опять же, с тем же коричневым чемоданом в руках. А на столе в его комнате никакого «радиоприемника» уже не было. Нам повезло, что Петя, обладавший острым зрением, запомнил номер машины. Она все-таки принадлежала торгпредству Италии.

Водителем «Мерседеса», принадлежащего итальянскому торгпредству, оказался самый настоящий итальянец. Впрочем, в этом факте не было ничего удивительного, поскольку иностранные представители в Москве в эти годы не слишком доверяли местному персоналу, предпочитая привозить с собой даже на мелкие должности своих соотечественников. Дипломаты опасались, и не без оснований, что советский гражданин на подобной работе, скорее всего, будет осведомителем ГПУ. Потому водителем в торгпредстве работал уроженец Флоренции Альберто Мальдини.

Чтобы сразу не провоцировать международный скандал, наши сотрудники старались все делать тихо. Установив скрытное наблюдение, они внимательно следили за фигурантом. Вечером итальянский сластолюбец отправился по злачным местам Москвы на поиски девушек определенной профессии, а потом с одной из них поехал в притон дворника Акименко, который в казенном подвале оборудовал нечто вроде гостиницы. Сделав там «номера», дворник пускал на постой парочки, ничего ни у кого не спрашивая, но исправно взымая с каждого человека за ночь по пять рублей, попутно приторговывая самогоном и чаем с пирожками, которые изготавливали жена и дочка дворника.

Дворник делился прибылью с участковым, так что его маленький подпольный семейный бизнес вовсю процветал. Разумеется, наши оперативники устроили облаву по всем правилам, повязав не только хозяина незаконного заведения, но и всех его 16 гостей, а также подельников, включая того самого участкового. Разумеется, среди задержанных оказался и тот самый водитель из Италии, ради ареста которого все это мероприятие и было затеяно. Остальных посетителей притона взяли попутно. И, если бы не злосчастный итальянец, за которым специально следили, то этот притон, затерявшийся в районе старых доходных домов с проходными дворами, мог бы спокойно просуществовать еще долго.

Застуканный с проституткой флорентиец, у которого тут же в Москве жили при торгпредстве жена и двое детей, согласился сотрудничать, выложив, что неоднократно пересекался с тем самым человеком в сером пальто и шляпе, которого он знал, как Андрея. Водитель не отпирался, что передавал Андрею некие чемоданы, подвозил и забирал его в условленных местах. Но, он божился, что не имеет ни малейшего представления о том, что находилось внутри этих чемоданов, которые, со слов водителя, он получал от курьера возле посольства Италии, как и не имеет, якобы, никакого представления о том, чем этот Андрей занимается.

Зато Альберто Мальдини примерно знал, где Андрей обитает. Во всяком случае, когда водитель несколько раз приезжал к названному адресу, то видел, как пассажир выходил из подъезда многоквартирного дома. Потому и мог предположить, что Андрей живет именно там. Хотя, сам этот пассажир, по словам шофера, был немногословным и хмурым типом. В машине они почти не разговаривали, только иногда перебрасывались парой каких-нибудь ничего не значащих фраз, например, о погоде. Причем, человек, предпочитающий в одежде серый цвет, вполне неплохо владел итальянским. Но, русский акцент все-таки слышался в его речи вполне отчетливо.

Подъезд, возле которого итальянский шофер чаще всего забирал и высаживал Андрея, оказался проходным и с внутренней его стороны находились несколько смежных проходных дворов, где диверсант легко мог скрыться. И совсем не обязательно, что он сам проживал в этих закоулках. Мог и приходить откуда-то еще. Тем более, что этот район Москвы назывался Миусы, где старые дома с многочисленными подворотнями и проходными дворами соседствовали между собой на всем протяжении Тверских-Ямских, Миусских и прочих улочек, переулков и тупичков. А недалеко находилась Бутырская тюрьма.

След диверсанта опять терялся, но, к счастью для нас, итальянская резидентура, скрывающаяся под ширмой посольства Италии, действовала не слишком профессионально. Вместо того, чтобы прилагать все усилия для того, чтобы скрыть контакты со своей агентурой в Москве, итальянцы проявили непростительную халатность уже даже тем, что передавали Андрею и принимали от него материалы не через тайниковые контейнеры, замаскированные под самые разнообразные обычные предметы, вроде каких-нибудь камней или кусков дерева, а через обыкновенного шофера, привозящего и увозящего чемоданы, да и самого Андрея подвозящего, если надо, в нужные точки.

И потому плотное наблюдение, установленное нашими оперативниками не только за местом, где водитель Альберто Мальдини чаще всего видел Андрея, но и за военным атташе капитаном Джеронимо Кобеньяри, позволило довольно быстро получить результаты. После ареста Мальдини, Кобеньяри сразу забеспокоился и не придумал ничего лучше, как переодеться в женское пальто, одеть женскую шляпку с вуалью и сапожки на каблучках, да прихватить с собой женскую сумочку, чтобы незаметно, как он думал, пообщаться со своим агентом. Для этого итальянский капитан, переодевшийся капитаншей, поздно вечером отправился на квартиру Андрея. Но, маскарад не сработал, и оперативникам удалось проследить за Кобеньяри до самой квартиры в доме недалеко от Миусской площади, которую снимал террорист по кличке Андрей. Так что сам итальянский резидент и спалил своего собственного агента. Когда мне доложили об этом, я приказал немедленно брать обоих. Более того, учитывая всю важность операции, я сам срочно выехал, чтобы руководить задержанием на месте.

Стояла глубокая ночь. Все жильцы многоквартирного доходного дома постройки второй половины 19 века спали, утомленные очередным тяжелым рабочим днем. Лишь из угловой квартиры третьего этажа просачивался между портьерами неверный электрический свет настольной лампы, перекрываемый иногда тенями. Те двое, за кем охотились оперативники ОГПУ, находились там, в комнате внутри квартиры. К моменту начала штурма мы уже выяснили, что квартира эта хоть и небольшая, двухкомнатная, но отдельная, а не коммунальная. И принадлежит она одному старому московскому доктору, который, ввиду возраста, давно уже отошел от дел, схоронил жену, пережил двух сыновей, погибших в Гражданскую, и проводил последние годы, вроде бы, в одиночестве. Возможно, что старик пустил к себе в качестве квартиранта этого Андрея? Но, мы не стали гадать. Оперативники просто высадили дверь.

Секретная информация о противнике — вот тот трофей, за которым охотятся шпионы по всему миру. И итальянская разведка, разумеется, не была исключением. На столе посередине комнаты в круге света от настольной лампы распростерлась большая карта Советского Союза, испещренная какими-то пометками, сделанными красным, синим и зеленым карандашами. Одного беглого взгляда на нее хватало, чтобы понять, что обозначали они важные военные и промышленные объекты трех разных зон влияния. Зеленым пометили те, что контролировал мятежник Троцкий, синим — те, которые захватил мятежник Эйхе, а красным — те, что все еще оставались под контролем правительства СССР. Отдельно поверх большой карты лежала карта относительно небольшая, на которой обозначались предприятия и учреждения Москвы. И, судя по сочетанию тех же цветов, эта вторая карта наглядно показывала влияние мятежников в самой столице. Похоже, Андрей тщательно собирал для итальянской разведки подобные сведения.

Наши оперативники вломились в квартиру настолько стремительно, что шпионы даже не успели принять какие-либо меры к уничтожению карт и прочих доказательств. После окриков: «Стоять на месте! Поднять руки!» Кобеньяри в растерянности заметался по комнате, прижимая к груди ту самую женскую сумку, с которой пришел. Резидент явно не продумал заранее пути отхода на подобный случай.

А вот Андрей оказался более расторопным, чем его шеф. Этот сразу рванулся к стеклянной двери, прикрытой портьерой. Выскочив на балкон, он резво перемахнул через перила, и, обняв водосточную трубу, словно любимую женщину, с ловкостью пожарного съехал по ней вниз. Вот только, там его уже ждали наши сотрудники, сразу же приняв шпиона в свои стальные захваты, защелкнув наручники на запястьях.

Январь закончился, и начался февраль 1928 года. Зима по-прежнему заметала улицы Москвы снегом, который иногда падал большими пушистыми хлопьями, неторопливо кружась в морозном воздухе, а иногда, наоборот, бил в лица прохожих мелкими колючими снежинками, в любом случае увеличивая сугробы, которым неутомимые дворники ежедневно еще и добавляли роста, откидывая на их вершины широкими деревянными лопатами снег с тротуаров. Работая в три смены, убирали дворники вручную и проезжую часть, поскольку специальной снегоуборочной техники в городе еще не имелось. Да и электрические фонари уличного освещения стояли пока лишь на центральных улицах. Потому для успешной работы в темное время суток во многих местах дворники зажигали костры, возле которых они могли еще и погреться в паузах между разгребанием снега лопатами и обкалыванием льда ломами.

На Красной площади висели большие кумачовые плакаты с жирными черными буквами: «Бей троцкистов!», «Все на борьбу с мятежниками!», «Смерть врагам революции!» и подобные. Над центром города опустилась плотная облачность, создавая серую морозную мглу, отчего дневной свет первого дня февраля, который пришелся на среду, казался мрачным и безрадостным. Черные вороны сидели на кремлевских стенах и иногда нервно каркали. А понизу ветер гнал поземку. Дальние строения плохо просматривались, утопая в сплошной завесе из кружащихся снежинок.

С трибуны Мавзолея выступал Ворошилов. Перед ним колыхалось людское море из добровольцев, собранных по предприятиям города в новую дивизию ополченцев, отправляемую на фронт. Динамики, развешенные на фонарных столбах, от которых в толпу летел голос оратора, перекрывая завывания ветра, вещали невнятно. Многократно усиливая голос, несовершенные электронно-ламповые устройства делали слова нечеткими, иногда и вовсе неразборчивыми из-за интермодуляционных искажений. Но, общий смысл был ясен: пролетариат столицы готов присоединиться к Красной Армии, чтобы ответить с оружием в руках на вызов, брошенный мятежниками.

Следующим говорить должен был я. Наверное, я выглядел не слишком по-пролетарски, снова одевшись в пальто австрийского производства и в немецкую шляпу, да еще и нацепив на нос новенькие очки с круглыми стеклами в золотой оправе. Люди, одетые подобным образом, сразу же вызывали у простых советских тружеников ассоциации с буржуями. Хуже того, в любом переулке Москвы меня могли теперь принять за иностранного шпиона и диверсанта. Особенно после того, как во всех газетах были напечатаны фотографии человека, устроившего взрыв в ДК Железнодорожников.

Для антуража загримированного актера, изображающего террориста, одели в его пальто и шляпу, сфотографировав стоящим над телами погибших пионеров и Циолковского, лишившегося головы. И Ежов уже запустил свою пропагандистскую машину, сразу демонстрируя нестандартный подход и успешно играя на человеческих страстях. Одна только эта мрачная фотография, тщательно срежиссированная, профессионально выполненная и вынесенная на первые полосы, действовала на приток добровольцев, готовых биться с врагами, лучше, чем сотни обычных агиток. Видя мертвых детей и убитого ученого, над которыми возвышался безжалостный убийца, люди жаждали мести.

Когда мы взяли мерзавца на квартире вместе с итальянским резидентом, этот тип, несмотря на глубокую ночь, спать не собирался. Получив новое задание от своего шефа, переодетого женщиной, он должен был до рассвета проникнуть в правительственный гараж, чтобы на этот раз подложить бомбу с радиовзрывателем в автомобиль Рыкова. И только вмешательство наших оперативников предотвратило новый теракт. В сущности, мы взяли террориста и итальянского резидента с поличным, изъяв у них еще одно взрывное устройство, идентичное тому, которое они применили в ДК Железнодорожников.

Сразу после того, как Ежов обнародовал факты, приправив их намеками, что и без Троцкого с Эйхе при подготовке покушения не обошлось, началась массовая запись рабочих в ополчение. Возмущенный народ негодовал. По Москве прокатились стихийные погромы против сторонников Троцкого и Эйхе, а возле посольства Италии шел постоянный митинг протеста. Хотя зачинщиков погромов быстро похватали, тем не менее, несмотря на все принятые меры безопасности, нельзя было исключать, что среди яростной толпы, собравшейся на Красной площади, как и среди бойцов, стоящих в карауле вокруг нее, мог таиться какой-нибудь меткий стрелок, продавшийся троцкистам, эйхенистам или западным разведкам. Но, я не чувствовал страха. Чудом не пострадав в момент взрыва в ДК Железнодорожников, я теперь питал надежду, что или судьба, или ангелы, или космический разум, или что-то в этом роде хранят меня, возможно, потому что сами выбрали для попаданчества в 1928 год, почему-то разглядев во мне какие-то неведомые мне самому таланты, позволяющие изменить мир.

Но, как говорится, на Господа надейся, да сам не плошай! И потому оцепление из бойцов гарнизона Кремля было выставлено не только у самого Мавзолея, но и по периметру всей Красной площади, а также на прилегающих улицах. А за нашей спиной на кремлевской стене стояли пулеметы. На всякий случай. Готовые ударить по толпе, если начнется бунт. Хотя, такие меры безопасности имели и обратную сторону. Ведь любому из этих пулеметчиков нашей охраны ничего не стоило одной очередью расстрелять руководителей СССР со спины. Конечно, такого произойти не должно, поскольку пулеметчиков выбирала вместе с Ворошиловым сама Эльза, а комендант Кремля Рудольф Петерсон был отстранен от должности на время расследования покушения на Сталина, которое еще не завершилось, поскольку круг причастных оказался весьма обширен. Расследование уже выявило, что троцкисты неплохо окопались в Кремле, проникнув внутри него на самые разные должности.

Заканчивая свое выступление, Ворошилов поднял вверх правую руку, сжав кулак и явно подражая Ленину, как его изображали художники и скульпторы, произнося:

— Товарищи рабочие! Вы покинули свои цеха и добровольно пришли сюда, чтобы встать плечом к плечу в строй вместе с бойцами Красной Армии. И мы, советское правительство, обеспечим вас вооружением и всем необходимым, чтобы бить мятежную гадину! Так идите смело вперед, ради защиты завоеваний нашей революции! Нет пощады врагам! Ура!

Толпа одобрительно загудела, поддержав клич, брошенный Ворошиловым, тысячами глоток. Тут настала моя очередь подойти к большому прямоугольному микрофону на стальной подставке. Ворошилов отодвинулся, пропуская меня вперед. Я подошел вплотную к ограждению трибуны Мавзолея и поднял вверх ладонь правой руки. При моем появлении возле микрофона толпа на площади притихла, словно перед бурей. Я ловил на себе настороженные взгляды. Мой внешний вид этим плохо одетым людям явно не нравился. Общественные настроения последних дней складывались не в мою пользу. Но, зная об этом из докладов сотрудников отдела ИНФО, я заранее подготовился. И потому начал свое выступление со своеобразного стриптиза, заявив:

— Товарищи! То, что совершили враги, убившие детей и нашего великого ученого Циолковского, не может быть прощено. И сейчас, когда страны Запада ведут против нас подрывную деятельность в открытую, не стесняясь совершать чудовищные злодеяния на нашей земле и поддерживая мятежников, я прямо тут перед вами объявляю враждебными и чуждыми нам любые проявления западной моды! И торжественно клянусь, что с этого момента никогда больше не оденусь на их буржуазный манер!

С этими словами я снял и бросил в толпу сначала свою шляпу, потом пальто, а сзади мне тут же подали черный ватник и черную лохматую ушанку. Напялив все это на себя и сделавшись сразу похожим на почтальона Печкина из Простоквашино, только в очках, я продолжил:

— Объявляю отныне сезон русской моды! И дело тут даже не в одежде, а в том, чтобы показать иностранным буржуям, что больше никто из нас не станет подражать даже их внешнему виду, потому что у нас, у советских людей, ценности совсем другие. У нас человек человеку друг, товарищ и брат, а у них — человек человеку хищник, волк и конкурент. Потому и внешне мы все должны отличаться от них. Хватит уже преклоняться перед иностранцами! Вспомним лучше в этот тяжелый час, когда все мы скорбим о погибших, и Родина в опасности, древние традиции русского народа, чтобы постараться совместить их с новыми традициями нашей социалистической революции! Ура, товарищи!

И толпа всколыхнулась, ответив мне тысячами голосов:

— Ура! Да здравствует товарищ Менжинский! Долой буржуазную моду! Даешь телогрейки на вате!

Конечно, тяжко было мне наблюдать перед собой множество простых москвичей, одетых кое-как, едва лишь защитивших свои тела от февральского холода старыми пальто с заплатками да полинялыми шинелями, оставшимися со времен Империалистической и Гражданской войн. И лишь некоторые из них кутались в тулупы и куцые шубейки, чаще экспроприированные у кого-нибудь во время революционных событий десятилетней давности, чем приобретенные на собственные средства. Но, эти нищие люди, пришедшие на Красную площадь с городских предприятий, обладали уникальным сильным характером, способным преодолевать любые невзгоды, да и заряд революционного энтузиазма все еще не исчез внутри них, поднимая боевой дух, вопреки всем внешним обстоятельствам.

Заглядывая им в глаза, я понимал, что рабочие все еще верят руководителям Советского Союза. И, даже несмотря на все трудности и ошибки, совершенные властями за десятилетие, прошедшее после революции, простые труженики все еще не растеряли решимость идти вперед к обещанной большевиками победе коммунизма. А мятеж внутри страны и враждебные происки Запада только сплотили их еще больше в решимости побеждать супостатов. И ни один из них не стремился избежать гибели ради защиты Советского Союза. Наоборот, каждый из этих добровольцев совершенно искренне готов был отдать жизнь за революционные идеалы.

Я не хотел, чтобы добровольцы окончательно замерзли и простудились, слушая длинные речи. А потому сказал коротко:

— Товарищи! От имени правительства СССР и от Чрезвычайного Комитета Государственной Безопасности благодарю вас за вашу решимость. И хочу вас заверить, что вместе мы, советские рабочие, крестьяне, инженеры, ученые, доктора, учителя, чекисты, военные, пионеры, комсомольцы и партия большевиков, сделаем все возможное, чтобы победить!

Профессор Шорин, который после деятельного участия в расследовании взрыва в ДК Железнодорожников официально получил должность моего заместителя по технической части, что-то переключил в большом ящике с электронным оборудованием, к которому тянулись провода. После чего динамики сначала издали громкий треск, а потом оттуда над Красной площадью зазвучала бодрая песня:

'Слушай, товарищ,

Война началася!

Бросай свое дело,

В поход собирайся!'

Обстановка накалялась. С фронтов поступали тревожные вести. Под натиском кавалерии Шмидта, неожиданно ударившей с марша на юг по замерзшему руслу Волги, оборона Саратова трещала по швам. А Буденный все никак не мог продвинуться к Нижнему Новгороду, несмотря на то, что ему в помощь Шапошников уже послал значительные резервы. Прочувствовав обстановку и учуяв послабления к военспецам со стороны нового органа власти, утвержденного мной ЧКГБ, бывший царский полковник и генерал Белого движения Яков Александрович Слащев попросился лично возглавить новый пехотный стрелковый корпус, собранный из добровольческих дивизий и включивший в себя: две Московских рабочих дивизии, одну — Тульскую, артиллерийский полк, два пулеметных батальона и батальон саперов, а также медицинский батальон, почти полностью состоящий из девушек-комсомолок Москвы и Тулы, которые приняли решение добровольно отправиться на передовую. Еще в новый корпус входила и особая разведывательно-диверсионная рота, набранная из пластунов и прочих хорошо обученных ветеранов царской армии с боевым опытом, которые тоже записались добровольцами, услышав весть, что корпусом командует бывший царский военачальник, имеющий авторитет полководца, проверенного на полях сражений.

Так что командиру Красного Добровольческого корпуса было, кем командовать. Получив новое назначение, Слащев воспрял духом. Преподавательская деятельность и работа в штабе его порядком утомили. Тем более, что штаб Красной Армии отправлял его вновь сформированный корпус не в распоряжение Буденного, а в качестве отдельного штабного резерва, задействованного ради подготовки и развития наступления на северном направлении. Задача корпусу Слащева ставилась не допустить прорыва троцкистов из Нижнего Новгорода в сторону Архангельска. Ведь в штабе уже знали о коварных планах англичан высадить там десант.

Что же касалось отношений Слащева с Буденным, то они давно складывались неважно. Буденного Слащев, мягко говоря, недолюбливал, считая недоучкой. После своего возвращения из Турции, куда он эвакуировался вместе с остатками войск Врангеля, воспользовавшись амнистией участникам Белого движения, которую в конце 1921 года объявил ВЦИК РСФСР, с 1922 года Слащев преподавал тактику на курсах «Выстрел», организованных ради повышения квалификации комсостава Красной Армии. И говорили, что уже тогда между Слащевым и Буденным произошел инцидент. Лекции Слащева курсанты слушали с особым вниманием, поскольку мнение генерала, который совсем недавно считался одним из лучших военачальников Белого движения, много значило для объективной оценки действий Красной Армии и ее командиров с той самой «другой стороны».

И все, конечно, понимали всю ценность подобного уникального опыта, которым обладал Слащев, что позволяло детально разобрать войсковые операции с обеих сторон, найти ошибки по обе стороны фронта и сделать верные выводы, чтобы не повторять подобные недочеты в будущих сражениях. Хотя бывало, что Яков Александрович на занятиях забывался, позволяя себе излишнюю язвительность и насмешки по отношению к видным красным командирам. Якобы, когда Слащев решил высмеять Буденного, разбирая его ошибки в ходе проведения неудачной военной компании в Польше во время недавней войны, Семен Михайлович, не выдержав критики, выхватил «Наган», выстрелив несколько раз в сторону преподавателя, но не попав. На что Слащев спокойно сказал ему: «Вот видите, стреляете вы неточно. И воюете так же, поскольку недостаточно обучены».

Признаться, для меня стало неожиданностью, что этот самый Слащев, перед отправкой своего корпуса по железной дороге, попросил меня о личной встрече. По телефону он мне сразу сказал, что немедленно хочет переговорить со мной перед отъездом на фронт наедине об очень важных аспектах армейской организации, которые могут позволить быстро изменить обстановку в нашу пользу, особо подчеркнув, что разговор предстоит совершенно секретный, а потому необходимо встретиться лично. Не скажу, что я опасался этого человека, но о его личности ходили самые разные слухи, противоречащие друг другу и находящие отражение в многочисленных рапортах чекистов, подшитых в личном деле. Ведь секретное наблюдение за Слащевым велось постоянно с того самого момента, как Дзержинский лично встретил его в Севастополе после возвращения из эмиграции.

Докладные записки чекистов начальству оказались очень разными. Кто-то считал Слащева настоящим патриотом Отечества, для которого имеет значение лишь благо России. Кто-то пытался доказать, что он обыкновенный предатель и приспособленец, предавший белых сразу, как только они проиграли. Кто-то подозревал, что он все-таки скрытый шпион, хитро подброшенный с помощью тайной операции британской разведки самому Дзержинскому и сумевший втереться в доверие к большевикам с помощью публичного предательства и порицания Белого движения. Но большинство сотрудников ГПУ просто констатировали в своих донесениях, что Слащев — это вспыльчивый, самолюбивый, несдержанный в высказываниях неуступчивый пьяница со скверным характером, который, вдобавок к спиртным напиткам употребляет еще и кокаин. Но, тем не менее, все авторы рапортов сходились во мнении, что Яков весьма умен и, несмотря на все свои пагубные привычки, в связях с контрреволюционным подпольем и иностранной агентурой не замечен, остроту ума сохраняет, весьма успешно до недавнего времени занимаясь преподавательской деятельностью и изысканиями в военной науке.

Принимать Слащева в своем кабинете мне было в тот день некогда, поскольку я посчитал необходимым выступить еще и перед войсками, собравшимися на вокзальной площади. А потому нашел время для этого разговора по дороге, забрав командира Красного Добровольческого корпуса прямо от штаба. Разговор происходил на заднем диване моей служебной машины, оснащенной к этому времени уже не только броневой перегородкой между передними и задними сидениями, но и настоящей бронированной капсулой со смотровыми прорезями вместо окон, способной выдержать винтовочные выстрелы и защитить от разлета осколков. По моему приказу изнутри была сделана и специальная обивка, чтобы осколки брони при обстреле не летели в пассажиров. Она же глушила звуки. Так что шофер и охранник, сидящие спереди, не могли подслушать наш разговор.

В назначенное время Слащев уже дожидался возле ограды здания главного штаба, как мы и условились с ним по телефону. Профессор Шорин оснастил мою машину радиоаппаратурой. И теперь я мог легко передавать команды своему кортежу, даже не открывая форточку, чтобы крикнуть что-то шоферу и начальнику охраны, который сидел рядом с ним. Колонна из трех машин и броневика остановилась по моему приказу. И я изнутри распахнул дверь перед сухощавым военным. До этого Слащева мне доводилось видеть в штабе у Шапошникова, но близко с ним я никогда не общался. А тут пришлось. Человек передо мной предстал, конечно, весьма непростой, но я все-таки готов был выслушать предложения Якова Александровича, хотя и не знал, в чем именно они заключались.

А он протиснулся внутрь машины, поздоровавшись, дыхнул на меня перегаром и начал издалека:

— Я, Вячеслав Рудольфович, всегда и всем говорю, что нашу армию, хоть белую, хоть красную, губят внутренние враги: глупость командиров, необученность бойцов, взяточничество, воровство и пьянство!

— Как я понимаю, к последнему и вы весьма неравнодушны, — заметил я, демонстративно понюхав воздух, выдыхаемый Слащевым.

Яков потупился, но сказал самокритично:

— Да, люблю выпить, скрывать не буду, но стараюсь всеми силами бороться с вредной привычкой…

Я перебил:

— Ладно, оставим это. Давайте лучше к делу, комкор. Время дорого. Что вы хотели мне предложить?

Несмотря на мою неучтивость, Слащев сказал спокойно:

— Надо вернуть ощущение гордости армейским командирам. Предлагаю переучредить офицерские звания. Одно это сразу поднимет боевой дух в войсках, значительно улучшит дисциплину и привлечет обратно в армию ценные кадры.

Я проговорил:

— Хм, возможно, что ваше предложение и целесообразное. Вот только, боюсь, бойцы из крестьян и рабочих не готовы пока правильно воспринять восстановление офицерства. Мы обязательно подумаем и над этим, но всему свое время. Я, конечно, сторонник реформ, но не с наскока же их проводить. Как раньше говорили: дорого яичко к Христову дню.

— Вот именно! Сейчас именно такой важный день! Снова над нашей страной нависла опасность. Мятежники лютуют, да и внешние враги не дремлют. И потому я считаю, что необходимо, как можно быстрее, не только восстановить офицерские звания, хотя бы в пику троцкистам, но и провести реабилитацию казачества! Тогда сразу можно будет задействовать против того же Шмидта большое количество казаков! Но, следует учесть, что для этих казаков нужно будет поддерживать железную дисциплину. Без дисциплины с ними никак невозможно. Знаете, Вячеслав Рудольфович, почему белые казаки проигрывали красным? А все из-за того, что их масса потеряла дисциплину, сделалась неустойчивой, индифферентной. У них не имелось никакой четкой цели. Низшее звено офицерства развращалось, наблюдая за поведением собственных начальников, занимаясь не только поборами и грабежами мирного населения, а и неприкрытым мародерством. И простые бойцы видели это все, беря дурной пример с командиров. Причем, с каждым днем примеры вышестоящие подавали все хуже. И вся Добровольческая армия белых, в конце концов, уже держалась не на воинской дисциплине, а на боязни быть убитыми красными. Я своими глазами видел, как военачальники отправляли награбленное целыми составами к себе домой. Глупцы, они не понимали, что красные расстреляют их только за одно это. Впрочем, поделом. Дошло до того, что казаки Шкуро не желали вступать в бой, поскольку каждый старался выполнять не боевую задачу, а сам ставил себе задачу защиты только награбленного добра, которое сам вез, перегружая лошадей тюками со скарбом, делая, таким образом, боевых коней обыкновенными вьючными животными, непригодными для сечи. Я же за подобные преступления карал смертной казнью, подписав больше сотни приговоров к повешению. Причем, больше половины для вот таких командиров, допускавших анархию, грабежи мирного населения, мародерство, воровство, трусость и дезертирство! Потому я и говорю вам, что честь и компетентность командиров — это самое главное, на чем держится весь армейский дух и дисциплина в войсках. Потому повысить престиж командования, вернув офицерские звания, просто необходимо! Разумеется, придется провести переаттестацию всего комсостава, но сейчас, по моему мнению, время для этого самое подходящее.

Слащев не врал. Он, на самом деле, не жалел ни своих, ни чужих, пытаясь насаждать справедливость, как он сам ее понимал. Если это вообще было возможно во время Гражданской, когда, как говорится, брат шел против брата. Тем не менее, в его словах, безусловно, имелась рациональная основа. Поэтому я выслушал его, больше ни разу не перебивая.

А Слащев, между тем, продолжал, сделав неожиданное признание:

— Я проникся уважением к вам, Вячеслав Рудольфович, потому что вижу, насколько быстро вы навели порядок в Москве, не допустив мятежа троцкистов в столице. А уж поверьте мне, что без организации порядка в тылу фронт не сможет воевать эффективно. Поскольку именно надежный тыл обеспечивает фронт всем необходимым. В этой связи я хорошо помню, как рушился фронт Белой армии во время отступления в Крым. Там скопилось множество беженцев, с которыми смешались дезертиры и криминальные личности. А власть бездействовала, закрывая глаза на творящиеся бесчинства, которые с каждым днем лишь нарастали. И вся эта масса беглецов от красных захлестнула Крым, распространяя панические настроения среди населения и грабя населенные пункты. А тыловые части, которые могли бы пресечь безобразия, не делали ничего по той банальной причине, что по несколько месяцев не получали денежного довольствия. Хотя Ставка его, надо сказать, выделяла. Но, по дороге оно разворовывалось, не доходя до адресатов. И я, помнится, тогда приказал задержать казначейские поезда, чтобы изъять наличность и раздать этим тыловикам, чтобы они постарались прекратить безобразия. Но, Деникин за это сделал мне строгий выговор, что мол, так поступать было противозаконно. И я тогда окончательно в Деникине разочаровался, потому что он настаивал на какой-то бумажной дисциплине, уже не существующей в реальности, ничего не делая для того, чтобы пресечь грабежи и укрепить тыл настоящей дисциплиной. А вскоре, когда в апреле двадцатого года Врангель принял командование, Деникин бежал на английском миноносце в Константинополь. И я Деникина больше не видел. Наверное, к лучшему, поскольку я до этого все-таки думал о нем лучше, видя в нем всего лишь заблуждавшегося человека, но не предателя. Своим же бегством он нанес страшный и непоправимый удар моральному духу всей Белой армии, оставшейся в Крыму. Увидев бегство Деникина, войска быстро теряли остатки дисциплины, бросая военное имущество и вооружение, дезертируя, собираясь в обычные банды, которые и не сопротивлялись приходу красных, объявляя себя классово близкими народными мстителями. Конец Белого движения был трагическим.

— Все это уже прошлое, — вставил я.

Слащев сверкнул глазами, страстно проговорив:

— Не скажите! Все эти уроки истории еще очень пригодятся. Главный вывод, который я сделал из них, заключается в том, что в вооруженной борьбе двойственности и разных мнений быть не должно. Если какой-то военачальник решил однажды сражаться, то он обязан идти до конца и биться до победы со всей силой. А если сражаться нет ни сил, ни умения, то лучше тогда вооруженную борьбу и не начинать. Или же просто честно признать собственную неспособность руководить войсками и застрелиться. А соглашательство, слабоволие и мягкотелость военачальника всегда приводят лишь к размягчению дисциплины в армии и к общественной слякоти в тылу, а заканчиваются таким предательством, которое и наблюдаем на примере Деникина. Так воевать нельзя. Потому я хочу спросить вас, Вячеслав Рудольфович, даете ли вы мне добро на то, чтобы пойти до конца?

— Что именно вы имеете в виду, Яков Александрович? — спросил я.

— Например, Вячеслав Рудольфович, я хотел бы услышать от вас, одобрите ли вы с моей стороны жесткие меры для наведения порядка и дисциплины, если обстоятельства того потребуют?

Просмотрев его личное дело перед нашим разговором, я знал, конечно, что за Слащевым закрепилось не только прозвище Крымский, но и Вешатель. И он, действительно, был скор на расправу. Потому сказал ему:

— Знаете, за последний месяц, несмотря на покушения на руководителей СССР и мятежи, ОГПУ резко снизило число расстрелянных. Мы теперь стараемся перевоспитывать трудом даже лютых политических врагов нашей власти, отправляя их на Соловки и в другие подобные места. Разумеется, я понимаю, что бывают обстоятельства, когда человеческую жизнь нужно отнять в назидание остальным. Но, я считаю, что все подобные решения должны быть строго выверенными, не допускающими ошибок. Красный и белый терроры остались в прошлом. Сейчас нам предстоит постепенно размыть эти цвета, чтобы сшить народ в единое целое заново, восстановив народное единение, создав некий плавильный котел, в котором растворятся национальности и разные политические подходы, а выработается единая советская нация и единая политическая линия, исключив, тем самым, почву для внутренних конфликтов ради дальнейшего развития Советского Союза. И потому прежде, чем кого-нибудь вешать или расстреливать, всегда сначала убеждайтесь, что перед вами отъявленный негодяй, не подлежащий перевоспитанию, и что нет иного выхода, кроме его ликвидации. Вы, Яков Александрович, достаточно опытный командир, чтобы отличить настоящего негодяя от человека, оступившегося по вине обстоятельств. Потому я не разрешаю вам применять смертную казнь в обычных случаях, но применять ее к отъявленным негодяям, чье негодяйство железно доказано, даю добро. Главное, чтобы вы действовали на благо нашей стране.

Он вздохнул с облегчением, сказав:

— Спасибо за доверие, Вячеслав Рудольфович! Признаюсь, ожидал услышать от вас нечто подобное, потому и напросился на эту встречу. Я, как человек военный, служу народу и считаю, что именно вы сейчас лучше всех из правительства способны на решительные действия ради возрождения величия нашей страны. И я готов поддерживать все ваши начинания…

Тут движение машины замедлилось. Вскоре она и совсем остановилась, а начальник моей охраны, включив переговорное устройство, установленное Шориным, объявил через динамик внутренней связи, что мы прибыли на место.

Застегнув телогрейку и поправив ушанку на голове, я открыл изнутри бронированную дверцу, которую тут же придержал снаружи начальник охраны, первым выбравшийся из машины. Следом за мной в темный морозный вечер из относительно теплого пространства салона автомобиля вышел и Слащев, одетый в новенькую шинель с нашитыми на ее воротнике малиновыми петлицами и в буденовку с большой красной звездой. На его боках, перетянутых наискось кожаными ремнями портупеи, висело оружие. Справа красовался маузер в большой деревянной кобуре, а слева зачем-то в ножнах висела шашка, хотя Слащев командовал пехотным корпусом, а не кавалерийским. Если бы он был врагом, то прикончить меня ему ничего не мешало. Я же и не подумал требовать от военного сдавать оружие перед нашей встречей. Впрочем, из нашей беседы я сделал вывод, что Слащев моим врагом точно не является. Напротив, он стремился заручиться моим расположением и поддержкой. Следовательно, я вполне могу рассчитывать на его лояльность, и это означало, что моя управленческая команда приросла еще одним специалистом в своем деле.

Когда мы немного отошли от машин кортежа, пройдя несколько десятков метров под электрическими фонарями в сторону достаточно большой деревянной трибуны, установленной возле здания вокзала и покрытой кумачом, на нас со всех сторон обрушился гул голосов тысяч людей, собравшихся на привокзальной площади. И, если те добровольцы, перед которыми я выступал с трибуны Мавзолея, вооружены не были, то этим уже выдали оружие и амуницию прежде, чем погрузить их в эшелоны. А потому риск для ораторов словить пулю возрастал многократно. Тем более, что на выступающих падал электрический свет в то время, когда большая часть толпы оставалась в темноте.

Но казалось, что Слащева возможность покушения совсем не пугала. Когда он решительным шагом поднялся на трибуну, оказавшись в самом ярком круге света, падающем на красные знамена, то все красные командиры, выхватив шашки, отсалютовали ему, подняв клинки вверх, а потом закричали:

— Ура! Да здравствует наш комкор товарищ Слащев!

И бойцы тысячами голосов повторили этот клич прежде, чем военачальник коротко обратился к своему воинству:

— Товарищи бойцы! Новая опасность угрожает нашей Родине! Мятежники лютуют. И наша задача проявить храбрость, чтобы покарать их и привести к повиновению с помощью силы. Так будем же храбрыми и сильными, товарищи! Не посрамим наши славные воинские традиции!

— Не посрамим! Ура! — ответила толпа.

А Слащев пригласил меня, словно хозяин. Хотя я сам до этого собирался говорить первым. Но, он запросто опередил меня, а я не стал возражать. Впрочем, я почувствовал, что он и был здесь хозяином положения, человеком, которому вполне охотно подчиняется вся эта огромная вооруженная толпа, собравшаяся у вокзала. Между тем, он объявил:

— Нас своим присутствием почтил сегодня сам товарищ Менжинский. И я предоставляю слово ему.

Я взошел на трибуну и провозгласил:

— Товарищи! Скоро вы выдвинетесь навстречу коварным врагам, напавшим на нашу страну изнутри. Я сейчас говорю о троцкистах и эйхенистах, поднявших мятеж против нашей законной советской власти. Эти мятежники поставили своей целью разрушить единство нашего народа. Они развязали новую гражданскую войну, а значит, они ничем не лучше всех прочих врагов, а то и хуже них, поскольку подняли оружие против своих же недавних товарищей по партии, нарушив все заветы Ленина, именем которого они пытаются прикрываться. Но мы знаем, что, на самом деле, Троцкий и Эйхе уповают на поддержку от внешних врагов нашей страны. Они продались англичанам и прочим капиталистам. Но мы не позволим предателям победить. И я верю, что все вы в едином порыве разгромите мятежников под руководством опытного военачальника Якова Александровича Слащева, которому правительство СССР оказало огромное доверие, назначив командовать Красным Добровольческим корпусом. И это несмотря на то, что он был, фактически, заместителем Врангеля. Но, кто из нас не ошибается в жизни? Главное, чтобы вовремя осознать собственные ошибки, что товарищ Слащев и сделал. И с этим его назначением я, как председатель Чрезвычайного Комитета Государственной Безопасности, перед лицом новой угрозы, исходящей от троцкистов и эйхенистов, объявляю примирение красных с белыми! Потому что вместе, отбросив все старые распри, мы станем сильнее вдвое! И победа будет за нами! Ура!

В ответ «Ура!» пронеслось троекратно. Хотя, вроде бы, корпус формировался из добровольцев, но, прослышав о том, что командовать им будет Слащев, в него сразу записалось множество георгиевских кавалеров и других опытных ветеранов, которые воевали в ту прошлую Гражданскую, как на стороне красных, так и на стороне белых. По моему указанию никто этому не препятствовал, наоборот, желание бывших белых вступить в Красный Добровольческий корпус всячески приветствовалось. Им даже разрешалось теперь носить старые боевые награды. А эти люди, таким образом, планировали смыть с себя навсегда то самое пятно принадлежности к белым, которое мешало им полноценно строить свою жизнь в стране победившей социалистической революции. Впрочем, на то и имелся расчет. И потому почти каждый боец-доброволец корпуса хорошо знал, кто такой бывший генерал-лейтенант Белой армии Слащев и чем он знаменит.

А в это время в Нижнем Новгороде вовсю продолжались военные приготовления. Заводы в городе и в его пригородах работали в три смены, выстреливая из своих труб в серые зимние облака дымовые столбы различных оттенков и с разными запахами. В результате из ворот некоторых предприятий время от времени выезжали друг за другом новенькие грузовики, броневики и даже танки. А из ворот других то выкатывались рабочими новенькие артиллерийские орудия, то выдвигались вагоны, наполненные патронами, снарядами, гранатами и минами. Город неустанно трудился, обеспечивая все возрастающие потребности обороны очень протяженного фронта, который к началу февраля, быстро разросшись, тянулся во все стороны на многие сотни километров.

Повсюду по заснеженным улицам Нижнего, скользким от гололеда, сновали люди при оружии: кадровые военные в серых шинелях, речники Волжской флотилии в черных бушлатах, красногвардейцы и прочие ополченцы, одетые кто во что горазд, но все с обязательными красными повязками на рукавах и со звездами на головных уборах. Вот только все красные звезды были у них перевернутые пятым несимметричным лучом вниз. Такую уж атрибутику придумал Троцкий, вспомнив, видимо, как и сам ходил десять лет назад, сразу после революции, именно с такой эмблемой перевернутой красной «Марсовой» звезды на своей фуражке.

— Наше Поволжье сегодня — это военный лагерь верных ленинцев и мировой революции, осажденный чекистами, предавшими дело Ленина! И революционный долг вменяет нам в обязанность немедленно дать отпор этим гнусным предателям во главе с поляком Менжинским! — кричал Троцкий, обращаясь к ополченцам, собравшимся на главной городской площади перед местным кремлем.

Над трибуной висел большой разукрашенный фанерный герб Волжской Советской Социалистической Республики, утвержденный троцкистами: красная перевернутая звезда на фоне золотого солнца над синей лентой, обозначающей великую реку Волгу, а по сторонам вместо колосьев композицию обрамляли два черных шипастых осетра головами кверху, словно бы выпрыгивающие из реки и поддерживающие центральную композицию своими плавниками. На самом же верху герба над солнцем выглядывал Ленин, тянущий вперед правую руку с кулаком и как бы грозящий всем врагам, возвышаясь над светилом. Тут же, по бокам от герба, развевались и красные знамена самопровозглашенной республики троцкистов с перекрещенными золотыми молотом, сохой и якорем, поставленным вертикально. Местные художники-декораторы постарались не разочаровать новую власть, изобразив все символы вполне качественно.

Когда облака разошлись, и на какое-то время выглянуло солнце, в просвете показались аэропланы с правильными красными звездами, летящие со стороны Москвы. Они шли по небу клином, словно стая журавлей, но бросали на город не бомбы, а всего лишь многочисленные экземпляры газеты «Правда», которые во все стороны разносило ветром. И как ни пытались служащие Управления Порядка троцкистов, одетые в обычную гражданскую одежду, дополненную лишь красными повязками на рукавах, фуражками с перевернутыми красными звездами на фоне белых околышей и нашитыми на грудь перевернутыми такими же звездами, только большими и с белыми личными номерами, бегать и ловить газеты, чтобы немедленно изъять их из рук несознательных граждан, а предотвратить распространение вражеской агитации все-таки никак не удавалось.

Конечно, по аэропланам с башен кремля начали стрелять пулеметчики. От Стрелки слияния Оки и Волги даже бахнуло несколько зениток, защищающих порт, но, запоздалая стрельба никакого эффекта не возымела, лишь привлекая громкими звуками к событию внимание тех горожан, которые сразу не обратили внимания на происходящее, занятые своими делами. Между тем, самолеты, посланные из Москвы, успешно выполнили свою задачу, скрывшись за облаками у горизонта без потерь. И те жители Нижнего Новгорода из грамотных, которым газеты с неба упали прямо на головы, инстинктивно схватив листы, сразу же прочитали много интересного.

В передовице за подписью главного редактора Ежова говорилось, что Троцкий объявлен главным государственным преступником, за поимку которого назначена награда в миллион рублей. И оказывается, он является опаснейшим шпионом, пробравшимся на самую вершину революционного руководства, работающим на английскую разведку и засланным мировой капиталистической закулисой в Россию ради того, чтобы организовать сразу же после социалистической революции похабный Брестский мир, красный террор и гражданскую войну с целью максимально ослабить новое социалистическое государство, отторгнуть от него огромные территории, внести внутренний раскол в общество не только по классовым, но и по религиозным признакам, а также максимально обострить национальные вопросы внутри страны! Еще в передовице утверждалось, что англичане ставили Троцкому задачу контролировать Ленина и, когда Троцкий не смог подчинить вождя своей воле путем шантажа, то организовал покушение, которое потом свалили на Фаню Каплан, быстро ее ликвидировав без суда.

Еще Ежов писал, что лютые гонения на церковь устроил тоже Троцкий, чтобы заполучить церковное золото. А идею мировой революции он продвигал специально, чтобы сделать невозможным мирное сосуществование СССР с капиталистическими странами. Даже национальные республики в очень спорных границах придумал организовать именно он, злодей. Да и Дзержинского тоже он ликвидировал, отравив Железного Феликса. И Генрих Ягода тоже работал на Троцкого. Будучи его правой рукой, он должен был устранить Менжинского. Но, Вячеслав Рудольфович вовремя распознал врага, нейтрализовав Ягоду. Вот только сети своего заговора троцкисты раскинули к тому моменту настолько обширные, что проникли даже в Кремль! А всенародно любимый вождь товарищ Сталин стараниями троцкистов, действующих по прямому указанию Троцкого, в результате покушения сделался инвалидом.

Но, сколько веревочке не вейся, а конец будет. И компетентные органы ОГПУ под мудрым руководством товарища Менжинского сумели распутать весь этот клубок ужасающих злодеяний, за которыми маячила мрачная фигура «демона революции», оказавшегося просто каким-то исчадием ада, сатанистом, коварным шпионом и подлым убийцей, на руках которого кровь невиновных девушек, обслуживающих дачу в Горках и всех убиенных во время погромов чекистов и их семей, устроенных не только в Нижнем Новгороде, но и в других городах Поволжья, захваченных мятежниками. И Троцкого необходимо немедленно ликвидировать, поскольку, заполучив власть над Поволжьем, он обманывает простых людей, прикрываясь именем Ленина, на которого сам же покушение и устроил, а раны, полученные Лениным, явились причиной болезни и смерти вождя. Потому в смерти Ленина Троцкий тоже обвинялся, как организатор покушения.

Под передовицей крупным шрифтом было напечатано решение Верховного Суда СССР приговорить Троцкого к высшей мере. А также были помещены фотографии его жертв. Для грамотных Нижегородцев, которых проживало в Нижнем к 1928 году немало, прочитать такое в «Правде» стало настоящим шоком. И потому все, кто успел пробежать глазами хотя бы первый лист газеты, сразу, как минимум, усомнились в правомочности действий правительства троцкистов. А колебания населения Троцкому, разумеется, были совсем не нужны. Потому тут же пошли изъятия газет, сброшенных с самолетов, обыски у тех, кто пытался укрывать экземпляры «Правды», и аресты недовольных. Но, налеты агитационной авиации из Москвы повторялись! И потому предотвратить расползание этих агиток по Нижнему Новгороду и его окрестностям Управлению Порядка никак не удавалось.

После прочтения публикаций в «Правде», единый порыв троцкистов защищать свои завоевания в Поволжье пошел на спад. Хотя активисты из рабочих и красногвардейцев, поддержавшие переворот в Нижнем, и не показывали вида, но каждый из них уже в душе сомневался, правильный ли выбор сделал, поддавшись на агитацию Троцкого и противопоставив себя правительству в Москве? Многие начали спрашивать сами себя: а что если этот Ежов не врет? Что если Троцкий даже на одну десятую долю виноват в этих чудовищных преступлениях? И что же теперь будет с каждым из них и с их семьями, если весь Советский Союз поднимется против Нижнего Новгорода? Ведь город и без того выжимал из себя все, что мог, пустив в дело последние запасы материалов, имеющиеся на складах, и даже начав разделывать на металл баржи и прочие суда речного флота, чтобы только изготавливать оружие.

Испуганные новостями из Москвы рабочие начинали работать менее качественно, в войсках пошли брожения, нэпманы чувствовали неуверенность, городская интеллигенция усиленно рефлексировала, да и в окружении самого Троцкого снова начались шатания, несмотря на все его красноречие и встречные серьезнейшие обвинения, выдвинутые в адрес руководства СССР и лично Менжинского. Примкнувшие к Троцкому недавние соратники по мятежу в Горках начали все чаще высказывать не идеи о направлениях ударов в сторону Москвы и не планы победы, а мысли о том, что пора бы начинать искать решения в политической плоскости, что надо бы договариваться с центральной властью, не теряя времени, пока торг и компромисс еще возможны. Иначе, вскоре и такой возможности не останется.

Военных успехов больше не случалось. Удача словно бы отвернулась от троцкистов. Попытка уничтожить агитационные эскадрильи и организовать налет на Москву силами авиации, захваченной в Поволжье, провалилась. В воздушных дуэлях численно превосходящие и лучше оснащенные авиаполки, поднятые с подмосковных аэродромов, разгромили в зимнем небе жалкое подобие воздушного флота, посланное в атаку троцкистами. Кавалерия Шмидта так и не смогла взять Саратов. А войска Буденного, медленно, но неумолимо продвигались от Москвы в сторону Нижнего Новгорода, и их удавалось сдерживать с большим трудом, сдавая деревню за деревней. Тут еще и разведка докладывала, что на фронт скоро прибудет Красный Добровольческий корпус, которым назначен командовать сам Слащев-Вешатель!

Правда, Троцкий на секретных совещаниях пытался успокаивать своих сторонников тем, что англичане вовсю готовят десанты в Мурманск и Архангельск. Что деньги Британским адмиралтейством на десант и на поддержку троцкистов уже выделены, что Королевский флот и морская пехота уже начали тренировки. И что, мол, осталось продержаться совсем немного, буквально пару месяцев, а там уже и Англия поможет. Но, такие планы Троцкого лишь заставляли его приближенных еще больше задуматься о том, насколько же соврал этот главред «Правды» Ежов в своих пропагандистских целях? И не является ли, на самом деле, Лев Давидович английским шпионом?

Слухи о неминуемом поражении троцкистов начинали циркулировать к середине февраля все активнее. Их явно кто-то целенаправленно распускал. И сотрудники Управления Порядка сбились с ног, пытаясь выявить агентуру ОГПУ, заброшенную в Нижний. Но, это им плохо удавалось. И панические настроения в городе на фоне отсутствия побед на фронтах нарастали с каждым днем. Вскоре обстановка сделалась очень нервной. Люди из УП хватали любого подозрительного прямо на улице. Потому никто и не удивился, когда на очередном митинге во время выступления Троцкого из толпы прозвучали выстрелы.

В тот день Троцкий произносил эмоциональную речь перед новыми добровольческими батальонами, пытаясь опровергнуть обвинения в свой адрес, изложенные в «Правде» Ежовым. К этому моменту сотрудники Нижегородской радиолаборатории наконец-то смонтировали звукоусилительную аппаратуру на Советской площади, бывшей Благовещенской. Сам Благовещенский собор и церковь святого Алексия Митрополита по указанию Троцкого взорвали пару недель назад, чтобы существенно расширить площадь, объединив ее с соседней Семинарской. После установки микрофона на трибуне и громкоговорителей на столбах, Троцкому больше не приходилось напрягать голос, стараясь перекричать толпу. Лидер троцкистов все еще надеялся, что своим даром оратора он сможет переубедить людей, которые после идеологических диверсий, организованных Москвой, начали сомневаться в нем.

Вот только, положение на фронте, как назло, складывалось безрадостное. В бой вступил Добровольческий корпус Слащева, напирая с севера с явным намерением перекрыть все возможные пути из Нижнего Новгорода в Архангельск. А разведка троцкистов из Москвы докладывала, что правительство СССР уже каким-то образом пронюхало о планах англичан послать флот с десантом на помощь мятежникам. Но, бойцов все равно нужно было мотивировать на борьбу. Потому в своей речи Троцкий не жалел эпитетов, обличая врагов, возглавляемых Менжинским, которого Лев Давидович объявил своим личным врагом, подлым польским шпионом, коварным замаскированным масоном, предателем дела Ленина, инициатором покушения на Сталина, безжалостным убийцей Фрунзе, Есенина, Дзержинского и Ягоды. Троцкий сыпал чудовищными обвинениями, придерживаясь проверенной тактики: люди охотнее поверят в большую ложь, нежели в маленькую.

Под натиском пехотного корпуса Слащева, состоящего, в основном, из опытных ветеранов, Северный фронт трещал по швам. Потери красногвардейцы-троцкисты в последние дни понесли весьма существенные. И Троцкому ради затыкания фронтовых дыр приходилось срочно мобилизовать в Поволжье уже не только мужчин, но и женщин. Потому в толпе добровольцев, которая слушала его, на этот раз вооруженных женщин оказалось даже больше, чем мужчин. Всем им раздали трехлинейки, но патроны пока не выдали ни одной. Вот только у какой-то из них, по-видимому, имелись свои. Во всяком случае, подняв винтовку во время выступления лидера троцкистов, какая-то рыжеволосая бабенка успела выстрелить три раза прежде, чем на нее накинулись соседки по толпе, вырвав из рук оружие и начав избивать.

Все три выстрела с дистанции в полсотни метров были произведены почти точно. Один из них сорвал с головы Троцкого фуражку. Вторая пуля пробила левый рукав его шинели. А третья — оцарапала правое плечо. Но, кроме этой царапины, никакого другого ущерба телу лидера мятежников винтовочные пули не нанесли. И он отделался лишь испугом.

Сразу началась суета. Телохранители ринулись к Троцкому, пытаясь с опозданием закрыть его собой. А сотрудники Управления Порядка кинулись в сторону стреляющей. Вот только, пока они протискивались сквозь толпу, эту женщину уже забили насмерть прикладами винтовок ее же недавние боевые подруги. И служивым из УП оставалось лишь констатировать смерть рыжеволосой женщины лет тридцати с проломленным черепом, еще раз отметив про себя, что женщины иногда бывают злее, беспощаднее и быстрее на расправу, чем мужчины.

Несмотря на гибель покушавшейся, расследование, проведенное на основе документов, найденных при ней, и свидетельских показаний людей, с которыми она общалась, быстро выявило, что погибшая выдавала себя за некую Марию Ивановну Усовцеву, одинокую беженку-крестьянку, спасающуюся в Нижнем Новгороде от чекистов, которые, якобы, убили всех ее родных во время начавшегося раскулачивания. У нее родственников в городе не имелось, но были с собой деньги, на которые она сняла комнату в Канавино. Сразу же после своего переезда в Нижний, Мария устроилась на завод красильщицей, откуда, проработав всего неделю, записалась в женский красногвардейский батальон.

По словам квартирной хозяйки, женщина была неразговорчивой. Близких подруг у нее не нашлось, а коллеги по работе, как и боевые товарки по казарме, называли ее угрюмой и нелюдимой, такой, что лишнего слова не вытянешь. Ни про политику, ни про Троцкого она никогда ничего не говорила. Потому мотивы ее поступка так и остались невыясненными, хотя сотрудники УП между собой и высказывали подозрения о возможной ее работе на ГПУ. Впрочем, никаких доказательств этого им найти не удалось. Даже документы погибшей оказались подлинными. Вот только та деревня, из которой приехала стрелявшая, попала в зону боевых действий и полностью сгорела, так что свидетелей сельской жизни Марии Усовцевой найти не удалось. А вот в УП кто-то точно работал на ОГПУ, потому что вскоре Эльза сообщила мне грустную весть, полученную от агентуры из Нижнего, что нет больше нашей Рыжей Медянки.

Но, другие женщины из группы ликвидаторов, подготовленной Эльзой, продолжали действовать. Как потом выяснилось, каждая из них шла к цели своим собственным путем. Галина Никифорова, носившая кодовое имя Белая Гадюка, по легенде переехала в Нижний Новгород из Кстово, где она на самом деле родилась. Там она знала все особенности, не боясь случайно выдать себя незнанием деталей местной обстановки. Ей удалось поселиться в маленьком, но отдельном частном домике на окраине Нижнего, который принадлежал ее тетушке.

Одинокая пожилая женщина обрадовалась племяннице, неожиданно объявившейся после многих лет разлуки. Деятельность Никифоровой в ГПУ была засекреченной, потому тетушка знала лишь о том, что племянница работала несколько лет в какой-то московской конторе секретаршей. Галина же сразу сказала родственнице, что ее заподозрили в связях с троцкистами, потому вынуждена была бросить работу в столице и возвратиться в родные края. И в Кстово, якобы она вернулась еще до того, как Троцкий обосновался в Нижнем.

Вот только в Кстово не осталось у Галины никого из родни за это время, потому и приехала оттуда к любимой тетушке, чтобы помогать ей по-родственному на старости, вместо родной дочки, которая умерла в Гражданскую от тифа. Лесть подействовала, и старушка даже не догадывалась, что Галина собирает в сарае взрывное устройство, поскольку еще на военных курсах в Париже отлично выучилась взрывному делу. Как и не знала тетя, что ходит каждый день ее племянница вовсе не работать на завод, как она говорила, а тщательно выслеживает маршруты передвижения Троцкого.

После покушения, когда рыжеволосая промахнулась, меры своей безопасности Троцкий сразу усилил. Прекратив выступать перед вооруженными людьми на главной площади, он начал разъезжать по городу на броневике в сопровождении двух грузовиков с охраной, чтобы выступать на заводах. И Галина вычислила, что объезжает он все крупные городские и пригородные предприятия по списку. А потому, разумеется, не мог Троцкий обойти своим вниманием крупнейший завод «Красное Сормово» перед проходной которого она и устроила засаду. Просто стояла и ждала в тот день, смешавшись с толпой работниц и работников, ожидавших приезда вождя троцкистов. На немолодую женщину в сером шерстяном платке, в длинной юбке и в телогрейке, с сумкой на боку, никто не обращал внимания до того момента, как она метнула свой самодельный фугас, дождавшись, когда Троцкий выйдет из броневика.

Самодельное взрывное устройство сработало, как надо. Но реакция телохранителей оказалась отменной. Двое из них успели ринуться с разных сторон навстречу летящей бомбе и частично заслонили своими телами своего вождя, поплатившись за это жизнями. Несмотря на героическое усердие телохранителей, все-таки и Троцкого зацепило осколками. Хотя его ранения и не оказались смертельными, но это второе покушение вывело Лейбу Бронштейна из строя, после чего он надолго оказался на больничной койке и больше не выступал. Вот только, стараясь действовать наверняка, сама Галина подошла слишком близко к эпицентру, когда бомбу кидала. Потому от взрыва погибла и она. Так мы с Эльзой лишились Белой Гадюки.

Но, еще две наших сотрудницы продолжали делать свое дело в тылу врага. Одна из них, с кодовым именем Черная Гюрза, завела интимную связь с личным поваром Троцкого. Воспользовавшись доверием повара, однажды она проникла на кухню, подсыпав в пищу главному троцкисту отраву. Но, удачливее всех оказалась Коричневая Кобра, которая под видом медсестры вошла в палату, в которой лежал раненый и уже частично отравленный Троцкий после очередного покушения, сделав ему смертельный укол. И это стало последней точкой в операции. Коричневая Кобра выполнила боевую задачу.

Причем, если Черную Гюрзу все-таки схватили и расстреляли агенты УП, то Коричневую Кобру задержать им не удалось. И вскоре она благополучно вернулась с опасного задания обратно в Москву, где потом ушла со службы и удачно вышла замуж, осыпанная всеми возможными наградами от нас с Эльзой, включая хорошую квартиру в столице, приличную персональную пенсию и личный автомобиль. Мы же, хоть и добились реализации своего плана, но во время операции потеряли трех подготовленных ликвидаторов из четырех. Поскольку очень даже нелегко оказалось ликвидировать этого революционного демона, которого, наверное, хранили некие высшие темные силы, как фигуру весьма важную в их демонических планах использования советского народа в качестве хвороста для костра мировой революции, который Лейба Бронштейн так мечтал разжечь.

Когда по Нижнему Новгороду разнеслась весть о смерти Троцкого, Красный Добровольческий корпус, прорвав фронт, уже подходил с севера к городским предместьям. И те лидеры троцкистов, которые не подверглись никаким покушениям, не смогли выбрать никого на место вождя, сразу переругавшись между собой. Красногвардейцы, помимо неудач на фронте, регулярно попадавшие под агитационные бомбежки Ежова, оказались к тому моменту деморализованы. Ресурсы для производства оружия в городе исчерпались, как и топливо. А англичане на помощь не спешили. Потому организовать серьезную оборону в самом Нижнем политиканы-троцкисты так и не смогли. Вскоре все они раскачивались на фонарных столбах, выловленные и повешенные, как предатели Родины и враги народа, по приказу комкора Слащева, который воспользовался случаем, чтобы еще раз подтвердить свое прозвище Вешатель. Холодные трупы всех тех, кто примкнул к Троцкому в его мятеже, еще какое-то время взирали, болтаясь на веревках, на то, как центральная власть карает мятежников на главной городской площади, пока мертвые глаза висельников не выклевали вороны.

В одну из ночей конца февраля мне не спалось. В комнатах квартиры, устроенной по моему приказу на верхнем этаже здания ОГПУ на Лубянке, было тепло и темно. Эльза посапывала в кровати, а я стоял у окна, наблюдая за тем, как снаружи метет вьюга, закручивая снежные хлопья в лучах электрических фонарей. Жить в Кремле после покушения на Сталина я не собирался. Там обнаружился такой клубок заговорщиков, что следователи распутывали его до сих пор. Здесь же было достаточно безопасно, поскольку меня со всех сторон круглосуточно окружали верные люди, проверенные делом. И, чтобы добраться до меня, злоумышленнику нужно было преодолеть сначала все этажи, на каждом из которых дежурила бдительная и хорошо вооруженная охрана.

Глядя в окно, я думал о том, что Троцкий сам выбрал свою судьбу. И ему еще повезло, что в этой истории не получил по голове ледорубом, умерев без мучений во сне после укола, сделанного нашей сотрудницей, усыпившей навсегда разбушевавшегося революционного демона. А вот о примкнувших к Лейбе Бронштейну Зиновьеве, Каменеве, Белобородове и прочих лидерах троцкистов такого сказать было нельзя, поскольку закончили они свою жизнь в петлях на виду у народа, громко проклинающего их в их последние минуты жизни.

Конечно, я понимал, что Слащев проявил при подавлении мятежа излишнюю жестокость, но одновременно осознавал и то, что, в данном случае, в подобной жестокости имелся чисто политический смысл. Демонстрационная казнь главарей мятежников показала силу центральной власти не только внутренним врагам, но и внешним. Эйхе тут же прислал мне пространное послание с оправданиями, что, оказывается, целью его действий были вовсе не мятеж и сепаратизм, а борьба с троцкистами. Дескать, сосредоточив в своих руках власть, он стремился не допустить того, чтобы троцкисты взяли под свой контроль еще и Сибирь. Он уверял, что остается верным большевиком и просил простить его за самоуправство.

Я может быть и простил, если бы не знал, что этот человек замышлял мое убийство. А потому ответил, что квалифицировать его действия будет внеочередной пленум Политбюро, на котором он обязан присутствовать. Надо было постараться выманить его в Москву, чтобы не допустить нового кровопролития. А оно обязательно будет, если корпус Слащева двинется нахрапом в Сибирь после того, как разделается с остатками троцкистов, сбежавшими к Шмидту в Самару. Впрочем, стало уже очевидным, что Шмидт в одиночку долго не продержится.

Англичане тоже внимательно наблюдали за событиями с помощью своих резидентов в СССР. И, увидев бесславный конец Троцкого вместе с его сторонниками, они приостановили подготовку к десантной операции. Тем более, что до них дошли донесения их шпионов о том, что Бекаури и его ОСТЕХБЮРО интенсивно проводят работы по установке на подходах к Мурманску и Архангельску береговых торпедных аппаратов, оснащенных новыми торпедами повышенной дальности, а также в оба порта завезены новейшие управляемые мины, которыми предполагается заминировать акваторию, выставив минные заграждения на фарватерах.

После сообщений от своих агентов о значительном укреплении нашей береговой обороны, в английском адмиралтействе, кажется, окончательно отказались от планов немедленной агрессии против Советского Союза. Все это означало, что и внешнюю, и внутреннюю угрозы мне удалось купировать, хотя бы, на какое-то время. А потому можно бросить ресурсы страны на ее развитие по новому историческому пути, ведущему к тому самому «социализму с человеческим лицом», который в прошлый раз в реальность воплотить в полной мере в СССР так и не удалось. Но, быть может, на этот раз получится?

Фургон со странным камнем, найденным археологами в Карелии и тут же засекреченным, ехал к оговоренной точке. Усиленная охрана на джипах сопровождала фуру. Вскоре они прибыли в нужное место, на секретный полигон, рядом с которым располагался хорошо охраняемый военный объект. Уже по закрытой территории груз доставили до очень специфической научной лаборатории, которая по бумагам давно не существовала. Была, якобы, закрыта и ликвидирована еще в годы перестройки.

Артефакт, помещенный на носилки, бережно вынесли из специально оборудованного транспортера, внешне неотличимого от обыкновенной фуры. Его приняли шестеро крепких телосложением военных, но руководили ими гражданские специалисты, к главному из которых обращались «Профессор». Все присутствующие были в костюмах противорадиационной защиты. На странном абсолютно черном каменном параллелепипеде идеальной формы блестели металлом крупные серебристые знаки неизвестных рун. Причем, технология их изготовления была непонятна. Металл странного состава, но не инкрустированный в камень, как можно было подумать при первом беглом взгляде, а словно проросший в него. Артефакт излучал радиацию существенно выше нормального фона, хотя и не смертельного уровня. И что там внутри, не знал никто.

Солдаты взялись за носилки с каменным предметом и тяжело внесли их в проем бронированной двери, за которым скрывался проход в скалу. Гражданские специалисты шли позади солдат и делились впечатлениями от внешнего вида артефакта, высказывая предположения, что найденный камень идеально обработан и, возможно, происходит из легендарной древней Гипербореи. Наконец, тоннель закончился, и они пришли в большой подземный зал, наполненный различными агрегатами и приборами. Экраны мониторов показывали какие-то разноцветные графики в динамике. С потолка падали лучи света от осветительной установки. Тот, кого называли профессором, показал место в центре, куда необходимо поставить носилки. И солдаты, разместив носилки со странным камнем на стальном подиуме, ушли. Остались только двое специалистов, сопровождающих груз, и профессор с ассистентом.

— Мы еще не знаем, что это за артефакт. Даже материал пока точно не определен. Похоже на камень, да не совсем. Слишком монолитная структура. Поэтому будем последовательно пробовать различное воздействие на него, — сообщил профессор, включая лазерный резак.

— Иными словами, вы хотите применить метод художественного тыка? — спросил один из тех, кто сопровождал груз.

— Не художественного тыка, а научного. С фиксацией всех эффектов от воздействия различных факторов на артефакт. Вы же сами мне написали по электронной почте отчет, что этот артефакт не поддается никакому внешнему воздействию. Но, у вас в лаборатории не было столь мощного лазера, да еще и такого спектра. Не так ли? Видеозапись фиксирует все. Время пошло. Работаем.

И профессор решительно коснулся поверхности черного параллелепипеда зеленым лазерным лучом, который был способен резать любую броню и расплавлять камень. Вскоре после того, как исследования артефакта начались, глубоко внутри скалы раздался мощный взрыв. Наверху здания всех служб неслабо тряхнуло, а электроснабжение переключилось на аварийное. Начальник полигона объявил тревогу, но, никаких новых взрывов не последовало.

Через какое-то время вскрыли заклинившую бронированную дверь входа и отправили внутрь группу разведчиков. Выяснилось, что все, кто находился в лаборатории, просто аннигилировались. Никаких фрагментов тел не нашлось. От артефакта тоже ничего не осталось. А стены и потолок пещеры расплавились вместе с оборудованием. И этот расплав оплыл, быстро застынув и образовав в дальнем конце помещения странную арку, наполненную каким-то плотным туманом серого цвета, через который совсем ничего не просматривалось. Но, значения радиации превышали фон лишь незначительно, а туман ядовитыми свойствами, вроде бы, не обладал и за пределы арки не распространялся. И все равно, внутрь этой арки пока заходить не рисковали, производя лишь предварительные замеры.

Начальник полигона подполковник Николай Сомов дал строгий приказ никому внутрь странной арки не заходить до выяснения всех обстоятельств взрыва. Но, и без того Сомову было понятно, что причиной происшествия, вероятнее всего, послужил странный артефакт, который собирались исследовать ученые в лаборатории. Несчастный случай, конечно. Бывает такое при исследовании непонятных предметов. Некоторые могут и взорваться в неумелых руках. Вот только спросят с него строго. Что же делать? Немедленно доложить, что погибли четыре человека, да еще и ученые, правда, засекреченные, но все равно известные в научных кругах? Нет. Сразу докладывать и баламутить начальство не стоит. Нужно сперва точно установить причину и последствия. А вдруг, они остались живы, но находятся где-то там в этой туманной арке? Во всяком случае, надежда на такое есть, раз тел нет. Может, эти ученые нуждаются в помощи где-то там в глубине странного тумана? Потому Сомов решил, что нужно не паниковать, а разобраться лично. Сомов переоделся в защитный костюм, напоминающий самый настоящий скафандр, и сам во главе взвода военнослужащих, тоже оснащенных необходимой защитой, да еще и вооруженных, пошел проверять, что там за арка такая туманная возникла внутри скалы.

К тому моменту, когда подполковник Сомов направился к туманной арке, разведчики уже проверили, что проход сквозь туман вполне безопасен. Они выполняли приказ начальника полигона в точности и сами внутрь странного объекта пока не входили, но отправили туда роботизированную танкетку, предназначенную для разведки минных полей, новую компактную модель, которая как раз проходила испытания на их полигоне. Эта новая машина с управлением по защищенному радиоканалу, была оборудована, кроме видеокамер, множеством датчиков и даже специальным локатором, позволяющими производить анализ местности и сбор данных в разных диапазонах световых и радиоволн, что позволяло работать ночью и в условиях задымления.

Выяснилось, что непонятный плотный туман клубился только на входе. И толщина туманного облака не превышала пяти метров. Дальше проем выводил в пещеру с широким выходом, через который виднелась не слишком широкая река, а за ней стоял самый обыкновенный лес, над которым летали птицы. Сначала разведчики подумали, что взрыв просто вышиб противоположную скальную стенку. Вот только время на той стороне было другое. Над полигоном уже давно опустился вечер, а с другой стороны арки солнце висело высоко в небе, и это сразу наводило на мысли, что с другой стороны место совсем иное, а взрыв странного артефакта создал проход сквозь арку куда-то в неизвестность.

Все это доложил Сомову командир разведчиков, старший лейтенант Костюкевич. Конечно же, прежде, чем идти в арку, надо было еще раз тщательно проверить химический состав воздуха и воды, а также наличие болезнетворных бактерий и вирусов, да и много чего еще. Вот только тут с другой стороны проема раздались крики о помощи. Судя по голосам, орали те самые ученые, которые исчезли во время взрыва. И, наплевав на инструкции, Сомов мгновенно принял решение идти к ним на выручку. Солдаты следом за подполковником проскочили сквозь арку и туман, очутившись у выхода из пещеры, который оказался прямо в прибрежном скальном обрыве. А внизу у кромки воды столпились четверо голых мужиков, на которых шел самый настоящий бурый медведь. Отчего они и орали от страха.

Это были те самые ученые. Живые и, судя по всему, достаточно здоровые, но испуганные и зовущие на помощь, потому что намерения хозяина леса по отношению к ним были не очень понятными. Тем более, что медведь выглядел необычайно здоровенным. Николай Сомов на медведей, бывало, охотился, но такого огромного косолапого еще никогда не видел. Просто чемпион какой-то среди медведей! В холке от земли метра два. Впрочем, несколько пуль быстро успокоили лесного исполина. Хищник заревел, потом упал, задергался, раззявил пасть с огромными клыками, а из ее глубины хлынула кровь, окрасив прибрежную речную гальку красным. После чего зверь затих навсегда. Ученые напряженно таращились на подполковника и молчали.

— Эй, вы чего разделись? Купаться в речке надумали, что ли? — крикнул им Сомов от входа в пещеру, возвышаясь над ними метров на пять на ее пороге. Подполковника, конечно, удивляла ситуация с появлением странной арки, но голые ученые наедине с медведем удивили еще больше. Впрочем, Сомов пребывал в хорошем настроении, обнаружив, что все они остались живы и целы. Да и то, что вовремя пришел на помощь, попал в медведя, не промахнулся, подстрелив такого могучего зверюгу всего с трех выстрелов, как раз вовремя, чтобы избавить от опасности людей, добавляло подполковнику радости.

Ему ответил седой бородатый профессор Аркадий Игнатов:

— Из артефакта произошел неконтролируемый выброс энергии, Николай Павлович. Нас каким-то образом отбросило сюда, на берег реки, и сознание все мы потеряли на какое-то время. А вся наша одежда и обувь, в том числе и защитные комплекты, сгорели без следа во время взрыва. Но, ожогов никто из нас не получил. И даже без ушибов обошлись. Легко отделались, короче говоря. Странный эффект.

— Да и артефакт был очень странным. Мы так и не смогли установить его происхождение. Не вызвало сомнений лишь то, что предмет искусственный и абсолютно уникальный. Я предлагал безопасные методики исследования, но Аркадий Игоревич предпочел самые радикальные. И вот результат. Хорошо еще, что мы живы остались после такого. И то, что произошло с нами, совсем не характерно для взрыва. Ведь мы вчетвером словно не взрывной волной были отброшены, а, как бы, мгновенно переместились после вспышки. Настоящая взрывная волна нас должна была размазать о камни. Да и просто выпасть из этого проема в скале на камни небезопасно, без переломов не обошлось бы. А тут нас словно нечто перенесло на берег речки довольно деликатно, — проговорил другой седой голый мужчина. И подполковник узнал в нем одного из специалистов, сопровождавших артефакт, кажется, его звали Григорием Трифоновым, и он, вроде бы, доктор технических наук. Так, во всяком случае, явствовало из документов допуска на секретный объект.

Профессор, осматриваясь по сторонам, возразил:

— Во-первых, вы не хуже меня знаете, что все другие доступные методы к моменту моего эксперимента были уже исчерпаны. Для рентгеновского излучения объект оказался абсолютно непрозрачным. Механическому воздействию не поддавался. Материал под самым сильным увеличением демонстрировал плотную однородную структуру, а спектральный анализ зашел в тупик. А во-вторых, коллега, если не рисковать, применяя радикальные методы, то никогда не сделать масштабное открытие, подобное этому. А то, что произошло — это просто величайшее открытие, друзья мои.

Все с удивлением уставились на него, ничего не понимая. А он, стоя голым на берегу реки, уверенно провозгласил, словно на научном симпозиуме:

— С помощью воздействия на артефакт мы сумели прорубить проход в иной мир! Это же совершенно очевидно!

— С чего вы взяли? — спросил Трифонов.

— Ну, как же! Посмотрите внимательно на этого медведя. Он длиной не меньше трех с половиной метров. У нас в Карелии таких мишек не водится. Это же самый настоящий Ursus spelaeus, пещерный медведь. Потому и такой крупный. У него задние ноги сильно короче передних, грудь шире и голова характерная, лоб, опять же, под другим углом расположен.

— Ну, может, просто уцелел один экземпляр, да и это еще не доказано, что именно пещерный медведь на нас вышел, — возразил Трифонов.

— А что скажете, Григорий Иванович, про других здешних обитателей? Где вы видели таких огромных ворон?

И действительно, над лесом парили черные птицы, похожие на ворон, но крупнее обычных раза в полтора.

— Это что же, в плейстоцен какой-нибудь мы попали? — спросил доктор наук.

— А вот это пока нам неизвестно и требует изучения, — сказал Игнатов. Вообще-то он числился в статусе члена-корреспондента Академии Наук, но предпочитал, чтобы коллеги называли его профессором. Ну, не членом же?

— Вы, пожалуй, правы. Попали все мы куда-то не туда. Потому что с нашей стороны сейчас вечер, а здесь солнце высоко стоит в небе. У нас осень, а здесь, похоже, лето в разгаре. Воздух такой теплый, что даже жарко. Я бы сам разделся и искупался. А то ведь никакой реки так близко от нашего полигона нет. В смысле, не было до сих пор, — вставил подполковник, чтобы тоже сойти за умного.

Внезапно их разговор прервали выстрелы. Сомов обернулся на звук. Вдоль реки со стороны противоположной той, откуда пришел огромный медведь, из-за поворота берегового обрыва выбежал какой-то рыжеволосый паренек лет тринадцати, а его преследовали двое. И одеты эти двое были в такую знакомую всем по фильмам форму вермахта цвета фельдграу. Они палили вслед убегающему пацану из самых настоящих карабинов. «Неужели и здесь какие-то реконструкторы?» — подумал Сомов. Но, следующий выстрел пробил преследуемому подростку левую ногу, отчего он упал с разбега на камни и заорал от боли. А двое в фельдграу рванулись к упавшему, но заметили голых ученых и сходу начали целиться в совершенно беззащитных людей, по-прежнему стоящих кучкой возле реки.

Раздумывать было некогда. Стрелял подполковник очень неплохо. В молодости служил в «горячих точках» снайпером. И сейчас его рука не дрогнула, тем более, что расстояние не превышало сотни метров, да и позиция на возвышении у пещерного входа оказалась очень удобной. Одного из людей в фельдграу Сомов застрелил первым же выстрелом, а вторым — ранил оставшегося. Подполковник дал команду первому отделению взвода разведать местность в том направлении, откуда появились странные гости, второму отделению поручил охрану входа в сторону арки, а третьему дал задание организовать первую помощь раненым и их эвакуацию. Еще трех бойцов подполковник послал за одеждой для ученых и за раздвижной лестницей, чтобы гражданские смогли без проблем забраться обратно в пещеру. Солдаты же кое-как спустились за молодым лейтенантом по фамилии Кравченко, используя скальные трещины и выступы в качестве ступенек.

За поворотом скалы всего в полусотне метров обнаружилась еще одна пещера, скорее, довольно широкий разлом в скале, ведущий в глубину, вход в который находился лишь немного выше линии берега. Перед этой пещерой-разломом на берегу речки галька сменилась песком, на котором четко выделялись большие следы сапог двух взрослых и маленькие следы ног подростка. Теперь становилось понятно, что прибежали они втроем из этого самого прохода в скале. И Кравченко приказал проверить, куда ведет расщелина шириной метра полтора. Сам он пошел впереди, освещая путь электрическим фонарем.

Расщелина поворачивала, сужаясь. Под ногами скрипел песок со следами недавно пробежавших здесь паренька и его преследователей. Внезапно справа в глубокой нише фонарь выхватил резкие очертания какого-то черного ящика с блестящими странными знаками по периметру. Когда накануне из фуры выгружали артефакт, лейтенант видел его. Но лишь мельком и издалека. И, в то же время, сомневаться не приходилось. А потому Кравченко снова вышел из расщелины наружу и тут же сообщил подполковнику о находке по рации, а еще о следах. Внутри скалы связь не работала.

— Лейтенант, ты уверен, что это тот самый предмет? — уточнил Сомов.

— Так точно, товарищ подполковник, трудно спутать с чем-то другим, — подтвердил Кравченко.

— Ну, тогда ты меня сильно обрадовал, — сказал Сомов. Потом добавил в рацию:

— Выстави у артефакта караул и продолжай поиск.

— Есть! — донеслось из рации.

Сомов крикнул ученым, которые уже одевались в новые комбинезоны, принесенные только что бойцом со склада:

— Аркадий Игоревич! Нашли мои ребята ваш артефакт. Он там за поворотом в скальной расщелине лежит.

— Да как же он мог туда попасть? — спросил профессор.

— Так, это уже вопрос к вам и к вашей науке, а не ко мне. Я, как видите, все необходимые меры предпринял. И вас нашел, и артефакт ваш вернул, — сказал довольный подполковник.

— А немцы с карабинами откуда прибегают тоже нашли? — задал вопрос Трифонов.

Мимо них в этот момент бойцы третьего взвода как раз несли на носилках раненого рыжеволосого пацана, который от болевого шока потерял сознание, и тело его преследователя, убитого точным выстрелом Сомова. Второй немец шел сам под конвоем с простреленным и забинтованным правым плечом. Взглянув на его бледное худое лицо с курносым носом, подполковник сказал:

— Немцы тоже пришли из той расщелины, где ваш артефакт оказался. Да сами вот спросите у пленного, а то ни я, ни бойцы из третьего взвода, немецкий язык не знаем. Английский все учили.

Профессор Игнатов тут же перекинулся с пленным несколькими фразами на немецком, потом перешел на финский, затем перевел подполковнику:

— Говорит, что он не немец, а финн. Просто форма у них похожая. Гнались они за посыльным от партизан. Он юркнул в расщелину, а они забежали за ним. Но, не подумали, что здесь напорются на засаду. Финн считает, что это проделки какого-то скального духа, потому что не может такого быть, чтобы с одной стороны от расщелины шел дождь, а с другой — сухо, и ни единого облачка нет на небе.

— Ничего удивительного. Немцы финнам свое оружие всю войну поставляли. Да и форму финской армии стандартизировали по образцу германской. Только шевроны да петлицы различались, — проговорил Сомов, вспомнив некоторые факты из военной истории.

В это время лейтенант Кравченко, оставив двоих солдат охранять странный артефакт внутри скальной расщелины, повел остальных дальше. За поворотом они уперлись в плотный туман, подобный тому, какой клубился в арке, возникшей в лаборатории после аварии. Но, поскольку следы паренька и его преследователей выходили из этого тумана, то Кравченко не колебался, давая приказ продолжать движение. Химзащита на них имелась, а счетчик радиации показывал всего лишь двукратное превышение фона.

За туманным проходом снова обнаружилась та же самая расщелина, только она была еще уже, всего полуметровой ширины возле выхода. Но, по одному бойцы проходили бочком свободно. Выходила расщелина наружу, опять же, в скалах возле речки. Только эта речушка выглядела совсем узкой и мелкой, а рядом журчал небольшой водопад. Берега же полностью скрывал лес, нависая над скалами так, что ветки разлапистых старых деревьев почти полностью перекрывали с двух сторон узкое русло. Место казалось таинственным, глухим и труднодоступным. Лейтенант сразу отметил, что не только на обычной машине, но и на тяжелой технике сюда подъехать будет затруднительно.

Снаружи вдоль речки здесь была галька и валуны. С серого неба накрапывал дождик. Но, ни немцев, ни кого-то другого видно не было. Вход в расщелину скрывали кусты. Так, что если не знаешь про нее, то найти вероятность маленькая. Лишь едва заметная тропка, похожая на звериную, вела вдоль замшелой скальной стены по выступам вверх, постепенно поднимаясь на гребни прибрежных скал и теряясь наверху среди растительности. И лейтенант решил проверить эту тропу, оставив в карауле у входа еще двух бойцов. Он до сих пор не мог поверить, что проход в скале выводил не просто куда-то в иную географическую точку, а вел сквозь время. Он полностью был уверен, что такое может произойти только в тех нелепых книгах про попаданцев, которые он пробовал читать пару раз, но всякий раз бросал это глупое занятие, потому что для себя твердо решил, что сослагательного наклонения в истории не бывает. И все, что напридумывали авторы на подобную тему, разумеется, полнейший бред.

Кравченко никак не хотел верить в происходящее, но, допускал мысль, что странный артефакт неизвестной природы мог, наверное, повлиять на пространство и время каким-то немыслимым образом. Лейтенант пытался себя успокаивать, что те солдаты в серой форме, бегущие за мальчишкой и стреляющие в него, всего лишь какие-то злобные реконструкторы или даже обыкновенные ряженые актеры, которым малец, вероятно, чем-то очень насолил. Вот они и побежали за ним. А, не в силах догнать быстроногого пацана, обиженные мужики начали палить из своих реконструкторских выхолощенных карабинов, да на беду кто-то подменил реквизит настоящим оружием, а они и не заметили. Бывает такое. Вон, на съемках в Голливуде не так давно американский актер Алек Болдуин убил из револьвера операторшу. А еще и Брэндон Ли, сын знаменитого киношного каратиста, погиб подобным же образом. «Так что и здесь фильм какой-нибудь снимают, скорее всего», — рассуждал лейтенант, пока с шестью бойцами первого отделения поднимался по узкой и скользкой от дождя тропинке наверх вдоль карельских скал.

Седой ветеран империалистической и гражданской Станислав Николаевич Васильев внимательно наблюдал из засады за грунтовой дорогой, которая петляла между скал на некотором отдалении от речки, кое-где приближаясь к обрыву речного берега, а где-то удаляясь от него достаточно далеко. Наблюдательный пункт и, одновременно, огневую точку Васильев оборудовал за кустами на скальном возвышении, как раз перед тем местом, где дорога проходила по самой кромке береговых скал, прижатая со стороны леса другим скальным массивом. Не слишком, конечно, обширным и высоким, но, вполне достаточным для того, чтобы дорогу через него проложить не смогли. Или просто не захотели строители тратить взрывчатку для превращения нескольких гранитных скал в щебень ради спрямления пути. Как бы там ни было, а место для засады казалось подходящим. На таком узком участке дороги подбитая техника развернуться не сможет. Да и вражеским солдатам укрыться будет негде, когда сверху, со скального гребня, по ним ударит пулемет «Максим». Остается только выждать, когда колонна втянется на узкое место, чтобы атаковать ее силами партизан.

С самого утра финны вместе с немцами разгромили ближайший колхоз «Красный посев», после чего расстреляли мужчин за поддержку партизан, а женщин и детей построили в походную колонну, намереваясь увести их в лагерь. Когда фронт откатился ближе к Ленинграду, взялись оккупанты за мероприятия по зачистке местности. Вот только не собирались в партизанском отряде им ничего прощать. Ведь в разгромленном селе проживали семьи бойцов отряда. Потому и решили постараться отбить своих близких. Ничто, вроде бы, не предвещало карательного рейда на село, но, скорее всего, кто-то предал, сообщив в комендатуру, что жители населенного пункта помогают партизанам.

А партизанский отряд в окрестностях колхоза «Красный посев» создавался загодя. Еще с первых дней войны местные партийцы готовиться начали, сделали в лесничестве необходимые запасы. А Станислав Николаевич как раз лесником в тот момент служил. Ну, и возложили на него, как на человека проверенного, обязанности руководства вооруженным сопротивлением, проголосовав за это решение на партийном собрании. Так он и сделался командиром отряда. Заслуги у него, конечно, имелись, да и опыт был боевой. Вот только понимал он, что с тем вооружением, которое его отряду выделили, да при той небольшой численности бойцов, на которую рассчитывались припасы, продержаться долго в карельском лесу вряд ли получится. Но, раз партия приказала бить противника у него в тылу, значит, надо сражаться, а там будь, что будет.

«Предала нас какая-то сволочь!» — думал Васильев, глядя на дорогу в прорезь щитка, поверх пулеметного ствола, утолщенного кожухом водяного охлаждения. Из всего отряда только он, их командир, владел в полной мере мастерством пулеметчика. И он никому пока не мог доверить столь ответственную роль. Просто по той причине, что вчерашние колхозники да подросшие местные пацанята еще прошли под руководством Станислава Николаевича лишь самое начальное обучение военному делу. Они уже неплохо стреляли из винтовок и кидали гранаты, но, в настоящие пулеметчики еще не годился ни один из них. А грамотное владение пулеметом Васильев считал искусством. Ведь нужно чувствовать, когда бить короткими, а когда можно дать длинную очередь. Нужно уметь верно определять сектор обстрела и брать правильное упреждение. Нужно грамотно обслуживать пулемет, в конце концов, чтобы в бою ничего не заклинило. Да и много разных нюансов есть, которые надо помнить. Например, ленту набивать патронами тоже уметь нужно правильно.

Вторым номером пулеметного расчета у Станислава Николаевича был Ваня Шульгин, местный паренек семнадцати лет. Несмотря на юный возраст, он уже считался комсомольским активистом, неплохо умел стрелять, да и помогать пулеметчику быстро обучился. С другой стороны в маленьком окопчике над скалой, прокопанном до самого камня в тонком слое замшелой почвы, расположился Дима Касьянов с трехлинейкой. Этот боец был еще младше Вани, но уже числился разведчиком, потому что прекрасно знал местность, а еще умел безошибочно выбирать в лесу направление, ни разу не заплутав. Подальше на скале над дорогой затаились еще несколько человек из бывших колхозников. А еще пятеро залегли за придорожными кустами. Вот и почти все воинство.

Из оружия у отряда имелся только один пулемет, гранаты да трехлинейки. Правда, еще и несколько фугасов припасли, установив их в местах предполагаемых концов колонны и на случай появления передового дозора. Сначала собирались подорвать переднюю машину, дождавшись, когда голова колонны вытянется вдоль скалы. А заднюю рвануть уже потом, когда весь транспорт застрянет после первого взрыва, чтобы назад отступить колонна не смогла. Ну, а середину нужно постараться быстро отсечь огнем.

Вот только состав охранения не ясен был до конца. За приготовлениями немцев наблюдали опытные разведчики, укрывшиеся на самом краю села возле леса. От них с минуты на минуту должен был прибежать рыжий Васятка, тринадцатилетний сын тракториста Андрея, который и возглавлял разведку в отряде. Андрей вместе с младшим братом остался наблюдать у сельской окраины, да пацан был с ними. Но, уже больше часа ждали, а Васятка все не появлялся. А ведь обещал Андрюха прислать сына, едва будет ясно, в каком составе вражеская колонна начнет выдвижение. Дорога-то сильно петляет, а Васятка отлично тропы знает напрямик через лес, да и бегает он быстро. Должен бы уже прибежать давно, да только все нет и нет его. Подевался куда-то малец. И Станислав Николаевич уже начал нервничать, не случилось ли чего с пацаном? Да и погода не баловала. Осенний дождик, который с самого утра лишь слегка моросил, заметно усилился.

Между тем, передовой дозор, выставленный за поворотом дороги, прислал гонца, что шум моторов послышался. Вскоре уже и показались супостаты. Колонна медленно двигалась по дороге. Впереди ехал мотоциклет с коляской, внутри которой сидел пулеметчик в больших противопылевых очках. Похоже, этот мотоцикл выполнял функцию передового дозора. И, чтобы в колонне не всполошились раньше времени, Васильев дал команду мотоциклет пока пропустить вперед. Дальше за поворотом на этот случай была устроена еще одна засада с фугасом.

Следом за мотоциклом на приличном отдалении неторопливо ехал серый бронетранспортер на гусеницах, но с двумя обычными колесами, расположенными впереди. Станислав Николаевич точно знал, что в империалистическую у немцев подобной техники не водилось, а теперь вот появился у супостатов такой странный зверь на полугусеничном ходу с открытым кузовом, бронированным с боков, в котором сидели солдаты. За бронетранспортером тоже на отдалении шли подводы с награбленным колхозным добром. За ними тащилась длинная толпа женщин и детей, подгоняемая полицаями, а позади маршировало отделение охраны. Никакой замыкающей машины, похоже, не предусматривалось.

Если в мотоцикле и в бронетранспортере ехали немцы, холеные и в новенькой форме, то сзади пешком тащились финны, форма которых, хоть и имела цвет, сходный с немецкой, но выглядела совсем не так опрятно, возможно потому, что финские пехотинцы не слишком тщательно следили за своим внешним видом, а, может быть из-за того, что новой формы в финской армии просто не хватало. Вел финнов капрал-автоматчик с пистолетом-пулеметом «Суоми». Остальные оказались вооружены обычными русскими трехлинейками, доставшимися финской армии еще с царских времен. И шли они, словно на прогулке, не в ногу, разговаривая и озираясь по сторонам. А конвойную функцию выполняли вместо них полицаи в гражданской одежде и с белыми повязками на рукавах. Они были без оружия, но с палками, которыми лупили отстающих колхозниц. Предатели издевались над людьми, выслуживаясь перед своими хозяевами, как могли. Всего, если не считать полицаев с палками, вражеских военнослужащих в колонне было человек тридцать.

— Их не так много. Всех перебьем, если с умом будем действовать, — успокоил своих бойцов Васильев.

Сам он прекрасно понимал, что дело предстоит нешуточное. На бронетранспортер с немцами он совсем не рассчитывал. Да и никогда еще их маленький партизанский отряд не устраивал подобной засады. Воевали они не так давно, а только с того момента, когда фронт прошел через их колхоз и ушел дальше, расползаясь по Карелии на восток и на юг. На одинокие машины они пока все больше нападали из засад, да диверсии устраивали несколько раз, поджигая склады противника. Теперь же партизанам приходилось решать трудную задачку. Ведь нужно еще успеть все сделать так быстро, чтобы помощь к врагам подойти не успела. А то, конечно, хана всему партизанскому отряду. Но, поскольку немцы и финны захватили матерей, жен и сестер, а также детей партизан, то и выбора для них не оставалось.

Все партизаны были преисполнены яростью и праведным гневом. Ну, не отдавать же своих родных и близких на растерзание врагам? Тем не менее, напасть на карателей прямо во время разгрома колхоза партизаны не отважились. Но, они выждали удобный момент, когда основные силы, громившие колхоз, забрав свиней, коров, единственный трактор и два грузовика, уехали в другом направлении. И теперь шанс имелся. Хотя наличие бронетранспортера с немцами усложняло боевую задачу.

Васильев про себя выругался, вспомнив, что сын тракториста так и не прибежал, чтобы доложить об этом факте заранее. Командир отряда надеялся, что бронетранспортер не станет конвоировать женщин с детьми. «А нет же, перестраховались, гады! Наверное, потому, что боятся, как бы из леса не напали те самые партизаны, против которых все и затевалось. Нас боятся, сволочи. Они, ведь, тоже не дураки, немцы эти. Опыт новой войны у них большой, половину Европы взяли, да и финны воевать умеют, вон, в «Зимнюю войну» как упирались против наших красноармейцев. Вот сейчас все и решится, кому дальше жить, а кому на месте умереть», — рассуждал ветеран, в последний раз перед боем проверяя свой пулемет.

Когда Лейтенант Кравченко и шестеро бойцов из первого отделения его взвода пробрались сквозь подлесок, плотно растущий под старыми деревьями смешанного леса, где высокие сосны и разлапистые ели соседствовали с березами и осинами, они увидели грунтовую дорогу, немного раскисшую под дождем, но все еще достаточно проходимую, потому что шла она, в основном, по каменистым осыпям между скал. Внимание сразу привлек характерный звук приближающегося мотоцикла.

Лейтенант сделал бойцам знак затаиться за кустами и наблюдать. Вскоре мимо пронесся самый настоящий немецкий мотоцикл с коляской, окрашенный в серый цвет. Точно такой же, как в старой кинохронике, или в художественном кино про войну. В люльке сидел пулеметчик в огромных пылезащитных очках, а пулемет был немецкий МГ, тут лейтенант не мог ошибиться. Кравченко успел обратить внимание на эту деталь, даже несмотря на то, что мотоцикл проехал мимо довольно быстро. «Ну, точно кино снимают», — подумал лейтенант.

Следующим из-за поворота показался немецкий бронетранспортер с черным крестом на боку бронированного кузова, откуда торчали характерные каски нескольких солдат вермахта. А впереди над водительским местом торчал еще один пулемет. Такой же, как и на мотоцикле, только со щитком. На месте пулеметчика возвышался, выглядывая из-за щитка, фельдфебель в кепке-фрицевке и с двумя характерными «шпалами» на петлицах. «Да это же самый настоящий «Ганомаг»! Вот уж реквизит накопали киношники, не придерешься!» — удивился Кравченко, рассматривая бронетранспортер на полугусеничном ходу, который выглядел вполне боевым, был весь забрызган дорожной грязью и имел даже натуралистичные вмятины на броне.

Когда «Ганомаг» неторопливо проехал дальше вдоль скал, из-за поворота вынырнул целый караван каких-то телег, запряженных лошадьми. И лейтенант насчитал семь подвод, нагруженных какими-то мешками, а также тюками с одеждой, утварью и инструментами. В одной подводе, оборудованной бортами, были навалены кучей лопаты, мотыги, грабли, пилы, молотки, косы, серпы и прочий инструмент. А другая подобная повозка оказалась наполненной кухонными принадлежностями: котлами и чугунками, кастрюльками и ковшиками, даже самоварами и разной мелочью вроде половников, ложек и столовых ножей.

Но, самая интересная массовка шла за подводами. Женщины, старухи и молодухи, бедно одетые и почти все босые, многие с косынками на головах, тащились по грязи, прижимая к себе маленьких детей. А, держась за их юбки, рядом с матерями шли дети побольше. И все они горько плакали и голосили, потому что толпу женщин и детей, человек триста, не меньше, стерегли какие-то мужики бомжеватого вида с белыми повязками на рукавах потертых пиджачков, видавших виды, грязных и порванных. И эти мужики, вооруженные палками, нещадно били детей и женщин, если они случайно сходили с дороги или отставали. А сзади, наблюдая за их действиями, смеялись в полный голос какие-то солдаты, одетые в потрепанную серую форму, похожую на немецкую. «Про войну и немцев опять кино снимают, понятное дело», — успел подумать Кравченко до того момента, как за поворотом, в той стороне, куда уехали мотоцикл и «Ганомаг», прогремели один за другим два взрыва.

Тотчас бабы заголосили еще пуще прежнего, испугавшись и сгрудившись на дороге. А телеги, которые ехали впереди пешей толпы, остановились. И тут все звуки перекрыл треск пулеметов, раздавшийся с той стороны, откуда прогремели взрывы. В этот же момент со скалы, нависающей над противоположной стороной дороги у самого поворота, защелкали выстрелы. И два солдата, которые только что громко хохотали, повалились в грязь. Причем, выглядело все слишком уж натуралистично. Тут прогремел взрыв совсем близко, позади всей процессии, отчего несколько замыкающих солдат раскидало в стороны с оторванными конечностями. А прямо перед лейтенантом в кусты упала чья-то окровавленная рука, зацепившись обрывком рукава за ветки и повиснув на уровне глаз. Кравченко уставился на эту руку и наконец начал понимать, что на кино все это слишком мало похоже. Шел настоящий бой, и люди гибли под пулями и от взрывов.

В кусты, прямо в сторону Кравченко, бросилась светловолосая девчушка лет десяти. И лейтенант увидел, как автоматчик в серой форме дал очередь в ее сторону, отчего ребенку пуля разнесла весь затылок, а девочка упала, как подкошенная, не добежав до лейтенанта всего пару метров. При этом, беспощадный автоматчик продолжал бить очередями, не обращая никакого внимания на гибель несчастного ребенка. И щепа, выбитая пулями с ближайшего дерева, полетела в Кравченко. Увидев такое, лейтенант словно бы внезапно прозрел и скомандовал своим бойцам открыть огонь по солдатам в сером, а сам застрелил автоматчика. После чего события закрутились с бешенной скоростью. Уцелевшие солдаты в сером вели ответный огонь, не собираясь сдаваться, но шансов у них почти не осталось. Под автоматными очередями они умирали один за другим, даже не успевая рассмотреть противников, затаившихся в кустах.

Когда бойцы в химзащите выдвинулись из подлеска, трое уцелевших солдат в серой форме сложили оружие и подняли руки. Как только это произошло, разъяренные женщины, похватав лопаты и мотыги с ближайшей телеги, начали колотить тех наглых мужичков с белыми повязками на руках, которые до этого подгоняли их палками. Хорошенько побив бомжеватых типов, женщины связали им руки. А сверху, со скалы, быстро спустились люди в гражданской одежде, вооруженные трехлинейками, и бросились обнимать и целовать женщин и детей. Причем, все говорили по-русски и искренне радовались. А за поворотом дороги все еще работали пулеметы, слышались разрывы гранат и щелкали выстрелы винтовок. Там бой продолжался. Чтобы что-нибудь понять, лейтенант снял маску с фильтром и громко представился:

— Лейтенант Сергей Кравченко.

— А я Михаил Громов, заместитель командира партизанского отряда, — ответил ему высокий худощавый мужчина, который обнимал полноватую русоволосую женщину с малышом на руках.

Невысокая скала, на которой Васильев разместил свой НП, удачно торчала на самом повороте дороги. Потому с нее было хорошо видно, как приблизился вражеский мотоциклет передового дозора и, обогнув скалу, уехал дальше за поворот. А там подальше, у следующей придорожной скалы, на этот случай была подготовлена еще одна засада. Никто из врагов с места боя уйти не должен, так запланировал партизанский командир. Когда немецкий бронетранспортер, ехавший следом за мотоциклом, поравнялся с приметным красноватым гранитным валуном, лежащим возле дороги, Васильев дал команду взрывать. К счастью, он успел обучить взрывному делу нескольких колхозников. И вот теперь бухгалтер из колхозного правления Поликарп Нечаев четко сработал, послав импульс по проводам к фугасу нажатием кнопки на взрывной машинке.

От взрыва бронетранспортер подбросило, а его левая гусеница разорвалась и слетела с катков. Продолжив движение по инерции на правой гусенице, бронированная машина развернулась поперек дороги, упиревшись мордой в придорожные камни и заглохнув. Над моторным отсеком показалось пламя. Не теряя времени, Васильев застрочил из пулемета по немецким солдатам, выскакивающим из кузова. Тут прогремел и второй взрыв. За поворотом дороги сработали парни, возглавляемые комиссаром отряда Данилой Колесниковым. Но, не слишком удачно у них получилось. Мотоцикл не удалось полностью уничтожить. Его лишь снесло с дороги в кусты взрывной волной. Водителя выбросило со своего места, и он упал плашмя на спину не то убитым, не то просто потерявшим сознание. А вот пассажир остался в люльке и, быстро очухавшись, открыл огонь из своего МГ. Двое сыновей Колесникова и он сам залегли на скале под пулеметным огнем, изредка огрызаясь из своих трехлинеек.

Вскоре позади колонны взорвался и третий фугас, после чего и там затрещали выстрелы. То бойцы Михаила Громова, сельского школьного учителя, когда-то участвовавшего в гражданской войне, отсекали огнем арьергард противника. Потом Васильев, в промежутках между собственными очередями, которыми прижимал к земле немцев, выбежавших из горящего бронетранспортера, услышал, как в хвосте колонны заработали автоматы. Сначала застрочил «Суоми», а потом подключились какие-то другие, причем, сразу несколько. И вдруг стрельба на том участке прекратилась. Хвост длинной колонны от пулеметной точки на скале не просматривался, но вскоре по гребню скалы к Васильеву прибежал Егорка, двенадцатилетний сын бухгалтера, рискуя попасться на прицел немцам, покинувшим горящую бронированную машину, но отстреливающимся из-за придорожных камней. Пацан сообщил командиру партизанского отряда, что какие-то красноармейцы, неожиданно появившиеся из подлеска со стороны речки, перестреляли финнов и помогли освободить всех колхозных женщин и детей.

Воодушевившись такой новостью, Станислав Николаевич скосил из пулемета еще одного немца, пытавшегося прицелиться из своего карабина, неосторожно высунувшись из-за валуна. Все-таки преимущество расположения огневой точки на возвышении очень помогало. Прижав оставшихся немцев своими очередями к камням, Васильев дал команду Диме Касьянову осторожно подобраться по гребню и закинуть пару гранат за те придорожные валуны, которые теперь служили укрытием для солдат противника. Парень выполнил распоряжение. Вот только одна из гранат, брошенных им, отскочила от камня, взорвавшись не там, где хотелось бы. А вторая попала за валун, но убила лишь одного немца. Сам же Дима, высунувшись со скалы, схлопотал пулю. К счастью, она задела парня лишь по касательной, разорвав скулу на левой стороне лица. Чуть не убили, но обошлось. Сельский фельдшер Ефрем Михайлов сразу оттащил Димку подальше от кромки скалы и начал обрабатывать рану.

Немцев осталось человек шесть, но они все еще не сдавались, продолжая прятаться за камнями и отстреливаться. Командовал ими фельдфебель в кепке-фрицевке. Наверное, он рассчитывал продержаться до подхода помощи. К тому же, густой дым черного цвета, поднимающийся от горящего бронетранспортера, мешал партизанскому пулеметчику выбирать цели, создавая для немцев дымовую завесу. Но, помощь пришла наоборот, к партизанам.

Все поменялось очень быстро, когда с тыла по немцам ударили автоматные очереди. Васильев смотрел и не верил глазам. Фигуры бойцов в странных комбинезонах, полностью закрывающих все тело, и с противогазами на лицах, выглядели весьма необычно. Но больше всего удивляло их оружие, необычные автоматы с изогнутыми рожками магазинов. Они били точными короткими очередями, отчего немецкие солдаты гибли один за другим. Вскоре немцы перестали стрелять, а фельдфебель вышел из-за большого камня, подняв обе руки вверх. И на его холеном лице читался испуг. Лишь впереди на дороге за поворотом все еще стрелял пулеметчик из коляски мотоцикла. Он еще просто не понимал, что бой проигран. Впрочем, бойцы в противогазах быстро успокоили и его, подобравшись по придорожным кустам со спины.

Наступила тишина. Васильев увидел рядом с одним из пришедших на помощь бойцов своего заместителя Мишу Громова и спустился со скалы.

— Это лейтенант Сергей Кравченко, — сразу представил Громов командира странных бойцов.

— Вы из каких войск? — не удержался от вопроса Васильев.

Молодого курносого парня с круглым конопатым лицом вопрос совсем не смутил. Он четко ответил:

— Войска РХБЗ. Ну, то есть, химические войска.

И добавил:

— Мы с секретного полигона неподалеку. Производим разведку местности.

— Я уже понял, что не груши околачиваете. Спасибо за помощь. Вот только вся местность вокруг под финнами, да под немцами теперь, — произнес Васильев, осматривая снаряжение лейтенанта.

Про существование подобных войск командир партизанского отряда был наслышан. Их еще в 1918-м году приказом Реввоенсовета утвердили. Вот только подобной экипировки он пока не встречал. Экспериментальные какие-то комплекты, наверное. Впрочем, кто знает, что там есть у них на секретном полигоне? И Васильев добавил:

— А где этот ваш полигон? И как такое могло случиться, что враги его до сих пор не заняли? Я в этих краях всю жизнь провел, но ни о каком секретном полигоне химзащиты никогда не слышал.

— Так, на то полигон и секретный, чтобы враги не нашли, — улыбнулся Кравченко.

А Станислав Николаевич сказал:

— Это хорошо. Мне как раз надо срочно баб с детишками куда-то в безопасное место эвакуировать. А нету тут нигде такого места теперь. Везде проклятые финны, да их друзья немцы. Так что, если знаешь безопасное место, то показывай прямо сейчас, ради спасения детей. И побыстрее надо, лейтенант, а то по этой дороге и другие враги в любой момент могут поехать. Хотя, дорогой этой и редко в последнее время пользуются. Она к старому карьеру ведет. Вот только там, прямо возле заброшенного карьера, построили недавно супостаты лагерь для наших пленных. Так что бросятся враги своих искать непременно и очень скоро. Да и звуки боя могли патрули услышать. Финские егеря по лесу рыскают.

Кравченко с минуту поколебался, молча что-то обдумывая, потом проговорил:

— Ладно, покажу. Идите за мной. Сначала вы один. Вход замаскирован и охраняется. Там поговорите с начальником полигона. А разрешит ли он эвакуацию гражданских на полигон, или нет, я не знаю.

— Отлично, лейтенант. Если женщины и дети в безопасном месте окажутся, то и у мужиков в моем отряде дух укрепится. Надеюсь, что ваш командир одобрит мое предложение.

Следом за лейтенантом партизанский командир спустился по тропинке со скального обрыва над речкой. А караул из двух бойцов химзащиты пропустил их через расщелину под береговой скалой. Внутри Кравченко, миновав слой тумана, который так и продолжал застилать пространство у входа, увидел тех самых специалистов, которые уже оделись в новые комбинезоны и вовсю обсуждали какие-то научные теории, собравшись в скальной нише возле своего артефакта. Проходя мимо вместе с главным партизаном, Кравченко услышал лишь обрывки их разговора:

— Как вы это объясните, профессор? Мало того, что артефакт странным образом нелинейно переместился, так он еще и диффундировал в породу!

— Даже не просто диффундировал, а я бы, Григорий Иванович, сказал, что врос он наполовину в камень этой скалы. Не знаю пока, как можно объяснить подобный феномен. Будем изучать.

— Только, умоляю вас, Аркадий Игоревич, поаккуратнее постарайтесь. А то не удивлюсь даже, если при ваших радикальных методах исследований в следующий раз этот артефакт нас куда-нибудь в безвоздушное пространство забросит, а то и прямо в жерло вулкана. И, кстати, уже местные жители к нам пожаловали. Большевики с большими маузерами.

Ученые оторвались от созерцания своего артефакта и таращились в свете электрического фонаря на Васильева, проходящего мимо них, одетого в кожанку, с фуражкой на голове, украшенной красной звездой и с характерной деревянной кобурой, подвешенной к ремню, из которой выглядывала рукоятка от известного пистолета. А Васильев обратил внимание, что эти немолодые люди были без противогазов и химзащитных костюмов. Проход насквозь сквозь скалу оказался не длиннее трех десятков метров.

На выходе расщелина значительно расширилась. И вскоре по песку они вышли к какой-то неизвестной реке. Здешний климат сразу порадовал Станислава Николаевича летним теплом, а солнце стояло высоко в безоблачном небе. Да и дышалось тут по-другому. Воздух казался невероятно прозрачным и чистым. Да и листва на деревьях, растущих на противоположном речном берегу, была зеленой, совершенно не тронутой осенью. Все это выглядело очень неожиданным. И Васильев никак не мог понять, как такое возможно? Ведь они просто зашли под скалу? Или нет? Что за такой невероятный подземный мир, который и не подземный совсем, а с собственным небом, солнцем и всей остальной природой?

Васильев был обескуражен. А еще больше он удивился, когда они прошли еще немного и за поворотом скал, тянувшихся вдоль реки, возле уреза воды увидели высокого и широкоплечего человека, голого по пояс, с развитой мускулатурой и перепачканного кровью. С широким ножом в руке он стоял над тушей огромного медведя и снимал с него шкуру. При этом, человек имел седые волосы с залысинами, а по возрасту, похоже, приходился Васильеву ровесником. Недалеко от него стояли бойцы в таких же комплектах химзащиты, какие были на людях лейтенанта Кравченко, но со снятыми противогазными масками и откинутыми капюшонами. Увлеченный своим делом, человек с ножом даже не обратил внимания на их приближение.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться? — проговорил лейтенант.

Человек с ножом обернулся и сказал:

— Докладывай, Сергей. Кого это ты к нам привел? И что там с разведкой местности?

— Там война снаружи. Немцы и финны всю территорию захватили вокруг выхода. Гражданским угрожает опасность. Детей убивают, гады. Я сам видел и команду дал вмешаться. В перестрелку мы попали, но потерь у нас нет. Со мной командир партизанского отряда. Это они там засаду на врагов устроили, чтобы женщин и детей у врагов отбить.

— Вот, значит, как, ешкин кот, — с полминуты подполковник выглядел обалдевшим, застыв с ножом в правой руке. Потом спросил, обращаясь прямо к Васильеву:

— Год какой у вас там?

— Сорок первый. Осень у нас. А у вас здесь на полигоне больше на лето похоже, — сказал Васильев.

— Что ты сказал о нас командиру партизан? — спросил подполковник у лейтенанта.

— Что у нас секретный полигон войск РХБЗ, — пробормотал Сергей Кравченко.

— Как вас зовут? — обратился Сомов к партизану.

Васильев назвался и добавил, что до комполка дослужился, но в отставку отправили его за три года до этой войны. А после зимней войны с финнами партия позвала лесником служить. Теперь же, когда войска отступали, решили командиром партизанского отряда назначить. Представился и подполковник. Но коротко, не рассказав никаких подробностей о себе. Секретность, понятное дело. А Васильев набрался смелости и прямо изложил ему собственную просьбу. Внимательно выслушав Станислава Николаевича, Сомов согласился, одобрив эвакуацию гражданских. Только предупредил:

— Сами понимаете, у нас тут совершенно секретный объект. Поэтому прежде, чем людей эвакуировать на эту территорию, предупредите, что назад выйти они не смогут без особого распоряжения. А здесь, на территории объекта, им придется самим позаботиться о себе. У нас ресурсы ограничены. И предоставить я вам смогу лишь самую необходимую минимальную помощь. Но, тут, как вы заметили, тепло, так что люди из колхоза, хотя бы, не замерзнут. А до холодов придумаем что-нибудь.

Получив разрешение от начальника полигона, Васильев направился обратно и услышал, как подполковник дал указания лейтенанту:

— Бери еще один взвод и помоги партизанам организовать эвакуацию женщин и детей сюда, как можно быстрее. Да и охранение усилить нужно снаружи. Возьмите пулеметы, и «Шмели» прихватите с собой на всякий случай. Вдруг немцы танки пригонят.

Как только снова прошли сквозь странную расщелину и поднялись от речки на дорогу, Васильев обратился к народу с небольшой речью:

— Товарищи женщины! Сейчас мы победили супостатов. Красноармейцы из химзащиты помогли нам. Вот только враги здесь не оставят вас в покое. Наш колхоз разгромлен. Возвращаться некуда. А вам надо как можно скорее надежно скрыться от немцев и финнов и спрятать детей. Могу предложить вариант уйти туда, где враги вас точно не найдут. Но проблема состоит в том, что вернуться обратно можно будет нескоро. В общем, у вас только два пути: или попасть в лапы оккупантов, или уйти очень надолго в совершенно незнакомое место под защиту войск химзащиты. Место необжитое, но там оккупантов точно нет.

— Больно загадочно говоришь, Николаич, — отозвалась передовая доярка Мария Алексеева, шустрая темноволосая женщина тридцати пяти лет.

— Другого сказать сейчас не могу, пока вы не приняли решение, пойдете ли со мной. Могу лишь сказать, что там, куда отведу, пока безопасно. Река там есть и лес. Да и тепло там. В общем, решайтесь, или наши пути расходятся, потому что немцы все равно найдут тех, кто останется здесь.

Сразу началось шумное обсуждение, которое вскоре прервала бойкая Мария Алексеева.

— Хватит переливать из пустого в порожнее, — повысила она голос. Нужно решать сейчас. Кто хочет уйти туда, где немцев и финнов нет, но неизвестно, когда можно будет вернуться, становитесь ко мне по правую руку. Кто хочет просто спрятаться в лесу в надежде, что оккупанты могут и не найти, становитесь по левую руку.

Народ зашевелился. Подростки и почти все женщины встали по правую руку Марии Алексеевны. А по левую руку встали только две сорокалетние женщины и одна старуха.

— Что ж, вот и определились. Может, еще кто-нибудь хочет рискнуть остаться? — спросил бывший лесник. Но, больше желающих не нашлось.

— А с этими полицаями что делать будем? — задала вопрос Мария Алексеева, указывая на связанных полицаев, которые сидели под скалой.

— Я этих предателей предлагаю расстрелять по законам военного времени, — высказался Михаил Громов.

И женщины хором заголосили:

— Правильно! Расстрелять их!

Проголосовали единогласно. После чего Васильев распорядился привести приговор в исполнение.

Вскоре рядом со скальным разломом закипела работа. На руках спускали с обрыва и затаскивали в расщелину все колхозное добро, которое находилось в подводах. Решили, что на новом месте пригодятся и инструменты, и кухонная утварь, и, разумеется, крупы, мука и прочие припасы в мешках. Вот только телеги просунуть в расщелину никакой возможности не имелось. Пришлось их оттащить лошадьми подальше и спрятать в лесу. Сами же худые колхозные лошади по одной кое-как в расщелину протиснулись. Какая-никакая, а скотина. На первое время очень пригодится.

Когда через расщелину потянулись женщины, подростки и дети, нагруженные каким-то садовым инвентарем, тюками с одеждой, мешками непонятно с чем, а еще и лошади пошли, Аркадий Игоревич не выдержал и подошел к начальнику полигона, который уже заканчивал снимать шкуру с мертвого медведя.

— Ну, как вы можете, Николай Павлович, портить такой прекрасный уголок первозданной природы! Мало того, что убили редчайшего зверя, так еще и пустили сюда толпу каких-то босоногих хабалок и их сопливых детей. Да они же уничтожат все, до чего смогут дотянуться в этом заповеднике своими грязными руками! Они же прямо сейчас начнут разрушать эту удивительную окружающую среду! Поймите, что в результате моего эксперимента с артефактом мы попали в совершенно уникальное место, скорее всего, еще даже не тронутое человеческой цивилизацией. И я очень надеялся, что вы, наоборот, поможете мне сохранить все здесь в первозданном виде ради науки. Я собирался создать отдельный исследовательский центр для изучения этой территории. Ведь мы пока даже не представляем точно, куда привел этот сдвиг пространственно-временного континуума. Но, он, определенно, произошел. И это свершившийся факт. Вот только последствия требуют тщательнейшего изучения. Я рассчитывал на вас, чтобы исключить проникновение посторонних в эту зону. А вы допустили сюда не просто посторонних, а сразу целую толпу. Я очень разочарован, подполковник, — сказал профессор.

Сомов выпрямился, посмотрел на главного ученого сверху вниз стальным взглядом своих выцветших голубых глаз и проговорил:

— Редчайшего медведя убил, говорите? Наверное, лучше было бы, если бы этот здоровенный мишка сожрал кого-нибудь из ваших коллег? Я вас защищал от хищника. А вы мне, вместо спасибо, претензии предъявляете? А эти люди знаете кто? Русский народ. Беженцы наши, женщины и дети. Они от оккупантов вынуждены бежать, от немцев и финнов, которые Карелию заняли. И неважно, что мы из разного времени. У них там снаружи сорок первый год и страшная война. Дед мой на этой войне погиб, да и не только мой дед, а и ваш тоже, насколько я знаю. А это означает, что помочь этим людям мы просто обязаны, тем более, что возможность такая внезапно появилась. Так что, при всем уважении к вам и вашей науке, Аркадий Игоревич, я предлагаю вам не вмешиваться в мои действия.

Я ведь, теоретически, могу рапорт написать, что ваша группа погибла при взрыве в лаборатории, и не пустить вас обратно. Раз здесь такой уникальный уголок природы, как вы говорите, то почвы для исследований вам на всю оставшуюся жизнь хватит. И не забывайте, что всей вот этой территории, где мы сейчас с вами стоим, ни по каким документам не значится. А раз не существует для бюрократии, то ее, как бы, и нет. Понимаете? Во всяком случае, с меня никто не спросит за все то, что на данной территории может случиться. А по поводу подземной лаборатории, в которой взрыв произошел, могу приказать загерметизировать ее и опечатать ввиду радиоактивного заражения. И ни одна комиссия не подкопается. Потому предлагаю вам сотрудничество, а не взаимные обвинения.

Профессор насупился, но смирился. Зная крутой нрав начальника полигона, Игнатов верил, что тот может поступить и подобным образом, как только что пригрозил. Потому сказал более спокойным тоном:

— Хорошо. Я согласен, что взаимные обвинения неконструктивны. Но, согласитесь, что ситуация сложилась совсем нетипичная. Вся вот эта новая территория не то что не изучена, а даже не задокументирована, как вы верно заметили. Положение примерно такое, как бывало во время географических открытий. Но, в тех случаях имелся четкий алгоритм действий. Географическое открытие заносилось на карту, обозначались координаты, давалось название, после чего вносилось в реестр земель того или иного государства. Здесь же совсем иной случай. Даже и не понятно пока, как оформлять. Мы еще совсем не знаем ни механизма произошедшего феномена, ни места, ни времени, в котором находится все вот это открытое пространство. Единственный ориентир, так это Карелия сорок первого года снаружи через проход в скале. Но, тогда получается, что перед нами некий промежуточный переходный мир. И он абсолютно не изучен.

— Ну, так изучайте, профессор, что вам мешает? Что же касается переселенцев, то они весь этот новый мир не займут, потому что он огромен. Пока я тут шкуру с медведя снимал, мои бойцы подняли в воздух беспилотник. Так вот, пространство вокруг обширнейшее: скалы, леса, реки и озера. Еще одна Карелия, как минимум. И совершенно без всяких признаков цивилизации. Места тут всем хватит. Как для беженцев, так и для ученых, — проговорил Сомов.

Пока начальник полигона и профессор разговаривали, мимо них продолжал идти вдоль реки людской поток. Следом за беженками и их детьми показались вооруженные партизаны. Они вели под конвоем пленных. Впереди, затравленно озираясь, шел фельдфебель в кепке-фрицевке, руки которого были связаны за спиной. За ним тащились двое немецких солдат и трое финских.

— Куда этих размещать будем, Николаич? — выкрикнул один из конвоиров, обращаясь к командиру партизанского отряда, который руководил эвакуацией.

— Да там впереди под скалами пещеры какие-то виднеются. Пока все туда и идите. И пленных тоже там пока разместим, — дал указание своим бойцам Васильев.

Сомов окликнул его:

— Станислав Николаевич! Подождите! Вы же еще те пещеры даже не обследовали. А вот этот огромный мишка, между прочим, с той стороны пришел. Может, там его родственники живут?

— Так, я думал, Николай Павлович, что вы здесь уже давно обследовали все на своем полигоне, — удивился Васильев.

— Нет, не успели еще. Мы сами здесь оказались совсем недавно. Взрыв у нас случился. Определяли последствия, да сюда и попали. Вот из той дыры пришли, — показал Сомов на зев пещеры в скале над ними, ведущий к арке, образовавшейся во взорванной лаборатории.

— Что же это получается? В подземном мире мы очутились, что ли? — недоумевал Васильев.

Тут вмешался профессор:

— Ну, где же вы видите подземный мир? Ничего общего с подземельем эта территория точно не имеет. Вон, солнце в небе светит. Это либо прошлое земли, либо параллельная реальность какая-то. Иная планета вряд ли, раз медведи водятся, вороны летают, растительность похожа, да и солнце выглядит привычным.

— Я вижу, что не под землей мы, конечно. Но, как объяснить, что вход с нашей стороны под скалой, а попадаем сюда? — спросил Васильев.

— А не надо пока ничего объяснять. Даже и не пытайтесь. Вот я член-корреспондент Академии Наук, а и то пока этот феномен объяснить не могу. Но, будем исследовать. Вас, кстати, как зовут?

Так Игнатов и познакомился с командиром партизанского отряда. После того, как представились друг другу, Васильев сказал профессору:

— А можно, я спрошу, Аркадий Игоревич, почему вы так удивились, когда увидели меня внутри расщелины? И что это за камень большой такой черный прямоугольный с какими-то письменами серебристыми у вас там в нише лежит?

— Странный камень — это древний артефакт, который я изучаю вместе с коллегами. Да и не камень он, как выяснилось, а прибор какой-то неизвестный. Он и есть причина всего этого недоразумения со странным перемещением. А удивился я, увидев вас, потому, что те времена, когда у нас большевики с маузерами в деревянных кобурах ходили, остались в далеком прошлом. Да и война вот эта, Великая Отечественная, давно у нас закончилась. Немцев мы разгромили, взяли Берлин, и это было семьдесят пять лет назад, — объяснил профессор.

— Так вы что же, еще и из будущего к нам пришли, получается? — удивился партизанский командир.

— Получается так, что прямо сейчас в этом промежуточном мире встретились люди из прошлого и будущего одной страны, и даже, похоже, из одной местности. И там у нас в 2020-м Карелия. И тут у вас в 1941-м тоже Карелия. Вот только пока непонятно, что же находится посередине? — задумчиво проговорил Игнатов.

— То-то оснащение у ваших бойцов странное. Я сразу внимание обратил. Но, раз вы из будущего, то ничего удивительного нет, — пробормотал Васильев.

— Вы это, Станислав Николаевич, лучше своим не говорите пока, чтобы людей сразу не пугать. Это все, вообще-то, военная тайна, — предупредил Сомов, вклинившись в их разговор.

Пока главный партизан и главный ученый разговаривали, начальник полигона успел дать указания своим бойцам, чтобы быстро проверили пещеры, которые виднелись впереди на берегу, прежде, чем заселять туда беженцев. Сами беженцы осваивались на новом месте довольно охотно. Все они значительно повеселели, заметив, что вокруг тепло и солнечно. А ребятня сразу обратила внимание на огромных непуганых ворон, которые уже закружились в небе прямо над тушей исполинского медведя, лишенной Сомовым шкуры.

— Станислав Николаевич, а не могут ли ваши женщины разделать эту медвежью тушу? Все же мясо. Не пропадать же добру? Суп, например, из медвежатины можно на всех сварить, — обратился подполковник к партизанскому командиру.

— Товарищ Алексеева! Пойди сюда! — позвал Васильев.

Сразу на зов начальства подскочила какая-то бойкая темноволосая бабенка с миловидным лицом и нетолстая, но неухоженная и босая, в грязной длинной юбке и в серой шерстяной кофте, несущая на плече целый ворох садового инструмента: трое грабель, две лопаты и мотыгу.

Станислав Николаевич сказал ей:

— Тут, это. Медведя надо разделать и супом из медвежатины всех накормить. Справишься?

— Сейчас мигом наших девок организую! Все голодные ужасно, так что и косолапого съедят с удовольствием, — проговорила бойкая брюнетка.

— Вы только, пожалуйста, кости не повредите. Это очень редкий медведь. И его скелет для науки представляет большую ценность, — вставил профессор.

— Это наша колхозная активистка, Мария Ивановна Алексеева, передовая доярка, — представил женщину Васильев.

Она мило улыбнулась Сомову и Игнатову, а затем побежала звать других женщин. Вскоре над разделкой медвежьей туши уже работала под руководством передовой доярки ножами целая женская бригада, а рядом на берегу речки подростки складывали костры из хвороста, который сразу начали подносить дети, собирая валежник не только вдоль берега, а и забираясь на невысокие прибрежные скалы, поросшие лесом. Как только костры разгорелись, над ними на треногах подвесили большие котлы, наполнив их водой из речки. И дело пошло. Суп начал вариться.

Командир партизанского отряда, глядя на эту суету, улучил момент, когда Игнатов ушел к своему артефакту, и тихо сказал подполковнику:

— Мне с ребятами надо бы возвращаться. Наши все уже тут, а следы снаружи от входа необходимо замести. Иначе финские егеря быстро этот проход в расщелину обнаружат. Если хотите сохранить все в тайне, то нужно вернуться к дороге, чтобы тщательно замаскировать следы нашего отхода к речному берегу и спуска к расщелине. Можете и своих бойцов мне выделить для этого дела. Быстрее будет. Наведем там порядок и вернемся обратно, если вы так распорядитесь, товарищ Сомов.

Но, мое предложение вам такое. Снаружи на нашей стороне надо бы устроить постоянное наблюдение. Вроде разведывательного дозора. Чтобы не только знать ситуацию, но и оккупантам при случае насолить. Да еще есть у меня задумка отбить наших военнопленных, что находятся в лагере возле заброшенного карьера. Вот только эту операцию тщательно готовить надо. С наскока их освободить не выйдет. Охрана там сильная. Да и лагерь большой, на тысячу человек точно, а, может, и больше. Смотря сколько народу супостаты уже туда согнали. А там не только военнопленные, но и все те люди, согнанные из окрестных населенных пунктов, которых враги неблагонадежными посчитали. Охраны там предостаточно, но, я думаю, что с вашей помощью мы сумеем справиться.

— Сильная охрана, говорите? Это сколько человек и какое вооружение? — спросил Сомов.

— Точно пока не скажу. Для этого разведка и понадобится. Но, примерно знаю, что четыре вышки с пулеметами по периметру имеются, а непосредственно охраняют лагерь не меньше двух десятков финнов. И это помимо полицаев. Да еще и немецкие эсэсовцы рядом расположились из айнзацкоманды. У тех пара бронетранспортеров есть, — поведал Васильев.

— Ну, раз эсэсовцы и бронетранспортеры, то охрана, действительно, неслабая. И я согласен с вашим предложением все тщательно разведать. Можно было бы, конечно, задействовать ваш партизанский отряд. Да только должна тогда снаружи иметься у вас база подготовленная. А я так понял, что ваш колхоз разгромили начисто. Значит, опереться на местное население уже не получится. И как тогда собираетесь продолжать партизанить? — проговорил Сомов.

Партизанский командир рассказал:

— Когда я устроился на тихую должность лесника, мои друзья-соратники с которыми вместе служил, помогли поставить просторную и теплую избушку в глуши на озере с болотистыми берегами. Я обживался на островке, разбил огород. Росли у меня картошка, морковка, свекла, репа, лук, чеснок, огурцы и даже помидоры. Место там тихое, по дальнему периметру охраняемое водой и топью. Лишних людей нет, чужие не шастают. Мои соратники иногда приезжали туда просто отдохнуть, расслабиться и порыбачить с лодочки. Место спокойное, целительное и для души, и для тела.

Так получилось, что кроме нескольких моих бывших сослуживцев никто не знал об этом месте. Хозяйство разрасталось, забот прибавлялось, но мне пошло на пользу — только крепче стал. После службы самое то, чтобы форму не потерять. А тут и война началась. Так вызвали меня наши партийцы районные. Велели для партизанского отряда базу создавать. Ну, так я и приспособил свою новую избушку под это дело. Отвезли туда несколько мешков с продовольствием. Там же помогли мне общими усилиями сделать тайник для оружия, да и запас боеприпасов выделили. Так что есть у меня место о котором мало кто знает, и не так далеко оно находится. Несколько часов пешком по лесу идти от того водопада, который рядом с вашей непонятной расщелиной. И не думаю, что быстро к моей избушке вражеские егеря доберутся.

Сомов внимательно выслушал Васильева и проговорил:

— Ну, тогда даю вам разрешение выйти отсюда и создать небольшой отряд снаружи. Будете действовать на пространстве между вашей базой и нашей. Но, только, в таком случае, я вам не всех ваших военизированных колхозников с собой взять рекомендую, а только самых обученных. Всего несколько человек, потому что подобная диверсионно-разведывательная группа должна быть небольшой. Например, два-три ваших самых надежных человека и два-три моих. Вроде передового разведывательного дозора. Тогда и снабжать вас для меня будет проще, да и прятаться вам легче. А, когда разведаете все об этом лагере военнопленных и операцию подготовите, мы ударим прямо отсюда. Прикинем количество необходимого вооружения, подготовимся, да и выйдем из расщелины, чтобы напасть на врагов внезапно. Только очень осторожно действуйте. Себя не выдайте, да врагов не спугните. И, еще одно. Если окружат вас, то в плен не сдавайтесь. В крайнем случае, подрывайтесь гранатами вместе с врагами.

— А можно, я тогда вот этого вашего лейтенанта с собой возьму и пару его ребят? Я их уже в деле видел. Ну, а из своих прихвачу, пожалуй, Мишку Громова, и Данилу Колесникова, — сказал Васильев.

Подполковник задумался. Потом сказал:

— Тут дело такое, с нашей стороны время мирное, поэтому из своих я сам выберу добровольцев. Есть у нас такие бойцы, кто в подобном мероприятии, как охота на настоящих эсэсовцев, с удовольствием поучаствует. Вот только мне еще с ними переговорить предстоит об этом. У нас комплектуют армию давно уже по контрактному принципу. И к каждому нашему бойцу теперь особый подход нужен. Индивидуальный. Как только вопрос улажу, так и пришлю вашей группе усиление. А вы пока, Станислав Николаевич, отправляйтесь со своими ребятами к выходу следы заметать. Там и бойцы лейтенанта, которые вход охраняют, вам помогут.

Игнатов быстрыми шагами направился в сторону расщелины. И только профессиональная гордость не давала ему перейти на самый настоящий бег. Профессор не собирался ронять свой статус главного по науке на виду у начальника полигона и у партизанского командира. Тем не менее, он буквально влетел в нишу, где находился артефакт, наполовину вросший в скалу, и выпалил, обращаясь к коллегам:

— Там подполковник дал бойцам задание прибрежные пещеры осмотреть, откуда, предположительно, пещерный медведь пришел. И нам надо немедленно поспешить туда со всех ног, чтобы обследовать место жительства уникального зверя прежде, чем эти колхозницы и большевики там все затопчут и уничтожат.

— Ну, тогда предлагаю оставить здесь своего ассистента Диму. Он аспирант, как-никак. Так что за артефактом пока понаблюдает, — сказал Трифонов.

— Хорошо. Думаю, что вас и моего помощника вместе со мной хватит для первичного осмотра. Только пойдемте поскорее, — произнес Игнатов.

Оставив самого молодого сотрудника караулить артефакт, трое научных работников выскочили из расщелины обратно на берег реки и поспешили вперед вдоль него туда, где в нескольких сотнях метров впереди в скалах виднелись темные провалы пещер. В ту сторону уже двигался людской поток беженцев, но, поскольку все они что-нибудь несли на себе, то шли не быстро. И это еще оставляло шансы ученым найти что-нибудь интересное в пещерах до того, как вся эта масса колхозников заполонит их.

К счастью, бойцы, которые получили приказ подполковника обследовать пещеры первыми, сразу установили на берегу импровизированный кордон. Командовал ими старший лейтенант Александр Костюкевич, а его профессор хорошо знал лично. Этот спокойный уравновешенный парень, родившийся в Белоруссии, не отличался вредностью, а потому Игнатов быстро с ним договорился по поводу осмотра пещер до того, как туда позволят поселиться беженцам.

— Только следуйте, пожалуйста, за моими бойцами. Я не могу допустить, чтобы вы подверглись риску, — довольно доброжелательно проговорил старлей, пропустив за кордон ученых.

Беженцы же, которых за оцепление солдаты пока не пускали, расселись на камнях и отдыхали, положив поклажу рядом и ожидая, когда пещеры будут осмотрены на предмет опасностей. Колхозники давно привыкли к дисциплине и хорошо знали, что у советской власти не забалуешь. А потому лучше безропотно выполнять то, что требуется, чем бузить. Хотя и оставались еще недовольные колхозным строительством, но открыто никто не высказывал недовольство, особенно, после тридцать седьмого года. Хотя и были еще отдельные неблагонадежные элементы, вроде тех предателей из бывших зажиточных крестьян, сразу сделавшихся полицаями при оккупантах. Впрочем, все видели, как их расстреляли.

И теперь ни одного охотника возмущаться среди всего беглого колхозного люда не имелось. От финнов и немцев спаслись, и то ладно. Враги они, а здесь у селян снова советская власть будет, пусть и безбожная она, но своя, русская. А дальше, как Бог пошлет. Правда, взорвали большевики в их селе церковь, но старшее поколение все равно не отказалось от веры предков. И пусть молодежь, родившаяся после революции и впитавшая новомодный атеизм, смеялась над ними, называя недалекими, но пожилые все равно продолжали украдкой осенять себя крестным знамением и бормотать молитвы. И это помогало им воспринимать то непонятное место, где они оказались, как чудо, которое Господь явил им для спасения. На то он и Спаситель, чтобы спасать, ведь так? Вот и прислал им помощь в самый тяжелый момент, прорубив проход куда-то в другое место, где нет врагов. Ну, что ему стоит, Господу Богу, сделать какую-то там расщелину в скале, которая ведет в другой мир, где спокойно, тепло и солнечно? А, может даже, их сразу пустили в рай за все мучения? Так рассуждала, украдкой крестясь и читая шепотом «Отче наш», набожная пожилая женщина Авдотья Федоровна Еремина, дочка покойного священника, которого расстреляли красные еще в гражданскую. Впрочем, она давно смирилась и простила. Ведь, настоящие христиане должны уметь прощать ближних, даже если те не ведают, что творят.

— Эй, Авдотья, кончай молиться! Помоги лучше девкам суп из медвежатины готовить! Говорят, что ты рецепты старинные знаешь, — сказал ей колхозный бухгалтер Поликарп Нечаев, которого партизанский командир назначил командовать эвакуацией и размещением беженцев вместо себя.

В сущности, после разгрома колхоза «Красный посев» и расстрела оккупантами всех тех из его правления, кто не эвакуировался и не ушел партизанить, Поликарп остался главным по должности. Потому Авдотья не стала перечить бухгалтеру, а тяжело встала с валуна, нагретого солнцем, и побрела по камням обратно вдоль берега, оставив на месте небольшой мешок с пшеном, который ее обязали нести во время эвакуации сквозь расщелину.

Между тем, Васильев снова выбрался из расщелины обратно к водопаду, оказавшись сразу под осенним дождем. С ним пошли верные товарищи, а еще и бойцы химзащиты, выделенные подполковником. Надо было заметать следы, а то время шло. И оккупанты могли показаться каждую минуту. Вот только с ходу вряд ли проедут. Станислав Николаевич видел, как в обеих оконечностях узкого участка дороги лейтенант Кравченко выставил секреты с ручными пулеметами неизвестной конструкции, отличающимися объемными коробчатыми магазинами, да с не менее странными зелеными трубами, оборудованными рукоятками и чем-то напоминающими ружья орудийного калибра, из которых, как понял Васильев, можно легко подбивать танки. Так что, если враги сейчас полезут, то и огребут так, что мало не покажется.

Выйдя на дорогу, они нашли следы недавнего боя и постарались их спрятать. Места, где подлесок был изломан и вытоптан возле спуска к расщелине, завалили небольшими валунами и старым валежником. Пересадили даже несколько кустов, чтобы с дороги проход в ту сторону в глаза не бросался. Лопаты для этого прихватили. Трупы солдат и полицаев перетащили подальше в лес, Васильев лично обыскал убитых и забрал все их личные вещи: от документов, до зажигалок, расчесок, ножей, денег, губной гармошки, карандашей и сигарет. Потом все это сложили в узлы, сняв с убитых всю одежду и обувь. А затем павших врагов похоронили в братской могиле, закопали и сверху эту могилу забросали ветками. Своих же убитых, двоих женщин, случайно попавших под пули, и ту девочку, которую застрелил финский автоматчик, похоронили в другом месте отдельно. Теперь о состоявшемся бое напоминал только полностью выгоревший бронетранспортер. Но, его, конечно, замаскировать было трудно. Да и необходимости особой не имелось, потому что находился он уже на значительном отдалении от расщелины, за поворотом дороги, впереди метров на двести пятьдесят. А разбитый мотоцикл лежал еще дальше. Его тоже решили не трогать, только пулемет сняли.

Вернувшись к дороге, проверили еще раз видимое отсутствие следов. После чего Васильев дал команду половине своих людей возвращаться назад с трофеями, а сам, договорившись с лейтенантом Кравченко об условных сигналах на случай различных ситуаций и показав ему на своей карте примерное расположение партизанской базы, углубился в лес с несколькими товарищами. Кроме Миши Громова, взял он с собой не только Данилу Колесникова, коммуниста и бывшего сельского милиционера, со старшим сыном Петей, которому семнадцать исполнилось, но и своего второго номера пулеметного расчета Ваню Шульгина. Правда, тяжелый пулемет «Максим» они протащили через расщелину, да и оставили его с другой стороны.

Но, вооружились и без того неплохо трофейным оружием. Прихватили с немецкого мотоцикла пулемет МГ-34, который весил всего-то двенадцать килограммов, выглядел достаточно новым, да и имел весь полагающийся комплект, который нашли в коляске мотоцикла. В отличие от «Максима» с толстым кожухом ствола, куда заливалась вода, кожух ствола немецкого пулемета имел круглые вентиляционные отверстия для воздушного охлаждения. А главное, обнаружились в люльке целых три сменных ствола в специальном кофре. Ведь рекомендовалось менять их после каждых трехсот выстрелов. Короб механизма соединялся с кожухом ствола продольной осью на правой стороне и имел защелку слева, что позволяло заменять пулеметный ствол буквально за несколько секунд. А для того, чтобы схватить его, раскаленный после выстрелов, пулеметчику выдавалась специальная асбестовая рукавица. Она тоже имелась в комплекте, как и сошки. Взяли из мотоцикла и четыре запасных коробки с пулеметными лентами на сто пятьдесят патронов каждая.

Кроме того, Васильев забрал себе финский пистолет-пулемет «Суоми» с двумя запасными дисками по семь десятков патронов. Это оружие было тяжелым по весу, но считалось вполне надежным. Остальные партизаны прихватили трофейные карабины. И лишь Миша Громов оставил себе верную трехлинейку, сказав, что она подлиннее и потяжелее, но зато и более дальнобойная, чем немецкий карабин. Громов прошел с такой винтовкой всю гражданскую, отлично стрелял из нее и потому расставаться с любимым оружием не захотел.

Несли с собой и заплечные мешки с провизией. Когда достаточно далеко отошли от водопада, то организовали привал под разлапистыми елками, чтобы подкрепиться сухим пайком. Уже немного смеркалось, а дождь все моросил, то почти переставая, то поливая сильнее. Внезапно услышали, как треснула ветка, потом другая. Кто-то шел за ними по лесу. Приготовили оружие, залегли за кустами. Даже пулемет на сошках расставили возле большого трухлявого пня. Но, вскоре узнали трех женщин из колхоза, которые не захотели идти со всеми внутрь расщелины.

— Тебе чего, Ильинична, жить надоело? Зачем следишь за нами? — окликнул Васильев пожилую женщину, за которой через лес продирались две помоложе.

— Смилуйся, Стас! Со мной обе дочки. Не бросай нас одних в лесу, возьми с собой. С трудом вас догнали. Пригодимся мы тебе в партизанах. Кто вам готовить, стирать, да помогать будет? — запричитала старая.

— Ладно. Будь по-твоему. Сейчас на базу нашу вас отведем, но оттуда уже никуда не выпущу. Хозяйством заниматься будете за еду и кров. Если подходят вам такие условия, то пошли, — согласился Станислав Николаевич, узнав работниц со свинофермы Анфису и Нюру, а также их мать Евдокию Ильиничну Карпову.

Немного передохнули, и Громов неожиданно высказал мнение, что сделанная ими работа по сокрытию следов может оттянуть момент встречи с врагами на некоторое время, вот только они все равно найдут ту самую расщелину, если тщательно прочешут местность. Например, даже если не найдут сразу, то после первой неудачной проверки могут вызвать егерей-следопытов, и те обязательно найдут следы беглецов, ушедших в скалу. Ведь оккупанты вряд ли смирятся с исчезновением стольких людей в неизвестном направлении.

— А мы туда и не захотели идти, потому что побоялись лезть в эту трещину. Лучше здесь, в нашем лесу. Привычнее как-то. Хоть и война, да знакомое все вокруг. А там неизвестно что. Недоброе всегда сказывали про такие места. Леший путает людей такими трещинами в скалах, которые неизвестно куда завести могут, — сказала Ильинична, выслушав Громова. И добавила:

— Мне бабка моя еще о таких проходах в скалах рассказывала. И там точно лешие живут, да нечисть всякая. Вот как.

Командир отряда прервал ее:

— Отставить разговоры. Не знаю на счет лешего, а лес уши имеет, это точно. Дождь сейчас звуки приглушает нам на счастье, но, все равно, лучше молчите и тихо идите за мной. Больше привалов не будет. Надо успеть добраться до темноты.

Уже почти стемнело, когда бывший лесник довел их до места. Сквозь чащу они вышли к озеру с топкими берегами. Подходили к воде осторожно, по болотным кочкам. И только миновав болото, Васильев остановился на знакомой кочке, а потом, раздевшись, погрузился в холодную воду по грудь, проплыл немного и вывел из камышей, растущих вдоль берега, спрятанную там плоскодонную лодку. А из отдельного тайника в камышах, расположенного немного подальше, он достал весла.

Командир велел партизанам садиться в лодку и переправляться на остров. Вот только лодочка оказалась слишком маленькой, чтобы вместить их всех сразу. Потому переправились только за четыре захода. Сначала Васильев перевез на остров Мишу Громова и бабку Ильиничну, потом бабкиных дочек, затем Данилу Колесникова с сыном, а последним переправился сам Васильев вместе с Ваней Шульгиным и с трофейным пулеметом. Небольшой островок, поросший лесом, находился примерно посередине озера. И от суши его отделяла водная гладь шириной больше сотни метров. А лесная поросль, буйно разросшаяся вдоль островного берега, надежно скрывала избушку, стоящую в центре островка посреди небольшого огорода, от посторонних взглядов не только с озерного берега, но и с воды. И вся природа вокруг пока оставалась спокойной и непотревоженной.

Васильев после купания в холодной воде очень замерз, а потому сразу выпил водки, чтобы не простудиться, да начал топить баньку. Благо, сухих наколотых дров был загодя приготовлен целый сарай. В темноте уже не было опасности, что дым увидят враги. А потому затопили печку и в самой избушке. Скоро тепло начало согревать тело, да и водка помогала. Все пошли в баню. Бабы тоже. Никто из них особо не стеснялся. Знали, на что шли, когда пожелали прибиться к мужикам в лесу.

— Ну, раз сама напросилась, то и воспользоваться не грех, — сказал Данила Колесников и пошел заниматься банными процедурами вместе с Анфисой, которая ему давно уже приглянулась. И все сельские жители знали об этом его увлечении.

Колесникова не осуждали, потому что Лена, жена сельского милиционера, умерла несколько лет назад при последних родах. Да и ребенок их младшенький тогда тоже не выжил. Своего старшего сына Петю Данила теперь отправил в караул. А второму, который был на год младше, и вовсе запретил идти в этот поход, велел остаться в эвакуационном лагере при тетке Алене, своей родной сестре, мужа которой расстреляли оккупанты во время разгрома колхоза. Так что другие мужики отнеслись с пониманием к происходящему между Данилой и Анфисой.

Вот только ни Нюра, ни бабка Ильинична пока никому не приглянулись. У Громова в эвакуационном лагере осталась молодая жена Василиса с грудным малышом, которого назвали Виктором. Миша любил их и на других женщин не обращал внимания. А Ванька Шульгин был слишком молодым для подобных старух. Ведь, когда тебе семнадцать, все женщины за тридцать кажутся уже старыми. Сам же Васильев настолько устал за этот день, что, первым посетив баню, быстро забрался на печку от всех подальше. Успел лишь Громова начальником караула назначить.

Не до баб было партизанскому командиру. Засыпая, он думал о том, как долго их совсем уже маленький партизанский отряд сможет продержаться, и пришлет ли подполковник Сомов обещанную помощь. То, что сказал начальник секретного полигона про мирное время у них там в 2020-м году и про армию, комплектуемую по контрактному принципу, не выходило у Станислава Николаевича из головы. Неужели, они там уже коммунизм построили? Вот только слово «контракт» смущало.

Васильев досадовал на то, что не расспросил поподробнее этого подполковника о грядущем. А ведь столько спросить хотелось! Но, как же расспросить обо всем вот так, сразу, малознакомого человека? Да и субординацию никто не отменял. Сомов подполковник, а самого Васильева только майором аттестовали в конце тридцать пятого года, да так он в отставку потом и вышел. А звание подполковника уже после ввели, в тридцать девятом. Но, главное про будущее сказал ему все-таки этот профессор Игнатов, что немцев победят и Берлин возьмут. А, значит, все уже не зря, и можно поспать спокойно.

Бойцы бесстрашно прошли вперед, полазили с оружием наизготовку по пещерам, а затем доложили старшему лейтенанту Костюкевичу, что опасности нет. После чего Игнатов и его коллеги с энтузиазмом кинулись осматривать пещерный комплекс. Природные углубления в скалах не были очень глубокими и больше походили на довольно объемные гроты с широкими проемами между скальными столбами. Насчитали целый десяток похожих полостей, усыпанных разгрызенными костями.

Похоже, медведь квартировал тут давно и, судя по всему, спал он в самой дальней части пещерного комплекса в одной из больших ниш. Все тут пропахло этим медведем, а вдоль пещерных стен повсюду лежали отходы его жизнедеятельности. Кости его жертв не оставляли ученым сомнений, что артефакт переместил их, действительно, в плейстоцен. Догадка, высказанная доктором наук Трифоновым, получала все больше материальных подтверждений.

— Смотрите, это же череп самого настоящего пещерного льва! — воскликнул кандидат наук Виталий Покровский, тридцатипятилетний ассистент профессора Игнатова.

— А вот останки гигантского оленя мегалоцероса! — вторил ему Трифонов.

Сам профессор Игнатов восхищение коллег разделял и тоже внимательно рассматривал жилище медведя, застреленного Сомовым. Но, он сразу выделил находку иного рода. То был череп, очень похожий на человеческий. Игнатов осторожно поднял его и внимательно рассмотрел. Развитые надбровные дуги, характерная челюсть и более вытянутая форма не оставляли сомнений, что перед ним был череп неандертальца. Профессор сказал коллегам:

— Вы лучше вот на это взгляните. Наша новая территория населена не только животными. Доисторические люди тут тоже проживают.

— Значит и правильно, что Сомов пещерного медведя пристрелил. Знал уже этот мишка вкус человечины. И нами не побрезговал бы, — высказался Трифонов.

— Так это же неандертальцы мишке на зуб попались! И надеюсь, что мы их скоро сможем изучить вживую! Тут перед нами открываются уникальные возможности. Никто пока ни одного неандертальца в естественной среде не изучал, как и всю эту мегафауну. И такие открытия на нобелевскую премию потянут! — воскликнул Покровский, внимательно рассмотрев находку профессора.

— Разумеется. Но сначала неандертальца еще нужно поймать. Если медведь задрал одного из них или даже двух-трех за все время, то это еще не указывает на близость всего племени. Наоборот, если бы племя неандертальцев находилось поблизости, то этот медведь вряд ли мог дожить до сегодняшнего дня. Неандертальцы мамонтов уверенно заваливали, не то что медведей, — констатировал Игнатов.

А Трифонов высказал собственное мнение:

— В любом случае, все это подтверждает мое предположение о том, что данная территория находится во временном отрезке плейстоцена. Причем, если судить по найденному черепу неандертальца, то ранний доледниковый период плейстоцена сразу можно исключить. Останки неандертальцев датируются от полумиллиона лет до нашей эры. То есть, они расселялись уже после того, как первая волна оледенения завершилась. Гюнц уже прошел. А это значит, что мы попали в трансгляциал, в межлидниковье. Об этом говорит нам и рельеф местности. Вот только где точно мы находимся, между Гюнцем и Минделем, или между Минделем и Риссом, либо между Риссом и Валдайским оледенением, которое Пенк и Брюкнер сопоставляют с Вюрмским наступлением ледников, я сказать не берусь.

— Вот и не станем гадать, а просто запасемся телескопом, астрономической программой на компьютере, понаблюдаем за ночным небом и высчитаем время этого мира по положению созвездий, — сказал профессор.

Так они и решили: первое, что придется сделать для развертывания научной работы на новой территории, так это оборудовать небольшую обсерваторию где-нибудь на скалах.

Подполковнику тоже доложили, что пещеры проверены, опасностей не обнаружено, и беженцев можно в них размещать. Оцепление сняли. И колхозницы сразу потащили к пещерам общественное имущество. Им помогали дети и немногочисленные мужчины. Васильев взял с собой на партизанскую базу совсем мало бойцов еще и ради того, чтобы оставить хоть каких-то мужиков в помощь бабам. Ведь обустройство на новом необжитом месте требовало немало усилий, а большинство колхозных мужиков расстреляли враги.

Первым делом, конечно, начали с уборки пещер. Пещерный медведь очень навонял в них. И женщинам пришлось таскать с речки воду ведрами, чтобы смывать нечистоты. Тем не менее, пещеры эти пришлись очень кстати. Природные углубления можно было использовать под жилье без больших переделок. Пока бабы убирали и таскали инвентарь, бухгалтер Поликарп Нечаев прикидывал, как обустроить новое жилье наилучшим образом и давал указания, где и что следует разместить. Он планировал в дальнейшем выложить из камней внешние стены с окнами и дверями, а также внутренние перегородки. Тогда получится нечто вроде каменных бараков, встроенных прямо в скалы. Что-то подобное бухгалтер видел однажды, когда отдыхал в Крыму у родни и поднимался на гору в поселение караимов со странным названием Чутуф-Кале. Бухгалтеру мешал лишь профессор Игнатов, который заставлял собирать все кости в медвежьем логове, отмывать их и складывать отдельно, сразу прихватив себе для нужд науки одну из удобных ниш.

Убедившись, что все в порядке, и беженцы обживаются на новом месте успешно, Сомов дал необходимые указания старшему лейтенанту Костюкевичу, оставив его командовать на новом объекте вместо себя. Подполковник приказал протянуть сквозь арку на новую территорию проводную линию связи и электрический кабель. Еще он попросил шкуру, снятую с медведя, разложить и просолить как следует. Пообещал для этого дела прислать соль с одним из бойцов.

Дал распоряжения подполковник и лейтенанту Кравченко продолжать тщательно охранять скальную трещину, ведущую в сорок первый год. Но, не снаружи, а изнутри. После успешного завершения эвакуации колхозников снаружи охранять никакого резона не имелось. Да и в бой с финнами и немцами нужно было постараться пока не вступать без крайней необходимости. Также следовало принять все необходимые меры для маскировки входа в расщелину. Сделав распоряжения, начальник полигона ушел обратно через арку в скале. Сомову нужно было возвращаться, он уже и так провел слишком много времени на новой территории, а кто полигоном руководить будет?

Когда он вышел наверх из подземной лаборатории, разнесенной взрывом, над полигоном уже стояла ночь, хотя с другой стороны день все еще продолжался. Сомов прошел в сторону командного пункта мимо капониров. Дальше виднелось ограждение периметра, состоящее из бетонного забора, за которым находилось еще одно ограждение из металлической сетки с колючей проволокой и со спиралями Бруно поверху. Периметр освещали яркие фонари, играя тенями деревьев, раскачивающихся под холодным осенним ветром.

Заместителем начальника полигона числился майор Михаил Синельников, которому скоро подходило время идти в отставку. Выслужил он уже положенные календари. У подполковника с этим майором за долгие годы совместной службы отношения сложились доверительные и даже дружеские. Оба были старыми холостяками, которые жили только служебными интересами. И этот факт сближал их. Потому, желая снять стресс, начальник сразу вызвал к себе майора, запер кабинет, выставил бутылку коньяка, налил по стопочке себе и Синельникову, да рассказал все о том, что на самом деле произошло в подземной лаборатории. И про промежуточный мир рассказал, и про выход в сорок первый год сквозь расщелину, и про партизан с их командиром по фамилии Васильев, и про беженцев, и про финнов вместе с немцами. Не забыл упомянуть про перемещение артефакта и про огромного медведя. Выслушав странные новости, майор отхлебнул коньяк и проговорил:

— Это все очень серьезно, Коля. Война снаружи — это не шутки тебе. Но, как ты воевать собираешься? У нас же на полигоне ничего почти нет. Его же ликвидировать собираются. Только огнеметные системы старые списанные остались, одна ТОСочка на ходу и два БТРа. Ну, еще три «Урала» с тентами, да пара «Уазиков». Даже ни одного танка нету. Побеждать с таким парком техники у нас вряд ли получится. Да и солдат мало. Ну, что может сделать одна охранная рота против всей армии финнов и дивизий немцев, которые им помогают? К тому же, контрактники у нас все служивые, сам знаешь, срочников не держим давно уже. Ну, и кто из контрабасов непонятно за что погибать захочет? Война та давно закончилась у нас. А то, что она где-то в параллельном мире, оказывается, до сих пор продолжается, то разве это наша проблема?

— Ну, если Родина прикажет, то пойдут и контрактники воевать, как миленькие, — возразил Сомов.

Синельников высказал собственное мнение:

— Да кто прикажет, Коля? Место это нигде даже пока не числится. А мы тут сами себе предоставлены теперь. Ты вот не застал того, что тут было до твоего назначения. А я, между прочим, после училища здесь лямку тяну служебную все годы. Так вот, полигон расформировывают потихоньку уже много лет. На моих глазах все происходит. Я, когда служить начинал, здесь еще велись работы по созданию химического оружия, тестировались средства поражения и защиты, испытывались зажигательные смеси и огнеметные системы. А потом чем мы начали заниматься? Утилизацией химоружия? Утилизировали несколько лет. Остался только периметр вокруг капониров. А сами они пустые.

Дислоцировался когда-то здесь по штату полк РХБЗ. Потом сократили до батальона. А теперь и того меньше, даже если всех технических специалистов пересчитать. Кому мы тут теперь нужны и для чего? Испытываем какие-то единичные экземпляры, вроде новой танкетки для разминирования. Даже вот эту лабораторию секретную под скалой отдали какой-то частной организации, аффилированной с Академией Наук. С тех пор этот амбициозный профессор Игнатов делает здесь все, что хочет. А нам только и шлют задания готовить к списанию то одно, то другое из оборудования и техники, чтобы потом генерал куда-то продал, да деньги поделил с кем надо. Беспредел, да и только. А ты вдруг приходишь и рассказываешь мне, что снова где-то там за аркой, созданной взрывом, обнаружилась прошедшая война с финнами и немцами. Даже не знаю, как реагировать на такой инцидент. Разве мы что-нибудь можем сделать? Не лучше ли эту арку в скале взорвать от греха подальше к чертовой матери? Будто и не было ничего.

— Мало что сделать можем. Ты прав, Миша. Но, вот попробовать спасать людей от врагов мы способны. Там же наши люди русские, — проговорил подполковник.

— И куда же их тащить? Прямо сюда, что ли? Как оформлять такое будем, Коля? Да и чем их кормить, беженцев этих? — спросил майор.

— Ну, так зачем же сюда их тащить, Миша? У нас же теперь целый промежуточный мир появился между нашим годом и сорок первым. Да там, похоже, и людей нет пока, зато зверья полно непуганого. Звери все здоровенные, упитанные. Один медведь, которого пристрелил сегодня, как наших два косолапых размером. А вороны больше в полтора раза. Остального зверья пока еще не видел, но подозреваю, что такое же крупное. Так что есть, чем кормиться людям. Вот туда в промежуточный мир пусть беженцы и расселяются. Пусть там колхозы свои создают, пусть коммунизм начинают на пустом месте заново строить. Без внешних врагов, так сказать. А мы помогать будем им, чем сможем, — поведал подполковник свой план.

— Так, слухи же пойдут! Да и происшествие в лаборатории надо оформлять, как положено. Как такое скрыть? — возразил майор.

— Из другого мира слухи? Это вряд ли. Тут у нас объект секретный. Все подписку давали о неразглашении. А начальники я и ты. Да и лаборатория эта, сам знаешь, считается по документам давно закрытой и ликвидированной, переданной на баланс Академии Наук, а через нее и вовсе аффилированной с ней какой-то исследовательской конторе. И то, что ее приказом сверху отдали в распоряжение профессору Игнатову, так это уже дело самого Игнатова. Он же ее дооборудовал за свой счет, чтобы тут свои научные исследования производить. Так что гибель его оборудования в результате его же эксперимента — это его издержки. Не наши. Нашего там ничего не имелось, а все, что стояло там из оборудования с прежних времен, давно списано.

Я, кстати, поговорил с Игнатовым. Он сказал, что будет действовать заодно с нами и уладит все самостоятельно со взрывом в лаборатории. Да этот профессор больше нашего в освоении этого нового пространства заинтересован. Это же какой ему научный интерес подвернулся! Говорит, что эпоха в новом месте доисторическая. Причем, там чуть ли не миллион лет до нашей эры. Ну, точно даже он пока сказать не может, пока тщательно не исследует. Всю жизнь можно этот новый неведомый мир изучать. Ребята старлея Костюкевича беспилотник запускали, так пространство огромное. Вот пусть и изучает. Так что этот Игнатов не предаст, — сказал Сомов.

— Ну, будем надеяться. А то не каждый день шанс выпадает из майора, которому скоро на пенсию, сразу стать правителем целого нового мира, — пошутил Синельников, отхлебнув еще коньяка.

— Заместителем правителя, ты хотел сказать. Начальник тут все-таки я. Не забывайся, — поддержал шутливый тон сослуживца подполковник.

— Ну, заместителем царя батюшки тоже стать неплохо. Имя то у тебя государево, Николай Павлович. Звучит хорошо, — усмехнулся майор.

— Вот кем не собираюсь быть, так это царем, — сказал Сомов.

— А кем хочешь назваться, президентом, что ли? — удивился Синельников.

Подполковник вновь поднес к губам стопку и проговорил:

— Нет, президентом тоже не хочу. Не поймут те люди, которыми мир населять собираемся. Им больше понятна будет должность коменданта. Комендант нового мира. Как тебе?

— Это вроде военного диктатора? — спросил майор.

— Ну, что-то вроде того. Знаешь, я, когда маленьким был, всегда восхищался Фиделем Кастро. Книжки про него читал. И про Че Гевару еще. И сам я бредил сделаться таким же, когда вырасту, как Эрнесто Че Гевара или как команданте Кубы. Да только не сбылась моя детская мечта тогда. Ведь Советский Союз взял, да и развалился, когда я еще школьником был. А сейчас вдруг появились условия, чтобы та моя мечта сбываться начала, — поведал подполковник.

— Так ты что же, всерьез намереваешься такую жизнь в новом мире построить, как на Кубе? — спросил Синельников.

— Ну, почему как на Кубе обязательно? Ведь мы же с тобой в России родились. Вот и будем строить Новую Россию, только справедливую. Ну, конечно, на основе советских людей строить придется. Потому что все эти беженцы от той старой войны они и есть те самые советские люди. Других, чтобы новый мир заселять, нам взять неоткуда, — сказал Сомов.

— Почему же неоткуда? Можно же отсюда набирать. Наших современников. Типа туристов. Нам еще и деньги хорошие платить будут за разрешение на переход в другой мир. Устроим эксклюзивные туры. Обогатимся. Или вот еще. Найдем, например, там золото и переправлять сюда станем, — предложил майор.

— Ага, бизнесмен хренов, а потом начальство быстро прознает, да прижмет нас к ногтю и само такую кормушку зацапает. А нас подставят и крайними сделают, что сразу это самое начальство не оповестили, а еще все косяки на нас и повесят, будь уверен. Да и наших нынешних соотечественников только пусти в новый мир, так испоганят же все! Коммерцию разведут, да эффективных менеджеров назначат, которые все распилят и распродадут. Этого мира им мало, так еще и другой подавай? Нет уж. Пусть лучше заповедник советских людей у нас там будет на новой территории. Будем постепенно социальный эксперимент проводить. А там посмотрим, — решил Сомов, допив коньяк.

Пока одни колхозницы с несколькими мужиками, временно освобожденными Васильевым от службы в партизанском отряде, расчищали пещеры от следов жизнедеятельности медведя, другие колхозницы варили из этого самого медведя суп. Медвежий суп в Карелии умели готовить издревле. Карельская тайга веками была настоящей кормилицей для коренных жителей, и те семьи, в которых кто-нибудь промышлял охотой, передавали из поколения в поколение древние рецепты. Потому и умели в карельских землях готовить даже медведей. А приготовить дичь, добытую хозяином дома на охоте, считалось за честь для хорошей карельской хозяйки, для настоящей хранительницы семейного очага.

В стародавние времена в Карелии существовало поверье, что медвежье мясо особое, и, хоть не всем людям оно нравится на вкус, но зато дает силу и храбрость, как у медведя. А поскольку многие женщины из колхоза «Красный посев», были коренными жительницами во многих поколениях, то справились с задачей разделки огромного медведя и приготовления из него вкусного наваристого супа без особого труда. В первые голодные годы коллективизации, косолапых им приходилось готовить не однажды. Да и в менее тяжелые времена семьи карельских колхозников дополняли свой скромный рацион тем, что удавалось добыть в лесу.

И на этот раз приготовление медведя в пищу ни у кого удивления не вызвало. Удивлялись лишь слишком крупным размерам топтыгина. Зато из мяса такого большого медведя не только суп сварили, но сделали еще и солонину, да и тушеную медвежатину приготовили. К счастью, в мешках, спасенных от оккупантов, обнаружились все необходимые специи. Нашлись в тех мешках и овощи. Так что кушанье получилось весьма недурственное. Хватило, чтобы накормить всех колхозников. Вот только ели без хлеба, потому что хлеба как раз у них не имелось.

Бухгалтер Поликарп Нечаев обратился с просьбой начать ведение учета к подполковнику Сомову. Успел еще до того, как тот ушел по своим делам, поднявшись в пещеру над рекой по металлической раздвижной лестнице, установленной бойцами и охраняемой постоянным караулом, не разрешающим допуск посторонних лиц в эту дыру. Объясняли, что секретная она, дыра эта, и ведет в засекреченную часть полигона, куда гражданским входить не положено. Вскоре оттуда Поликарпу бойцы принесли по поручению начальника полигона несколько новеньких незаполненных журналов и странную ручку из синей пластмассы, которая писала, вроде бы, чернилами, но очень тоненько и без всяких клякс.

Полезная вещица Нечаеву сразу очень понравилась. Раньше он подобной авторучки никогда не видел. Журналы тоже его порадовали качественной бумагой. И он тут же начал вести учет, быстренько переписав всех, кому удалось вырваться из лап оккупантов, да прибавил мужиков, отпущенных Васильевым из партизанского отряда. Получилось триста семнадцать человек. Довольно большой коллектив. И всем нужен хлеб. Причем, не одноразово, а регулярно. Даже если установить выдачу ниже самого минимума, по одной буханке в день на десять человек, то все равно надо не менее тридцати двух буханок ежедневно. Про все остальное из необходимого Нечаев пока даже не заикался. Решить бы, для начала, вопрос с хлебом. Или голод у них тут на полигоне? Не от хорошей жизни, похоже, медвежатину беженцам есть приказали.

Вот и озадачил Нечаев старшего лейтенанта вопросами кому заявку на снабжение писать? На имя начальника полигона Сомова? Или есть тут кто-то другой, отдельно ответственный за снабжение? Колхозный бухгалтер даже не сомневался, что, раз привели их на территорию какого-то секретного полигона, то руководство этого военного объекта просто обязано поставить всех беженцев на довольствие. Во всяком случае, он надеялся, что хлеб, хотя бы, будут им выдавать. Ну, не собираются же местные военные власти морить людей голодом?

Будучи очень хозяйственным от природы, Нечаев думал, прежде всего, о самых простых бытовых вопросах. Вот, например, как сделать выгребные ямы в скалистом грунте, да еще если и река рядом? Даже если и продолбить камень, то все равно зальет эти ямы в половодье. Близость пещер к реке одновременно и радовала, и огорчала. Кстати, если есть река, то и рыба должна быть. Эта простая мысль давала надежду на рыбный промысел. И Нечаев подошел к старику Игнату Прохорову, который слыл на селе первейшим рыболовом. Он уцелел от расстрела, потому что заставили его оккупанты править одной из подвод.

— Ты вот что, Игнатий, попробуй-ка в здешней речке рыбку половить, — обратился бухгалтер с просьбой к Прохорову.

— Это можно попробовать. Я порыбачить всегда готов. Вот только скажи мне, Поликарп, где это мы? Что за место такое незнакомое? И почему проход сюда под скалой, а никакого подземелья нету? — засыпал Нечаева вопросами пожилой рыболов. И бухгалтер вынужден был что-то ответить:

— Если честно, то и сам я точно не знаю пока, где мы оказались. Но, живы и не в плену, как видишь. А это сейчас самое главное. Будем внимательно присматриваться к местности, а выводы после сделаем. Вот, например, посмотрим, что за рыбешку ты поймаешь.

— Да я мигом. Моток лески и крючки я тайком прихватил, только палка подлиннее нужна, чтобы удочку смастерить. Сейчас пацанов попрошу, чтобы нашли мне что-нибудь подходящее, — сказал Прохоров, обрадовавшись, что просят его колхозные власти любимым делом заняться.

Отправив деда на рыбалку, Нечаев завел отдельный журнал, куда начал записывать все остатки припасов и колхозного инвентаря. Разобравшись с этим вопросом, он решил, что хорошо бы организовать выпас для колхозных лошадей, которых осталось целых семь штук. Так что кое-какая скотина пока имелась. На крайний случай, если никакого продовольствия добыть не удастся, то можно будет пустить под нож и их. Но, лучше бы обойтись без этого, а найти хорошее пастбище, чтобы лошади отъедались. Ведь потом и пахать на них можно будет. Трактора никакого теперь нету у колхоза. Да и вся механизация крестьянского труда, которую с такими усилиями наладили за последние годы, пропала полностью из-за проклятой войны. Остались только конный однолемешный плуг и конные бороны. И как же теперь на новом месте полноценно работать?

А работать надо. Кто не работает, тот и не ест. Так гласила народная мудрость, которую любили часто повторять большевики на собраниях. Сам же Нечаев в партии не состоял. Ему даже никогда не предлагали в нее вступать, потому что все на селе помнили, что старший его брат Еремей погиб, сражаясь за белых в гражданскую. Потому Поликарп видел себя простым сельским финансистом, и не более того. Он радовался, что хоть самого не посадили, как пособника белых, знал свое место и в начальники никогда не лез, а тут внезапно пришлось взять на себя командование всеми остатками колхозного хозяйства.

Вот только идею колхоза в том виде, как ее понимали большевики, Поликарп никогда особо не одобрял, хотя открыто и не возражал против нее. В душе Нечаев оставался привержен идее традиционной русской земледельческой общины. Впрочем, никакого особенного противоречия в двух этих различных идеях он для себя не видел, а просто считал, что нужно брать за основу лучшее и оттуда, и отсюда. Нечаев почему-то сам для себя решил, что им для колхоза теперь просто обязаны выделить новый земельный участок, взамен утраченного из-за войны. Поликарпа занимал вопрос, что же точно имел в виду подполковник Сомов, когда сказал ему, проходя мимо:

— Теперь ваш колхоз будет прямо здесь. Так что обживайтесь.

Но, никакого официального распоряжения начальник полигона пока не выдал. Да и как же на землях полигона обживаться прикажете? А вдруг там мины где-нибудь установлены? Или еще какие-нибудь сюрпризы есть опасные? Карты никакой тоже не имелось пока. Надо для начала хотя бы разведку ближайшей местности произвести. Где тут поля распахивать? А где пастбище организовывать? Все вопросы пока оставались без ответов.

Старший лейтенант, которого подполковник оставил за главного, ни на один вопрос Нечаева толком ответить не смог. Говорил уклончиво, мол, все вопросы к Сомову, он разберется. А куда этот Сомов ушел и когда снова появится, выбравшись из своей секретной дыры в скале, старлей не знал. Единственное, в чем он действительно помог, так это отправил со своими бойцами в дыру всех пленных, что сняло с Нечаева хоть какую-то часть ответственности. А то что с немцами и финнами делать, где их содержать и чем их кормить, было совсем уже непонятно.

Не получив от старлея ответов, Поликарп решился пока самостоятельно отправить на разведку тех мужиков, которые состояли в партизанском отряде. У них имелось с собой и оружие. Да и охотниками все слыли хорошими. Вот Нечаев и подозвал троих мужиков среднего возраста, Василия Егорова, Сергея Терентьева, да Григория Шандыбина, попросив их сходить разведать окрестности, а то пока и не посмотрели тут толком ничего, кроме полосы вдоль реки длинной в несколько сотен метров. Собрались все трое быстро. И первая разведка уже хотела отправиться, когда их приготовления заметил вездесущий старлей. Впрочем, возражать он не стал, а лишь дал для усиления двух своих бойцов, представив их, как сержанта Романа Ануфриева и ефрейтора Леонида Зимина. Тут намечающейся экспедицией заинтересовались и ученые. Подошел даже сам профессор Игнатов, чтобы переговорить с колхозным бухгалтером с глазу на глаз. А еще он выделил для участия в экспедиции своего помощника.

Дима Матвеев, молодой аспирант двадцати семи лет, остался наблюдать за артефактом. Он стоял и смотрел, как бойцы входят один за другим внутрь и готовятся к защите скального прохода, устанавливая пулемет и позицию гранатометчика недалеко от выхода из расщелины перед самой границей странного тумана, который никак не желал рассеиваться. Потом Диме надоело стоять. И он уселся в нише прямо на артефакт. «Если немцы попрут, то один пулемет и один гранатометчик их едва ли задержат надолго», — думал Дима в этот момент. Ситуация казалась ему не просто необычной, но и совсем небезопасной.

Посидев немного, Матвеев почувствовал, что камень теплеет. Или показалось? Но, тут начал рассеиваться и тот самый туман, который до этого заполнял выход из расщелины в иное пространство и время. А когда окончательно туманное облако рассеялось, за ним оказалась сплошная скала. Расщелина в этом месте будто бы сошлась. Причем, совершенно бесшумно и безо всяких внешних эффектов. Камень, как бы, зарастил трещину. Словно и не было никогда в этом месте того прохода в сорок первый год. Аспирант вскочил и принялся фотографировать на свой смартфон глухую каменную стену, образовавшуюся на месте расщелины.

Он спросил у лейтенанта, все ли его бойцы успели вернуться внутрь. Но, ничего страшного не случилось. С той стороны ни одного солдата с полигона не осталось. Правда, остались где-то снаружи те самые храбрые партизаны, которые ушли вместе со своим командиром. Но, Матвеева успокаивало то, что они местные жители. А значит, есть шанс, что не пропадут. И все же было досадно, что проход сквозь время так внезапно закрылся.

В замешательстве Дима снова уселся на артефакт. И внезапно услышал голос в своей голове: «Не стоит волноваться. Открою опять, когда пожелаешь, или когда будет необходимость. Но враги внутрь не пройдут». И голос принадлежал словно бы маленькой девочке. Дима подумал, что от всех этих непонятных происшествий, свалившихся на него в этот день, начинает сходить с ума. Ну, а как еще объяснить, если ни с того и ни с сего в голове начинает говорить какая-то маленькая девочка?

— Это кто говорит? — спросил Матвеев.

Матвеев положил руку на плиту артефакта, и внезапно почувствовал отклик. От камня исходила и радость, и нежность, как от живого существа, которое радовалось тому что получило возможность общения.

— Я живу в этой капсуле, которую ты называешь артефактом. Я спала, но теперь проснулась. И я умею управлять структурой камня, — снова сказала маленькая девочка в голове у Димы.

— Ну, если так, то хорошо бы установить снаружи какую-нибудь маскировку, например, сделать завал, но так, чтобы ничего не упало во внутрь, да так, чтобы видеть и знать изнутри, что происходит снаружи. И чтобы снаружи никто не отличил это место от других обычных скал, и, главное, чтобы мы могли, когда будет нужно, выбраться отсюда в сорок первый год, а потом войти внутрь обратно, когда будет нужно.

— Сделаю, как просишь, — сказал голос и замолк.

«Может, я сам себе придумал весь этот разговор?» — подумал Дима. Да и камень артефакта, вроде бы, не показывал повышенную температуру, как Матвееву показалось. Тут его отвлекли. Прибежала какая-то босоногая крестьянская девчонка в грязном и порванном платье. Она позвала на обед.

Пещерный зал, где беженцы решили сделать общественную столовую, уже был полностью вычищен от мусора. Солнце постепенно клонилось к закату. Было тепло и комфортно. Рядом с Димой на камнях сидели люди, которых Матвеев почему-то ощущал неожиданно для себя, как родных. Все были к нему настроены очень доброжелательно. Вот только обедать супом из медвежатины он не стал. Избалованным жителем мегаполиса был Дима, и к таким странным таежным кушаньям совсем не привык. Читал он об особенностях мяса медведей, что через медвежье мясо можно заразиться всякой дрянью, если термическая обработка недостаточная. Да и запах кушанья ему не понравился, хотя все беженцы ели варево из мисок с большим аппетитом. Потому, отдав свою миску какому-то голодному подростку, которому захотелось добавки, Матвеев просто наблюдал за этими странными людьми из прошлого.

С обращением к собравшимся выступил какой-то сухонький мужичок средних лет в стареньком пиджаке и с лысиной на голове:

— Товарищи колхозники! Хочу вас поздравить с переселением в новый мир. Да. Не смотрите на меня такими удивленными глазами. Это другой мир. Так мне сказал сам профессор Игнатов. И нам здесь придется прожить какое-то время. А если захотим, то жить можем на этом месте хоть всю жизнь. Земли здесь много. Всем хватит. Только надо изучить это место как следует. Нужно узнать местный животный и растительный мир. Узнать какие здесь времена года. Мы даже не знаем пока сколько дней в году в этом мире. Узнать нет ли других людей здесь, а если есть, то каков уровень их развития. Судя по нетронутой природе, в этом месте рядом с нами других людей нет. Мы выслали небольшую экспедицию, чтобы разведать пока хотя бы ближайшие окрестности. Будем обживаться. Конечно, когда уйдут немцы, то мы сможем вернуться назад в наши края. Но, повторяю, это случится не раньше, чем немцев прогонят, а для этого нужно время, даже годы, как сказал мне товарищ Игнатов. А еще он сказал, что Красная Армия обязательно победит немцев и финнов, но не быстро.

Поэтому пока нам надо отстроить хозяйство здесь. Распашем землю. Будем сеять пшеницу, рожь, ячмень. Будем сажать картошку, и прочие корнеплоды. Семена у нас, к счастью, есть в мешках. Будем осваивать рыбалку и охоту. У нас есть и кобылы, и жеребец. А для них есть вокруг трава и чистая вода. У нас есть под боком отличный лес. У нас теплое время года. Есть у нас и пилы, и топоры, и другие плотницкие и столярные инструменты. Значит, топливом мы будем обеспечены. У нас есть запас одежды и одеял. И у нас есть эти замечательные пещеры, где мы сможем пока временно укрыться до тех пор, пока не выстроим для каждой семьи настоящие избы. Профессор Игнатов пообещал помочь нам с обустройством на новом месте и даже провести электричество. Мы построим лесопилку, добудем в лесу бревна, чтобы разделать их на доски. Из досок сделаем кровати, столы, полки, табуретки и даже шкафы. Мы наладим здесь жизнь удобную для нас! Все в наших руках, товарищи!

Сначала экспедиция направилась дальше вдоль берега реки против ее течения. Они оставили позади пещеры, в которых успешно обустраивались колхозники, и пошли по каменистому берегу. Слева от них тянулись невысокие скалы, по виду ничем не отличающиеся от скал родной Карелии. А справа бежала речная вода. Течение ее не казалось слишком быстрым, но оно и не было слишком медленным. Причем, речное русло перед излучиной расширялось метров до пятидесяти. Изгиб береговой линии указывал на то, что река дальше образовывала излучину, в середине которой имелся обширный полуостров.

— Надо бы первым делом исследовать этот меандр, — произнес совсем не старый еще ученый, которого назначил в экспедицию в качестве научного руководителя профессор Игнатов, представив сельским охотникам, как своего ассистента и кандидата геолого-минералогических наук Виталия Покровского.

— А что это за меандр такой? Мы люди простые. Таких мудреных слов не ведаем, — сказал ему охотник Григорий Шандыбин.

Виталий объяснил:

— Так, это я про излучину речную говорю. По-научному меандром называют. Надо бы сначала нам исследовать этот природный объект, хотя бы потому, что место удобное, на возвышении, а если населенный пункт организовывать соберетесь, то и обороняться будет удобно, потому что речная вода с трех сторон. Вот только предстоит узнать, какой ширины перешеек. Если достаточно узкий, то можно или стену построить, или рвом перекопать.

Перед тем, как отправиться в этот поход по незнакомой местности, Виталий попросил у старшего лейтенанта показать снимки, сделанные с беспилотника. Потому Покровский так уверенно говорил о меандре, определив его по одному только речному изгибу. Другого такого изгиба в этом направлении и на этом расстоянии от пещер просто не имелось. Покровский шел впереди, облаченный в новенький синий комбинезон, штанины которого были заправлены в высокие ботинки-берцы. У Виталия ничего с собой не было, кроме полиэтиленового пакета и собственного смартфона. К счастью, когда начинали эксперимент с артефактом, профессор Игнатов заставил всех участников оставить мобильные телефоны за пределами лаборатории в раздевалке. И это решение потом сослужило им очень хорошую службу.

Когда произошел неконтролируемый выброс энергии, и исследователей артефакта в полном составе закинуло непонятным образом голышом на берег реки, ни один смартфон не пострадал. А попросить бойцов сбегать в раздевалку и принести гаджеты ученым ничего не помешало. И теперь Виталий с большим удовольствием фотографировал все необычное, что попадалось на пути в неизведанном мире. А еще он пытался собирать образцы минералов, используя в качестве тары для их временного хранения тот пакет из полиэтилена, в котором ему со склада принесли новенький комплект одежды. Впрочем, поскольку собирал он пока только маленькие камушки, объема и прочности пакета должно было хватить.

— А что это за такой прозрачный мешок у вас, товарищ ученый? Да и фотоаппарата эдакого плоского с цветным стеклом я отродясь не видывал. Какая интересная вещица! — пробормотал Василий Егоров.

— Не положено, Вася, о таких вещах спрашивать. Это же, наверное, закрытые разработки. Не забывай, что полигон тут очень секретный, — осадил любопытного односельчанина Сергей Терентьев, который числился в колхозном партактиве.

— Да, разумеется, — сразу же подхватил эту мысль Покровский, который совсем не собирался прямо сейчас объяснять колхозникам из сорок первого года, что представляет собой мир двадцать первого века. Да и профессор Игнатов предупредил его, отправляя в экспедицию, чтобы постарался не болтать лишнего.

Между тем, любопытный Василий, который воевал в империалистическую в роте пластунов, а потом в гражданскую заделался красным стрелком, внимательно рассматривал снаряжение обоих бойцов, которых отправил вместе с ними старший лейтенант. Эти двое были одеты в необычную камуфляжную форму. Их куртки и штаны вместе с такими же высокими ботинками на шнуровке, как и у ученого, совсем не походили на привычное облачение бойцов Красной Армии. Никаких тебе галифе, гимнастерок и сапог. Да и нашивки у обоих парней отличались странностью. На них имелись непонятные знаки и было написано: «Войска РХБЗ, вооруженные силы России». И даже никаких красных звездочек не пришито нигде. Виднелась только зеленая звездочка на кокарде странного головного убора, подозрительно напоминающего кепку-фрицевку, только тоже в камуфляжной расцветке. И ничего про Советский Союз не сказано. Мало того, еще и на плечах у этих непонятных бойцов имелись самые настоящие погоны, только тоже зеленые. А уж оружие и вовсе какое-то неизвестное им выдали, автоматы какой-то необычной конструкции с кривыми магазинами. Василий все-таки не выдержал и спросил сержанта:

— А что это у вас Россия написано на шевроне, а не СССР? И почему на нашивке значатся вооруженные силы России? Или вы какого-то республиканского подчинения? Тогда почему не РСФСР там написано?

— Так, мы же в России. Карелия по-вашему где? — сказал высокий парень по имени Роман.

— В Советском Союзе, — проговорил Егоров.

— Да нет же! Карелия в России находится, — сказал сержант.

— Так, Россия же входит в состав СССР! — настаивал Вася.

На помощь сержанту быстро пришел Покровский, сказав:

— Давайте не будем спорить хотя бы из-за географии нашей Родины. Думаю, тот факт, что Карелия находится именно в России, а ни где-нибудь в Грузии или в Казахстане, устраивает всех?

Но, въедливый Егоров продолжал гнуть свою линию:

— А почему красных звездочек на форме у этих бойцов не видно? Да и погончики у них какие-то непонятные вместо петлиц, прямо как у беляков!

— Ну, что ты пристал к ребятам, Василий? Сказали же тебе, что полигон секретный. Да и форма у бойцов, значит, тоже секретная, экспериментальная. Для маскировки. Неужели непонятно? — вмешался партийный активист Терентьев.

— Да. Это на нас полевая форма нового образца, — подтвердил сержант, не соврав.

Вроде бы Василий Егоров немного успокоился, но все равно продолжал посматривать на сержанта косо и с подозрением. Сержанту-контрактнику Роману Ануфриеву, в сущности, было наплевать на то, что думает о нем немолодой человек из прошлого века в залатанном пиджачке и с ружьишком за спиной. Просто Роме не хотелось попусту спорить с этим мужиком из-за всякой ерунды. Ануфриев и без того уже крепко поспорил со старшим лейтенантом Сашей Костюкевичем, чтобы выпросить для себя и для ефрейтора Зимина возможность пойти в экспедицию, сняв костюмы химзащиты.

На новой территории, куда они попали через взорванную лабораторию под скалой, было жарко, стояло настоящее лето, яркое солнце висело в ясном небе, а старлей все тянул с разрешением бойцам снять тяжелое и совершенно лишнее облачение. Правила службы, видите ли, требовали. Да положить на них! Радиации, которой поначалу так опасался старлей на новой территории, почти не имелось. Замеры в скалах показали значения лишь совсем чуть-чуть выше нормы. Ну, подумаешь, слегка фонит от гранита. Так и в Питере тоже фонит этот камень немного. И ничего страшного, отделывают им здания. Ну, неужели непонятно, что раз жирные вороны летают и огромные медведи гуляют, то и для человека опасностей в здешней окружающей среде нет? Да и людей возле реки полно, как оказалось. И ни на одном гражданском никаких защитных средств не надето. А многие из них и вовсе босиком ходят прямо по камням.

Впрочем, в результате спора с настойчивым сержантом старлей все-таки сдался и разрешил им с ефрейтором перед выходом экспедиции переодеться в более легкую снарягу. Еще старлей предупредил, что местные начнут задавать много вопросов, и что лучше в разговоры с ними не вступать. Вот только Костюкевич сразу не объяснил, что здесь, оказывается, проживают люди из СССР времен начала войны с немцами. Да и вообще, странное оказалось место.

Когда ему и ефрейтору приказали прибыть в распоряжение старшего лейтенанта Костюкевича, Роман сразу обратил внимание на разницу во времени с разных сторон от арки в скале, пробитой взрывом. Да и разница температур была существенной. А тут еще и каких-то пленных немцев, словно прямо из исторического кино, провели мимо них под дулами автоматов ребята из взвода лейтенанта Кравченко. И стало понятно, что неудачный эксперимент вызвал не только взрыв в лаборатории, а и прорубил само время. Такое происходило до сих пор только в книжках про попаданцев. А тут уже, получается, что и отечественная наука до такого дошла. Так что Ануфриеву хватало впечатлений в этот день, чтобы не переставать удивляться.

Они прошли уже больше километра вдоль реки, когда Покровский первым обнаружил узкий распадок в скалах, который давал возможность забраться наверх по трещинам. И они начали неспешный подъем. На крутых скальных боках не росло ни травинки, но поверху зеленел кустарник подлеска, а дальше от края обрыва стояли деревья смешанного леса. Скалы не отличались какой-то запредельной высотой. Но и те двенадцать-тринадцать метров, которые отделяли их подножия от вершин, преодолеть оказалось совсем нелегко. Ведь никакого альпинистского снаряжения у них не имелось.

Кое-как забрались на гребень береговой возвышенности. Выяснилось, что скалы сверху покрывал довольно приличный слой почвы. Экспедицию сразу встретил густой колючий кустарник. Сходу наткнулись на заросли дикой ежевики с шипами, через которые пришлось продираться осторожно, чтобы не расцарапать лица. Преодолев кусты, вышли прямо на бурелом, громоздившийся посередине поляны, заросшей кустарниками. Еще какое-то время потратили на то, чтобы перелезать через толстые подгнившие древесные стволы, покрытые мхом, или обходить их. Покровский сразу обратил внимание, что поваленные деревья совсем не характерные для Карелии двадцать первого века. Стволы принадлежали самым настоящим дубам. Похоже, несколько лет назад ураган повалил на этом месте целую дубовую рощу. Старые деревья не выдержали силу ветра, погибнув, но молодая дубовая поросль уже уверенно пробивалась вокруг них.

Лес, в который углубились путешественники, оставив за спиной следы бесчинства бури, выглядел абсолютно другим, совсем не таким, каким казался издалека от уреза речной воды. Верхний ярус крон состоял из вязов и кленов, берез было мало, а то, что принимали издалека за елки, вблизи оказалось лиственницей. Из хвойных попадались еще и самые настоящие кедры. Огромные и разлапистые, наподобие знаменитых ливанских. Подлесок, помимо ежевики, радовал дикой смородиной, малиной и даже орешником. Повсюду цвели разноцветные цветы и гудели крупные пчелы. Ползали разнообразные жуки. А вот комаров и мошкары, к счастью, пока не попадалось. Может быть из-за того, что до болот еще не дошли?

В ветвях перелетали и общались между собой трелями птицы разных размеров и расцветок. Вот только Покровский совсем не был силен в орнитологии, чтобы оценивать их видовое разнообразие, хотя пернатых в этом лесу летало навскидку гораздо больше, чем в тех карельских лесах, в которых бывал Виталий до этого. Он просто старался побольше фотографировать. А потом уже можно будет показать фотографии специалистам, чтобы оценили по достоинству всех представителей флоры и фауны. Животных тоже хватало, но люди так громко продирались сквозь кусты, что звери при их приближении удирали. Все же удалось увидеть кого-то довольно большого, похожего издали на жирного барсука, который юркнул в кусты, и многочисленных маленьких зверьков, похожих не то на зайцев, не то на кроликов, которые разбегались буквально из-под ног. Покровский вспомнил, что таких, кажется, называли гиполагусами.

Люди прошли сквозь перешеек излучины и услышали впереди характерный гул падающей воды. Вскоре выбрались к самому настоящему водопаду. Водяная стена шириной метров в сорок падала с высоты не менее десяти метров, пенясь и образуя внизу подобие вытянутой эллипсом каменной чаши. А на противоположном берегу, прямо напротив людей, стоял огромный величественный олень с раскидистыми рогами и смотрел на водопад. Все трое сельских охотников тут же схватились за свои ружья. Вооружение их составляли обыкновенные гладкоствольные двустволки, но они все-равно надеялись подстрелить красавца-оленя. И расстояние до цели в полсотни метров не смущало их.

— Постойте! Не стреляйте. Мы же не на охоте, а в разведке, — обломал охотников научный руководитель экспедиции.

— Так уйдет же столько отличного мяса! — воскликнул Василий Егоров.

— Это гигантский олень мегалоцерус, — поведал Покровский.

— Да, редкий зверь. Я такого красавца не встречал еще никогда, — признался охотник.

— Просто уникальный, — сказал Виталий. Хотел сказать, что давно вымерший. Но, какой же он вымерший, если в этих местах пасется, как ни в чем не бывало?

Пока решали, стрелять или нет, огромный олень словно почувствовал нечто недоброе, грациозно развернулся от водопада и скрылся в чаще на другом берегу.

— Эх, нам надо бы туда переправиться. Вон на том берегу какая знатная дичь! — предложил Григорий Шандыбин.

Реку был шанс перейти прямо через водопад, вернее, под ним. Вода падала с уступа над обрывом с отрицательным углом, а под верхней кромкой имелся пониже за занавесом падающей воды еще один уступ, идущий вдоль скалы и примыкающий к скалистому берегу, на котором они остановились, созерцая красивого оленя. И Григорий попробовал туда сунуться. Он заглянул за водяную завесу, а потом осторожно вошел в природный коридор, где слева возвышалась скала, мокрая от брызг, а справа падали вниз мощные водяные струи.

Покровский рискнул пойти за охотником. Камень под ногами оказался очень скользким, а вода летела вниз с приличной скоростью совсем близко, что вызывало головокружение. Упасть в водопад было смерти подобно. Внизу вода разбивалась об острые камни. К тому же, шум падающей воды вблизи показался Виталию сходным с ревом самолетных турбин. Не решаясь далее преодолевать подобное препятствие, Покровский отступил и, пятясь, выбрался обратно на прибрежный утес.

Впрочем, Шандыбину удача тоже не улыбнулась. Он так и не смог преодолеть весь водопад, пройдя его только на две трети. После чего так же, пятясь, выбрался обратно, сообщив, что сквозного прохода нет, потому что уступ, который они пытались использовать для перехода, постепенно сужается, сливаясь с телом скалы. И последние метры до противоположного берега преодолеть таким способом не представляется возможным. Потому с переправой на другую сторону реки пока решили повременить.

Приняли решение продолжать движение дальше через перешеек речной излучины, который имел в ширину около двухсот метров. А полуостров, на который этот перешеек вел, достигал в поперечники, похоже, целый километр. Поэтому предположение Покровского, о том, что в этом месте вполне можно построить укрепленное поселение, удобное для обороны, нашло подтверждение на местности. Дальше за перешейком лес, покрывающий все пространство внутри речной излучины, начал постепенно редеть, уступая место полянам и дубовым рощам.

И еще через пару километров пути начиналась равнина, на которой впереди паслись какие-то большие бурые животные с рогами. Никакой дополнительной оптики участники импровизированной экспедиции с собой не взяли, но, направив камеру смартфона в нужном направлении и включив цифровое увеличение, присмотревшись, Покровский определил, что перед ними в нескольких сотнях метров пасутся самые настоящие бизоны. Те самые, которых давно уже человечество истребило в природе. Здесь же они мирно бродили среди дубрав, безмятежно пощипывая травку. И стадо выглядело совсем не маленьким. В нем навскидку насчитывалось до сотни голов.

Дождливый осенний день начался трудно и выдался для молодого фельдфебеля Клауса Вандеркнехта очень хлопотным. С самого раннего утра, фактически еще ночью, получив приказ, ему, совсем не выспавшемуся, пришлось выехать со своей группой фельджандармов в довольно большое село, где до оккупации находился большевистский колхоз «Красный посев». В тылу финской армии, наступающей при активной поддержке немцев на Ленинград с севера, обнаружились партизаны. За последнее время они устроили уже несколько серьезных диверсий, нападали на автомашины, поджигали склады и убивали военнослужащих. Не только финнов, а и немцев.

Финская армия пока еще не сумела наладить борьбу против этой напасти. И теперь именно немцам предстояло подчищать за финнами, потому что те, признавая собственное бессилие, обратились за помощью к командованию тыловыми частями вермахта на этом направлении. И немецкое командование пошло навстречу союзникам, распорядившись провести акцию устрашения, чтобы вычистить тех из местных, кто поддерживал всех этих жестоких разбойников, банды которых специально организовывались большевиками на оставляемых при отступлении территориях.

Немцы, разумеется, провели всю необходимую предварительную работу. Наладив агентуру в населенных пунктах, ближайших к местам совершенных диверсий, довольно быстро удалось выяснить, что центр сопротивления находится именно в этом самом селе, где осталось много бывших колхозников, не только сочувствующих партизанам, но и активно помогающих им, снабжая продовольствием. Вот и решило немецкое тыловое командование устроить показательное карательное мероприятие, чтобы сторонники партизан, оставшиеся в окрестностях, крепко задумались о собственной судьбе, прежде, чем продолжить помощь этим красным бандам, засевшим в лесах.

Сначала село оцепили финские пехотинцы, вооруженные стрелковым оружием. Потом со своей командой фельджандармов на бронетранспортере приехал Клаус Вандеркнехт, задачей которого было блокировать основные перекрестки сельских улиц, въезды и выезды, выставив посты полевой жандармерии. Чуть позже на грузовиках, оборудованных тентами, прибыла еще и айнзацкоманда эсэсовцев, усиленная несколькими бронетранспортерами. Операцией руководил штурмбанфюрер СС Вильгельм Шнайдер. Крестьяне только стали просыпаться, когда эсэсовский офицер дал команду, и в дома по всему селу начали врываться вооруженные люди. Хмурым осенним утром солдаты в фельдграу выгоняли прикладами и пинками на улицу под дождь всех сельских жителей, невзирая на их пол или возраст.

Женщин, детей и подростков оттесняли к сельской управе, а мужчин отделяли от них и гнали к окраине. Солдатам приказали выгонять из хлевов скотину, вытаскивать из амбаров припасы и, вместе с имуществом, найденным в домах, грузить все это на телеги. Управлять подводами заставили немощных на вид стариков, да подростков. Потом сельских мужчин показательно расстреляли на краю села за помощь партизанам, а женщин и детей штурмбанфюрер Шнайдер приказал отконвоировать в ближайший концентрационный лагерь вместе с частью сельских припасов и имущества. И задачу эту эсэсовец возложил на Клауса Вандеркнехта, выделив ему для усиления лишь пару отделений финских солдат во главе с капралом-автоматчиком.

Отец Клауса всю жизнь прослужил полицейским. Он и поспособствовал тому, чтобы сын окончил школу военной полиции в Потсдаме. Клаус изучал там не только военное дело, тренируясь в преодолении препятствий и во владении оружием, получив полную подготовку обычного пехотинца, но также зубрил уголовный кодекс и другие законы. Кроме того, курсантов обучали проведению паспортного контроля, правилам личного досмотра, основам криминалистики и прочим полезным для будущей службы навыкам.

С сорокового года все фельджандармы начали получать форму армейского образца, но самым главным знаком их отличия стала большая нагрудная металлическая бляха с надписью «Фельджандармерия», подвешиваемая на шею на толстой цепочке. С тех пор любой фельджандарм очень гордился своей бляхой, начищая ее до блеска. Они не воевали на первой линии боевого соприкосновения, но имели очень серьезные полномочия в армейских тылах. Они регулировали дорожное движение, следили за порядком на оккупированных территориях, ловили дезертиров, проводили розыскные мероприятия, имели право арестовывать на месте без суда и следствия не только подозрительных гражданских и рядовых, но даже унтер-офицеров. И, разумеется, их активно привлекали к проведениям операций против партизан, а также к сопровождению военнопленных.

Самим эсэсовцам совсем не хотелось заниматься конвоированием немытых русских крестьян. Каратели из айнзацкоманды предпочли быстро расстрелять врагов Третьего Рейха и, забрав с собой наиболее ценные трофеи, уехали, распорядившись, чтобы финские солдаты сожгли все опустевшие сельские постройки ради еще большего устрашения населения покоренного края. Если учесть, что вся команда Клауса Вандеркнехта, включая его самого, состояла всего лишь из десяти человек, то вооруженной силы все равно оказалось совсем немного для того, чтобы отконвоировать больше трехсот человек на расстояние в пару десятков километров, да еще вместе с ними и семь подвод, нагруженных разным имуществом и припасами. Немного помогали лишь полицаи. Их сельский староста, коллаборант из бывших зажиточных крестьян, которых большевики называли кулаками и всячески притесняли при создании своих колхозов, любезно выделил в помощь фельдфебелю, еще не зная, что все село приказано сжечь. Староста, наверное, подумал, что в опустевших сельских домах расквартируют какие-нибудь военные части. Но, он сильно ошибся. Предав тех, кто помогал партизанам, староста не ожидал, что родное село оккупанты просто сожгут дотла.

Тощие голодные лошади тянули груженные телеги медленно и вяло. Передовой разъезд на мотоцикле то уезжал далеко вперед, то вынужден был останавливаться, поджидая основную колонну. Бронетранспортер, тарахтя мотором, ехал на самой малой скорости. Дождь то едва моросил, то переставал совсем, то, наоборот, внезапно усиливался. Но и потоки воды, льющейся с неприветливого низкого неба, не в силах были заглушить вопли детей и женщин, которые орали в полный голос, когда их настигали палки полицаев, тщательно следивших за тем, чтобы никто не отставал и не сходил с дороги. Полицаи излишне усердствовали, желая выслужиться перед оккупационными властями. Добавляли шума и финские солдаты, идущие в арьергарде, которые время от времени начинали горланить походные песни или внезапно громко хохотали, наблюдая, как полицаи понукают толпу беззащитных русских.

Неспешно отъехали от села километров на пять, там дорога сузилась и начала забираться на пологий подъем вдоль неширокой речки, протекающей чуть в стороне в узком скальном каньоне. От края речного обрыва дорогу отделяла лишь узкая полоска леса, а с другой стороны поджимали невысокие скалы. Клаус понимал, что такой участок может быть опасен. Но, передовой разъезд на мотоцикле как раз и предназначался для выявления засад заранее. Вот только молодой фельдфебель не учел, что кроме сужения дороги, в этом месте еще наличествовали и многочисленные повороты, где за скалами мотоцикл просто терялся из виду.

Когда партизаны подорвали фугасы, напав на колонну, Клаус попытался организовать сопротивление, расположив своих солдат за валунами таким образом, чтобы огонь вражеского пулемета не мог их достать. Вот только противник, похоже, неплохо подготовился. Передовой дозор на мотоцикле сразу отсекли, бронетранспортер лишился гусеницы и загорелся, а арьергард, состоящий из финнов, быстро перестреляли. Причем, судя по звукам, партизаны, напавшие на колонну сзади, вооружились сплошь автоматическим оружием. Организовать полноценную круговую оборону при малочисленности личного состава и слабости имеющегося вооружения не представлялось возможным.

Поэтому, когда вражеские автоматчики появились сзади, пришлось сдаваться. Ведь Клаусу совсем не хотелось, чтобы все его оставшиеся солдаты погибли на месте. Да и сам он умирать не собирался, а потому поднял руки вверх. Дальнейшее сопротивление смысла не имело. Несмотря на все ужасы войны и бесконечные потоки пропаганды, слухи о том, что красноармейцы, на самом деле, не так уж и плохо обращаются с пленными немцами, доходили до ушей Вандеркнехта.

Вот только те парни, которые взяли их в плен, на обычных красноармейцев походили мало. Таких врагов фельдфебелю еще не встречалось. Все в противогазах, но без характерных «хоботов», а с фильтрами, приставленными впритык к маскам. Да и костюмы, которые полностью закрывали их тела, похоже, изготавливались из какого-то неизвестного материала. Оружие тоже выглядело необычно. Во всяком случае, таких автоматов с магазинами, изогнутыми дугой, Клаус еще никогда не встречал. Но, это явно были русские. Один из них снял противогазную маску и разговаривал с вооруженными людьми в гражданской одежде, с теми самыми партизанами.

Глядя на все это, Клаус сразу предположил, что дела тут обстоят не совсем просто. Похоже, заодно с партизанами действовала хорошо вооруженная и прекрасно обученная армейская диверсионная группа. Впрочем, толку от его наблюдений уже для вермахта не было никакого, потому что выживших в перестрелке немцев и финнов тщательно обыскали, а затем повели под конвоем в сторону реки. Клаус даже заволновался, что их ведут на расстрел, но вскоре выяснилось, что в одной из прибрежных скал имелась расщелина, куда их и втолкнули.

Пройдя сквозь туманное облако на входе, они, пройдя пару десятков метров по природному тоннелю, оказались на другой стороне скалы, где не только не шел дождь, но и погода казалась не осенней, а летней. Причем, все те люди из села, кого фельдфебелю поручили конвоировать, тоже прибывали по этому же пути вместе со всем своим скарбом. Крестьяне тащили свое добро дальше вдоль реки, которая была значительно шире той, от которой они только что ушли сквозь проход в скале. Пленных тоже вели в том направлении, подталкивая стволами оружия под ребра.

На берегу Клаус обратил внимание на сурового человека с ножом, голого по пояс и испачканного в крови, который сдирал шкуру с убитого медведя просто исполинских размеров. До этого момента Клаус никогда не подумал бы, что медведи таких солидных габаритов где-то могут существовать. Но, самое главное, на что Вандеркнехт обратил внимание, так это на явное несоответствие того, что вошли они под скалу, а вышли не в подземелье, а в каком-то ином и неведомом месте земной поверхности. И Клаус никак не мог взять в толк, как такое возможно?

Вскоре пленных заставили подниматься по приставной лестнице мимо выставленного с двух сторон караула в какой-то тоннель. Там всем им завязали глаза и руки, а потом повели дальше, и вскоре Клаус вновь почувствовал в воздухе сырость и прохладу. Они прошли сквозь какое-то помещение, где сильно пахло горелой изоляцией, потом гулко протопали по длинному коридору, после чего их втолкнули в какой-то бетонный барак, развязав наконец-то глаза и руки. В просторном помещении не имелось ни единого окна, но было мягкое электрическое освещение, а вентиляция обеспечивала приток свежего воздуха.

Вдоль стен стояли узкие жесткие койки, похожие на больничные, а в другом конце имелись самая настоящая душевая и даже туалет с новеньким белым клозетом. Мощная железная дверь, наподобие корабельной, запирающаяся снаружи, не оставляла шансов для попыток побега. Судя по всему, помещение находилось где-то под землей и немного напоминало казарму для личного состава какой-нибудь долговременной огневой точки. Только со всеми удобствами. Под потолком был подвешен довольно большой странный плоский экран, на котором демонстрировались цветные анимационные фильмы удивительной яркости с русской озвучкой. Тем не менее, все пленные сразу узнали американского Микки-Мауса. Ведь этот мультфильм с удовольствием смотрели и в Германии еще задолго перед войной. Только серии здесь показывали какие-то другие, видимо, новые.

Пленные немцы и даже финны сразу повеселели и начали бурно обсуждать тему про американских мышей на экране. Все помнили, что с тридцать шестого года мультики про Микки-Мауса в Германии запретили к показу, ведь в каких-то сериях этого мультфильма американцы высмеивали немцев, к тому же, сам автор главного персонажа был евреем. Тем не менее, Микки-Маус сохранял популярность среди немцев, интересующихся мультиками. А тут, похоже, русские просто решили так изощренно поиздеваться над пленными, включив им на своем необычном ярком экране запрещенного в Третьем Рейхе веселого мышонка. Как подобный экран работал, вообще никто из пленных не понимал. Но, смотрели с удовольствием. Реплик в мультфильме имелось мало. Все было понятно даже без слов.

Клаус Вандеркнехт никогда не думал, что у большевиков имеются подобные признаки технического прогресса. Ведь пропаганда Третьего Рейха вовсю трубила о тупых восточных варварах, о недочеловеках-унтерменьшах, не способных к прогрессу. Впрочем, те деревни, села и городишки, в которых Вандеркнехт успел побывать на занятых русских территориях, никакого особенного прогресса, действительно, не демонстрировали. Здесь же, казалось, все совсем по-другому. Мягкий электрический свет и тихое гудение вентиляторов в вентиляционных каналах успокаивали. А из крана со смесителем над раковиной возле душа текла горячая вода. И солдаты с удовольствием смывали с лиц пот и брызги дорожной грязи. Клаус приободрился. Он решил, что раз их поместили в подобное место, укрепленное, судя по всему, очень серьезно, но вполне комфортабельное, то вряд ли собираются немедленно расстреливать. Ну, кто бы стал показывать смертникам смешные истории про американского мышонка?

Их никто внутри помещения ни в чем не ограничивал. Вскоре бойцы со странными автоматами принесли им еду. Вернее, в помещение просто вкатили тележку, на которой стояли готовые порции, разложенные на тарелки из тончайшей белой пластмассы. К каждой порции полагалась и пластмассовая ложка. Котлеты с картофельным пюре и ломтики хлеба, нарезанного аккуратно и достаточно тонко, оказались вполне вкусными. А в полупрозрачных стаканчиках плескался компот из сухофруктов. Так что голодная смерть им в ближайшее время тоже не грозила.

Оказавшись вместе в одном помещении, пленные быстро начали знакомиться друг с другом. Вот только с финнами немцы пока общались с трудом. Из них лишь один, с перевязанной рукой, более или менее неплохо говорил на немецком. Он рассказал, что служил егерем. Их отправили патрулировать лес в окрестностях того самого села, где сегодня проводилась карательная операция. Они с напарником увидели какого-то рыжего русского мальчишку, бегущего вдоль реки, и побежали следом за ним. На окрики паренек не реагировал, лишь припустил еще быстрее. И им пришлось бежать за ним со всех ног, чтобы не упустить. Когда сорванец забежал в расщелину, они устремились за ним.

Но, выскочив с другой стороны, рыжий паренек побежал еще стремительнее. Пришлось стрелять. Пуля попала мальчишке в ногу, и он упал. Впереди у реки стояли какие-то голые люди. И на некоторое время это привело финских егерей в замешательство. Тут их и подстрелили из засады какие-то странные русские в противогазах. Раньше таких егерь нигде не встречал, хотя воевали с русскими еще в прошлую войну, зимой с тридцать девятого на сороковой год. Да и вообще, где это такое видано, чтобы с одной стороны скалы было дождливо и холодно, а с другой стороны ярко светило солнце в ясном небе? Пленные солдаты начали спорить, но никакого разумного объяснения никто из них так и не сумел предложить.

Прикончив бутыль коньяка на двоих без закуски, подполковник Сомов и майор Синельников собрались допрашивать пленных немцев и финнов. Сомов вспомнил, что Синельников неплохо знает немецкий, да и военной историей всю жизнь увлекается. В отпуске он каждый раз бывает на раскопках мест былых сражений, да имеет друзей среди реконструкторов событий Великой Отечественной, активно участвуя в патриотических мероприятиях вместе с ними, если, конечно, позволяет служебный график. Вот и заставил подполковник майора отдуваться, приказав ему немедленно произвести допрос.

— Ты это, Коля, подожди тогда. Нам же надо секретность соблюдать, — сказал майор.

— Согласен, — кивнул начальник полигона. И добавил:

— Секретность в нашем деле — это самое главное, после нашего генерала.

— Ну, так вот. Надо сделать так, чтобы эти пленные не заподозрили, что в будущее мы их притащили, — сказал майор.

— И что ты предлагаешь, Миша? — спросил Сомов.

— Хорошо бы нам замаскироваться, — предложил Синельников.

— Это как? В снайперский комплект лешего мне одеться, что ли? — удивился подполковник.

— Да нет же, Коля, ты не понял. У меня в кунге обмундирование для реконструкторских мероприятий припасено, — сообщил Синельников.

— И что из того? — Сомов все еще никак не мог взять в толк, чего же добивается его заместитель.

— Ну, так прикинемся, как положено. Размер одежды у нас с тобой одинаковый. Я майором НКВД оденусь. А тебе дам комплект формы капитана Красной Армии. Чтобы не просто замаскироваться, а историческую достоверность создать, — объяснил майор.

— Нет уж! Ты, значит, большого начальника будешь изображать, а я у тебя на побегушках? Еще чего придумал! — возмутился подполковник.

— Давай тогда наоборот. Ты будешь начальником, а я военным переводчиком прикинусь, — пошел на уступки своему командиру Синельников.

Так они и решили. Сговорились переодеться и производить допрос в пустующем караульном помещении убежища номер два. Вызвали прапорщика Федора Кузьмина, у которого в личном деле значилось, что немецким языком владеет. Ну, куда же без прапорщиков? Кто будет заниматься повседневной бытовой деятельностью в части? А Кузьмин всегда справлялся с любыми задачами. И пусть он не имел высшего образования, зато обладал многими специальными знаниями, умениями и необходимым опытом организации различных мероприятий. Когда этот немолодой военнослужащий, разбуженный посреди ночи, прибыл в распоряжение начальства, он стоял и хлопал глазами, силясь окончательно проснуться, и удивленно глядя то на подполковника, то на майора, то на пустую бутылку из-под коньяка, стоящую на полу возле стола. То втягивая носом характерный коньячный запах. Ноздри его раздувались, не хуже, чем у коня после забега, но, вышел облом, начальники ему так ничего и не налили.

Вместо того, чтобы предложить выпить по маленькой на халяву, Кузьмину приказали организовать доставку пленных по одному из карантинного бокса номер три, куда их до этого поместили по указанию Сомова. Прапорщику велели передать всем бойцам, задействованным в конвоировании, чтобы общение с пленными ограничить необходимыми командами, соблюдать секретность и осторожность. Все контакты с немцами и финнами производить только в комплектах химзащиты. Оружием страховать друг друга. С одним пленным работать личным составом не менее трех человек. Один взаимодействует, а двое страхуют. Помнить о том, что эти люди имеют боевой опыт и могут представлять серьезную угрозу, если за ними тщательно не присматривать. Поэтому из бокса выводить только с завязанными руками и с повязкой на глазах, ради соблюдения безопасности и маскировки.

Сомов еще добавил:

— И вот что, Федя. Всех задействованных бойцов предупреди, чтобы строго соблюдали эти указания. И ни в коем случае не говорите пленным, какой сейчас год. И не удивляйся, что мы в форму времен Великой Отечественной сейчас переоденемся для проведения мероприятия с допросом. Это тоже нужно ради соблюдения секретности. Чтобы не поняли немцы и финны, где они находятся. Через полчаса начинаем. Первыми веди на допрос их командиров. Да, и распорядись, пусть нам принесут документы и личные вещи, изъятые у пленных при обыске.

Пока прапорщик побежал выполнять распоряжения полигонного начальства, майор повел подполковника к себе в кунг переодеваться в историческую форму. Синельников вовсю готовился к одному из тех небольших праздников, связанных с освобождением населенных пунктов Красной Армией во время Великой Отечественной, которыми насыщена жизнь людей, увлеченных реконструированием исторических военных событий. Потому раритетная форма оказалась чистой, полностью подготовленной и даже отглаженной. И через некоторое время за обшарпанным столом в караулке убежища сидел, важно перебирая бумаги, самый настоящий майор НКВД. А рядом с ним стоял немолодой капитан Красной Армии при всех положенных знаках отличия, в широких брюках-галифе и в начищенных сапогах, да еще и с пистолетом «ТТ» в кобуре.

Экран с мультфильмами внезапно выключился, сделавшись абсолютно черным, а освещение в помещении сильно уменьшило яркость, напомнив аварийное. Пленные сначала всполошились. Ведь они уже за пару часов привыкли смотреть яркие цветные мультфильмы. А тут все неожиданно пропало. Клаус же решил, что им намекают на то, что пора ложиться спать. Он высказал свою мысль всем остальным. И солдаты, согласившись с ним, начали занимать очередь в душевую. Вандеркнехт тоже собирался принимать душ и начал раздеваться, насвистывая под нос австрийскую народную песенку «Ах, мой милый Августин», которую ему пела любимая бабушка родом из Австрии, когда был еще маленьким. Он не переставал удивляться тому, что у пленных никто даже не забирал ремни, да и отношение к ним пока ничего угрожающего не предвещало, когда стальная дверь внезапно отворилась, а электрическое освещение снова включилось в полную силу. В помещение вошли трое в противогазах и при оружии. Вернее, двое заняли позицию возле входа, а третий сделал внутрь всего лишь один шаг и сквозь противогаз проорал на немецком языке сразу несколько команд:

— Achtung! Внимание! Wecken! Подъем! Stillgestanden! Смирно! Halt! Стоять!

Потом, разглядев знаки различия на форме Вандеркнехта, вошедший указал на него пальцем и произнес:

— Weber zu mir! Ко мне!

Клаус подчинился. Он не знал, что прапорщик Кузьмин в этот момент напряг всю свою память, вспоминая те немногие слова, которые еще помнил на немецком со школы. Прежде, чем вывести в коридор, Вандеркнехту снова завязали глаза и руки. Прапорщик строго следовал приказу начальства. Когда Клауса довели до места, с его глаз повязку сняли, но полностью не освободили, руки оставили связанными. Он смог оглядеться, сразу увидев, что ему стянули запястья какой-то пластмассовой полоской. Тонкой на вид, но, судя по тому, что освободиться не получалось, очень прочной. На полоске имелось нечто, напоминающее небольшой замочек, составляющий с самой лентой единое целое. На пластиковой полоске Клаус успел даже разглядеть мелкую насечку прежде, чем двое людей, находящихся вместе с ним в помещении с низким потолком, напоминающим, опять же, какой-то бункер, начали допрос. Окон в комнате не имелось. Зато где-то гудели электрические вентиляторы. А под низким потолком горела довольно яркая лампочка.

— Так, так. Насколько я понимаю, вы фельдфебель Клаус Вандеркнехт, двадцать три года, каратель из фельджандармерии? — спросил по-русски майор из сталинской службы безопасности, разглядывая документы Клауса, которые люди в противогазах отобрали у него при обыске. Немолодой армейский капитан, стоящий по правую руку от майора НКВД, переводил слова на немецкий.

— Я не каратель, а обыкновенный военный полицейский, который регулирует дорожное движение в тылу, — проговорил Клаус, опасаясь, что все гораздо серьезнее, чем он предполагал, раз его дело ведет высокопоставленный офицер сталинской службы безопасности, чье специальное звание соответствовало армейскому званию командира бригады.

Клаус поднял глаза на широкое лицо вражеского офицера специальной службы, сразу узнав в нем того самого человека, перепачканного кровью, которого видел возле реки, сдирающим шкуру с убитого медведя огромных размеров. На миг Вандеркнехту сделалось не по себе. Он почему-то сразу представил, как этот красный живодер сдирает кожу с пленных. Ведь о сталинской службе безопасности ходила зловещая слава. Этих людей иногда называли сталинскими волкодавами. И даже самые свирепые из эсэсовцев боялись попасть в руки к этим палачам. А тут так не повезло самому Клаусу.

И теперь ему становилось понятно, что все эти люди в защитных костюмах напали на их колонну совсем не случайно. Сопоставив факты, Клаус подумал, что НКВД, похоже, проводит в тылу у финнов и немцев какую-то очень секретную операцию, что в какой-то мере объясняет странности с переходом под скалой. Судя по всему, большевиками испытывается новая технология перемещения! Возможно, что-то наподобие ленты Мебиуса, приспособленной к местности. Какой-то выверт пространства. Но, разве такое возможно? Очередной вопрос прервал мысли Клауса.

— Как же вы не каратель, если конвоировали беззащитных гражданских людей в концентрационный лагерь и допускали издевательства над ними? — проговорил майор НКВД. В голосе его звучала угроза, а холодные глаза смотрели прямо насквозь, усиливая чувство страха у Клауса. Майор не повышал голос, но говорил четко и веско. С таким не поспоришь.

— Я всего лишь выполнял приказ, больше ничего, — пробормотал Вандеркнехт.

— Чей приказ? — уточнил майор, от которого пахло коньяком.

— Приказ отдал руководитель операции, штурмбанфюрер СС Вильгельм Шнайдер, — ответил Клаус.

— Мы его ликвидируем, будьте уверены. А вам очень повезло, что сдались в плен. Это означает, что вы не умрете на полях сражений этой войны, в отличие от многих миллионов ваших соотечественников. И зачем только вы, немцы, пришли на нашу землю? Надо вам было, наоборот, дружить с нами против англосаксов. А теперь война между нами будет очень тяжелой для обеих сторон, но мы вас разгромим. И Гитлер ваш позорно сдохнет. Вы так и не сумеете взять Ленинград, от Москвы вас быстро прогонят назад, а Красная Армия возьмет Берлин. Вот увидите. Так все и будет, — говорил майор с такой уверенностью, словно бы на самом деле точно знал исход войны, в которой русские пока явно терпели поражение, постоянно отступая и оставляя огромные территории. И от этой непоколебимой уверенности русского в победе Клаус ощущал себя под суровым взглядом волкодава из НКВД еще неуютнее. Словно бы, почувствовав страх молодого фельдфебеля, майор добавил, а армейский капитан, который владел немецким совсем неплохо, перевел:

— А сейчас вы нам расскажете со всеми подробностями, что вам известно о дислокации частей вермахта и сил финской армии в прилегающем районе.

Тринадцатилетний Васятка, сын колхозного тракториста, очнулся в палате с белыми стенами. Он сперва не понял, где очутился. Вокруг стояли какие-то неизвестные невиданные приборы. Как примерный пионер и сын тракториста, Вася, конечно, интересовался техникой. Даже читал журнал «Техника молодежи» про всякие технические новинки, несколько выпусков которого имелись в сельской библиотеке. Но, такого оборудования он и представить себе не мог. Назначение всех этих высоких тумб на маленьких колесиках с многочисленными проводами и трубками он пока не понимал. Но больше всего его внимание привлекал цветной экран, на котором отображался на темном фоне странный зеленый гребень, похожий на какой-то математический график из учебника алгебры. Он пульсировал в ритме ударов его собственного сердца, да еще и тихонько попискивал. Это так заинтересовало Васятку, что он даже на какое-то время отвлекся от боли в своей левой ноге.

Он хорошо помнил, как юркнул в скальную трещину возле реки недалеко от маленького водопада, а потом выбрался на другую сторону и побежал изо всех сил, когда финские егеря начали стрелять. Потом запомнил только то, что дико заболела нога, и он с разгона грохнулся на камни. Теперь левая нога находилась в жестком белом чехле, да еще и была жестко привязана к перекладине кровати. Так, что ни пошевелить ею, ни почесать теперь не представлялось возможным. Внезапно сбоку открылась дверь, и зашел какой-то незнакомый мужчина среднего возраста, седоватый и лысоватый, одетый в белый халат.

— Ну что, оклемался немного? Я военный фельдшер Вадим Петрович. А тебя как звать?

— Я Васятка Ермолаев, — назвался мальчик. И важно добавил:

— Мой отец работает трактористом в колхозе «Красный посев».

— А как батьку зовут? — поинтересовался фельдшер.

— Андреем, — сказал Васятка.

— А лет сколько тебе?

— Тринадцать в мае исполнилось.

— Значит, так и запишем. Василий Андреевич Ермолаев, тринадцать лет, сын тракториста из колхоза «Красный посев». Правильно? — спросил Фельдшер, вписывая данные в формуляр, лежащий рядом с разноцветным экраном.

— Да, так и есть, — подтвердил мальчик.

— А мама где твоя? — не отставал фельдшер.

— Так, маму, тетю, младшую сестру, двоюродного брата и бабушку немцы погнали к заброшенному карьеру в свой лагерь, когда наше село финны подожгли, — вспомнил Васятка и сразу погрустнел.

— Не надо волноваться. Тут у нас никакие финны вместе с немцами до тебя не доберутся. Да и родных твоих найдем, — успокоил ребенка фельдшер.

— А с моей ногой что теперь будет? Ходить снова смогу? — поинтересовался Васятка.

— Заживет. Еще и танцевать сможешь, — сказал фельдшер, которому начальник полигона дал задание поднять пацана на ноги.

Вот только волшебником Вадим Петрович себя не считал. Да и сократили здорово санчасть при полигоне за последние годы. Теперь ни одного врача в штате не предусматривалось. Остался только он, да медсестры. Хотя особый статус объекта повышенного риска и предусматривал, вроде бы, обязательное наличие достаточного количества медперсонала, но оптимизация сделала свое дело и здесь. Теперь немолодой батальонный фельдшер в звании прапорщика остался в роли главного и единственного врача, начмеда медсанчасти секретного полигона РХБЗ.

К счастью, имелось пока хотя бы необходимое медицинское оборудование. Рентген и все остальные нужные исследования сразу сделали. Пулевое ранение у мальчика оказалось довольно сложным, с повреждением кости и разрывом связок. Фельдшер старался делать все возможное, как умел. Но, говорить о полном восстановлении всех функций ноги пока было преждевременно. Время покажет. А пока не пугать же ребенка непонятными перспективами раньше времени? Организм молодой, должен восстановиться. Что еще ему сказать?

— А что это у вас за приборчик разноцветный? — спросил мальчик.

— Это многофункциональный монитор, он показывает состояние пациента. Вот ты у нас пациент, значит, твое состояние и показывает, — сказал фельдшер.

— Я такой никогда не видел, — проговорил Васятка. И поинтересовался:

— А как он работает?

Фельдшер объяснил:

— У этого прибора есть несколько отдельных измерительных каналов. Он измеряет артериальное давление, снимает электрокардиографические показания, следит за пульсом и температурой. Вот какая полезная вещь.

— Здорово! Я тоже хочу научиться разбираться в таких приборчиках! — воскликнул рыжий пациент.

— Ты сначала поправиться должен, а потом еще вырасти и выучиться, — сказал фельдшер, двое сыновей которого уже давно стали взрослыми и самостоятельными.

Экспедиция продолжалась. Ее участники подошли поближе, чтобы лучше рассмотреть бизонов. Протискивались между зарослей со всей осторожностью, чтобы не спугнуть огромных бурых шерстистых быков. Они походили на зубров, но были крупнее, высотой в холке примерно под два метра. Люди вовсю крутили головами, рассматривая этот необычный лес и его обитателей. Впрочем, дальше впереди, там, где паслись бизоны, леса уже и не было. Пространство больше напоминало огромный луг, уходящий за горизонт, поросший высоким разнотравьем, на котором кое-где возвышались дубовые рощицы.

Воздух на краю леса казался необычайно чистым и прозрачным, а разной мелкой живности хватало с избытком. Дальше перед ними открывался простор. Но вести экспедицию вперед через этот обширный луг научный руководитель пока не рискнул. Можно было бы подстрелить одного из бизонов, но лучше отложить это мероприятие на потом. Потому что, раз есть крупные травоядные, значит, где-то поблизости могут таиться и крупные хищники, которые охотятся на них. Понятий экосистем и пищевых цепочек никто не отменял и в этом временном периоде.

Виталий Покровский отнюдь не был повернутым на экологии. Не был он и сторонником теории глобального потепления. Ведь он хорошо знал, что незначительное потепление — это совсем не критично для планеты. И пусть даже все греты тумберги мира вопят об обратном, но любой серьезный ученый знает, что небольшое потепление начала двадцать первого века лишь немного, совсем чуть-чуть, приближает климат планеты к прежним температурным показателям, которые существовали на земле до ледникового периода.

И здесь это подтверждалось хотя бы тем, что вокруг стояла теплая и безветренная погода. Да и все великолепное природное разнообразие, которое они уже наблюдали, являлось результатом довольно мягкого климата. Тут пока еще флора и фауна даже не начали испытывать на себе влияние человека. Конечно, где-то уже гуляют предки людей, но экология пока еще просто стерильная. Вот только Шандыбин не выдержал, да выстрелил, прервав мысли Покровского, когда в очередной раз из-под кустов кинулись в рассыпную местные зайцы. Их было так много, что охотник убил зарядом дроби из своей двустволки сразу двух зверьков.

— Я же просил не стрелять! — воскликнул Покровский.

— Простите, товарищ ученый, не смог я утерпеть. Тут столько дичи бегает, что инстинкт охотничий во мне проснулся, — сказал Григорий Шандыбин.

— Так вы же убили уникальных гиполагусов! — возмутился научный руководитель экспедиции.

— Какие же они уникальные, раз их тут полным полно? По виду зайцы, как зайцы. Килограмма по два с половиной каждый, только уши покороче, да и ближе к кролику, скорее, по строению. Но, в пищу нам и нашим колхозникам и такое зверье вполне сойдет. Да и мех этих зверьков на шапки можно использовать, — поддержал друга Василий Егоров, внимательно рассматривая тушки, покрытые серой шерсткой.

Стадо бизонов вдали от звука выстрела насторожилось, могучие быки подняли головы, перестав жевать траву. Но, никуда не побежали, а убедившись, что громкий звук не несет непосредственной опасности, и никто на них не собирается нападать, снова принялись за свое дело. Пережевывая сочную травку, они еще не понимали, что подобные громкие звуки могут им угрожать смертью.

— Предлагаю привал устроить, — предложил коммунист Сергей Терентьев.

— Ладно, отдохнем немного здесь на краю леса, а потом пойдем обратно. Для первой вылазки мы достаточно посмотрели, — согласился Виталий Покровский.

— Костерчик надо бы развести, — сказал Егоров и начал собирать валежник.

— А у меня как раз спички для такого дела припасены, — поддержал Терентьев, вытаскивая из кармана своего потертого пиджачка коробок с наклейкой, изображающей красную елку, и с надписью: «Наркомлес. Главспичпром».

Охотники натаскали хвороста, выбрали место для костра на самом краю луга, да и расположились на отдых. Покровскому сразу вспомнилась картина Перова «Охотники на привале». Впрочем, он и сам прилег на траву вместе с ними. Они прошли километров десять, и ноги у Виталия с непривычки гудели. Давно он уже ни в какие экспедиции не ходил, превратившись за последние годы в чисто кабинетного ученого, привыкшего к комфорту бумажной работы. Вот только бойцы не спешили отдыхать. Они оба не теряли бдительности, стараясь охранять периметр. А сельские охотники, наоборот, расслабились и завели разговоры:

— Эх, Гриша, суп бы сейчас из твоих зайцев сварить! Жрать хочется, не могу уже. Зайчатина точно получше той медвежатины будет, которой нас в колхозе кормить собираются, — проговорил Василий Егоров, глотая слюну.

— Так, нету же у нас котелка, не взяли с собой ничего, в чем варить-то? — спросил Григорий Шандыбин.

— А давайте тогда шашлык из этой зайчатины сделаем! — предложил Сергей Терентьев.

Предложение всем понравилось. Покровский пробовал возражать, что, мол, пищевые качества мяса гиполагуса еще не изучены. Но, охотники неумолимо приступили к разделке, лихо орудуя ножами. Шандыбин быстро сделал надрезы и содрал с зайцев шкуру, а Егоров нашел какую-то толстую упавшую ветку, содрал с нее кору, подтесал ножом и прямо на ней разделывал тушки, насаживая кусочки на прутья от кустов вместо шампуров. Терентьев же подбрасывал валежник в костер. Вскоре каждый из охотников запасся шашлыками, поджаривая их по одному над костром. При этом, жарили осторожно, чтобы пламя не спалило импровизированные шампуры. Наконец, мясо прожарилось до нужной кондиции, и Шандыбин даже поделился одним шашлычком с Покровским. Угостили и каждого из бойцов.

— А у меня самогон есть, — поведал Егоров. И, желая угостить товарищей, пустил свою фляжку по кругу.

Как выпили, так и на разговоры охотников потянуло.

— Эх, даже и не знал, что встретим здесь такую красоту. Природа просто сказочная. Тут настоящее изобилие для охотника, — сказал Терентьев.

Шандыбин кивнул:

— Да, дичи полно. Олени, птицы, дикие быки. Кого только нет! И это при том, что мы прошли от речки совсем немного.

— А я даже, пока шли, фазанов заметил, — вставил Егоров.

— Повезло нам с угодьями, это точно, — кивнул Терентьев.

— Да это неизвестно еще. Тут же дикий край. Ничего нету, кроме дичи. Ни дорог, ни мостов, ни фабрик. Все самим делать придется, — возразил Шандыбин.

— Ничего. Потрудимся. Труд из обезьяны человека сделал. Распашем хоть половину вот этого самого луга. И будет нам первое колхозное поле. А на второй половине луга сделаем колхозное пастбище. Вон сколько тут крупного рогатого скота пасется. А на водопаде даже можно водяное колесо приспособить и электроагрегат крутить. И будет нам свет. А «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация», как товарищ Ленин говорил. А если будет электричество, то и механизацию создадим. Так что не пропадем, — сказал Терентьев, который работал в колхозе электриком.

— Мечтатель ты, Серега, — пробормотал с полным ртом Шандыбин, уплетая шашлык из гиполагуса.

Несмотря на то, что жарили без специй и даже без соли, аромат от шашлыков, приготовленных на открытом огне, исходил такой аппетитный, что даже Покровский не удержался и тоже присоединился к трапезе охотников. Распробовав мясо, Виталий решил, что по вкусу гиполагуса от обыкновенной зайчатины, действительно, отличить очень трудно. Когда поели, то затушили костер и пошли. Решили возвращаться обратно другим путем. Не тем, которым пришли вдоль уреза речной воды до излучины, а поверху над речным берегом.

Оставив луг позади, они снова углубились в лес. Шли гуськом, друг за другом продираясь через подлесок. Вдруг Григорий Шандыбин, который шел первым, внезапно остановился и указал на разлапистое ветвистое дерево, растущее впереди.

— Товарищ ученый, а не подскажите ли, что там за зверь такой невиданный на ветвях сидит? — шепотом проговорил охотник, повернувшись к Покровскому.

Виталий напряг зрение и всмотрелся туда, куда указывал палец охотника. Здоровенная зверюга притаилась на нижних толстых ветвях старого бука. Для рыси зверь казался слишком крупным. А его рыжая шкура имела темные пятна. Не то ягуар, не то леопард. Вот только из пасти торчали такие огромные клыки, что даже не помещались в нее. И это навело Покровского на мысль, что им встретилась саблезубая кошка. Какой-нибудь махайрод, размером со льва. Вспомнив, что подобные твари с легкостью вонзали клыки в головы неандертальцев, пробивая кости черепа, словно скорлупки, Виталий так же шепотом ответил:

— Осторожно! Это саблезубый тигр. Такой голову прокусить может.

— Сейчас получит эта кошка от меня зарядом картечи, — сообщил Шандыбин, у которого в одном стволе двустволки патрон с картечью уже на всякий случай был приготовлен, в то время, как во втором стволе была дробь, приготовленная на мелкую дичь.

Покровский ничего не успел сказать, как Шандыбин быстро прицелился и выстрелил. Вот только охотник сильно переоценил собственную меткость. Основной заряд картечи пришелся в дерево. Но, котяру тоже слегка зацепило, отчего зверюга угрожающе зарычала, разъярилась и прыгнула с дерева в сторону Шандыбина. Впрочем, охотник успел отскочить вправо, укрывшись в колючих кустах. Отчего зверь, спрыгнувший с толстой ветки, оказался прямо перед Покровским.

— Стреляйте! — закричал Виталий.

Не имея никакого оружия, сам он мог только снимать происходящее на смартфон. Сержант, который шел сразу за Покровским, не растерялся и выпустил в хищника из-за спины ученого длинную очередь. Вот только автоматные пули маленького калибра не обладали достаточным останавливающим действием. И зверь весом в пару центнеров, получив несколько попаданий, продолжал неумолимо приближаться, рыча и разевая пасть с огромными зубами.

— Ложись! — крикнул сзади Егоров.

И сержант мгновенно среагировал. Поняв задумку охотника, он сбил с ног Покровского, свалив его на себя, назад от свирепого зверя. А Егоров выстрелил сначала из одного ствола, а потом из другого. Первый выстрел попал в голову доисторического тигра, остановив его, а от второго огромная кошка отлетела назад, перевернулась, рыкнула в последний раз, задергала лапами и затихла. Василий вышел вперед и проговорил:

— Двенадцатый калибр не подвел. Не зря я жаканы отливал. Отличные получились. Специально сделал с мелом.

— Это как? — спросил Покровский, который уже поднялся на ноги.

— А я в центре пули нарочно оставил полость, когда свинец лил, да и заполнил мелом эту полость потом. Меня старый охотник этой премудрости научил. Если так делать, то пуля как разрывная получается, когда попадает. Вот и помогла такая хитрость. А то у красноармейцев, как я погляжу, патроны слабоваты для такого крупного зверья, — сказал Егоров.

— Теперь, Василий, шкура твоя по праву, — проговорил Шандыбин, вылезая из колючих кустов боярышника.

— Да, это самый настоящий саблезубый котяра. Махайрод называется. Тигр такой саблезубый, — проговорил Покровский, рассматривая мертвого хищника.

— Не. На тигра не похож даже. Тигр же полосатый, а этот пятнистый, — возразил Шандыбин.

— Но размером, действительно, никак не меньше тигра зверюга! — сказал Терентьев, который уже подошел сзади и протиснулся вперед, чтобы получше рассмотреть опасного хищника.

— Спасибо, Вася! Выручил! Если бы не жаканы твои, то сожрал бы нас этот злой кот и не подавился, — поблагодарил друга Шандыбин.

— Не за что и благодарить, Гриша. Зверье здесь непуганое. Котяра нас заметил, а продолжил на дереве лениво сидеть и отдыхать, как будто бы мы никакую опасность для него не представляем. Прыгнул только после первого выстрела. Да приземлился неудачно, как раз на простреленную лапу. Потому второй прыжок у него уже и не получился. А то разорвать мог легко. Но все из-за того, что недооценил нас. Незнакомо тут зверье с охотниками, как я погляжу, — сказал Егоров.

— Все равно, надо бы осторожнее теперь по этому лесу продвигаться, раз такие тварюги здесь обитают, — сказал Терентьев.

— Хорошо, что назад возвращаться решили, а то на ночевку оставаться здесь совсем не хотелось бы. Во всяком случае, до тех пор, пока весь этот лес не прочешем и всех хищников не перестреляем, — сказал Шандыбин.

— Да, ночью такой зверь еще опаснее. Коты же и в темноте видят, — поддержал Терентьев.

— Немного задержаться придется. Трофей редкостный. Шкуру хочу с этой кошки снять, — проговорил Егоров, доставая нож.

— Давай, я тебе помогу, Вася, — предложил Шандыбин.

Егоров не стал отказываться от помощи друга. Вдвоем охотники, сноровисто работая острыми ножами, управились за полчаса. Шкуру тоже понесли вдвоем, перебросив через длинную ветку. Сворачивать сразу не стали, чтобы не попортилась. Прошли еще пару километров, пытаясь спрямить путь, прежде, чем снова показался среди деревьев береговой обрыв. Осторожно спустились со скал прямо там, где находились пещеры, в которых колхозные жители вовсю готовились к первой ночи на новом месте.

Лучи заходящего солнца уже создавали длинные тени, когда их возвращение заметили. Детвора сразу набежала смотреть на шкуру странного зверя, которую охотники разложили на камнях и принялись просаливать крупной солью, которую прислал подполковник Сомов. А чуть в стороне лежала уже просоленная шкура огромного медведя. Впрочем, хищный зверь, которого подстрелили в лесу колхозные охотники, выглядел ненамного меньше.

Штурмбанфюрер СС Вильгельм Шнайдер не находил себе места. Он ходил из угла в угол в своем кабинете, расположенном в здании школы, где не так давно учились дети большевиков, а теперь размещался штаб айнзацкоманды. Нервозность Шнайдера объяснялась тем, что он совсем недавно узнал, когда ему доложили о странной пропаже большой группы конвоируемых вместе с вооруженным конвоем. Более трехсот человек исчезли просто мистически бесследно.

Вернее, сначала их след был, вроде бы, обнаружен. Даже нашли разбитый мотоцикл, сгоревший бронетранспортер, места подрыва фугасов на дороге и даже тела расстрелянных полицаев, набранных из местных жителей. Но, трупы солдат обнаружить не удавалось. Тогда прочесали местность с собаками. И, несмотря на то, что моросил мелкий дождик, овчарки нашли братскую могилу, забросанную ветками. Партизаны убили многих. Но, не всех из конвоя. Тел нескольких человек, в том числе и фельдфебеля Клауса Вандеркнехта, возглавлявшего конвой, недосчитались.

Собаки помогли найти и замаскированный съезд от телег, которые оказались спрятаны в лесу. Но, следов поклажи не было. Все имущество из телег куда-то унесли, а лошадей увели. Вот только куда? Следов найти никак не удавалось. Дождь, конечно, многое смыл. Но не до такой же степени, чтобы стало совершенно невозможно понять, куда же подевались три сотни русских крестьян. Их след после дождя собаки найти не могли. Пришлось вызывать финских егерей.

Лесные следопыты взялись за дело внимательнее, чем немецкие овчарки. Финны нашли тщательно скрытый след, который вел к речке с каменистыми берегами. Но, у скалы возле маленького водопада он исчезал и никуда больше не вел, просто упиравшись в камень. Решили обследовать берега вниз и вверх по течению, предположив, что пленные ушли по воде. Но, егеря ничего интересного вдоль речки не обнаружили. Словно бы три сотни людей провалились сквозь землю.

И теперь Вильгельм Шнайдер даже не знал, что писать в рапорте своему начальству. Можно, конечно, написать, что все крестьяне расстреляны при попытке убежать в лес после нападения партизан на колонну. Но, в том и загвоздка, что ни одного тела красных колхозников не нашли. Учитывая странности происшествия, после долгих размышлений штурмбанфюрер СС Вильгельм Шнайдер решил обратиться к одному своему знакомому по имени Гельмут. Этот офицер, старый друг Шнайдера, служил в Аненербе. И он как-то говорил, что способен многое чувствовать интуитивно. Может быть, хоть этот Гельмут что-нибудь подскажет?

Сразу за колхозными пацанами к охотникам кинулся колхозный бухгалтер Поликарп Нечаев. А руководитель экспедиции, напротив, покинул их, заторопившись влезть по лестнице в охраняемую секретную дыру в скале. Оба бойца тоже поспешили туда следом за Покровским. И теперь охотникам приходилось самим отвечать на все вопросы Нечаева, временно исполняющего обязанности председателя колхоза.

— Вижу, что вы шкуру здоровенного зверя притащили. А мясо где? — сразу спросил бухгалтер.

Григорий Шандыбин ответил:

— Так, мясо в лесу. И его там полным-полно бегает. Какого хочешь. От крольчатины до говядины. Подозреваю, что и свинина там имеется. Я следы кабанчиков заприметил. Успеем еще настрелять. Вот, возьми пока на шапку.

И Григорий протянул бухгалтеру две шкурки пушных зверьков, похожие на кроличьи.

Нечаев уставился с удивлением, но шкурки забрал и пробормотал:

— Значит, хорошая дичь, говоришь, в окрестном лесу?

— Там просто тьма дичи! — ответил за Шандыбина Василий Егоров.

— Да. В лесу этом дичи сколько угодно, а за лесом есть луг, так там крупного рогатого скота целое стадо пасется. На сотню голов, если не больше, — подтвердил слова охотников Сергей Терентьев.

— А кто еще там водится? — полюбопытничал бухгалтер.

— Кроме этих кроликов и шерстистых быков, видели мы еще здоровенного оленя, всяких птиц, барсуков и больших белок. Ну и хищника вот этого, с которого шкуру сняли, — сказал Вася.

— Так почему же тогда все-таки не настреляли дичь, а вернулись, считай, пустыми? — удивился Нечаев.

Егоров объяснил:

— Так все потому, что товарищ ученый сказал, что мы, мол, пока только разведку производим. Он стрелять запретил, чтобы зверье сначала обнаружить можно было и сфотографировать для науки. Вот товарищ Покровский всю дорогу и фотографировал на свой удивительный фотоаппарат всякую живность. А мы имели приказ стрелять только в крайнем случае. Но, когда на тигра этого вышли, так оружие сразу в ход пустить пришлось. Иначе сожрал бы нас котяра. Вон, сам взгляни, Поликарп, какие клыки этот зверюга отрастил.

И Василий вынул из кармана трофей, который отбил при помощи камня от трупа огромного кота. Нечаев даже отшатнулся, увидев половину клыка саблезубого тигра сантиметров десять в длину.

— Вот, видал? Сожрал бы он нас и не подавился. Хорошо еще, что обошлось, не растерзал никого. А легко мог бы, — сказал Вася.

— Ну, а что же по дороге назад кроликов, хотя бы, не настреляли? — не унимался занудливый бухгалтер.

Коммунист Терентьев ему объяснил:

— Тут дело серьезное, Поликарп. Раз такие страшные звери в лесу живут, то и к охоте серьезно подходить надобно. Организуем охотбригаду человек тридцать, да и начнем прочесывать лес, как полагается. Хищников таких перестрелять требуется. Иначе хозяйство вести не дадут, да и на людей нападать им ничего не мешает. Так что первым делом хищников извести нужно. А дичь попутно настреляем. Не волнуйся.

— Ну, так что мешает? Завтра с рассвета и начинайте. А то на одной медвежатине долго не продержимся.

— Так не только медвежатина теперь у нас, а еще и вкусная рыбка! — прокричал один из мальчишек, которые все не расходились, разглядывая шкуру невиданного зверя и подслушивая разговоры старших.

Как выяснилось, старый Игнат Прохоров наловил за это время больше центнера речных обитателей. Причем, все рыбины были здоровые, упитанные, похожие на хариусов, на форель и на палию, но гораздо крупнее, от полуметра до метра длиной. Клев был такой, что Игнат уже замучился всю эту рыбу из воды вытаскивать. Никогда еще в его жизни рыбалка не получалась настолько удачной.

Колхозные пацаны помогали Прохорову. А бабы уже вовсю разделывали рыбешку и готовили из нее уху в больших котлах, подвешенных над кострами. Так что и река оказалась полна дарами природы. И Нечаев смекнул, что надо бы прямо завтра, помимо охотничьего хозяйства, организовать еще и рыбопромысловую артель.

— Да, вот еще что, Поликарп, мы в излучине реки место хорошее присмотрели. Если там лес вырубить, то и новое село заложить можно. Древесины тут хорошей полно. Лиственницы много, кедры огромные есть, ясени, вязы, клены, буки и даже дубы растут. А еще там водопад удачно примыкает. И можно на нем водяное колесо установить, чтобы крутила вода хоть мельницу, хоть агрегат электрический, — добавил Терентьев, когда они вместе подошли взглянуть на рыболовные успехи Игнатия.

Весь речной берег вокруг Прохорова уже наполнился пойманной рыбой. Вместе с несколькими помощниками из мальчишек старик ловил быстрее, чем женщины успевали рыбу разделывать. Из нее не только варили уху, но и коптили над огнем, а еще и жарили на больших сковородках. Пацаны постарше и молодые девки уже замучились подтаскивать хворост к кострам.

Нечаев сразу сделал для себя заметку, что, кроме бригад охотников и рыболовов, нужно организовать еще и бригаду лесорубов. Да и строительную бригаду надо бы. Дел на бухгалтера навалилось немерено. Помимо заботы, чем всех колхозников накормить, решения требовали и все остальные вопросы обустройства на новом месте. И он подумал, что результат первой разведывательной экспедиции получился все-таки неплохой. Наличие диких зверей и даже рогатой скотины, а еще и рыба в реке уже не дадут им умереть с голода, даже если никакого довольствия им так и не выдадут армейские власти.

Прошло уже много часов, как Нечаев написал заявление на имя Сомова о предоставлении колхозникам хотя бы хлеба, но, ни ответа, ни привета, как говориться, не получил. Начальник полигона все не возвращался, да и никакого уполномоченного вместо себя пока не присылал. А старший лейтенант Костюкевич, который командовал бойцами, организовав из них посменные караулы, наотрез отказался обсуждать хозяйственные вопросы, сославшись на отсутствие таких полномочий.

Партизанская база жила собственной жизнью. Затаившись на островке посередине озера с топкими берегами, они почти не опасались внезапного нападения. Вот только и видеть могли вокруг себя немногое. Лишь озерный берег, заросший камышом, да подходы к нему по береговой трясине от леса. Дальше, конечно, ничего не просматривалось даже в бинокль. Взгляд не мог проникнуть за завесу из деревьев и густого подлеска. Потому необходимость в разведке имелась первостепенная.

Проснувшись на рассвете осеннего утра, Станислав Николаевич Васильев ощущал себя выспавшимся, отдохнувшим, бодрым и полным сил. Дождик все моросил, иногда переставая, а иногда усиливаясь. Для партизан это было даже к лучшему, потому что дождь скрывал следы и приглушал звуки. До наступления морозов они, конечно, в лесу просидят без особых проблем. Но, что будет дальше? Этот вопрос мучил Васильева больше всего. Даже если найдут припасы, чтобы хватило на все зимние месяцы, то вопрос скрытности все равно останется.

К зиме опадут листья с деревьев и кустов, замерзнет топь и само озеро, да и следы на снегу выдадут их. Если даже сидеть тихо на островке, не делая вылазок, то печку в мороз все-равно топить надо. А дым егеря заметят. Или даже просто почуют запах, если топить для скрытности только ночью. Ведь финские егеря нюх имеют, как у собак. Да и следопыты они хорошие. Найдут эти гады партизанскую базу, если захотят прочесать лес, как следует. Потому надо действовать прямо сейчас, пока есть еще природная маскировка, а не дожидаться прихода зимы. Нечего лежать в тепле. Надо постараться делать все возможное, чтобы земля горела под ногами у оккупантов.

С этими мыслями Станислав Николаевич поднялся, умылся и позавтракал. Плотно поев, Васильев засобирался в дорогу, вооружился трофейным финским автоматом, а потом окликнул своего заместителя. Отдав необходимые распоряжения Мише Громову, он попросил его отвезти себя на лодке к берегу. Там, где лодка уже не могла проплыть, уткнувшись носом в густую и жирную грязь береговой топи, они договорились об условных сигналах и стали прощаться.

— Ты бы, Николаич, прихватил еще кого-нибудь с собой для компании. Хоть меня. Одному трудновато в разведке, — сказал Громов.

— Только не мне. Я же лесник. Не забывай. Я лес этот вдоль и поперек знаю. Да и когда я один, то и отвечаю только за себя самого, — проговорил Васильев и уверенно зашагал к лесу, ловко переступая по знакомым кочкам.

Осторожно пробирался он несколько часов по звериным тропам, таясь и осматриваясь, пока не услышал отдаленный собачий лай. Несмотря на то, что прошли уже почти сутки, оккупанты все еще обыскивали лес. Немцы и финны прочесывали местность, прилегающую к речке, в том месте, где накануне партизаны устроили успешную засаду. И Васильева очень волновал вопрос: не найдут ли враги ту самую расщелину, которая непонятным образом выводит на секретный полигон?

Пленных немцев допросили вполне успешно. А вот с финнами пришлось повозиться из-за того, что майор Синельников знал по-фински всего несколько фраз, хотя его бабушка, коренная жительница Карелии, этому языку его когда-то в детстве учила. Вот только Михаил подзабыл уже многое. Впрочем, что они знают? Рядовые они. Молодые дурачки, которых недавно призвали. Поэтому и ограничили их допрос несколькими общими фразами: имя, фамилия, место службы, где находится воинская часть? С этим справились кое-как.

Получив некоторые полезные сведения о дислокации неприятеля в окрестностях расщелины, ведущей в сорок первый год, допрос завершили. Больше всех полезного сообщил фельдфебель Клаус Вандеркнехт. Он, по крайней мере, прояснил расположение, силы и средства айнзацкоманды СС, возглавляемой штурмбанфюрером Шнайдером. Спровадив пленных спать, подполковник и майор, несмотря на глубокую ночь, начали решать вопрос со снабжением беженцев самым необходимым. Переговорив между собой, Сомов и Синельников пришли к выводу, что хлебом колхозников все-таки придется обеспечить. Хотя Синельников поначалу возражал:

— Мы и без того им жизни, считай, спасли, из лап оккупантов вырвали и в мирное место переселили. Землю, считай, выделили им бесплатно вместе со всеми природными богатствами. Так что пусть о себе дальше сами заботятся. Не беспомощные они, в самом деле. Даже племена дикарей способны успешно выживать в дикой природе. А этих даже и дикарями не назвать. Совки они, в том смысле, что крестьяне советские. Но, поумнее дикарей, разумеется. Даже грамоте многие из них обучены.

Но, Сомов высказал собственное мнение:

— Не дураки, конечно, колхозники. С этим я согласен. И даже специалисты кое-какие у них имеются. Бухгалтер, например, по фамилии Нечаев. Вот, смотри. Он мне тут с бойцами уже и официальные документы пересылает. Целую перепись составил. Их там триста семнадцать человек. Женщины и дети, в основном, да старики, но и мужики в расцвете сил тоже есть, хотя и мало их. Это те, кого из партизанского отряда отпустил командир. И среди них находятся люди разных профессий. Так что я верю, что хозяйство свое они наладить сумеют. Вот только это пока не столь важно. А важно их накормить прямо сейчас. Пока они не наладили еще ничего, да и хлеба нет у них.

— И что ты предлагаешь, Коля? Это же триста семнадцать буханок им подавай каждый день! И где мы столько возьмем? — спросил майор.

— Ну, это если каждому по буханке выдавать, включая грудных младенцев. А так по сто буханок в день на первое время им хватит, — сказал подполковник.

— Так и сотню буханок для них еще закупить где-то надо. У нас тут на полигоне никаких лишних продуктов нет. Сам знаешь. Все распределено по количеству военнослужащих, согласно рациона. Еле выпросил у начальника снабжения лишние порции, чтобы пленные эти с голоду не умерли. А еще и соль для тебя он никак выдавать не хотел. Но, я заставил, — сказал Синельников.

— Да, спасибо за героические усилия в борьбе за излишки снабжения ради прихоти командира. Соль, кстати, пошла на просолку медвежьей шкуры. Завтра покажу красавца. А, если серьезно, что, ты предлагаешь, Миша, колхозников голодом заморить? — спросил Сомов.

— Нет, конечно. Я понимаю, что кормежку им организовать надо. Вот только мыслей у меня нет, откуда ее брать, — пробормотал Синельников.

— Я тогда пока сам им на собственные деньги хлеб куплю. Это самое простое будет решение. Не разорюсь от сотни буханок, тем более, если оптом брать на хлебозаводе. А когда дичи колхозники достаточно себе настреляют, тогда с голоду уже не умрут. Самое главное, поддержать их в первое время, — решил Сомов.

— Давай тогда и я поучаствую. Пополам вскладчину дешевле нам будет накормить всех этих несчастных, — неожиданно предложил Синельников.

Так они и решили.

Гауптштурмфюрер СС Гельмут Руппель числился в Исследовательском отделе холмов Научно-педагогического общества наследия предков (Forschungs und Lehrgemeinschaft des Ahnenerbe). Когда Вильгельм Шнайдер вкратце изложил ему ситуацию, попросив приехать, Гельмут сразу заинтересовался. Бесследная пропажа большой группы русских крестьян показалась ему событием, действительно, достойным тщательного изучения силами Аненербе. Вообще-то группа Гельмута Руппеля была послана под Ленинград ради сбора и изучения информации по древним артефактам относящимся к доисторической стране Гиперборее, которая, предположительно, существовала здесь многие тысячи лет назад, и от которой остались лишь каменные свидетельства-артефакты. В подчинении Руппеля находилось подразделение численностью около двухсот тридцати человек, правда, не сосредоточенное в одном месте, а разбросанное по разным местам Карелии.

Гельмут постепенно разворачивал деятельность на местах, но ожидал момента, когда немецкие войска займут сам Ленинград, чтобы после прекращения боевых действий, по поручению руководителей организации Аненербе, заняться поиском каменных артефактов в самом городе и ближайших пригородах. Из изученных древних рукописей следовало, что где-то в тех местах под холмами должны были сохраниться каменные свидетельства существования в древние времена одного из городов гиперборейцев, а значит, там могли сохраниться и древние знания. Вот только продвижение войск замедлилось и даже остановилось, возможно, что надолго. Однако, для экспедиции Руппеля пока все складывалось неплохо. Снабжение подразделения поступало исправно. Потому Гельмут не торопился, разворачивая исследования тех территорий, которые уже удалось занять союзникам Германии финнам с немецкой помощью.

Рассказу своего друга штурмбанфюрера СС Вильгельма Шнайдера Гельмут не мог не поверить. Во-первых, он знал этого офицера многие годы, даже имел с ним родственные отношения, потому что приходился младшим братом жене Шнайдера Кристине, а во-вторых, имелись совершенно неопровержимые факты. Люди Шнайдера обнаружили место засады в скалах у сужения дороги, откуда партизаны расстреляли немецких солдат. Нашли они и трупы местных полицаев. С помощью собак нашли даже тела убитых военнослужащих, забросанные ветками в братской могиле. Нашли и замаскированные следы телег. А также следы лошадей. Нашли и сами телеги в лесу.

Вот только телеги оказались пустыми, а люди и лошади ушли в неизвестном направлении. И следы их терялись рядом со скалами возле маленького водопада на берегу речки. Осмотр этой речки финскими егерями вверх и вниз по течению результатов не дал. Дороги непосредственно по берегу вдоль уреза воды, как таковой, просто не существовало. Узкая, но быстрая река текла на некоторых участках между скал, имея глубину в таких местах более двух метров. Потому представить себе, как толпа крестьянских женщин с детьми могла бы пройти по руслу без опасности утонуть и не оставив никаких следов после себя, было трудно. И Гельмут, обладающий природной интуицией, чувствовал, что наконец-то поймал за хвост удачу. Случай, действительно, обещал нечто по-настоящему необычное и мистическое. Потому гауптштурмфюрер сразу согласился на предложение Шнайдера взять расследование необычного инцидента под свой контроль.

Первая ночь на новом месте у беженцев из колхоза «Красный посев» прошла тревожно. В темноте постоянно рычали какие-то звери, ухали филины, выли волки, производили странные звуки и какие-то другие звери и птицы. Сменные караулы, выставленные старшим лейтенантом Костюкевичем, всю ночь не смыкали глаз возле костров. К счастью, к пещерам возле реки зверье не приближалось, видимо, боялись сунуться, памятуя о свирепом медведе, который жил там. Но, все равно, люди спали плохо, ворочаясь на камнях, покрытых тонкими одеялами, и часто выходя из пещерной духоты на свежий воздух к реке.

К ночи все небо затянуло тучами. По этой причине ни звезд, ни луны никто так и не увидел. А под утро и вовсе прошел дождь. Кратковременный, но довольно сильный. Впрочем, с утра снова на небе засверкало солнце, а пелена туч расползлась на одинокие облака. Поликарп Нечаев все-таки кое-как поспал, притулившись в уголочке на своем ватнике, а проснулся на рассвете вместе с охотниками. К счастью, ночи тут, как выяснилось, стояли теплые. И, несмотря на дождь и нехватку одеял, никто пока не жаловался даже на предрассветный холод.

День обещал быть снова по-летнему жарким и достаточно ясным, но напряженным. Пожилые женщины, проснувшиеся еще раньше Нечаева и добровольно взявшие на себя обязанности по приготовлению пищи, хотели накормить всех последними остатками зеленой гречки. Предлагали сварить кашу, добавив в нее еще разных злаков для объема, но Нечаев строго запретил растрачивать колхозный семенной фонд, распорядившись сложить все спасенные от оккупантов мешки с зерном, пригодным для посева, в дальнюю нишу и выставить там караул, чтобы никто не посмел даже думать о воровстве. Потому завтракать колхозникам пришлось тем же, чем и ужинали: рыбой.

Нечаев торопился с отправкой охотников. До обеда нужно было решить, каким-то образом, продовольственную проблему. Разумеется, если охотники не врут, то еду добудут. Да и ночные звуки говорили в пользу того, что зверья в лесу, на самом деле, много. Но, зная о том, что охотники всегда склонны приукрашивать действительность, а особенно результаты своей охоты, Нечаев пока к их докладам отнесся со скептицизмом. Конечно, тот хищный зверь, которого охотники добыли вчера, казался, судя по шкуре и зубам, очень свирепым. Но те две кроличьи шкурки, которые отдал бухгалтеру Шандыбин, совсем не впечатляли. Нечаеву даже закралась мысль, а не сожрал ли вот этот огромный зверюга уже всю приличную дичь в окрестностях?

Предложение бухгалтера сразу создать охотничью артель не вызвало принципиальных возражений даже у партийного актива из бывших колхозников «Красного посева». Вот только сразу со всех сторон посыпались вопросы. Где взять достаточно охотничьего оружия? Где взять боеприпасы или хотя бы капсюли, порох и свинец для снаряжения патронов? Как выяснилось, у Сергея Терентьева, Василия Егорова и Григория Шандыбина запас к двустволкам имелся лишь тот, который находился у них при себе в поясных патронташах.

Еще несколько мужиков из бывших партизан, хоть и имели при себе оружие, но только не специальное охотничье, а винтовки-трехлинейки, предназначенные для отстрела людей на передовой, но не лесного зверья. Да и винтовочных патронов тоже совсем немного осталось. Охотники заспорили, что из боевого оружия крупного зверя бить — только шкуру дырявить навылет. А останавливающее действие недостаточное. Василий Егоров вмешался и быстро поставил точку в споре, сказав:

— Не знаю, кто там шкуру дырявит из винтовки конструкции Сергея Мосина, а я с ней всю империалистическую и гражданскую прошел. И не подвела трехлинейка меня ни разу. Просто стрелять нужно из нее уметь точно. Если в глаз зверю попадешь, то хана ему. Хоть маленький зверь, хоть большой. Да и останавливающую способность легко увеличить можно, если острый конец пули стачивать. А так бьет мосинка далеко, длинная только сама винтовка и тяжеловатая. В густом лесу с ней ходить неудобно. Когда за спиной несешь, то за ветки стволом цепляется. Но, если аккуратно обращаться и наизготовку держать, то сойдет трехлинейка и на охоте. Я сам, когда красным стрелком служил, из нее лосей стрелял и даже кабанов.

Набралось в охотничью артель всего десять человек со своим оружием и снаряжением. А не тридцать, как предполагал поначалу бухгалтер. У некоторых партизан, отпущенных Васильевым из отряда, имелись только наганы, а у сельского фельдшера Ефрема Михайлова был пистолет «ТТ». Но, в охотники фельдшер не годился, потому что хромал после ранения, полученного еще на империалистической, да и мало смыслил в охоте. Зато свое дело знал хорошо. Поэтому его Нечаев оставил при себе. Не только на всякий случай, но и по той причине, что работу медпункта на новом месте тоже предстояло наладить.

Устроив смотр охотбригады, бухгалтер решил, что на первое время пусть будут хотя бы десять охотников, вооруженных, как положено. А им в помощь решил отрядить, в качестве заготовителей, полтора десятка крепких бабенок. По мысли бухгалтера, охотники должны были идти впереди и стрелять зверье, а бабы, вооруженные топорами и ножами, должны следовать за охотниками, добивать раненых зверей и освежевывать туши. «Ничего, раньше люди дичь загоняли всем племенем в ловчие ямы и забивали камнями, не имея никаких ружей вообще. И успешно добывали себе в лесу пропитание. Даже мамонтов приканчивали», — подумал Поликарп, провожая охотников. А они, не теряя времени, сразу же вышли на промысел, поднявшись на прибрежные скалы. И вскоре с той стороны уже послышались выстрелы и предсмертный звериный рык.

Как только Нечаев спровадил охотбригаду на трудовые подвиги, вездесущие мальчишки, которые крутились возле пещер буквально под ногами по причине безделья, сказали ему, что из секретной дыры явилось начальство. Бухгалтер кинулся туда и обалдел. Начальник полигона пришел на этот раз одетым по форме, как положено. И был он, судя по знакам различия, по характерным ромбикам на петличках, майором государственной безопасности. Хотя вчера, вроде бы, представлялся армейским подполковником.

Тут Нечаев вспомнил, что майор ГБ равнялся даже целому комбригу. А это, кажется, соответствует и вовсе полковнику. Так что поскромничал почему-то Сомов, наверное, из-за секретности. Не доверял беженцам поначалу, понятное дело. Вместе с Сомовым явился и немолодой капитан в обычной армейской форме РККА. А за командирами бойцы тащили вниз по лестнице какие-то белесые пакеты, наподобие тех, что Нечаев уже видел вчера у ученых, только не столь прозрачные и побольше. К огромной радости бухгалтера, внутри этих полупрозрачных пакетов виднелись очень красивые хлебные буханочки с ровненькой запеченной корочкой. Будет теперь, чем колхозников накормить!

Бывший лесник Станислав Николаевич притаился под кустами и внимательно наблюдал за вражескими поисками в бинокль. Ветер как раз дул таким образом, что собаки не могли унюхать Васильева. Затаившись на скале за водопадом, партизанский командир следил за немцами и финнами. Видел он, что за истекшие сутки нашли они захоронку с трупами своих солдат, да спрятанные колхозные телеги обнаружили. Теперь же финские егеря, прочесывая речку, уходили все дальше вверх и вниз по течению. А возле той самой расщелины, которая вела на секретный полигон, никого не оставили. Да и что враги могли там найти, если даже все стрелянные гильзы старались подобрать, когда следы заметали?

Дождавшись, когда враги удалятся на приличное расстояние, Васильев рискнул перейти по камням в мелком месте над самым водопадом на противоположный берег. Он собирался выяснить у Сомова, подготовил ли тот для него обещанное подкрепление. Не идти же одному к лагерю для военнопленных, охраняемому совсем неплохо, да еще и расположенному на открытом месте возле заброшенного карьера? Васильев подал условный сигнал, вытащив из кармана охотничий манок и три раза крякнув по-утиному. Вот только никакого ответа не получил. Красноармейцы с полигона, похоже, свернули караул и ушли. Впрочем, ничего удивительного. Приказа вступать в открытый бой с противником Сомов им не давал. Васильев вчера слышал распоряжение начальника полигона, когда находился с ним рядом по другую сторону. В случае серьезной угрозы, караул должен убраться внутрь. Так распорядился подполковник.

Бывший лесник сунулся в расщелину, но сразу обнаружил, что она сильно сузилась. Вместо трещины в скале шириной больше полуметра, теперь в камне зияла щель не более десяти сантиметров. В такую и ребенок не протиснется. Станислав Николаевич достал трофейный электрический фонарик и посветил внутрь. Примерно в метре от внешнего края разлома, края трещины и вовсе сходились наглухо. Просто чудеса какие-то! Конечно, Васильев понимал, что ворота, ведущие на секретный полигон, наверняка, сами по себе, являются чудом техники и очень передовым достижением советской науки. Не случайно же входишь под эту скалу, а выходишь черт знает где. Вот только, как теперь попасть на другую сторону?

Может быть, имеется какой-нибудь секретный звонок? Но, ему об этом никто не рассказал. Тогда Станислав Николаевич почему-то подумал, что надо просто сунуть руку в расщелину, которая теперь сделалась узкой, но ладонь вполне пролезала. Он так и поступил. Да еще и мысленно зачем-то обратился к скале с просьбой открыть проход. Когда рука коснулась скалы, то он увидел, как в нише вновь заклубился туман, быстро делаясь все плотнее. И расщелина снова разошлась до прежнего размера за какие-то секунды, причем, совершенно беззвучно. Васильев сразу шагнул внутрь, думая при этом: «Вот это ворота, так ворота! Не зря наши ученые свой хлеб с маслом едят!»

Едва приняв дела в связи с расследованием непонятного инцидента с исчезновением пленных крестьян, Гельмут Руппель затребовал все найденные материальные свидетельства, способные хоть немного пролить свет на то, что же произошло на самом деле. К сожалению, их оказалось совсем мало. Егерям удалось найти всего две гильзы от какого-то малокалиберного оружия. Да патологоанатомы извлекли из тел погибших солдат, найденных в братской могиле, пару десятков пуль диаметром 5,45 миллиметров, подходящих к этим гильзам.

Гауптштурмфюреру сразу бросилась в глаза несуразность неизвестного патрона. Ну, кто в здравом уме будет выходить в настоящий бой с таким мелким калибром? Вскоре эксперты доложили Гельмуту, что оружия под такой патрон в Советском Союзе на момент начала войны точно не существовало. Смущала и маркировка. Никаких звездочек на торце, столь характерных для советских патронов, не имелось. Сверху и снизу от капсюля стояли лишь цифры 270 и 87. Индекс завода-изготовителя и год производства? Абсурд.

Похоже, русские применили какой-то экспериментальный образец автоматического оружия, промаркированный как-то по-другому, чем обычно. А о том, что оружие было именно автоматическим, свидетельствовали распределения огнестрельных ранений на телах погибших солдат. Их убили очередями малокалиберных пуль. Вот только откуда у партизан какие-то новые пистолеты-пулеметы, еще неизвестные в Германии? Обостренная интуиция просто кричала Руппелю, что эти партизаны весьма непростые. И кто-то им помогает. На это указывало хотя бы то, что все следы боя пытались очень тщательно скрыть. Даже гильзы собрали почти все. Обычно, партизаны так не делают. Кто же принимал участие в бою на дороге? Красный ОСНАЗ какой-нибудь новый, специально обученный воевать в тылу противника? С этим вопросом Гельмуту и предстояло разобраться.

Дело казалось весьма сложным, но Гельмут Руппель не привык отступать. Если он брался за что-нибудь, то всегда старался доводить начатое до конца, отличаясь завидным упорством. Несмотря на то, что штурмбанфюрер СС Вильгельм Шнайдер, вроде бы, считался старше по званию, но полномочия именно для подобного расследования, в котором интуитивно читались некие элементы мистики, у гауптштурмфюрера Руппеля были обширнее.

Общество Аненербе, маскирующееся под занятия науками, представляло собой тайную организацию внутри Черного Ордена. Именно этот таинственный орден держал в своих руках всю реальную власть, являясь самым настоящим закулисьем политики Третьего Рейха. Причем, тайная доктрина Черного Ордена никогда не провозглашалась официально. Орден представлял собой сверхструктуру, идеология которой уходила корнями в немецкие оккультные теории. И именно потому Гельмут Руппель, будучи одним из посвященных, имел гораздо больше влияния и реальных возможностей, чем Вильгельм Шнайдер.

Когда Васильев вошел внутрь скалы, то застал ученых за разговором. Причем, место в широкой нише, где они находились, разительно изменилось, а сама ниша значительно расширилась и углубилась. Теперь там вокруг странного камня, вросшего наполовину в скалу и покрытого непонятными серебристыми письменами, появились еще каменные столы и стулья. Но, самое главное, что поразило бывшего лесника больше всего, — так это большие цветные экраны с очень четким изображением, вмурованные прямо в каменные стены. И на них отображался весь пейзаж, окружающий расщелину.

А на каменных столах, вытесанных из гранита с невероятной точностью, подобные которым Васильев видел лишь во время посещения Эрмитажа, стояли какие-то невиданные устройства с плоскими корпусами и клавишами с буковками, и тоже имеющие цветные экраны. Вот только там отображались не картинки, а какие-то разноцветные графики. Ко всему этому техническому разнообразию по полу тянулся толстый электрический кабель. Едва главный партизан подошел, трое ученых, сидящих на каменных стульях, сразу прекратили какую-то научную дискуссию и поздоровались с ним.

— Вот, Станислав Николаевич, пока вы отсутствовали, мы тут подвели электропитание, видеонаблюдение установили и наладили систему допуска «свой-чужой», — сообщил главный по научной части. А его помощники закивали головами, подтверждая слова профессора.

— Я таких мудреных приборов никогда прежде не видел, — сказал правду бывший лесник.

— Сами понимаете, разработки очень секретные. И болтать о них строго запрещено, — проинформировал Васильева научный руководитель.

Вот только профессиональная гордость не позволяла Игнатову признать, что все это «видеонаблюдение» и «систему допуска» установил самый обыкновенный аспирант, наладивший, каким-то чудесным образом, не только контакт, а и тесное общение на уровне мыслеобразов с неким загадочным существом, живущим, как оказалось, внутри артефакта. Со слов Димы Матвеева получалось, что там находится некая маленькая девочка, которая исполняет его желания, меняя структуру камня. Не только создавая каменную мебель, а даже превращая материал скалы в сложные и самые настоящие технические устройства, успешно материализуя мысли самого Матвеева.

Кто эта девочка? Инопланетянка, прилетевшая когда-то со звезд? Или какая-то инопланетная программа, записанная на носитель в артефакте? А, может быть, нечто из доисторической цивилизации, гипотетически, возможно, существовавшей на планете до нынешнего человечества? Внятного ответа пока у Игнатова не имелось, но могла девочка, судя по всему, очень многое. Сама она на вопросы Матвеева по поводу собственного происхождения пока отвечать отказывалась, сразу обрывая ментальный разговор.

Профессору все это немного напоминало сказку про хозяйку Медной горы. А он знал, что весь фольклор имеет под собой какую-то рациональную основу, которую народные легенды и устные традиции передавали от старшего поколения младшему еще в те древние времена, когда и письменности, как таковой, не существовало. Возможно, являлась уже подобная особа мастеру Даниле на Урале? Так почему не может явиться аспиранту Матвееву в Карелии? Эта даже гораздо более продвинутая, судя по всему. Что там какой-то утилитарный каменный цветок, если она может создавать сложнейшую технику, выверты пространства и переходы между разными отрезками времени!

Охотники уже примерно знали расположение леса над речными скалами от пещер и до водопада за речной излучиной. Вчерашняя экспедиция в этом плане пошла на пользу. Сергей Терентьев, назначенный главным охотником, как коммунист и активист, даже нарисовал простым карандашом у себя в маленьком блокнотике, который всегда носил в кармане, подобие карты. Лес протянулся поверху вдоль речных береговых скал на многие километры.

Но в ту часть лесного массива, где они еще не ходили, в этот раз решили не наведываться. Успеется. Прямо сейчас перед охотниками стояла задача самая прямая, промысловая. Нужно было настрелять побольше дичи, чтобы как следует запастись мясом и накормить всех колхозников. А содранные шкуры собирались начать выделывать и применять в качестве теплых подстилок на каменный пол в пещерах, да и в качестве одеял. Нечаев сказал, чтобы патроны не жалели. О пополнении боезапаса бухгалтер обещал переговорить с Сомовым в самое ближайшее время.

Лес стоял вокруг густой и величественный, с большими старыми деревьями, которых никогда еще не касались топоры дровосеков. С Нечаевым решили, что, как только хищники с излучины будут выбиты, там начнут работу лесозаготовители. Древесина произрастала весьма ценная. А лесной пейзаж мало походил на карельскую тайгу, да и леса средней полосы тоже не слишком напоминал. Хвойники перемежалась с широколиственными породами, повсюду разросся густой подлесок. Причем, на пути попадались целые заросли разнообразных диких ягод, в основном, малины, ежевики и смородины, спелых, крупных и сладких.

На эти дары природы сразу накинулись и сами охотники, и те женщины, которые шли за ними. После завтрака, состоящего из одной лишь рыбы, вкусные ягоды пришлись всем очень кстати. И Терентьев подумал, что, как только хищное зверье будет выбито с участка в излучине, обязательно надо послать ватагу мальчишек с корзинками в качестве заготовителей ягод. Да и листья смородины вполне сойдут вместо чайной заварки. Все равно, пока школа на новом месте не налажена, сорванцам нечего делать. А так хоть польза от них будет.

Охотники продирались сквозь подлесок, стараясь не шуметь, но это не получалось, потому что этот подлесок оказался слишком плотным. Хрустя ветками, они пугали живность, которая выскакивала из-под кустов, рассыпаясь в разные стороны. Колхозные бабы не могли надивиться разнообразию. Они то и дело восклицали:

— Ой, какие кроличьки! Ой, какие поросятки полосатенькие! Ой, какие барсучата! Ой, какие белочки жирненькие! Ой, а это кто там на дереве? Ой, какая большая кошечка!

Договорившись между собой, охотники решили не стрелять во все стороны, а бить только больших зверей, несколько туш которых сразу обеспечат весь колхоз мясом. Экономия боеприпасов будет, опять же. Но, на отстрел хищников патроны, конечно, не берегли. Завалили сразу еще одного саблезубого зверя, вроде того, которого подстрелили вчера. Только этот оказался самкой и был размерами немного поменьше. Буквально за час удалось подстрелить большого кабана и двух боровов поменьше, настреляли и несколько крупных косуль. Охота продвигалась успешно. А бабы предлагали:

— А давайте наловим кроликов и поросят, сделаем загончики, да будем их разводить.

С утра, проснувшись с больной головой после вчерашнего, подполковник Сомов и майор Синельников выехали на служебном УАЗе в ближайший поселок. Голова болела и у майора. Коньяк, наверное, попался паленый. Разговаривать не хотелось, ехали молча. В поселке заехали на хлебозавод и приобрели сотню теплых буханок. Погрузив хлеб в багажник, поехали обратно. И майор, который вел машину, неожиданно проговорил:

— Знаешь, Коля, одним нам с тобой все это не потянуть. Думал я тут обо всем этом приключении с попаданием, свалившемся на нашу голову, пока засыпал.

— И что надумал, Миша? — спросил подполковник.

— Надумал, что надо бы привлечь общественность, — сказал майор.

— Какую еще нах общественность привлечь на секретный объект? С ума сошел? — спросил Сомов, выругавшись.

Синельников объяснил:

— Да ты не понял, Коля. Я не про какую-то постороннюю общественность говорю, а про своих друзей из клуба реконструкторов. Они все военные бывшие. И их очень порадует, что нашли мы с тобой проход в сорок первый год. Они именно на периоде Великой Отечественной специализируются. Да и спонсор у них богатый, известный олигарх-патриот, который ЧВК организовывает. Если привлечем реконструкторов, то и проблему со снабжением всего этого колхоза решить сможем. Да и партизанам поможем тоже. В нашем клубе реконструкторов «Война и Родина» многие очень даже захотят пойти повоевать с немцами. А специалисты там военные самых разных специальностей. У нас подобрались серьезные люди с боевым опытом, хоть и отставники.

Сомов сказал:

— Ну, не знаю, Миша. Я до этого относился ко всем этим реконструкторам, как к ряженым артистам, которые выпендриваются подобным образом, чтобы к себе внимание привлекать на разных праздниках или в киносъемках участвовать. А ты вот мне заявляешь, что среди них полно военных специалистов, оказывается.

— В нашем клубе так, а что в других местах, я не знаю. Но, я же предлагаю тебе задействовать моих друзей по клубу, которым я доверяю полностью и за которых головой могу поручиться, а не каких-то там людей непонятных со стороны, — проговорил майор.

— Но, как же мы им допуск оформим? — спросил подполковник.

— Да, ничего сложного. Ученые у нас статус арендаторов имеют. Вот они этих людей и оформят к себе на службу, как консультантов, — объяснил майор.

Подполковник пробормотал:

— Это только в том случае, если профессора Игнатова уговорить сможем на такое дело.

Аркадий Игоревич слыл в научных кругах за чудака. Мэтры традиционной науки никак не могли простить ему того, чем он стал заниматься в последние годы. Поиски древних артефактов, которые производил Игнатов, несмотря на все его прошлые заслуги перед наукой, вызывали в Академии Наук лишь раздражение и критику. Финансирование ему урезали до самого минимума. Впрочем, его это беспокоило не слишком сильно. Он давно уже не переживал из-за денег, будучи очень богатым вдовцом, чья жена, единственная дочь известного промышленного магната, миллиардера, одного из самых успешных приватизаторов, умерла от неизлечимой болезни. И никакие деньги, позволившие лечиться в самых лучших заграничных клиниках, не помогли, а лишь отсрочили ее смерть. Умерла Люда в сорок лет от банального рака груди, который неумолимо распространился метастазами по всему ее организму.

Прожили они вместе двадцать лет, да детей так и не завели. Люда всю жизнь отличалась слабым здоровьем и не смогла родить. Получилось так, что к тому моменту, как жена Игнатова умерла, вся ее немногочисленная родня уже тоже перешла в мир иной. Потому Аркадий Игоревич и остался единственным наследником. С потерей любимой жены, которая, несмотря на болезнь, аккуратно вела дела до самого последнего времени, на него свалилось просто колоссальное богатство.

Вот и плюнул Игнатов на все официальные установки Академии Наук, воплотив свою давнюю мечту, создав собственный научно-исследовательский институт на базе заброшенной военной лаборатории, находящейся на полигоне РХБЗ, подальше от всех недоброжелателей и поближе к местам поиска. До этого он переругался в Академии почти со всеми руководителями, безуспешно пытаясь доказать существование доисторической страны Гипербореи на территории современной Карелии. И теперь ему приходилось на свой страх и риск заниматься альтернативной археологией.

Впрочем, наличие огромных денег позволяло Игнатову затыкать рты наиболее рьяным оппонентам и финансировать свои экспедиции. А его статьи и отчеты об этих экспедициях печатали самые известные издания. Что только добавляло желчь и зависть в риторику его недоброжелателей. Тем не менее, были у профессора и убежденные сторонники из научных кругов. Все те, вместе с кем он и нашел удивительный артефакт внутри труднодоступной пещерки, затерянной в карельских скалах, являлись убежденными сторонниками его теории о существовании древнейших цивилизаций, обитающих на планете в доледниковый период.

Конечно, взрыв, уничтоживший главную лабораторию НИИ Игнатова, причинил немалые убытки. Погибло ценнейшее современнейшее оборудование, которое Игнатов, не жалея средств, собирал по всему миру. Но, дело того стоило. Артефакт удалось «разбудить». И результаты оказались просто феноменальными. Научного открытия подобного масштаба не делал еще никто. Никому и никогда не удавалось установить контакт с представительницей иной цивилизации. Да и не просто контакт был установлен, а самое настоящее продуктивное взаимодействие. Вот только Аркадия Игоревича немного коробило, что девочка, живущая в камне, почему-то пошла на контакт не с ним самим, а с аспирантом Димой Матвеевым.

Разумеется, Игнатов немного удивился, когда к нему в расщелину, где находился ценнейший артефакт, явились начальник полигона вместе с заместителем, оба одетые в форму времен Великой Отечественной.

— Да вы, товарищи военные, похоже, на маскарад собрались? — спросил профессор подполковника и майора.

Сомов ответил:

— Это маскировка. Снаружи здесь сорок первый год и война идет, не забывайте. Да и все беженцы тоже оттуда, как вы помните. Потому лучше так здесь ходить, чем народ этот пугать непонятным им обмундированием из нашего времени. Смотрю я, что вы тут уже неплохо обустроились. Мебель поставили из камня, видеонаблюдение наладили, да электричество протянули. Вот только я бы еще посоветовал вам отгородить эту вашу нишу стеночкой с дверью, а то все, кто мимо пойдут, секреты ваши подсмотрят. Потом судачить начнут колхозники между собой, что это, да почему. Я пока что караул на входе усилил, на всякий случай, чтобы никакие случайные мальчишки сюда не забегали. А то сорванцы они еще те. Но, мы не просто так пришли полюбопытничать, а есть серьезный разговор, Аркадий Игоревич. Надо бы нам переговорить без посторонних о дальнейших действиях, в связи со сложившейся ситуацией.

— Ну, тогда давайте вернемся на полигон и пройдем в мой кабинет, — предложил Игнатов.

Начальник полигона и главный ученый удалились вместе. Забравшись по лестнице в дырку в прибрежной скале, они прошли сквозь арку, заполненную туманом. Очутившись на противоположной стороне, Игнатов с грустью рассматривал остатки безнадежно погибшего уникального оборудования. Взрыв уничтожил буквально все. Потому тот факт, что все исследователи остались живы, с научной точки зрения был попросту необъясним. Впрочем, профессор все-таки надеялся постепенно получить ответы от существа, живущего в артефакте. Даже если ради этого понадобятся многие годы дополнительных исследований.

В кабинете Игнатова, расположенном в подземном комплексе, все стены были завешаны картами Карелии, от самых обыкновенных до очень секретных. Эти карты отображали не только положение с геологическими разломами, с гидрологией, с распределением радиационного фона и могильников вредных веществ, с наличием полезных ископаемых, но и наличие всех военных объектов, причем, не только действующих, но и давно уже закрытых и ликвидированных.

— Да у вас тут сведения, касающиеся государственной тайны, как я погляжу, — заметил Сомов, усевшись в одно из кресел для посетителей.

— А вы, наверное, думаете, что Академия Наук секретными сведениями не располагает? — произнес Игнатов.

— Нет, я так не думаю. Просто знаю, что ваш исследовательский центр является аффилированной структурой. Частная лавочка, так сказать, — проговорил подполковник. И добавил, внимательно посмотрев на ученого:

— Сами понимаете, если подобные сведения попадут к нашим стратегическим противникам, то все мы подвергнемся опасности.

Игнатов сказал:

— Это вы намекаете, что я, гипотетически, могу продавать гостайну на Запад? Так вот, хочу сразу успокоить вас, Николай Павлович. У меня дед на Великой Отечественной погиб. И я патриот не меньше вашего. Потому никакие секреты никому выдавать не собираюсь. Деньги меня не интересуют.

Но Сомов был человеком недоверчивым, потому проговорил:

— Все так говорят. А как вражеские разведки крупные суммы начинают предлагать, так секреты и сдают. Вон сколько дел уже против ваших коллег из научного сообщества завели в последние годы.

Игнатов поведал:

— Знаете, я очень богат и без того. Да еще и не жаден. И никакие посторонние деньги меня не прельщают в принципе. Просто я никому особо не афиширую факт собственной материальной независимости. Моя покойная супруга была единственной дочерью одного известного миллиардера, который тоже умер. И я к пятидесяти годам неожиданно сделался единственным наследником баснословного состояния. Потому я в последние годы и имею возможность, в отличие от многих своих коллег, заниматься той отраслью науки, которая меня действительно интересует, а не всякой ерундой, навязанной сверху научным руководством. Только давайте оставим этот факт между нами. Будем считать тоже государственной тайной.

Выслушав ученого, и приняв к сведению то, что он только что рассказал, Сомов перешел прямо к делу:

— Ну, раз вы относите себя к патриотам, то хочу обратиться к вам с просьбой помочь нам, руководству полигона, наладить жизнь беженцев на новой сопредельной территории.

— На территории временного сдвига, — поправил профессор подполковника. Потом добавил:

— Отчего же не помочь? Чем могу, как говорится. Готов даже выделить необходимое финансирование в полном объеме.

Сомов проговорил:

— Это было бы очень кстати, Аркадий Игоревич. Вы же знаете, в каком плачевном состоянии после оптимизации находится наш объект. Чтобы накормить этих несчастных беженцев, мы с моим заместителем сегодня утром были вынуждены купить за свои деньги хлеб для них.

— Хорошо, завтра же организую подвоз необходимого продовольствия. Составьте список, — кивнул профессор.

А подполковник сказал:

— И вот еще что. Нам, разумеется, понадобятся добровольцы, которые захотят вмешаться в военные действия против немцев на стороне партизан. Контрактники, как вы понимаете, на эту роль не слишком подходят. Нужны люди, готовые сражаться по собственным убеждениям, а не за деньги. И готовые умереть на поле боя, если надо. А на такое способно сейчас только старшее поколение. Вот мой заместитель Синельников и предложил задействовать ветеранов боевых действий из клуба реконструкторов «Война и Родина», в котором он сам состоит. У него есть на примете несколько военных специалистов, которые, что называется, не смогли найти себя на гражданке. И он обещает отобрать именно таких, которым действительно нечего терять, а в случае гибели по ним никто плакать не станет. Потому что все они — люди одинокие, личная жизнь которых не сложилась по тем или иным причинам.

— А я-то в таком вопросе каким боком могу помочь? — спросил ученый.

Сомов объяснил:

— А вы, Аркадий Игоревич, как арендатор, можете помочь тем, что оформите этих людей в свою контору военными консультантами. Тогда с допуском их на объект все гораздо проще получится.

Профессор проговорил:

— Ну, что же, давайте списки и на этих отставников. Надеюсь, что они не лютые пьяницы?

— Майор Синельников за них готов собственной головой поручиться, — сказал начальник полигона.

Они поговорили еще целый час, обсудив дополнительно массу деталей, связанных с освоением нового мира временного сдвига. Наконец, выработав общую стратегию предстоящих действий, главный ученый и начальник полигона пожали друг другу руки.

Получив от военных властей сотню буханок, Поликарп Нечаев назначил ответственной за распределение хлеба Авдотью Еремину. Хоть она и слыла богомолкой, но на селе все знали, что к воровству эта женщина совсем не имеет склонности. Именно по той причине, что верует в Бога и считает воровство тяжким грехом. Потому все молчаливо соглашались, что такое ответственное дело, как выдача хлебных норм, лучше всего поручить именно Авдотье. Ну, на всякий случай, для порядка, приставили к ней молодого бойца-комсомольца Димку Касьянова, раненого в левую щеку. Свою трехлинейку он отдал охотникам, а сам остался с наганом. И теперь у продовольственного склада, который Нечаев организовал в одной из пещерных ниш, охрана имелась достаточно надежная.

К обеду со скал заготовительный отряд накидал прямо к пещерам туши многочисленного подстреленного зверья. Обрадованный бухгалтер прикинул, что всего за половину дня работы охотбригады уже успешно создан запас качественного мяса на неделю вперед. Значит, охотники не соврали о том, что окружающий лес богат дичью просто невероятно и запросто сможет прокормить весь колхоз. Да еще и военные обещали в ближайшее время позаботиться о снабжении беженцев всем необходимым.

Нечаев случайно услышал пару фраз из разговора вернувшегося Васильева с капитаном РККА, назвавшимся Михаилом Синельниковым. И он Васильеву пообещал наладить помощь не только людьми и оружием, но и продовольствием. Вот только это дело, конечно, не одного дня. Как понял Нечаев, на секретном полигоне запасы ограничены, но в ближайшее время ожидают из центра поступления каких-то дополнительных материальных ресурсов и подкреплений бойцами.

Хорошего настроения Нечаеву прибавлял и тот факт, что ученые вместе с бойцами старлея Костюкевича протянули из своей секретной дыры самый настоящий электрический кабель. Правда, пока он шел лишь к научной лаборатории, разместившейся в нише внутри расщелины. Но, сам факт наличия такого кабеля позволял надеется на скорый приход электричества и в пещеры с беженцами. А возле этих пещер тоже вовсю кипела работа. Подростки и женщины, которых Нечаев подрядил в качестве строителей, уже пытались выкладывать из камней стены внешнего периметра. Пока без раствора просто клали друг на друга камни, присыпая неровности речным песком. Получался достаточно толстый каменный защитный вал, который постепенно рос в высоту, образуя самый настоящий забор на подходе к пещерам. Да и рыболовы радовали. Главному рыбаку Игнату Прохорову назначили в помощь целую ватагу мальчишек. Рыбу уставали вытаскивать из воды, а клев все продолжался.

Станислав Николаевич поначалу удивился, увидев немолодого капитана Красной Армии, который представился Михаилом Синельниковым. Ведь Васильеву уже по большому секрету сообщили Игнатов и сам Сомов, что секретная часть полигона расположена на семьдесят пять лет вперед, в 2020-м мирном году. И люди, живущие там, как понял Васильев, не особенно хотят с кем-нибудь воевать. Тем более, воевать на войне, которая для них давно в прошлом. Да и армия там какая-то контрактная. Потому, конечно, странно здесь было увидеть капитана, одетого по форме РККА.

Впрочем, все быстро прояснилось. Капитан отвел Васильева в сторонку на берег реки и угостил ароматной сигаретой с фильтром. Они закурили, наблюдая за тем, как поодаль старый рыбак и мальчишки, помогающие ему, тянут из воды одну за другой упитанных рыбин. А еще подальше, на козлах, грубо сработанных из стволиков молоденьких деревьев, сушились на солнце растянутые звериные шкуры. В том числе и того огромного медведя, которого добыл сам начальник полигона.

Убедившись, что рядом никого нет, а журчание речной воды немного заглушает звуки, капитан предупредил о секретности разговора, а потом негромко поведал, что он, на самом деле, заместитель начальника полигона и майор по званию. Но, поскольку руководством полигона принято решение не пугать людей, перемещенных из сорок первого года, еще и тем фактом, что с другой стороны секретной дыры находится будущее России, пришлось ему переодеться в старую форму Красной Армии. Вот только формы майора на него не нашлось, потому и оделся капитаном. Сообщил Синельников и о том, что сам Сомов оделся в форму майора государственной безопасности, потому что для него тоже ничего иного не подобрали. То, что быстро нашли ради маскировки, то и надели. Сомов тоже недавно появлялся на объекте, но ушел решать разные важные вопросы прежде, чем вернулся Васильев.

— А почему вы решили, что будущее страны может испугать наших людей? У вас там, в 2020-м году, наверное, коммунизм уже давно построен, раз все проблемы с безопасностью страны решены. Я так понял, что там у вас только какая-то не очень большая контрактная армия осталась? Или я чего-то все-таки не до конца понимаю? — не удержался партизанский командир от прямого вопроса.

— Да вы и сами испугаетесь, Станислав Николаевич, если правду скажу, — проговорил Синельников.

— Я не из пугливых. И очень хочу знать, что там в будущем на самом деле. Немцев победили, но еще кто-то напал на Советский Союз? Последствия тяжелой войны, наверное, сказываются? — предположил Васильев.

Синельников взглянул на него как-то странно и проговорил:

— В том-то и дело, что нет. Никакой тяжелой войны, сопоставимой вот с этой самой, которая сейчас идет в вашем времени, не было у нас все эти семьдесят пять лет. После победы над Германией имели место лишь относительно небольшие локальные войны на периферии. А Советский Союз, благодаря мощному фундаменту, заложенному товарищем Сталиным, сделался сверхдержавой, которая противостояла десятки лет экспансии Соединенных Штатов Америки по всему миру. И вот это самое противостояние, называемое Холодной войной, силы СССР и подточило.

Не смогла экономика Советского Союза вытянуть тяжелый груз бесконечной гонки вооружений. Народ начал сомневаться в идеологии коммунистов, потому что их обещания все больше расходились с делами, никаких реформ в интересах народа не проводилось, да еще и во власти оказалось множество предателей, которые разрушали компартию много лет изнутри, а потом и просто нагло продали Родину. В результате СССР распался на отдельные национальные республики. Случилась в 1991-м году геополитическая катастрофа, фактически контрреволюция с огромными территориальными потерями и с реставрацией капитализма, результатом чего стала вот та самая Российская Федерация, в которой мы и живем в своем 2020-м году. Потому вам лучше и не говорить никому об этом, чтобы людей своего времени не пугать. Нету там никакого Советского Союза.

— Да что же это получается? А куда же советские вожди смотрели? — обалдело пробормотал Васильев.

Синельников усмехнулся и сказал:

— А что вожди? После смерти товарища Сталина в 1953-м году, вожди, можно сказать, измельчали, да разной ерундой начали заниматься. То кукурузу сажать пытались на вечной мерзлоте. То целину распахивали на солончаках, где все равно ничего не росло. То поворот сибирских рек на юг прорабатывали. То пустыни орошали и до того доорошались, что Аральское море высохло. То десятилетиями Байкало-Амурскую магистраль достроить никак не могли. То беднейшим странам Азии, Африки и Латинской Америки многие годы помогали за счет собственного народа. То в разрядку напряженности пытались заигрывать с врагами, продавая им наши природные богатства, качая по трубам нефть и газ на Запад за доллары. Под конец в перестройку поиграть решили, да так заигрались, что и не заметили, как подкрался песец.

— Кто-кто подкрался? — не понял Васильев.

— Конец для страны, вот кто, — сказал Синельников.

— И что же теперь? — пробормотал Васильев.

— А теперь мы, потеряв наши национальные республики и ужавшись в границах, стали для западных стран огромной бензоколонкой с дешевыми природными ресурсами, полуколонией с небольшой армией, страной третьего мира, где все продается и все покупается, потому что ни идеологии никакой нет, ни совести у элиты, которая сделалась компрадорской. Деньги из бюджета России воруют через разные схемы и увозят на Запад миллиардами много лет подряд. А на развитие страны и увеличение благосостояния собственного народа у элит денег нет, но предлагают людям как-то держаться, — сообщил Синельников.

— Да что же это такое получается! Куда же смотрела армия? Почему не защитили социализм с оружием в руках? — воскликнул командир партизанского отряда.

— Потому и не защитили, что и в армии к тому моменту прогнило все. Да и лучшие кадры на вот этой самой войне с Германией погибли. А новых убежденных строителей коммунизма на смену им так и не подготовили. Да и готовить уже было некому. У нас же двадцать семь миллионов людей погибли в этой войне с немцами. Огромный демографический провал образовался. Причем, погибали люди самые лучшие, кто за Родину не боялся идти в атаки на немецкие пулеметы, а разная сволочь тыловая, наоборот, за войну окрепла и разжирела, а потом еще и прикидывалась героями много лет после войны, пробираясь на самые тепленькие места, и пользуясь всеми льготами. Возразить было некому, потому что настоящие герои с войны не вернулись, — проговорил Синельников.

— М-да, если все так, то картина будущего просто чудовищная и удручающая получается, — пробормотал Васильев, ужаснувшись перспективам для родной страны.

А Синельников сказал:

— Вот потому мы с Сомовым и приняли решение не пугать ваших людей правдой. Пусть они спокойно строят свою жизнь на просторах этого нетронутого мира, почему-то оказавшегося между нашими эпохами, такой, какой ее представляют сами. В конце концов, это же наш русский народ. И эти люди гораздо ближе к истинным народным корням, чем мы в своем двадцать первом веке победившего капитализма, где человек человеку не друг, товарищ и брат, а волк.

— Раз все так плохо, то, наверное, и на помощь вашу нам рассчитывать не придется. Ведь капиталисты, захватившие власть в вашем времени, не одобрят, конечно, помощь нам, красным партизанам, — расстроился Васильев.

Синельников докурил сигарету и проговорил:

— Мы полностью на вашей стороне, Станислав Николаевич, даже не сомневайтесь. Именно поэтому мы с Сомовым и решили действовать неофициально. Наверх никто из нас докладывать не станет. Мы с подполковником одинакового мнения придерживаемся, что, учитывая вот этот межвременной переход, получившийся в ходе эксперимента у наших ученых, можно попытаться хоть что-нибудь подкорректировать в лучшую сторону в историческом процессе. Например, мы можем заселять вот этот промежуточный мир, спасая советских людей в Карелии от власти оккупантов и эвакуируя их сюда через расщелину.

А еще постараемся просто помогать, чем сможем. Вот только многое прямо сейчас обещать не могу. Ресурсы у нас весьма ограниченные. Но, мы уже серьезно прорабатываем вопрос. Попытаемся наладить вам помощь не только людьми и оружием, но и продовольствием. Хотя, это дело, конечно, не одного дня.

Последнюю фразу и расслышал Поликарп Нечаев, проходя мимо по берегу.

Несмотря на моросящий осенний дождик, Гельмут Руппель выехал на место лично и уже несколько часов, начиная с девяти утра, лазал по скалам, разглядывая местность в бинокль и выбирая наиболее подходящую позицию для полевого лагеря. Наконец, он остановил свой выбор на довольно большой поляне, вытянутой между дорогой и речкой. Поляна находилась чуть ближе к лагерю для военнопленных и немного дальше от того места, где на дороге партизаны подорвали мотоцикл передового дозора фельджандармерии.

Сделав соответствующие распоряжения, гауптштурмфюрер сам принял деятельное участие в развертывании, помогая солдатам устанавливать большие палатки. Место, выбранное для лагеря, казалось ему удобным не только по причине близости к месту происшествия и к дороге с одной стороны, а также из-за наличия речки с другой, но и с точки зрения обороны. С достаточно открытой поляны и прилегающих к ней скал очень хорошо просматривался довольно большой участок местности, что делало затруднительным скрытый подход и накопление сил для неожиданной атаки на лагерь со стороны партизан.

На скалах первым делом разместили пулеметные позиции. И вскоре новое полевое расположение группы Руппеля наполнилось жизнью. Подъехали грузовики с припасами, подтянулись бронетранспортеры с охраной. На прицепах, на всякий случай, даже приволокли две зенитные пушки. Подъехала и специальная машина с мощной радиостанцией. Возле нее тут же завозились связисты, расставляя высокую антенну с растяжками из стальных тросиков и подключая кабели. Подвезли даже полевые кухни с аккуратными поленницами уже наколотых дров, заготовкой которых занимались военнопленные красноармейцы.

По указанию младших офицеров, немецкие солдаты, помимо палаток, устанавливали большие брезентовые навесы на вкопанных столбах, а под этими навесами устанавливали столы и скамейки для полевых столовых. Рядом даже соорудили отдельный навес, под которым устанавливались рукомойники и жерди для просушки полотенец. На краю поляны рыли ямы для нечистот и устанавливали полевые сортиры из жердей и брезента. Одновременно саперы огораживали лагерь изгородью из двух рядов колючей проволоки.

На въезде установили даже распашные ворота с большой фанерной табличкой, на которой красными буквами написали, что проезд запрещен: Аchtung, die Fahrt ist verboten! А за воротами отвели место для стоянки автотранспорта. Там уже заняли места восемь крытых грузовиков и два легковых автомобиля, в которых приехали сам Руппель, его штаб и солдаты. А четыре бронетранспортера охраны, оснащенных пулеметами, рассредоточили по углам периметра. Предчувствуя всю серьезность предстоящего дела, Гельмут Руппель стянул в новый лагерь большую часть ресурсов, находящихся в его непосредственном подчинении.

Дождь прекратился также внезапно, как и начался. Облака разошлись, и из-за них выглянули холодные лучи осеннего солнца, позолотив лес. Раздав все последние необходимые распоряжения по обустройству лагеря, гауптштурмфюрер один вышел на высокий берег. Решив немного прогуляться, он осторожно пробрался по скалам вдоль речного русла вниз по течению, туда, где шумел небольшой водопад. Гельмут стоял на кромке скалы, слушая шум воды и наблюдая за тем, как падают вниз желтые листья с высоких кленов, рощица которых росла в этом месте. Полузакрыв глаза, Руппель сосредоточился и посмотрел на мир под особым углом зрения, так, как его научил наставник из Черного Ордена.

Гельмут всегда помнил установки своего ордена, что материю мира необходимо преобразовывать ради выделения из нее темной энергии, концентрация которой необходима для победы над врагами Третьего Рейха. И все эти ужасы войны, истребление людей, объявленных низшими расами, массовые расстрелы, лагеря смерти и передвижные газовые камеры — всего лишь жертвенники, которые эту темную энергию вырабатывают. Но, использовать ее могут только лишь посвященные, те, кого называли в прежние времена черными магами, способными не только управлять энергией смерти жертв, но и концентрировать ее в своем собственном существе, высвобождая лишь тогда, когда возникает необходимость в этом.

Поймав особым взглядом падающий кленовый листок, Гельмут сосредоточился и силой мысли замедлил его падение. Потом он подвесил его в пространстве, отчего падающий лист застыл в воздухе, поборов силу тяжести. После Гельмут притянул лист к себе еще одним мысленным усилием, поборов налетевший порыв ветра, и, поймав кленовый листок рукой, некоторое время рассматривал на свет прожилки. Потом резко скомкал желтый листик и выбросил в водопад. Лишь увядание и смерть покоились в бесполезной структуре древесного листа, отжившего свое. В нем не было ни жизни, ни энергии.

Когда профессор Игнатов вернулся в импровизированную лабораторию, созданную на новом месте пребывания артефакта, он обнаружил, что за несколько часов многое изменилось. Прислушавшись к указаниям военных, аспирант Дима Матвеев снова мысленно вошел в контакт с хозяйкой скалы и попросил ее выстроить стену, отделяющую нишу от коридора, ведущего сквозь расщелину. Причем, стена эта сперва показалась Игнатову настолько неотличимой от всей остальной структуры камня, что он даже внезапно ужаснулся, что ниша с бесценным артефактом просто исчезла, полностью затянувшись скальной породой. Но, стоило профессору приложить к стене руку, как вбок бесшумно отъехала каменная панель, размером с обычную дверь, пропустив главного ученого в лабораторию, которая сделалась еще более просторной.

Внутри дежурил Дима Матвеев, пялясь на цветные экраны. Когда Игнатов вошел, парень сидел в каменном кресле, которое внешне очень напоминало удобное анатомическое сидение какой-нибудь иномарки, оснащенное боковой и поясничной поддержкой. Вот только, как такое возможно сделать из гранита? Да еще и без всякой механической обработки? Но, как уже Игнатов успел понять со слов Димы и даже зафиксировать происходящее на видео, имела место технология размягчения структуры камня и его быстрой пластичной трансформации. Что позволяло придавать любую форму каменным предметам, просто накладывая мыслеобраз, посылаемый Димой Матвеевым на некое силовое поле, неизвестной природы, генерируемое артефактом, которое и являлось основой всех этих невероятных трансформаций. Игнатов подумал: «Какие странные метаморфозы камня! Причем, процессы трансформации невероятно стремительные и без значительного выделения тепла. И, к тому же, они явно ускорились после того, как в помещение провели электрический кабель».

Вспомнив об этом факте, он перевел взгляд туда, где этот кабель заканчивался и удивился еще больше. Кабель входил внутрь стены без всякого разъема или электрического щитка. Он просто врос в гранит под экранами «видеонаблюдения». Более того, вилки сетевых адаптеров для ноутбуков, принесенных учеными, тоже вросли в гранит намертво вместе с розетками удлинителя. Причем, все по-прежнему прекрасно работало. Да еще и на потолке возникли точечные светильники с мягким светом теплого оттенка, лишенные лампочек и очень похожие на пятна светодиодов, вросших в камень. Происходило нечто странное и трудно поддающееся рациональному объяснению. И, если бы на месте Игнатова находился какой-нибудь другой научный руководитель из Академии Наук, то непременно запаниковал. Видеозаписи, фиксирующие все процессы, демонстрировали развитие структуры камня, напоминающее бурный рост живого организма.

Однако, Игнатов давно занимался альтернативной археологией и хорошо знал, что на некоторых древних объектах иногда попадаются следы подобного загадочного воздействия, которые условно называли «пластичной технологией». Словно бы структура камня в какой-то момент становилась податливой, делаясь сродни мягкой глине и распространяясь в направлениях, нужных строителям. Но, найденный артефакт сильно превосходил даже подобные технологии.

Прежде, чем плотно заняться поисками Гипербореи, Игнатов побывал во многих экспедициях. И он встречал следы чего-то похожего в различных точках планеты. Например, полигональные кладки разных храмовых комплексов древних народов наводили на мысль, что камень в момент строительства был очень податливым. Но, чтобы происходило подобное тому, что сейчас творил артефакт, внутри него должен находиться некто всемогущий, подобный возможностями самому настоящему богу в том понимании, которое придавали этому термину древние народы.

А в древности часто обожествляли то, что просто не способны были понять и объяснить. Сейчас и Игнатов ловил себя на мысли, что объяснить механизм трансформации камня оказался бессилен даже он сам, хотя и обладал степенью доктора технических наук. Вот только он считал, что те самые боги древних людей были какими-то оставшимися представителями еще гораздо более древних доисторических палеоцивилизаций, обладающих высочайшим уровнем технологического развития. Иначе, откуда все эти легенды многих народов о летающих колесницах, о громовержцах, о великанах, размером с горы и об огненных драконах в половину неба? Сопоставив между собой множество древних текстов, Игнатов давно пришел к выводу, что списывать все предания о деяниях богов на пустой мистицизм древних людей нет никаких оснований. Игнатов решил для себя, что древние боги — это не совсем выдуманные персонажи, а имелись некие реальные представители высокоразвитых цивилизаций, существовавших задолго до начала цивилизационного формирования нынешнего человечества, которые делали просто невероятные вещи на глазах у изумленных людей примитивных культурных формаций, отчего и стали прототипами богов из мифологии, о которых народная память сложила красивые и страшные легенды, передавая их в устной традиции многими поколениями.

В древних трактатах разных культур встречались упоминания погибших стран Атлантиды, Лемурии, Гипербореи. Вот только предстояло уточнить, что это были за цивилизации, если существовали на самом деле? Откуда они взялись? В какой временной отрезок развились до значительного уровня прогресса, и почему погибли? На эти вопросы Игнатову и предстояло искать ответы в том научном поиске, который он для себя выбрал. Профессор серьезно задался вопросом: какие есть основания у академической науки не рассматривать возможность одновременного сосуществования двух цивилизаций разного уровня развития в некоем доисторическом прошлом планеты? И почему должно сохраниться достаточное количество материальных следов, если хотя бы учесть, что по поверхности земли прокатились неоднократно волны оледенения, снося на своем пути даже горы? Но, Игнатов верил, что время, ледники и потопы не могли стереть все следы доисторических цивилизаций полностью. Как исследователь, он надеялся, что должно остаться нечто удивительное, и что ему повезет это удивительное найти. И вот, совершенно неожиданно, нашелся удивительный артефакт. Наблюдая уникальные явления, связанные с ним, профессор пока даже не был уверен, имеет ли он земное происхождение, или же попал на планету из глубин космоса? А, может быть, артефакт прибыл из параллельного мира?

Получалось, что набор теорий пока не слишком богат. Но, с обретением древнего артефакта Игнатов получил отличный аргумент для выбора между разными вариантами. Если бы Игнатов опирался на общепринятые подходы академической науки к историческому развитию, то искать какие-то непонятные артефакты было просто бессмысленно. И только уверенность Игнатова в реальности контакта древних людей с еще гораздо более древней и гораздо более развитой палеоцивилизацией, или даже с ее оставшимися единичными очагами, вселяла в него веру, что такие свидетельства непременно должны быть найдены! И Игнатов интенсифицировал поиски.

Он искал очень долго, но безуспешно. Иногда просто отчаивался. В последний год бесплодных поисков он уже решил для себя, что, если никаких убедительных свидетельств палеоконтакта не обнаружится, то ему придется отступить, признав мнение о том, что все эти свидетельства о древних богах не более, чем выдумки примитивного сознания, обладающего иррациональной «мистичностью». Но Игнатова вела вперед надежда на то, что, если все-таки обнаружатся реальные следы контакта двух цивилизаций, то принятая в академических кругах версия объяснения антропоморфных богов утратит смысл, поскольку эти самые боги, отраженные и на тысячелетия запечатленные в «мистическом» восприятии предков, получат вполне логичное объяснение.

Игнатов хорошо знал, что следует учитывать тот факт, что результат исследований порой сильно зависит от субъективного мировосприятия самих исследователей. И если версия палеоконтакта древних людей с другой еще более древней и более развитой цивилизацией не берется академической наукой в расчет с самого начала, то и искать никто из «серьезных ученых» ничего по этому вопросу не просто не станет, а и запретит другим, высмеивая их подобные поиски. Поэтому Игнатов и постарался абстрагироваться от академической науки, приняв для самого себя версию палеоконтакта вполне допустимой.

Кроме того, доктор технических наук Игнатов прекрасно знал, что, в отличие от него, академические археологи и историки, обычно, имеют сугубо гуманитарное образование. Между тем, в вопросах оценки возможностей той или иной цивилизации, важно понять именно те характеристики, которые относятся не к гуманитарным, а к сугубо техническим показателям той или иной древней технологии. А взгляд гуманитария часто проходит мимо того, что является весьма важным для технаря. Тщательно проанализировав имеющиеся труды по альтернативной археологии, Игнатов пришел к выводу, что большинство исследователей грешит небрежным отношением к фактам и не брезгует их подгонкой под собственные теории ради сенсационности своих «открытий», ради денег и популярности.

Вот и остался для Игнатова единственный путь к истине — проверять все лично. Руководствуясь этим принципом, несколько лет назад Игнатов на свои деньги создал небольшую группу единомышленников и профинансировал целую серию экспедиций в Мексику, Перу, Египет, Эфиопию, Израиль, Сирию, Ливан, Иран, Грецию, Турцию, Индию, Непал и в некоторые другие страны с целью поиска различных археологических аномалий. Но, в тех местах ничего нового и существенного, что уже не было бы отмечено, описано и рассмотрено в опубликованных научных работах другими исследователями, обнаружить не удалось. И лишь после неудачных поисков в иных местах, Игнатов сосредоточил усилия на Карелии. Причем, если известные всем места расположения древнейших памятников человечества в «раскрученных» туристических точках власти этих стран уже обследовали настолько, что давно выбрали оттуда все ценное, засекретив самые ценнейшие артефакты, то Карелия выглядела почти нетронутой. Потому Игнатов и решил сделать ее перспективной территорией для собственного научного поиска. И он не ошибся. Найденный артефакт превзошел все самые смелые надежды профессора.

Огорошил, конечно, майор Синельников партизанского командира. Но, сказать Васильеву правду о будущем страны необходимость назрела, потому что уже была проведена кое-какая предварительная работа. Утром этого дня к майору обратились двое контрактников с просьбой отправить их добровольцами на Великую Отечественную войну. И, если бы не рассказал об обстановке в будущем Васильеву сам Синельников, то могли рассказать эти парни, просьбу которых начальник полигона приказал удовлетворить. То были сержант Роман Ануфриев и ефрейтор Леонид Зимин. Едва они услышали, что начальство ищет двоих добровольцев для операции повышенного риска, то тут же вызвались участвовать. И пришлось майору говорить с ними, объясняя, что риск очень велик на самом деле.

Мотивация обоих парней оказалась очень простой. На полигоне им служилось невероятно скучно, а вот новый мир временного сдвига, в котором они уже успели побывать, внезапно сильно заинтересовал обоих, тем более, что где-то там идет война с немцами, на которой погибли предки. Правда, никакого боевого опыта у этих ребят не имелось. Вот только никто, кроме них, в добровольцы пока почему-то не рвался. Впрочем, боевого опыта и у других не было. И выбора у Синельникова не оставалось, пришлось докладывать Сомову, что нашлись двое добровольцев. А Сомов решение майора утвердил. Он же слово дал Васильеву, что организует пока хоть пару человек в подкрепление партизанам. Так и получилось.

Получив согласие от своего командира, майор оформил официальные бумаги, как положено, но оставил кое-какие графы в документе пустыми, нигде не указав ни причин опасности, ни истинных последствий взрыва в лаборатории. Зато теперь, если бойцы погибнут, либо просто затеряются где-нибудь по другую сторону за аркой в скале, всегда можно будет, на основании этой бумаги, бойцов списать в небоевые потери, как погибших в результате несчастного случая. Что, впрочем, Ануфриеву и Зимину Синельников честно объяснил, прежде, чем они сделали свой осознанный выбор, подтвердив своими подписями, что добровольно отправляются в опасную зону, возникшую после взрыва в лаборатории под скалой.

— Раз уж вы, бойцы, драйва и экстрима захотели, то тогда и не обижайтесь, если что-нибудь пойдет не так, — предупредил Михаил.

— Так, мы же не просто сдуру добровольцами идем. И даже не из-за обещанной премии, товарищ майор. У меня прадед на Невском Пятачке погиб в сорок втором. А у Лени здесь в Карелии несколько мужиков из семьи головы сложили в тех боях. К тому же, уже побывали мы снаружи. С охотниками по лесу шарили и в зверюгу саблезубого стреляли. Еще и немцев потом конвоировали на допрос вместе с прапорщиком Кузьминым. Так что мы готовы, — сказал за двоих Рома Ануфриев, а Леня Зимин кивнул.

— На этот раз задача перед вами будет совсем иная. Нужно влиться в партизанский отряд и выйти в поиск в мире временного сдвига сорок первого года. Не буду скрывать, что там вас ждет постоянный риск, — сказал майор.

— А можно поконкретней, — попросил сержант.

Майор кивнул:

— Можно. Поступаете в распоряжение к майору Станиславу Николаевичу Васильеву в качестве разведчиков. Вместе с ним проведете разведку подходов к лагерю военнопленных. Ваша форма одежды будет из прошлого. Я лично проведу инструктаж и выдам вам аутентичные комплекты обмундирования. И оружие — тоже. При мне пристреляете. А все из нашего времени оставите здесь, это чтобы враги ничего не заподозрили по вашему внешнему виду, если в плен попадете, или, если убьют. Да и в плен вам лучше бы совсем не попадать, конечно.

После разговора с Синельниковым, командир партизанского отряда воспользовался приглашением посидеть у костра и угоститься вкусной ухой, которую сварила Мария Алексеева в большом котле. Эта смазливая женщина явно симпатизировала ветерану, глядя на него влюбленными глазами и улыбаясь. Она просто радовалась, что он снова вернулся, пусть даже на пару часов, и что с ним все хорошо. Он же поглощал еду из железной миски молча, обдумывая грустные новости о будущем Советского Союза. И ведь даже поделиться ни с кем этой информацией он не мог. Даже вот эта Маша не поймет его, если такое он ей сейчас расскажет. Да и никто из настоящих советских людей не поверит, что они способны победить Германию, но не способны, оказывается, вырастить новое поколение убежденных строителей коммунизма, которые смогут в трудный для страны момент взять в руки оружие, чтобы без всякого сожаления расстрелять толпу предателей, не допустив контрреволюции, развала страны и реставрации капитализма.

Грустные мысли Васильева прервало появление из дыры, ведущей в секретную часть полигона, где, как уже знал Станислав Николаевич, таилось ужасное будущее родной страны, двоих молодых бойцов, одетых по форме пехотинцев РККА, но вооруженных неплохо. Каждый с пистолетом-пулеметом Шпагина, с запасными дисками, с гранатами и с пистолетом «ТТ», да еще и с вещевым мешком. С ними вернулся и сам Михаил Синельников, подойдя к костру и представив партизанскому командиру сержанта Романа Ануфриева и ефрейтора Леонида Зимина. Станислав Николаевич всмотрелся в молодые лица бойцов и сказал им:

— На трудное дело идем, товарищи. Если не уверены в себе, то еще не поздно отказаться.

Вот только оба ответили решительно:

— Мы готовы, товарищ командир!

Вышли в разведку они не сразу. Сначала Станислав Николаевич поработал с новыми бойцами, заставив их несколько часов потренироваться на импровизированном полигоне, который тут же организовали на берегу дальше по течению реки, за поворотом береговой линии. Партизанскому командиру было важно, чтобы оба парня понимали его в бою с полуслова. Да и оценить уровень их подготовки совсем не мешало перед выходом в поиск. Впрочем, Васильев быстро убедился, что бойцов Сомов дал ему неплохо подготовленных, дисциплинированных и смелых, знающих многие премудрости тактики и понимающих науку боя на практике. Стреляли и метали гранаты оба отлично. Умели и залечь, и окопаться, и атаковать, и грамотно отступить, если надо. Владели и премудростями рукопашного боя. Конечно, партизаны Васильева в воинском искусстве с сержантом Ануфриевым и ефрейтором Зиминым даже близко сравниться не могли. Чувствовалась настоящая военная школа. Да и по сравнению с обычными красноармейцами эти умели гораздо больше. Посмотрев на продемонстрированные возможности обоих добровольцев, Васильев убедился, что с такими парнями вполне можно идти в разведку.

После тренировок на жаре очень хотелось полезть в речку, чтобы освежиться. Но, Маша Алексеева предупредила Васильева, еще когда он ел уху, что никто в реке не купается по той причине, что большие рыбы больно кусаются, закусали уже до крови двух маленьких девочек. Мамаши своих дочек еле отбили от наглых рыбин. А на дне сидят огромные раки со здоровенными клешнями, которые одному сорванцу, полезшему в воду в первый же день, откусили палец на ноге. Теперь все боятся купания, а набирают воду в ведра и обливаются на берегу. Потому и Васильев с бойцами поступили подобным образом. Раздевшись, они поплескали друг на друга водой и растерлись полотенцами, которые входили в комплекты, выданные им на дорогу майором Синельниковым.

Закончив с боевым слаживанием своего нового маленького подразделения и немного отдохнув, Станислав Николаевич отдал приказ выступать. Когда прошли через расщелину, снаружи уже вечерело. Присутствия немцев возле скал у водопада пока не наблюдалось. Но в лесу группами патрулировали финские егеря, а возле места, где партизаны выкопали братскую могилу для оккупантов, расположился немецкий опорный пункт.

Васильев вел бойцов по широкой дуге. До темноты удалось уйти достаточно далеко. Они преодолели почти половину расстояния до заброшенного карьера, рядом с которым содержались военнопленные. Заночевали на полпути, в месте, где у предусмотрительного партизанского командира имелась замаскированная маленькая землянка. Там пересидели самые темные часы, охраняя по очереди.

Едва рассвело, подкрепились сухим пайком и начали осторожно продвигаться дальше. Но, когда снова приблизились к дороге, то выяснилось, что немцы затеяли на дороге какое-то нездоровое движение. Мимо проезжали крытые грузовики, легковые автомобили и даже бронетранспортеры. Конечно, Васильев решил выяснить, что за такая движуха пошла. Тем более, что все подходы к лагерю для военнопленных, как выяснилось, патрулировались с собаками. Немцы и финны казались весьма встревоженными. Дальше сейчас продвигаться было опасным. Пришлось ограничиться осмотром подходов к лагерю в бинокль и отложить более тщательную разведку лагеря с военнопленными на потом.

Решили возвращаться и заодно проследить, куда же стягиваются немецкие силы. Через несколько часов, снова сделав приличный крюк по лесу, устроившись на пригорке, разведчики рассматривали в бинокль немцев, которые уже обосновались в большом палаточном лагере. Лагерь враги развернули на достаточно просторной вытянутой поляне. Там уже были расположены полевые кухни, поленницы колотых дров, козлы, на которых двое немцев пилили дополнительные бревна на чурки. Рядом же еще два немца кололи эти чурки на отдельные поленья и укладывали в поленницу. Недалеко располагались четыре брезентовых навеса на вкопанных столбах. Под навесами были сооружены столы и скамьи из тесаных жердей. Недалеко от этих навесов был еще один навес, под которым были установлены ряды рукомойников и жерди, приспособленные для сушки полотенец. Далее с двух сторон были установлены палатки по два ряда. За палатками были видны сооруженные из жердей и брезента сортиры. Чуть поодаль от остальных стояли еще две палатки, рядом с которыми остановился грузовик с высокой антенной радиостанции.

Весь лагерь был обнесен изгородью из колючей проволоки, натянутой на вбитые в землю колья. А за пределами лагеря, на скалах возле дороги, имелись дополнительные пулеметные точки. На выходе из лагеря у немцев был сооружен проход-проезд, перегороженный воротами. Вход в лагерь охраняли часовые. Еще в лагере недалеко от выезда стояли на стоянке крытые грузовики, легковые машины и даже бронетранспортеры. Имелись и две позиции зениток.

За время наблюдения из лагеря несколько раз выходили патрули, отправляясь в окружающий лес. К счастью для партизан, патрули уходили в другую сторону от них. А через некоторое время они рассмотрели немецкого офицера в эсэсовской форме, который прогуливался вдоль речного берега по верху скал. Возле водопада эсэсовец остановился. И партизаны с удивлением наблюдали, как у него над ладонью парил желтоватый кленовый листок. Потом офицер скомкал осенний лист и пошел обратно к лагерю.

После этого странного события началось обсуждение друг с другом шепотом увиденного и высказывание мыслей по плану нападения на этот новый немецкий лагерь. Ведь получалось, что теперь он сильно мешал организовывать запланированное нападение на лагерь для военнопленных, являясь, фактически, сильной передовой вражеской позицией, выдвинутой почти к самой расщелине.

Но, Станислав Николаевич сказал, что сначала надо определиться, сколько точно здесь немцев, узнать, что они тут делают и почему расположились отдельно от остальных немецких войск и довольно близко к секретной скальной расщелине. Поэтому, прежде чем планировать нападение на них, нужно добыть языка и разговорить его. А дальше по полученной информации можно составить план нападения на этот лагерь, определить сколько нужно с нашей стороны бойцов и какое оружие необходимо применить.

Все получилось, как задумали. Разведчики подползли к немецкому лагерю еще ближе и затаились, сильно рискуя. Им повезло, что никаких собак в этом лагере пока не имелось. А люди их не заметили. Пролежав в засаде около часа, удалось улучить момент, когда еще один немец, на этот раз рядовой солдат с корзинкой в руках выбрался через выход из лагеря под громкие шутки и гоготание сослуживцев, охранявших вход-выход. Как потом оказалось, его на спор отправили сослуживцы для сбора грибов, которых в осеннем лесу уродилось довольно много.

Едва солдат скрылся за деревьями, углубившись в чащу, как на него напали из засады. Вокруг его шеи сомкнулись руки сержанта Ануфриева, а ефрейтор Зимин резко ударил немца под дых и тут же навалился спереди, зажав немцу рот заготовленным кляпом. Закричать «язык» не успел. Васильев же быстро стянул руки пленному приготовленной веревкой. Подхватив немца подмышки вместе с пустой корзинкой, бойцы быстро потащили пленного в сторону своей расщелины. Им опять повезло, потому что до тех пор, как они скрылись внутри, тревога в лагере поднята не была.

Пленного немца звали Ганс Гельт. Оказавшись в совершенно незнакомом и мирном месте, где было тепло по-летнему, а босоногая детвора беспечно бегала вдоль реки, стреляя из рогаток в огромных ворон, Ганс не стал отпираться. Он выложил все, что знал, отвечал правдиво и без задержки. Он выдал информацию и о количестве солдат и офицеров в лагере, и о целях их нахождения здесь, и о поставленных задачах, которые они выполняли. Что знал, то и рассказал, включая все слухи и домыслы.

А рассказ Гельта был очень интересен. Оказалось, что бесследной пропажей большой группы русских крестьян, отправленных в лагерь, которых потом планировали использовать для выполнения фортификационных работ, заинтересовался очень важный офицер по имени Гельмут Руппель, имеющий непосредственное отношение к организации Аненербе. Этот гауптштурмфюрер слыл мистиком. Он не скрывал целей, сам говорил солдатам, что их группа послана сюда под Ленинград в экспедицию для сбора и изучения информации по древностям, относящихся к гипотетической стране Гиперборее, которая, якобы, существовала здесь многие тысячи лет назад, и от которой остались лишь каменные свидетельства-артефакты. Их и предстояло найти.

В подчинении Руппеля находилось подразделение численностью около двухсот тридцати человек. По словам Ганса Гельта, этот начальник ожидал момента, когда немецкие войска займут Ленинград, чтобы после прекращения боевых действий заняться поиском каменных артефактов, которые могут иметь отношение к Гиперборее, как в Ленинграде, так и в его пригородах. Но, продвижение войск на передовой неожиданно остановилось. Однако, для них, для простых солдат группы Гельмута Руппеля, все пока складывалось очень неплохо. Снабжение их подразделению поступало усиленное и специальное, палатки давали хорошие, даже оснащенные маленькими печками. Обеспечивали их подразделение всем необходимым, да и служба пока проходила не слишком тяжело. Их группу держали подальше от передовой. И они были рассредоточены на отдельные команды, распределенные по разным местам до того момента, пока им сегодня с самого утра не приказали прибыть в этот новый единый лагерь, который решил организовать Руппель недалеко от места происшествия с исчезновением крестьян.

Гельмут Руппель и в самом деле придавал большое значение взаимодействию с подчиненными. Ему казалось, что важно проинформировать каждого солдата, ведь любой из них мог помочь заметить нечто важное, упущенное другими. При поиске артефактов наблюдательность среди личного состава требовала развития. Потому Руппель регулярно проводил беседы с подчиненными, в общих чертах рассказывая о предметах их поисков. Гельмут интуитивно чувствовал тесную связь мистического исчезновения местных крестьян с возможным наличием артефактов древней цивилизации в этом районе. Потому он и организовал базовый лагерь близко к месту странного происшествия.

Внезапно гауптштурмфюреру доложили, что пропал рядовой Ганс Гельт. Он был одним из дежурных по кухне, и повара отправили его в лес с заданием набрать грибы для того, чтобы внести в рацион разнообразие. Хотели сначала отправить другого солдата, но Гельт начал спорить, что лучше разбирается в грибах, да и наберет их быстрее. Взяв корзинку, он углубился в лес и пропал там. Этот факт, конечно, был нарушением инструкций. Ведь в одиночку ходить в лес на оккупированной территории военнослужащим запрещалось. Гельмут подумал, что и сам неоправданно подвергал свою жизнь опасности во время прогулки в одиночестве к водопаду. Это, конечно, было мальчишеством, желанием Гельмута доказать самому себе, что он ничего не боится.

Прочесывание местности пехотной цепью ничего не дало. По радио вызвали егерей со служебными собаками, которые приехали на грузовике в течение получаса. И немецким овчаркам удалось взять след. Он вел в сторону водопада. Следопыты докладывали, что на рядового Гельта, судя по следам, напали трое. И следы их терялись за водопадом на берегу возле скал. Опять на том же месте, где до этого потеряли следы трех сотен крестьян. И это уже не могло быть простым совпадением. Руппель выехал на место сам.

Подход к этим скалам оказался труднодоступным. Пришлось оставить машину на дороге, продираться вместе с солдатами через кусты и спускаться по скользкой узкой тропе вниз, пользуясь уступами в скалах в качестве неудобных и опасных ступенек. Внизу река от водопада быстро несла воду сквозь небольшое расширение пространства. Прибрежные скалы в этом месте, разбитом за тысячи лет падающими струями, немного расступались, создавая береговую полоску, которой не имелось дальше, где речной каньон вплотную стискивал быстрый поток с двух сторон. Наклонные стволы деревьев нависали над берегами, создавая причудливую игру теней. Но это не помешало Гельмуту сразу же обратить внимание на вертикальную расщелину в скале. Причем, взгляд Руппеля притянуло странное чувство, будто бы некто смотрит на него оттуда, из ее глубины. А прямо перед этой скальной трещиной поисковые собаки начинали странно себя вести, теряли след и скулили.

Тут явно присутствовало нечто мистическое. Гауптштурмфюрер распорядился выставить охранение из автоматчиков, а сам остался на месте. Он потрогал края и внимательно осмотрел расщелину внутри, посветив в нее электрическим фонарем. В такое узкое пространство в гранитной стене не смог бы протиснуться ни один человек. К тому же, примерно в метре, в глубине, края расщелины наглухо схлопывались. И, те не менее, Руппель чувствовал, что не все так просто.

Посмотрев на это место под особым углом зрения, Гельмут уловил нечто странное. Такое он не чувствовал еще нигде. Внутри скалы пульсировали мощные потоки энергии. Он мысленно потянулся к ним. Но, энергия оказалась враждебной. Она обжигала. И Гельмут, почувствовав ментальный удар, сходный с тем, что люди чувствуют, случайно взявшись за оголенные провода, находящиеся под опасным напряжением, отскочил от расщелины, едва не выронив фонарик.

— Будем взрывать! — выкрикнул гауптштурмфюрер распоряжение.

Начальник экспедиции решил, что наличие расщелины и пропажа людей как-то связаны с тайнами Гипербореи. Гельмут подумал, что, взорвав трещину в скале на берегу, сможет узнать, куда делись люди. Он посчитал, что там внутри скалы, возможно, находится какой-то таинственно замаскированный вход в древнюю пещеру, в которой и прятались крестьяне вместе с партизанами. И, конечно, если добраться до древней пещеры, замаскированной каким-то странным образом, то, возможно, удастся заполучить что-нибудь очень ценное из древних артефактов Гипербореи. Ведь подобной пульсации ментальных энергий он еще нигде не встречал. Гельмут отчетливо чувствовал, что расщелина, определенно, была входом в неизвестное и загадочное пространство.

В это самое время с другой стороны от расщелины на совещание собрались майор Синельников, майор Васильев и профессор Игнатов. Видеонаблюдение позволяло им наблюдать за всем, что происходило со стороны временного сдвига в сорок первый год. И теперь, сидя перед мониторами в комнате с артефактом, Станислав Николаевич рассказал собравшимся, что они с бойцами узнали из допроса рядового немца, которого звали Ганс Гельт. Майор Синельников внимательно выслушал партизанского командира и сделал предварительные выводы:

— Значит, вкратце ситуация оказалась следующей. Подразделение немцев из Аненербе, размещенное в этом новом лагере за водопадом, предназначено не для военных действий, а для сбора, сохранения и изучения каменных следов древней страны Гиперборея и для сбора возможных сохранившихся остатков древних предметов и знаний гиперборейцев в Карелии. Но, как оказалось, начальник этой экспедиции, ко всему прочему, решил выяснить, куда странным образом делась большая группа местных крестьян, отправленных в лагерь. И этот начальник экспедиции решил, что пропажа людей связана с тайнами Гипербореи.

Вывод из полученной информации от «языка» следует такой, что деятельность этого гауптштурмфюрера Гельмута Руппеля, начальника экспедиции Ананербе, создает опасность обнаружения немцами прохода в наш новый мир временного сдвига и повреждения скалы взрывами. Отсюда вытекает необходимость скорейшего уничтожения экспедиционного лагеря вместе с рядовыми солдатами, офицерами и имеющимися учеными. Думаю, что это позволит остановить поиски немцев в опасном для нас направлении и сотрет информацию о поиске.

Гауптштурмфюрер Гельмут Руппель отдал приказ заминировать расщелину, но мгновенно это сделать было невозможно. Требовалось вначале хотя бы доставить взрывчатку из нового полевого лагеря. А еще нужно оцепить местность, выставив охранение на достаточном отдалении от места взрыва. Пока немцы выставляли оцепление на безопасном расстоянии, пока саперы приносили и закладывали заряды, внутри расщелины тоже не сидели без дела.

В просторной комнате, образовавшейся внутри скалы в том месте, где находился артефакт, и которая сделалась не просто лабораторией, а и центром управления процессами, происходящими с камнем, находились профессор Игнатов, майор Васильев и майор Синельников. Военные спорили, что против такого специфического немецкого подразделения, как Аненербе, нужно задействовать чуть ли не весь личный состав полигона РХБЗ вместе со всем вооружением. Иначе, эсэсовцев не сдержать. Взорвав расщелину, они могут ворваться внутрь. Майоры заспорили, чем и как отражать атаку, а время шло.

Кроме них в помещении находился еще и аспирант Дима Матвеев. Вот только он почему-то совсем замолчал. И не произносил ничего. Возможно, присутствие высокого начальства так подействовало на парня, что он боялся слова молвить поперек командиров? Игнатов попробовал потормошить аспиранта, но с ужасом понял, что он врос в камень прямо на своем каменном кресле. Вернее, камень врос в него. Пока они совещались, все тело аспиранта незаметно сделалось каменным, заместившись структурой гранита. Игнатов опешил, а парень и говорит:

— Я жив, просто я женился на хозяйке скалы. И я проник в нее. И она проникла в меня. И я — это теперь тоже она. Мы теперь две половинки, дополняющие друг друга, — сказал парень. Потом Дима снова уставился куда-то в экран невидящим взглядом. А там на картинке видеонаблюдения, показывающей вход, немецкие саперы уже готовили заряды.

— Черт знает, что происходит! — не сдержался ученый.

А оба майора, один из прошлого, а другой из будущего, тупо уставились на окаменевшего парня. И в этот момент все, кто был в помещении, услышали молодой женский голос:

— Вы решили провести эксперимент, чтобы разбудить меня. Большое спасибо. Я проспала тысячи лет, и очень благодарна, что разбудили. Я сразу постаралась оградить вас от негативных последствий взрыва. И мне это удалось. Я сама очень люблю экспериментировать. Таким образом, мы в расчете. Только теперь эксперименты здесь буду проводить я сама.

Военные не знали, что сказать. И только профессор Игнатов не растерялся, спросив:

— Кто ты?

И хозяйка скалы ответила:

— Я — Хозяйка Дома Живого Камня. И, вполне возможно, что я — Последняя Хранительница Гипербореи. Что же касается того зла, которое находится снаружи, то с этим древним злом у меня свои счеты. И я хочу поквитаться с ним. Это древнее зло, которое проявлено снаружи, погубило когда-то мою страну Добра и Света. И сейчас с той стороны это зло зовется Черный Орден. И, если будет достаточно энергии, то я пошлю на борьбу с этой тьмой своих каменных солдат.

— Что для этого нужно? — быстро спросил Игнатов, наблюдая, как саперы-эсэсовцы на экране видеонаблюдения подтаскивают к расщелине заряды.

— Увеличьте мощность электропитания хотя бы вдвое. И я организую решительный отпор. Я активирую структуру камня, и за меня выйдет на битву каменный великан, — сказала Хозяйка.

Помимо электропитания в помещение, где они находились, подходил и оптико-волоконный кабель быстрого цифрового соединения. И Игнатов немедленно вызвал через компьютер своего помощника Виталия Покровского, который находился на полигоне, приказав ему задействовать по электрокабелю максимум мощности. К счастью, кабель к артефакту пустили с запасом, как минимум, вдвое. У Игнатова в мозгу мгновенно закрутились цифры расчетов электрической мощности и сечения проводных жил.

— Попробуй прибавить до двадцати киловатт. Кабель должен выдержать, — дал он указания Покровскому.

Тут же в воздухе запахло озоном и что-то изменилось в помещении. Свет вспыхнул ярче, а возле артефакта произошло какое-то движение. Обернувшись, Игнатов увидел собственную покойную жену Люду. Только она не выглядела покойницей. Да еще и молодой была, словно никогда не старела, не болела раком и не умирала в страшных мучениях. Платье на ней сидело статно, хоть и длинное под цвет гранита, багровое с черными точками и прожилками, но фигуру ее отлично подчеркивало, а длинные светлые волосы, закинутые назад, открывали красивый лоб.

— Люда, откуда ты здесь? — удивился Игнатов.

— Я появляюсь в том образе, в котором меня готовы увидеть, — сказала Хозяйка Дома Живого Камня.

И профессор Игнатов понял, что этот женский образ — всего лишь голограмма, считанная из его же сознания и наведенная обитательницей артефакта.

— Что ты сделала с Димой Матвеевым? — спросил профессор.

— Провела собственный эксперимент. Дело в том, что мне понадобилось дополнить свой баланс энергией мужского начала, — объяснила Хозяйка. Потом добавила:

— Но, с парнем все будет хорошо. И даже лучше, чем думаете. Вы же еще не знаете ничего о свойствах Живого Камня.

— Я знаю, что немцы сейчас весь твой камень снаружи взорвут, — кивнул Игнатов в сторону большого экрана, вросшего в скалу.

Взрыв грянул мощный, гром разрушил тишину карельского леса. Взрывная волна с корнем выдрала несколько больших деревьев, и они упали в речку, перегородив русло мертвыми несуразными корягами. Гранит от взрыва разлетелся на каменные куски, а половина скалы над расщелиной съехала вниз, образовав завал из обломков там, где еще недавно находилась расщелина. Вот только, когда рассеялся дым, скала неожиданно зашевелилась.

Каменный великан с двумя красными звездами вместо глаз, горящих ненавистью к врагам, выдвинулся из камня. И земля сразу дрогнула под его поступью. Высотой более десяти метров и шириной в плечах метров в пять, каменный монстр выпрямился и пошевелил толстыми ногами и руками. Каждая его каменная нога была обхватом с колонну Казанского собора и заканчивалась массивной ступней длиной метра в три. А каждая рука заканчивалась кулаком, похожим на огромный каменный молот размером с целую комнату.

На глазах у ошалевших немцев, боец из гранита, высотой выше трехэтажного дома и массой в несколько танков, выбрался на дорогу по каменным ступеням, образовавшимся после взрыва, и двинулся вперед. Он шел прямо на немецкие пулеметы постов оцепления, принимая на грудь их бесполезные очереди, которые лишь высекали искры из его гранитной брони, да выбивали местами каменную крошку. Гранаты, брошенные солдатами, тоже причиняли гранитному телу очень мало вреда. Подойдя вплотную к пулеметной ячейке, исполин опустил свой каменный кулак размером в половину танка на головы пулеметному расчету, оставив от солдат лишь мокрое место, а пулемет сплющив в тонкий железный блин.

Гельмуту стало страшно. Но, он нашел внутри себя скрытые резервы. Он повернулся и увидел, как каменный голем, разбуженный взрывом, движется в его сторону, с грохотом переступая огромными ногами-колоннами. Движения монстра казались замедленными, но это было лишь первое впечатление. На самом деле имело место четкое и выверенное движение каменного великана огромной массы. Психика обыкновенного гражданского человека не смогла бы выдержать истинный ужас этой картины. Но, даже подготовленный к любым неожиданностям войны Гельмут Руппель застыл в оцепенении, не понимая, что же следует предпринять против такого врага. Бессильно наблюдая, как удары каменного монстра крушат и плющат сталь передового бронетранспортера, Гельмут попробовал послать в сторону великана ментальный удар. Но, на многотонную махину подобные трюки Черного Ордена, рассчитанные на противодействие обычным людям, не действовали.

«Вот как на самом деле происходили войны богов!» — с ужасом и одновременно с восхищением подумал Гельмут, глядя на каменного исполина, разбуженного взрывом, неумолимо продвигающегося в сторону гауптштурмфюрера сквозь огонь пушек и пулеметов. Занимаясь мистикой, Гельмут, конечно, читал древние сказания о великанах, которые характеризовались, как раса чудовищ. Предания сохранили упоминания о том, что каменные великаны неуклюже передвигались, вызывая многочисленные разрушения на своем пути. Это были злобные существа, которые ломали заборы, валили деревья, затаптывали поля с урожаем и фермы с живностью, сокрушали дома и давили людей. Потому в тех местах, где водились или объявлялись подобные великаны, люди предпочитали никогда не поселяться. Скудные сведения из легенд, всплывшие в сознании Гельмута, впрочем, никак не помогали в неожиданном противостоянии с древней силой.

А каменный боец не желал ждать, пока Руппель соберется с мыслями. Великан сносил всех, кто становился у него на пути. Каменный монстр сделал еще несколько шагов и нанес удар ногой в бок бронетранспортеру. Отчего внутри мотора полыхнуло огнем, и многотонная машина перевернулась на бок. Исполинский голем ударил ногой еще раз, сбив поврежденную машину с дороги, а потом потоптался на поверженном бронетранспортере, раздавив топливный бак. И по смятой броне каменный гигант пошел дальше, оставив за собой блин от раздавленной боевой техники, охваченный огнем.

— Отступаем! — закричал Гельмут своим солдатам.

Руппель соображал в эти мгновения плохо. Страх сковал его, накатило чувство полной беспомощности. Еще никогда с ним не происходило ничего подобного. Атака каменного великана получилась столь неожиданной, стремительной и мощной, что Гельмут в первый момент не мог даже оценить, насколько сильный и суровый противник противостоит его группе. Теперь же, когда великан развивал свой успех, каждым своим движением убивая каменными кулаками-молотами или раздавливая огромными ногами еще кого-нибудь из солдат, Гельмут подумал, что настал его смертный час. Беспощадное и кровожадное отродье из древних легенд ожило и шло на него неумолимо и несокрушимо.

Подъехавший на помощь к месту боя второй бронетранспортер с солдатами был тоже разбит ударами кулаков многотонного монстра и пинками его каменных ног, повержен и раздавлен за несколько секунд. А те из солдат, кто успел выбежать из машины, тоже не ушли от расплаты. Для своей массы и габаритов великан действовал невероятно проворно. Он бил руками целенаправленно и шел вперед сквозь все препятствия. Но, зенитчики по команде Руппеля, уже выкатывали на прямую наводку последнюю надежду, легендарный «ахт-ахт», 88-мм зенитное орудие, которое останавливало даже самые мощные русские танки.

Вскоре снаряды зенитной пушки забарабанили по гранитной броне с некоторым успехом. Разрывы отрывали от огромного тела каменные куски, разбрасывая их в разные стороны и оставляя заметные закопченные лунки в местах ударов. Тело каменного великана вздрагивало от попаданий снарядов, но это не мешало ужасному монстру успешно продолжать неумолимое движение вперед. Если уж «ахт-ахт» оказался бессилен, то шансов нет. И чем остановить разгневанного каменного великана, Гельмут понятия не имел.

А огромные каменные руки с тяжелеными кулаками-молотами по-прежнему взлетали и опускались, уничтожая все на своем пути. Великан вступил в пределы полевого лагеря и, круша все и всех, кто попадался у него на дороге, решительно двинулся дальше. По пути он уничтожил еще один бронетранспортер и, подняв его раздавленный остов двумя руками, швырнул им в расчет зенитного орудия. А потом, схватив это орудие за ствол, начал неистово вращать им, словно исполинской стальной дубиной, уничтожая солдат и технику своей импровизированной адской мельницей и прорываясь прямо к Гельмуту. Оставалось только удирать, пока не поздно.

Гауптштурмфюрер выкрикнул команду срочно грузиться в машины и уезжать. От полного разгрома немцев спасало лишь то, что великан двигался все-таки не столь быстро, как автомобили. И это позволило Руппелю спасти большую часть личного состава. Хотя убытки материальной части оказались огромными. В ходе боя с великаном погибли оба зенитных орудия и три из четырех бронетранспортеров. Убитыми оказались тридцать восемь солдат, трое унтер-офицеров и даже один молоденький лейтенант, командир зенитчиков. Пришлось бросить все палатки вместе со всем скарбом, а также полевые кухни вместе с продуктовым складом, оружие, боеприпасы и медикаменты. Впопыхах оставили даже машину с полевой радиостанцией.

Когда Гельмут Руппель примчался в расположение айнзацкоманды Вильгельма Шнайдера на легковой машине и, едва выскочив из нее, с трудом сдерживая дрожь собственной челюсти, заорал, что русские каменные великаны проснулись и наступают, Вильгельм подумал, что бедняга Гельмут совсем спятил от своей мистики. Руппель выглядел бледным и испуганным. Лица на нем, что называется, не было. На все попытки успокоить его, гауптштурмфюрер все твердил одно и тоже, какие-то пораженческие фразы: «Мы разбудили древнее зло! И теперь страшная опасность нависла над всеми нами, над всей Германией! Мы не выстоим в битве против богов!»

Бойцы из группы Руппеля тоже оказались сильно возбуждены. Но, при более спокойном опросе солдат и офицеров, эвакуированных из полевого лагеря Ананербе, быстро выяснилось, что кое-какие основания, чтобы сойти с ума, у Гельмута Руппеля, действительно, имелись. Против немецких военнослужащих действовал самый настоящий каменный великан, который бывает, вроде бы, только в сказках. Но, после взрыва какой-то там скалы, предпринятого в рамках расследования пропажи трехсот местных крестьян по распоряжению Руппеля, этот великан вылез из-под скалы на свет и яростно накинулся на немцев. Непонятным казался и факт, замеченный всеми свидетелями: у великана имелись горящие глаза в виде красных звезд. Судя по такому отличительному знаку, этот монстр, похоже, принадлежал армии большевиков. Неужели же русские изобрели какой-то новый огромный и опасный боевой механизм?

Штурмбанфюрер Вильгельм Шнайдер, айнзацкоманда которого недавно расположилась неподалеку от заброшенного карьера, чтобы заодно усилить собой охрану подходов к лагерю для военнопленных, немедленно отправил разведку. Штурмбанфюрер даже отправился вместе с разведчиками лично. Впереди командирского «Ганомага» двигался взвод мотоциклистов. Несколько километров дорога выглядела совершенно пустой и безопасной. Но, ближе к тому месту, где находился брошенный лагерь Аненербе, прямо посередине дороги торчала гранитная скала странной формы, хотя на карте ничего подобного отмечено не было. Через некоторое время Шнайдер опешил, опустив бинокль. Против его подразделения на дороге стоял самый настоящий каменный великан, шагающая скала антропоморфной формы. И на широком каменном лице этого исполинского истукана горели на месте глаз красные звезды, пылающие огнем ненависти, как почему-то показалось Шнайдеру.

— Теперь совершенно ясно, откуда к различным народам пришел эпос о великанах. Оказывается, легенды о каменных исполинах тоже имели под собой материальную основу. И сегодня можно считать этот факт полностью доказанным, — констатировал профессор Игнатов, наблюдая происходящее на экранах видеонаблюдения. Причем, вид на экран передавался и как бы из глаз каменного монстра, идущего в атаку на немцев.

— Да, с такими крутыми бойцами из гранита мы теперь не только партизанам сможем помочь, не только наших пленных освободим, но и весь Ленинград от блокады избавить сумеем! — воскликнул майор Синельников. И майор Васильев поддакнул ему.

Чем больше Матвеев углублялся в изучение артефакта, сидя в кресле многие часы, тем и ощущения приходили все более непонятные. Дима догадался, что голос в камне принадлежал девочке по имени Валентина, которая в школе была его первой любовью. Но, та Валя давно умерла от менингита, еще в девятом классе. Значит, хозяйка камня могла каким-то образом считывать его собственное подсознание? Пытаясь почувствовать камень, Дима ощутил там внутри какой-то совершенно отдельный мир. Словно бы некое неизведанное виртуальное пространство находилось в камне, записанное в саму структуру гранита. И это пространство влекло его к себе.

— Хочешь, я проведу тебя через мост между мирами, между миром внешним и внутренним миром Живого Камня? — неожиданно спросил женский голос. И это уже не был голос ребенка, хотя и сохранял некоторые отдельные сходные интонации. Словно бы тот ребенок уже повзрослел.

— Попробуй, может, на самом деле, получится? — пробормотал Дима.

— Тогда мысленно настройся на меня, потянись ко мне и дай мне руку, — сказала хозяйка скалы.

Матвеев поймал себя на мысли, что испытывает не страх, а лишь жгучее любопытство. И он не собирается сопротивляться. Наоборот, происходящее завораживало его. Он попробовал мысленно увидеть девушку, говорящую с ним из камня, и потянулся к ней. Тело его оцепенело, но дискомфорта не наблюдалось. Дима чувствовал, как по венам поднялся жар, а каменное кресло, в котором он сидел, словно бы слилось с ним самим, образовав некую капсулу виртуальной реальности.

Внезапно окружающее исчезло, и он своим сознанием перенесся глубоко внутрь скалы. Погружение в эту виртуальность было полным и совершенным. Обнаженная красавица с идеальной внешностью, именно такая, о которой всегда мечтал Матвеев, стояла перед ним в пещере. Каменный интерьер, подсвеченный багровым светом, выглядел фантастически. Они стояли на краю глубокого подземного разлома, по дну которого текла красная раскаленная лава, освещая сталактиты и сталагмиты самых невероятных форм красноватыми отблесками.

Девушка, улыбнувшись, поманила его пальчиком и легла на огромную гладкую плиту из кварца, приняв соблазнительную позу. И Дима не удержался, набросившись на красотку со всей страстью. А она оказалась очень податливой, позволяя ему воплощать с ней любые фантазии. Возможно, другой женщине от таких безумных страстей было бы даже больно, но хозяйка скалы лишь улыбалась, стараясь удовлетворить все желания Димы. И ей нисколько не надоедало развлекаться с ним долгими часами. Матвеев подумал: «Понятное дело. Просиди-ка тысячи лет в камне совсем одна. Неудивительно, что соскучилась девка по мужским ласкам».

— Я выбрала тебя, потому что ты мне подходишь. Я ждала тебя все эти тысячи лет, — нежно произнесла девушка, словно бы отвечая на его мысли.

— Никогда еще не занимался любовью с такой старушкой, — усмехнулся Дима.

— Мы почти не стареем. Камень живет миллионы лет. И я тоже, вместе с ним, — призналась красотка.

— Ну вот, ты даже не постареешь, когда я помру от старости. Так не честно, — пошутил Дима.

Хозяйка проговорила:

— Ты теперь и сам стал властелином камня, женившись на мне. А значит, ты тоже проживешь теперь внутри Живого Камня не менее моего.

— А что, мы уже и пожениться успели? Что-то я никакой свадьбы не заметил, — удивился Дима.

— Тот, кто слился со мной, становится частью меня навсегда, — загадочно сказала Хозяйка. И добавила:

— А я стала навсегда частью тебя, любимый. Теперь только смерть разлучит нас.

— Но, ты же только что сказала, что нас ждут миллионы лет вдвоем, а тут вдруг про смерть вспомнила. Разве может умереть камень? — удивился Матвеев.

— Когда огонь расплавляет земную твердь, то и камни погибают. Так было. И так будет, — проговорила Хозяйка, мгновенно преобразившись, оказавшись одетой в бордовое платье с черными разводами, повторяющими каменную структуру. Еще девушка ухитрилась уложить свои длинные светлые волосы в аккуратную прическу за доли секунды. «Волшебница она у меня такая, что и сказки отдыхают», — подумал Дима, любуясь девушкой.

Матвеев внезапно понял, что и сам получил некий волшебный дар. Он начал ощущать камень, как огромное энергетической поле, живое и распростершееся во все стороны, пронизывающее всю структуру скальной породы и даже проходящее сквозь время. И из этого энерго-информационного поля можно было не только черпать информацию, но и пытаться с его помощью управлять процессами, происходящими в камне. И Матвеев начал внимательно вникать в происходящее.

— Снаружи из зоны временного сдвига нам угрожает опасность. Я ее чувствую, — поведал Дима Хозяйке.

— Я всего лишь слабая женщина. И надеюсь, что теперь ты защитишь меня, мой герой, — уклончиво сказала красивая девушка, живущая внутри камня.

— Что я должен делать? — спросил Дима.

— Создай силой мысли каменного великана и руководи им в бою, — посоветовала Хозяйка.

Дима Матвеев сразу вспомнил, что до поступления в институт фанател от компьютерной игры про суперкосмодесантников. И когда появилась возможность поучаствовать в боевых действиях, дистанционно управляя каменным великаном, Дима сразу представил себя любимым героем, круша врагов с не меньшей яростью, чем это делал его любимый игровой персонаж из придуманной мрачной вселенной далекого будущего. Вот только Диме никогда не нравился шлем космического Черного Храмовника в виде черепа с алыми линзами на месте глаз. И потому он мысленно оснастил своего персонажа-великана глазами в виде красных звезд.

Матвеев словно бы снова играл в компьютерную игру. Но, то была совсем не игра. Немцы, которых уничтожало каменное чудовище, были самыми настоящими. Пусть они и находились в другом времени, снаружи временного сдвига, но эти люди реально гибли под могучими ударами каменного рыцаря Григориуса из Братства Красных Звезд, как назвал собственного нового персонажа-аватара его создатель Дима Матвеев.

Страшный великан ногами и кулаками перебил половину роты. Пройдя весь вражеский полевой лагерь насквозь и изгнав испуганных врагов, он встал на караул посередине дороги. Опершись на придорожные скалы и диффундировав в них, гигант восстанавливался, замещая скальным материалом незначительные повреждения после боя. Дима каким-то образом запустил регенерацию каменной структуры. Он все больше и больше входил в образ повелителя живого камня, подсказанный ему Хозяйкой.

Взрыв, который произвели немцы, непосредственно затронул только отдельно взятую скалу, находящуюся в сорок первом году. Но, поскольку то место, где находились оба майора, профессор Игнатов и окаменевший аспирант, отстояло по времени от сорок первого года очень сильно, то внутри не почувствовали почти ничего. Лишь какая-то легкая дрожь прошла в этот момент по камню. Но, изнутри расщелины все оставалось, как было. Даже когда снаружи поднялся из-под скалы каменный великан, начав беспощадно колотить немцев, внутри ничего не изменилось, нигде даже не осыпалась каменная крошка.

Неожиданно к ним явился подполковник Сомов и приказал доложить обстановку. Майор Синельников и доложил, что немцы взорвали расщелину, но, не выдержали атаку каменного великана, сбежав с поля боя.

— Что еще за великан? — не понял Сомов.

— Наш великан, краснозвездный, — ответил майор.

— А взялся он откуда? — спросил подполковник.

— Так, из-под скалы вылез, — сказал майор.

— И где этот великан сейчас? — поинтересовался Сомов.

— Да вот же, на дороге стоит, об скалу оперся, отдыхает после боя, — проговорил майор, указывая на экран видеонаблюдения, камеры которого почему-то совсем не пострадали от взрыва снаружи.

— А видеозапись боя не делали? — спросил Сомов.

— Делали, — ответил вместо майора профессор Игнатов, включив воспроизведение на ноутбуке.

Когда Сомов с интересом отсмотрел запись, внимательно вглядевшись в каменное чудовище, у него возник новый вопрос:

— А кто этим гигантом управляет?

— Я управляю, — внезапно подал голос окаменевший аспирант Дима Матвеев. Он пояснил:

— Это не просто великан, а каменный рыцарь Григориус из Братства Красных Звезд.

— Что за подразделение? Никогда прежде о таком не слышал, — сказал Сомов.

— Так, это же сегодняшнее мое изобретение, — объяснил аспирант, приросший к каменному креслу рядом с артефактом.

— И сколько там таких бойцов в твоем Братстве Красных Звезд? — поинтересовался подполковник.

— Ну, пока только один Григориус. Но, если нужно, то можно и еще понаделать. Только дополнительная энергия нужна для этого Живому Камню, — сказал аспирант.

— Я вижу на записи, что не просто немцев из их лагеря выгнал ваш великан, а они едва ноги унесли, да и побросали много чего. Так что, майор Васильев, срочно организуйте команду трофейщиков. Соберите все, что может пригодиться и тащите сюда. А тебе, аспирант, даю задание сделать там новые ворота, куда автотранспорт проезжать сможет. Чтобы удобные были, а не такие, как старые возле водопада, что и протиснешься с трудом. Те, наоборот, ликвидируй, чтобы энергию живого камня попусту не тратить. Нам удобный плацдарм создавать надо, раз с немцами биться решили в сорок первом году, — раскомандовался начальник полигона. И добавил:

— А я сейчас распоряжусь, чтобы сюда еще три таких силовых кабеля протянули. Да и аппарель для техники пусть строить начинают из металлоконструкций старого понтонного парка, который не весь еще в металлолом сдали. Надо наладить выезд на новую территорию от нашей секретной дыры. Там арка широкая, ТОСочка точно проедет, если съезд из тоннеля к речке нормальный сделать. А потом еще и мост на другой берег построим. А то крестьяне боятся вброд реку переходить. Мол, рыба там злая и кусачая. Кстати, предлагаю реку так и назвать. Река Кусачая. Как вам?

— Ну, пусть хоть так, чем и вовсе без названия, — согласился профессор Игнатов.

— По мне, так суть вы в названии отразили верно, товарищ подполковник, — пробормотал Васильев, не зная даже, как правильно следует теперь обращаться к Сомову, по-прежнему одетому в форму майора ГБ. Потому, встав с кресла, добавил:

— Разрешите идти выполнять?

Сомов кивнул:

— Идите. Готовьте трофейную команду. А за это время Дима Матвеев сделает новые ворота в камне.

— Я уже делаю, — пробормотал окаменевший аспирант из своего угла.

После того, как Вильгельм Шнайдер лично убедился в том, что Гельмут Руппель не соврал, а каменный великан с красными звездами на месте глаз не является его выдуманным кошмаром, присутствуя в реальности, штурмбанфюрер немедленно связался со штабом, коротко доложив суть ситуации командованию. Конечно, пришлось свалить вину на Руппеля. Мол, необдуманные действия гауптштурмфюрера разбудили под скалой у водопада какого-то древнего монстра, самого настоящего каменного великана из легенд, что привело к гибели личного состава.

В штабе Шнайдера выслушали внимательно, пообещав, как можно скорее, прислать еще специалистов из Аненербе, которые будут уполномочены произвести проверку деятельности Гельмута Руппеля. Заодно и разберутся, что там за великан такой появился. А пока эти уполномоченные представители ехали, Шнайдеру поручили временно изолировать Гельмута Руппеля, а против великана никаких действий не предпринимать, ограничившись наблюдением за ним с безопасного расстояния.

Этим рекомендациям Вильгельм последовал в точности, поместив Руппеля в изолятор для больных под предлогом того, что нервный срыв после стычки с великаном плохо повлиял на душевное здоровье Гельмута. Впрочем, Гельмут и не возражал. Что же касается наблюдения за великаном, то выставить передовые наблюдательные посты на безопасном расстоянии тоже труда не составило. Тем более, что великан не предпринимал пока никаких действий, а просто по-прежнему стоял истуканом на дороге возле скалы. Ночь на постах прошла спокойно. Никаких новых движений со стороны великана зафиксировано не было.

Недалеко от лагеря военнопленных и, соответственно, от расположения айнзацкоманды Вильгельма Шнайдера, имелся полевой аэродром. И уже утром на транспортном самолете вылетели двое специалистов из Аненербе. В это время полевой лагерь айнзацкоманды охватила суета. Повара готовили особые угощения, солдаты в наряде руководили большой группой военнопленных, которые пилили и кололи дрова, чтобы как следует растопить печи, не жалея топлива. Офицеры строили солдат, проводя смотр перед прилетом начальства. Наконец, из фургона с рацией вышел фельдфебель-радист и направился к Шнайдеру с радиограммой. В радиограмме сообщалось о скором прибытии на аэродром затребованных специалистов в течение часа. И Вильгельм тут же откомандировал своего заместителя Курта Мольтке, который, в сопровождении охранного взвода мотоциклистов, отправился на представительском автомобиле встречать гостей.

Прошло чуть больше часа, и по грунтовой дороге через просеку к лагерю айнзацкоманды подкатил, сверкая черным лаком, автомобиль «Опель Адмирал» в сопровождении мотоциклистов. Дежурившие у входа солдаты срочно убирали перегородившие дорогу щиты, а ко входу подошел сам штурмбанфюрер Шнайдер. «Опель Адмирал» плавно вкатился на парковочную площадку и развернулся таким образом, чтобы без лишней рулежки сразу можно было бы выехать из лагеря в случае непредвиденной ситуации, а шумная стая мотоциклистов расположилась на соседней парковочной площадке. Мотоциклисты покидали свои мотоциклы, снимая защитные очки и запыленные шлемы. А штурмбанфюрер подошел к автомобилю. Водитель любезно распахнул дверцу. И из машины выбрались два офицера СС в черных кожаных плащах, вскинув руки, они поприветствовали друг друга, а затем представились. Одного, постарше на вид, лет сорока и в чине штурмбанфюрера, звали Карл Шнитке, а второго, гаптштурмфюрера лет тридцати трех, звали Юрген Больц.

Весело и громко переговариваясь после церемонии встречи, они подошли к столовой, где повара уже накрывали стол для офицеров и другие столы для прибывших мотоциклистов. Приведя себя в порядок с дороги, офицеры уселись за накрытый стол, предназначенный для них. Начальник айнзацкоманды Шнайдер достал красивую бутылку и три маленькие серебряные стопки, в которые разлил дорогой французский коньяк, припасенный для подобных случаев. После этого он пожелал гостям здоровья, и они выпили, а потом начали поглощать пищу, потому что в дороге проголодались. Потом они выпили за здоровье фюрера, потом за скорую победу немецкого оружия. Потом выпили за Германию, которая превыше всего. Насытившись и чуть расслабившись, офицеры перешли к теме их срочного приезда в этот лагерь под Ленинградом.

Но, за соседним столом возбужденные мотоциклисты, которым тоже выставили выпивку, очень шумно переговаривались, потому Шнайдер предложил перейти в помещение изолятора, где находился Гельмут Руппель, чтобы там без помех поговорить, а заодно выслушать рассказ несчастного Гельмута. Офицеры из Аненербе пошли за Вильгельмом, а он по ходу дал распоряжение интенданту подготовить хорошие места для ночевки прибывших господ офицеров.

Придя в изолятор к Гельмуту, все расселись на складные стулья за складным столом. Вильгельм Шнайдер приказал денщику подать кофе и печенье. Пока ждали кофе, начали издалека, разговаривали на незначительные темы, чтобы Гельмут Руппель не возбудился раньше времени. Наконец-то денщик принес большой кофейник, расставил чашки и поставил миску с печеньем, затем вышел. Убедившись, что Руппель ест печенье, ведет себя спокойно и не проявляет агрессивности, штурмбанфюрер Карл Шнитке сказал:

— Вот теперь, я думаю, можно без помех поговорить о том, что же произошло.

Немецкие офицеры, сидя в изоляторе, обдумывали информацию, полученную от Гельмута Руппеля. Вопреки ожиданиям, гауптштурмфюрер не выглядел сумасшедшим. Гельмут в общих чертах рассказал вновь прибывшим сотрудникам Аненербе о произошедшей бесследной пропаже большой группы крестьянского населения, направленной под конвоем в лагерь для военнопленных. И именно эта странная пропажа послужила предметом для расследования, которое Руппель начал по просьбе штурмбанфюрера Шнайдера. Упомянул он и о том, что почувствовал сильное напряжение энергий внутри той расщелины возле водопада, где приказал заложить заряды. И, разумеется, он не мог предполагать, что взрыв разбудит самого настоящего каменного великана, которому подразделение Руппеля не смогло противостоять в бою, вынужденно отступив.

Рассказ выглядел довольно логичным. Вот только появление великана плохо укладывалось в привычную логику. Потом от приехавших офицеров посыпались дополнительные вопросы. И Вильгельму Шнайдеру тоже пришлось давать показания, рассказав более подробно о карательной экспедиции против партизан, о разгроме колхоза «Красный посев» и о направлении пропавшей группы местных людей с лошадьми и повозками в сторону лагеря для военнопленных под конвоем фельджандармов и финских солдат.

Гельмут же продолжал настаивать на том, что под завалом, образованном на месте взрыва на берегу речки, скрыт вход в пещеру, даже в сеть пещер, где могли спрятаться беженцы. И самое главное, что ему интуиция громко шепчет, там есть вход в древнюю пещеру гиперборейцев, а значит, там можно найти артефакты гиперборейцев. Ведь за этим Гельмута сюда и послали, как сотрудника Аненербе. Он же занимался своими прямыми обязанностями, исследованием древних холмов и того, что в них скрыто. Разве нет? А великан, разумеется, гиперборейскую пещеру охранял. Почему же такое невозможно? Ведь в древних текстах подобные великаны упоминаются.

В конце концов, выслушав все доводы Гельмута, штурмбанфюрер Карл Шнитке высказался в том плане, что в словах Гельмута, возможно, есть крупицы истины. Но, чтобы убедиться в правоте Гельмута, теперь потребуется не только нейтрализовать каменного великана непонятной природы, но и разобрать эти завалы возле реки, вызванные взрывом. И для этого нужно привлечь много техники и много людей, а это серьезные траты ресурсов в военное время и очень большая ответственность. Ведь великан весьма опасен, а там под завалом может и не оказаться никакого входа в пещеру.

Вот для того, чтобы принять правильное решение, они должны будут заново внимательно изучить все факты, а, если потребуется, то и привлекут дополнительных специалистов. Пока же Гельмут Руппель официально отстранялся от руководства группой до завершения расследования. Ведь, даже если и не брать в расчет всю мистику, гибель личного состава и оставление ценного имущества требовали особого разбирательства. Командование группой Аненербе на месте Карл Шнитке пока поручил гауптштурмфюреру Юргену Больцу. А за великаном наблюдение издалека продолжали. Особого труда это не составляло по той причине, что великан был огромный и очень заметный. Да еще и зловещий свет его красных глаз в виде звезд выдавал его местонахождение за сотни метров.

В сущности, никаких движений гигант больше не производил, стоя на месте возле скалы. И, если бы не многочисленные рассказы очевидцев о бое с монстром, да не эти светящиеся алым глаза-звезды, Карл Шнитке мог бы подумать, что там стоит самая обыкновенная скала. Но, скала не была обыкновенной. И этот факт, конечно, пугал. Предстояло решить, чем уничтожить страшного великана. Саперы подсказывали подорвать взрывчаткой, применить довольно простую технологию, наподобие той, как взрывают скалы при строительстве. Вот только подпустит ли великан саперов близко? Это вряд ли. Потому, скорее всего, придется применять либо массированный артиллерийский налет, либо вызывать бомбардировочную авиацию с тяжелыми бомбами. И оба варианта требовали согласования наверху. Фронт застрял под Ленинградом. И положение в войсках, наступающих на этот большой город, как с юга, так и с севера, сложилось непростое.

Убедившись, что живых солдат противника в полевом лагере немцев за водопадом не осталось, туда вошли партизаны Васильева и бойцы под командованием майора Синельникова. Быстро и не церемонясь они похоронили мертвых солдат противника, раздавленных великаном, в братской могиле, и начали собирать оружие и боеприпасы. А, помимо великана, местность охраняли снайперы-наблюдатели, засевшие на вершинах скал и готовые предупредить своих, если неожиданно с основной дороги к ним попробуют прорваться немцы. Впрочем, противник никакой активности не предпринимал, оставаясь на собственных наблюдательных постах, ближайший из которых расположился в полукилометре от великана. Но, снайперы Синельникова оставались на своих местах на случай неожиданных ситуаций.

Бойцы в разгромленном немецком лагере собирали огнестрельное оружие, боеприпасы и даже холодное оружие. Брали все полезное. Все грузили в два брошенных немецких грузовика «Опель-Блиц», которые оказались на ходу. Обыскали и палатку начальника экспедиции Гельмута Руппеля. Забрали оттуда все документы, печати, пишущую машинку, личные вещи и даже его наградное оружие: пистолет «Вальтер» с гравировкой «Германия превыше всего» и с запасными магазинами. Также забрали все личные вещи, брошенные другими немцами. Собранное имущество грузили в немецкие же грузовики.

Также обыскали и брошенный склад интендантской службы. Там хранились, кроме комплектов военной формы, постельное белье, одеяла и пледы, матрасы и подушки, обувь и новые ремни, и мыло, и две швейные машинки, и нитки-иголки в большой жестяной коробке, и даже гуталин в товарном количестве. Забрали и все лекарства, и медицинские инструменты из полевого медпункта. Да и палатки все сложили. В общем, все полезное, что оставили немцы в покинутом лагере, собрали и загрузили в грузовики. Очень порадовались двум неповрежденным цистернам с бензином, которые тоже отвезли на буксире.

Забрали и несколько бочек с машинным маслом. Затрофеили и полевые кухни вместе со всем кухонным оборудованием и со всеми запасами продуктов. Там же взяли котлы, миски, кружки, ложки, поварешки и столовые ножи. Взяли и заготовленные дрова, а также множество разнообразного инструмента: топоры, пилы, лопаты, кувалды, отвертки и гаечные ключи разных размеров. А в брошенном хозяйстве связистов обнаружился даже бензиновый электрогенератор и ремонтный комплект для радиостанции вместе с запасными аккумуляторами и радиолампами. Сам грузовик с радиостанцией тоже завели и увезли.

Теперь с перевозкой грузов между сорок первым годом и промежуточным миром никакой проблемы не было. Новоявленный повелитель камня Дима Матвеев сдержал обещание, выстроив новый удобный и достаточно широкий тоннель, начинающийся от берега реки Кусачей чуть дальше прежней расщелины и выводящий прямо в придорожные скалы под тем местом, где Васильев устанавливал свой пулемет «Максим», еще только намереваясь отбивать колонну колхозников. И этот новый тоннель наглухо закрывался, в случае необходимости, монолитной вращающейся скалой, поворачивающейся вокруг своей вертикальной оси.

Поликарп Нечаев все это время занимался своими делами. Охотники наверху над речной излучиной место от хищного зверья немного расчистили. Вот он и решил подняться туда. Пошел не в одиночку, а с большим отрядом молодых девок, чтобы из этих девок сразу на месте организовать бригаду лесозаготовителей. Вооружил их топорами, да пилами двуручными. Правда, хилые, конечно, лесорубы из девок получились. Но лучше, что есть хоть такие, чем вовсе никакие. Все вместе потихоньку сделают, как надо, повалят лес, расчистят место, напилят бревна и доски, да и начнут строить избы.

Пусть сейчас и лето здесь, но, за теплым временем года обязательно приходит холодное. Это закон природы. А потому предстоит много потрудиться, чтобы к зиме уже стояли дома под крышами и с печным отоплением. Ну, не в пещерах же зимовать у костров, как первобытные люди? Впрочем, в силу трудового коллектива Нечаев верил, а в том, что построить новое село им вполне по силам, бухгалтер даже не сомневался. Вот Поликарп и начал сам командовать девками, чтобы они побыстрее место освобождали, вырубая кустарники и деревья, начиная от скального края и в глубину полуострова, образованного излучиной.

Работа пошла. Вот только инструментов не хватало на всех. А тут привалило неожиданное трофейное имущество. Увидев сверху, с высокого берега, как вдоль реки в сторону пещер едут самые настоящие грузовики, Поликарп рискнул оставить девок заниматься лесозаготовками самостоятельно, без надзора начальства, и поспешил вниз, где возле пещер остановились нагруженные немецкие машины, с которых Васильев уже начал раздавать припасы колхозникам. И Нечаев едва успел вмешаться в распределение. С прибытием трофейных немецких грузовиков получалось, что всем необходимым семьи колхозников теперь обеспечены.

Весть, запущенная майором Синельниковым через клуб исторической реконструкции «Война и Родина» быстро достигла ушей его председателя, отставного полковника Петра Ивановича Мальцева. Сначала он не поверил в то, что сообщил ему отставной майор Василий Сергеевич Кудряшов, близкий друг Михаила Синельникова, участвовавший вместе с ним во всех мероприятиях, которые мог посетить Синельников без ущерба для служебного графика. Ведь этот Синельников все еще служил. В отличие от Кудряшова, который пару лет назад вышел в отставку с того же самого объекта, с полигона РХБЗ, на котором дотягивал свою служебную лямку Синельников.

Впрочем, Михаил тоже собирался скоро увольняться. Потому, наверное, и готовил он себе достойное занятие «на гражданке», присоединившись и уже несколько лет деятельно участвуя во всех мероприятиях клуба реконструкторов. Причем, не жалел Михаил даже жертвовать клубу довольно значительные деньги, например, если нужно было срочно подготовиться к какому-то событию, а форму необходимых образцов пошить не успевали. Ну, и выручали, конечно, деньги, собранные на срочные заказы в таких ситуациях. И это еще хорошо, что у клуба имелся свой собственный штат портных со всем необходимым оборудованием.

К две тысячи двадцатому году на территории России существовало множество клубов исторического реконструирования. Клуб «Война и Родина» был основан довольно давно и располагал собственным помещением старого пионерского лагеря. Для проведения тренировок имелся отдельный спортивный зал. Был склад для хранения различного снаряжения и форменной одежды. Имелись свои мастерские и даже собственная оружейная комната. А внутри клуба существовала собственная иерархия, построенная на авторитете более активных участников. Ну, конечно, звание, должность и наличие полезных связей тоже имели значение, как везде.

Авторитет отставного полковника Мальцева оставался незыблемым многие годы. Ведь среди его родственников значился тот самый патриотически настроенный олигарх, который организовывал ЧВК. Заодно не отказывал он и в финансировании патриотического клуба исторической реконструкции. Получая материальную подпитку, организация с каждым годом становилась все серьезнее и солиднее. А каждый участник клуба по праву гордился его эмблемой, значком, изображающим зеленый щит, по полю которого красным шла надпись: «Война и Родина», а в центре располагались золотистые скрещенные винтовки Мосина с примкнутыми штыками.

В клубе, имеющем отделения во многих районах Ленинградской области и Карелии числились сто пятьдесят пять человек. Причем, не только действующие военные или отставники, но и сугубо гражданские специалисты, преподаватели истории, работники музеев и архивов, а также студенты. Все они помогали с поиском необходимых архивных материалов, с воссозданием внешнего вида снаряжения и оружия. А также участвовали не только в праздничных мероприятиях, но и в деятельности ежегодной поисковой экспедиции, когда члены клуба выезжали на места былых боев не покрасоваться, а для того, чтобы найти и похоронить с воинскими почестями неизвестных бойцов, павших на полях сражений.

Ну и конечно, участвовал клуб и в различных памятных масштабных фестивалях, в тематических патриотических выставках, а также в съемках исторического кино, где участников «Войны и Родины» режиссеры использовали в качестве массовки. Кроме эпизодов из тех или иных битв, клуб старался реконструировать и обычную жизнь того времени, когда Великая Отечественная война катилась по просторам большой страны. Потому копировали не только форму и оружие, но и предметы быта. Даже старались повторить некоторые жизненные обстоятельства того времени, например, заставляя себя питаться какое-то время исключительно по нормам блокадного Ленинграда.

Когда Кудряшов объявил Мальцеву, что Синельников у себя на полигоне нашел проход в сорок первый год, председатель клуба поверил не сразу, решив, что, наверняка, это какая-то очередная байка. Или просто розыгрыш. Но, Синельников не шутил. Более того, он вскоре явился к Мальцеву сам и пригласил его осмотреть найденный объект на месте.

На Мальцева и Кудряшова допуск оформили быстро. И так совпало, что явились они на новую территорию именно в тот момент, когда как раз привезли трофеи из немецкого лагеря. Синельникову доложили, и он сам встретил гостей. Когда они прошли через арку в скале и вышли через дыру в скалах над рекой, Мальцев и Кудряшов сразу же поняли, что это не постановка. Время суток и время года нельзя подделать с такой правдоподобностью. Со стороны, откуда они вошли, стоял сумрачный дождливый осенний вечер, а здесь перед ними распростерся яркий летний день.

Да и довольно широкая река не могла возникнуть из ниоткуда. Как возможно подобное? Мальцев и Кудряшов терялись в догадках. А тут еще и грузовики «Опель-Блиц» с брезентовыми тентами прямо перед носом. Аутентичные до ужаса. Да и все то имущество, которое с этих грузовиков выгружали, тоже не оставляло сомнений в подлинности. К тому же, сами люди выглядели аутентичнее некуда. Босые колхозницы в драных платьях, да мужички в залатанных пиджачках. Ну, где еще увидишь таких?

Мальцев и Кудряшов обалдело таращились по сторонам. Хорошо еще, что Синельников предупредил их, чтобы оделись соответственно обстановке. Потому из местных мало кто удивился, увидев полковника и майора РККА, появившихся из секретной дыры. Их просто немного сторонились, принимая за незнакомое начальство, которое пожаловало неожиданно, но воспринимали без какого-либо нездорового интереса. Местные продолжали неторопливо сгружать вещи с немецких грузовиков, распределяя их по разнарядке.

Распределением руководили двое немолодых мужчин. Один выглядел сухоньким педантом в пиджачке, к нему все обращались «товарищ Нечаев». А второй был в кожанке, в фуражке со звездой, в галифе военного образца и в сапогах, с большим пистолетом «Маузер» в деревянной кобуре, но без знаков различия, этого человека окружающие называли «товарищ Васильев». Синельников, одетый в форму капитана РККА, представил этих двоих Мальцеву и Кудряшову, как колхозного бухгалтера Поликарпа Нечаева, временно исполняющего обязанности председателя колхоза «Красный посев», разгромленного немцами, но воссозданного на новом месте. И Станислава Васильева, отставного майора Красной Армии, бывшего лесника и командира действующего партизанского отряда. От таких регалий Мальцев и Кудряшов посмотрели друг на друга с недоумением. Они, на самом деле, до самого последнего момента ждали от Миши Синельникова розыгрыша. А тут на них свалилось такое!

Убедившись, что шуток никаких нет, а все очень даже реально, реконструкторы отвели Синельникова в сторону, чтобы поговорить без посторонних.

— А мы подумали, Миша, что ты пошутить над нами решил, а тут все на самом деле, оказывается, — сказал Петр Мальцев.

— И как только вы ухитрились проход через время пробить? — спросил Василий Кудряшов.

— Так, это у наших ученых такое вот открытие получилось. Но, они и сами не могут механизм переноса объяснить. Эксперимент проводили. Вот и результат. А проход в сорок первый год вышел не прямой, а через вот этот промежуточный летний мир с рекой и лесом. Ученые говорят, что, судя по флоре и фауне, здесь время плейстоцена между оледенениями. Примерно, полмиллиона лет до нашей эры, — объяснил Синельников.

— Еще удивительнее! Это же какую замечательнейшую охоту можно организовать! — воскликнул Мальцев, который был заядлым охотником.

Синельников поведал:

— Да, колхозники уже организовали целую охотбригаду. Вот, выстрелы то и дело слышатся. Очищают потихоньку ближайший лес от опасного зверья, а то здесь саблезубые тигры водятся, да медведи пещерные. Эти точно, потому что подстрелили уже таких зверей, а может быть, кроме них, и другие опасные хищники имеются. Это еще выяснить предстоит. Мир же здесь перед нами большой и неисследованный.

— А колхозники откуда тут? — поинтересовался Кудряшов.

И Михаилу пришлось пересказывать гостям всю историю спасения советских людей от оккупантов.

— Это что же получается? Здесь, выходит, какая-то новая неучтенная страна образуется среди нетронутой природы? — удивился Мальцев.

Синельников кивнул:

— Ну, наверное, так. Какая-то другая Карелия здесь будет. Только страной пока не назвать. Людей маловато. Сейчас тут просто сельское поселение из беженцев. Но, люди эти молодцы, не стали впадать в депрессию, хотя у многих родных оккупанты поубивали, а, наоборот, быстро самоорганизовались и с энтузиазмом взялись за обустройство новой территории. Теперь они уже точно не пропадут.

— А немцы где? Далеко отсюда? — поинтересовался Кудряшов.

— Вон там, дальше по берегу арка в скале темнеет, откуда немецкие трофейные грузовики приехали. Там новый проезд сквозь скалу нашими учеными создан. А немцы снаружи временного сдвига находятся. И они первый выход от нас туда взорвали уже. Но, нам удалось их отогнать и даже разгромить полевой лагерь Аненербе. Грузовики и трофеи оттуда, — поведал Михаил.

— А почему именно Аненербе там лагерем стояли? — удивился Мальцев.

— Потому что и с той стороны произошло нечто такое, чему немцы удивились. Например, что три сотни крестьян пропали. Это же не шутки, когда бесследно пропадает столько людей. Вот и вызвали немцы специалистов для расследования, — объяснил Михаил.

— А вы выяснили уже, месяц там какой? — спросил отставной полковник.

Майор Синельников кивнул:

— Там сейчас середина сентября сорок первого года. Кольцо блокады только недавно вокруг Ленинграда замкнулось.

— Значит, положение плохое. С юга к Ленинграду подошел Вильгельм фон Лееб со всей своей группой армий Север. У него до сорока дивизий. Причем, плотность войск высокая на каждом километре фронта. В этих условиях снять южное полукольцо блокады у нас быстро не получится. Но, мы знаем, что ворваться в город немцы с той стороны не смогут. Поэтому мы можем попытаться сначала ликвидировать северное полукольцо блокады.

К началу сентября финны вышли на старую линию границы Финляндии и СССР, которая была в тридцать девятом году до Зимней войны. А потом финны почти не продвигались, остановившись на рубеже реки Сестра, в трех десятках километров к западу от Ленинграда. И там они оставались до сорок четвертого года, обеспечивая блокаду города с севера, но сил для штурма с той стороны у них уже не имелось. Потери они понесли немаленькие.

Учитывая расположение этого вашего плацдарма, надо срочно проводить отсюда войсковую операцию. Нам необходимо перерезать коммуникации противника и ударить в тыл финским войскам и немецким частям, которые обеспечивают им поддержку. Мы, например, еще можем даже попытаться до начала октября предотвратить оккупацию финнами Петрозаводска, отрезав их наступающую группировку с тыла. И далее нужно сразу развивать наступление на юг вдоль Ладожского озера, чтобы снять блокаду с Ленинграда стремительным ударом. И пусть с юга стоят немцы, а финны к западу от Ленинграда остановятся в тридцати километрах. Но тут, ближе к нам, финны закрепятся на западном берегу Ладоги только в шестидесяти километрах от города. И это прямо сейчас дает нам шанс действовать успешно с севера на юг на соединение с защитниками Ленинграда, — сказал Петр Мальцев, который вышел в отставку с весьма немаленькой штабной должности, обладал талантом полководца, да и военную историю знал хорошо.

Но, майор Синельников возразил ему:

— Помилуйте, Петр Иванович! Где же нам взять ресурсы для такого масштабного и стремительного удара на врагов? Да у нас на всем полигоне только одна полноценная рота. Даже со всеми техническими службами, если всех до одного вооружить, больше батальона бойцов не наберется. А у финнов тут в окрестностях несколько дивизий. Да еще и вспомогательные немецкие части.

— Так, вы же сказали, что разбили уже немцев в сражении за полевой лагерь Аненербе? Как же вам тогда подобное удалось? — спросил Мальцев.

— Наши ученые каменного великана сделали размером со скалу. Вот он немцам и наподдал, — сообщил Синельников.

Мальцев сначала уставился на Михаила обалдело, потом задумался, а затем проговорил:

— Кхм, раз ученые одного боевого великана смогли сделать, то и роту подобных великанов произвести смогут. Это же дело техники и технологии. А, если одна подобная боевая единица разгромила весь немецкий лагерь, как вы говорите, то рота великанов будет представлять собой весьма серьезную силу. А можно на этого великана взглянуть?

Синельников кивнул и повел гостей рассматривать каменного монстра.

Со стороны сорок первого года возле широкой арки копошились техники, настраивая беспилотный летательный аппарат, с помощью которого предполагалось осуществлять разведку немецких позиций возле лагеря для военнопленных. Но, Мальцев и Кудряшов таращились не на беспилотник, а на скалу в форме человека, увенчанную плоской головой с красными глазами-звездами. Как человек военный, прослуживший большую часть жизни, Петр Мальцев, сразу понял, что перед ним не какое-то там сказочное существо, а представитель новой категории совершенных бойцов, отличающихся сверхчеловеческой неуязвимостью и огромной силой. Ведь оживший гранит способен противостоять почти всему, что создали люди для убийства себе подобных. А тем более вооружениям сорок первого года. Да имея достаточно таких солдат-великанов можно не только победить немецкие и финские войска, но и установить контроль за всей планетой! Великан, прислонившийся к придорожной скале, величественно осматривал окрестности. И на каких-то там людишек, чей рост дотягивался только чуть выше его лодыжки, внимания не обращал.

После осмотра великана и места, оставшегося после немецкого полевого лагеря, где до сих пор громоздились раздавленные и сгоревшие бронетранспортеры «Ганомаг» и валялись остовы от зенитных орудий, к гостям присоединился подполковник Сомов. Выслушав от гостей их впечатления, подполковник поделился своими планами. Сомов решил, что освобожденные военнопленные очень пригодятся, потому и дал команду техникам запускать разведывательный БПЛА, не откладывая.

По замыслу подполковника, из освобожденных военнопленных можно будет сформировать воинские части для ведения серьезных боевых действий в сорок первом году совместно с каменными великанами. Вот вопрос с личным составом и решится. Если создать пехотные подразделения, заточенные для поддержки новой бронетехники в виде каменных великанов, то и оружия слишком много не потребуется. Ведь великаны будут делать основную боевую работу. А если этих великанов еще и оснастить тяжелым вооружением, например, орудиями или РСЗО, то хуже танков они точно не будут.

Потому задача штурма лагеря и освобождение военнопленных становилась, как считал Сомов, первостепенной. На полигоне РХБЗ пока еще имелось довольно много старых пушек и систем залпового огня, списанных, но еще не утилизированных. Были и снаряды к ним в достаточном количестве. Это непрофильное военное имущество свозили на полигон долгие годы, используя часть его территории в качестве отстойника. А что если приспособить это вооружение в качестве оружия для великанов? Что тогда немцы смогут противопоставить шагающим огневым точкам? Бомбардировщики? А если посадить на плечи каменных великанов еще и зенитчиков с «ЗУ-23-2», которых на полигоне тоже складировано немало? Зенитка против поршневых самолетов весьма неплохая. К тому же, может применяться и для поражения вражеской пехоты и легко бронированной техники. Перспективы имелись интересные.

Вот только, как понял Сомов из разговоров с учеными, с Игнатовым и Матвеевым, каждым великаном должен был кто-нибудь управлять на расстоянии. Значит, еще и операторов нужно набрать. Впрочем, можно небольшой отряд великанов отрядить довольно быстро. Есть же несколько надежных людей, которые первыми великанами управлять смогут. Сомов подумал, что и сам мог бы, наверное, попробовать таким великаном управлять. Можно привлечь еще ученых и нескольких офицеров. Даже десять таких великанов, да еще и вооруженных противотанковыми орудиями и зенитками, это уже грозная сила. А если еще и пехотной поддержки им придать пару батальонов, да с хорошим вооружением, то и против танкового полка сорок первого года такое подразделение выстоит запросто. Выслушав доводы подполковника, Мальцев, Кудряшов и Синельников согласились с ним в главном. Использование дистанционно управляемых каменных великанов в боевых действиях против немцев и финнов имело отличную перспективу и должно было позволить минимизировать потери своих бойцов.

Вся группа собралась в зале управления, в который теперь превратилось помещение, где находился гиперборейский артефакт, наполовину вросший в скалу. Все расселись в удобные каменные кресла перед крупными цветными экранами. Подали картинку с беспилотника, и все увидели изображение общего вида немецкого расположения и лагеря с военнопленными. За это время туда добавили несколько сотен человек. Лагерь был переполнен, потому что ежедневно туда сгоняли все новых и новых пленных. И не только военных, а и гражданских людей, заподозренных в нелояльности к оккупационным властям.

Сомов говорил:

— В сущности, казармы охраны, несколько пулеметных вышек и ограждение лагеря могли бы сокрушить даже два-три каменных великана. А еще два или три могли бы нейтрализовать всю немецкую айнзацкоманду, расквартированную недалеко от лагеря в ближайшей деревне, заблокировав, а то и уничтожив немцев. Вот только надо не допустить, чтобы из-за паники под ноги великанам ринулась со страху толпа освобождаемых военнопленных. Каждый человек нам пригодится.

Разговор военных между собой неожиданно прервал голос Хозяйки Живого Камня, вмешавшейся в обсуждение:

— Да, нам нужны люди. Как можно больше людей нужно расселить в промежуточном мире. Этот мир более всего связан с Живым Камнем. И люди, изменяя мир, напитают его необходимой энергией созидания, которая передается Живому Камню. Это поможет мне сделать и отправить во внешние пределы армию каменных солдат, которую вы задумали создать. Энергия людей позволит наладить жизнь в новом мире. Ведь все там подготовлено для их деятельности. Есть там и чистый воздух, и мягкий климат, и животные, и растения, и вода, и полезные ископаемые. Есть все для того, чтобы люди нового мира могли трудиться и развиваться, преобразуя природу вокруг себя и выделяя ту энергию, которая нужна от людей Живому Камню. Ведь мой Живой Камень представляет из себя симбионт, который нацелен на сосуществование с людьми.

Потому взаимодействие с вами столь важно для меня. Между нами происходит энергетический обмен, полезный для обеих сторон. Не стану скрывать от вас, что этот новый промежуточный мир является одновременно и приманкой для людей. Но, в хорошем смысле приманкой. Живой Камень вам не угрожает. Он доброжелателен к людям. А приманка состоит в том, что вам выдан мир, где вы можете развиваться без ограничений, строя жизнь людей на принципах добра и созидания. Я же буду помогать вам, чем могу, взамен получая ту часть вашей энергии, которая нужна мне. Если хотите, вы для моего Живого Камня являетесь не менее полезным симбионтом, чем Живой Камень для вас.

— Иными словами, мы все здесь невольно попали под твою власть? — спросил Сомов.

— Ну, если так ставить вопрос, то вы попали под мою власть не больше, чем я попала под вашу. Предлагаю назвать наши отношения взаимовыгодным сотрудничеством ради общего более эффективного существования и строительства лучшего будущего, в котором вы поможете мне воссоздавать Гиперборею, а я помогу вам в создании процветания для нового человеческого общества и в защите от внешних угроз.

— Мы можем попытаться разбить оккупантов в сорок первом году, а также помочь наладить жизнь в новом мире для перемещенных лиц. Но, как воссоздавать Гиперборею, я, например, не имею ни малейшего понятия, — сказал Сомов, немного растерявшись.

Профессор Игнатов произнес довольно строгим тоном:

— Странно мне слышать о твоих благих пожеланиях, Хозяйка. Особенно после того, как ты заместила гранитом тело моего аспиранта.

Каменная женщина не смутилась, проговорив:

— Так, это обратимый процесс. Он всегда волен выйти из камня. Просто ему там комфортно. Но, я сейчас попрошу его подойти к вам.

— Да, я уже иду! — подал голос Дима из своего угла.

На глазах у собравшихся световая волна пробежала по креслу сверху вниз. И от каменной фактуры не осталось никакого следа. А Дима Матвеев поднялся с кресла как ни в чем не бывало, по-прежнему одетый в синий комбинезон и в коричневые ботинки. Все уставились на него, а Хозяйка произнесла:

— Сегодня будет сделана процедура подключения всех вас к Живому Камню. Это позволит расширить возможности для взаимодействия между нами. Например, каждый из вас сможет создавать каменных великанов и управлять ими. А еще у каждого из вас активируется регенерация, появится защита от воздействия враждебных энергий, от пуль и от холодного оружия, от болезней и от многих других враждебных воздействий. Многие возможности проявятся в процессе нашей совместной деятельности.

Хозяйка вышла из скалы в платье под цвет гранита и встала босыми ногами на артефакт. Она попросила всех присутствующих занять места возле артефакта полукругом. Серебристые знаки на артефакте вспыхнули высокими языками пламени. Но, этот огонь не выделял жар. То была чистая энергия, которая распространилась по залу, накрыв световой волной всех присутствующих. А сама Хозяйка закружилась в каком-то бешенном фантастическом танце. И это зрелище зачаровало всех присутствующих необыкновенной красотой. Ее фигура засветилась изнутри. Стоящие вокруг люди замерли, наблюдая, как яркий светящийся контур женской фигуры приподнялся на высоту около метра над артефактом, продолжая вращаться, освещая переливами световых волн стоящие вокруг нее фигуры мужчин. Все они под потоками необычного свечения стали покрываться словно бы золотой светящейся корочкой. В зале зазвучал мощный органный аккорд, и золотая корочка впиталась в людей. Когда аккорд затих, мужчины очнулись от транса и стали себя ощупывать и разглядывать.

— Прислушайтесь к себе. Вы теперь сможете многое, только эти новые возможности вам надо еще раскрыть внутри себя, — сообщила Хозяйка.

Как только странная процедура подключения людей к Живому Камню завершилась, а Хозяйка исчезла, профессор Игнатов сразу же начал внимательно рассматривать всех присутствующих и осматривать их, словно доктор. Он проверял пульс и кровяное давление, делал всем кардиограммы с помощью датчиков, подключенных к компьютерам, и спрашивал о самочувствии. Особое внимание он уделил осмотру аспиранта Димы Матвеева, который провел в состоянии камня более суток. Но, и в его организме никаких негативных тенденций не просматривалось. Наоборот, медицинские параметры показывали хорошее здоровье. И не только у Димы, а и у всех тех, кто прошел подключение.

— Странное дело, у меня ничего не болит! А то артрит замучил в последнее время, суставы скручивал, а теперь словно и не было его, — удивленно проговорил Петр Мальцев. Прислушавшись к себе, он добавил:

— Бодрость в теле появилась. И голова прояснилась. Чувствую себя так, как будто помолодел сразу на двадцать лет.

Василий Кудряшов вторил ему:

— И у меня теперь ничего не болит, дышится снова легко, как в молодости. Да и зрение неожиданно улучшилось на оба глаза. Снова вижу отлично.

— Да и я словно помолодел. Одышка сразу куда-то пропала, — сказал Станислав Васильев, которого тоже позвали на совещание с гостями полигона в последний момент. И, как оказалось, очень вовремя.

Николай Сомов тоже размялся и прошелся по залу управления, потом несколько раз присел, попрыгал и сказал:

— Тоже ощущаю себя лет на тридцать, не больше. И как только Хозяйка такое сделала с нами?

— А я теперь чувствую Живой Камень напрямую. И он добр ко мне. Он мне доверяет, и я доверяю ему. Я даже могу с ним мысленно беседовать, задавать вопросы и получать ответы, — поведал Михаил Синельников.

— Ну, так спроси его, Миша, когда мы можем начать создавать каменных великанов? — проговорил Сомов.

Синельников на пару секунд закрыл глаза, потом открыл их и поведал:

— Камень дал ответ, что сейчас есть ресурс только на пять великанов, включая того, который уже создан. То есть, мы можем пока пустить в бой еще четырех каменных бойцов, кроме Григориуса. На большее у Живого Камня энергии пока нет.

— А что нужно, чтобы энергии у Камня стало больше? — поинтересовался Аркадий Игнатов.

— Необходимо расселить больше народа в промежуточном мире, а еще надо увеличивать электрическую мощность, подведенную сюда, к залу управления. Потому что ядром Живого Камня является вот этот артефакт. Он что-то вроде центрального процессора, который подключился к структуре гранита, активировав ее, — сообщил Синельников.

— Ну, мощность пока по моему приказу подвели максимальную из того, что с нашего полигона можно обеспечить технически. Электростанцию здесь надо строить, но это долгое дело. А вот народ, надеюсь, наберем быстро. Для того и пойдем в рейд на лагерь военнопленных. Только боевых великанов сначала подготовим, — сказал Сомов.

— Живой Камень говорит, что для изготовления великанов, каждому из тех, кто собирается ими управлять, необходимо занять место в кресле и закапсулироваться, — сообщил Синельников.

— Закапсулироваться? Это как? — не понял подполковник.

— Ну, как Дима Матвеев. Войти нужно в камень, слиться с ним. Только тогда можно великана силой мысли создать и управлять им на расстоянии. Это безопасно. Организм как бы ставится на паузу, замещаясь структурой Живого Камня. А если хочется из камня выйти, то можно силой мысли выключить этот режим нахождения внутри камня и вернуться в привычное состояние. Вот только великан, в этом случае, будет поставлен на паузу. Вот сейчас, например, Дима Матвеев здесь с нами, а его великан-аватар стоит по-прежнему возле скалы. Вроде, как автомобиль на парковке, — объяснил Синельников.

— Так, понятно. Значит, надо нам еще четырех операторов для управления великанами рекрутировать, кроме Димы, — пробормотал Сомов.

— Я добровольцем пойду, — сказал Петр Мальцев.

— И я, — поддержал председателя клуба реконструкторов Василий Кудряшов.

— Я бы тоже попробовал управлять таким великаном, — сказал Васильев.

Но, Сомов не одобрил инициативу партизанского командира:

— Нет, Стас. Ты нужен нам для взаимодействия с бойцами сорок первого года. Будешь командовать там всей нашей пехотой. Возьми тех моих добровольцев, кого я к тебе прикомандировал, да отсюда из промежуточного мира пока обратно всех своих партизан забери, вооружи их как следует трофейным оружием, которого теперь хватит на каждого. Проведем боевое слаживание, да пойдете позади великанов, чтобы пехотную поддержку нам оказывать, местность зачищать от врагов, да советских людей от оккупантов освобождать.

— Есть, товарищ подполковник, — проговорил Васильев. Хотя он и выглядел несколько разочарованным от того, что прямо сейчас управлять каменным великаном ему не придется, но понимал, что задача, которую Сомов поручил ему, тоже очень важна для разгрома противника. Ведь пехоту никакая бронетехника полностью не заменит. Даже каменные великаны без поддержки обычных пехотинцев не обойдутся.

— Ну, тогда, давайте, я третьим буду, — предложил Синельников.

Сомов посмотрел на своего заместителя и проговорил:

— Хотел я, Миша, тебя на хозяйстве оставить. Да выбора особого и нет. Оставлю тогда в своем кабинете вместо себя хозяйствовать прапорщика Кузьмина. Он точно справится. А здесь, в центре управления, пусть пока покомандует профессор Игнатов. Я же тоже пойду в атаку вместе с вами. Вот, считайте, что штат операторов для первого отделения великанов набрали.

— А вдруг генерал наш приедет? Или проверка какая-нибудь нагрянет неожиданно? Что тогда делать будем? Хватятся нас. Потом неприятности разгребать придется, — усомнился Синельников.

Сомов возразил:

— Нет, Миша. Это вряд ли. Генерал наш сейчас в Москве. А проверки к нам пока не едут. Не конец года еще. Так что понадеемся пока на прапорщика. А кто, кроме Феди Кузьмина, все хозяйство полигона потянет? То-то и оно, что некому больше нас с тобой заменить на время, если по-хорошему. Правда, мероприятий никаких на полигоне сейчас и не запланировано. И этот факт облегчит задачу прапорщику. Но, текущую рутину никто тоже не отменял. Ну, а связь мы сюда уже провели, так что, в случае чего-то непредвиденного, вызовет нас Кузьмин.

Так они и решили. Сомов сделал необходимые распоряжения, переговорив с прапорщиком по внутренней связи. Потом на глазах у Игнатова и Васильева Сомов, Синельников, Мальцев, Кудряшов и Матвеев приросли к креслам, слившись с Живым Камнем. Васильев вышел из зала управления, направившись к пещерам набирать заново людей в партизаны. А Игнатов остался следить за происходящим в центральном посту.

Между тем, вскоре снаружи временного сдвига в сорок первом году задвигались скалы. Сначала рядом с великаном Димы Матвеева из скалы вышел еще один великан, не меньше ростом и не уже в плечах, но с более обтекаемыми формами. Потом из разных скал вышли еще трое великанов. Один из них получился выше остальных, но имел плечи поуже. Еще один, наоборот, получился более приземистым, но широкоплечим, а последний фактурой внешней поверхности камня копировал броневые плиты с хищными углами настоящей военной техники. Этот последний великан-аватар принадлежал Сомову. Приземистый и широкоплечий принадлежал Синельникову. Самый высокий принадлежал Мальцеву, а самый обтекаемый принадлежал Кудряшову.

— Отделение, смирно! — прокричал команду Сомов по военной привычке через своего каменного монстра. И от громового голоса великана дрогнули скалы.

Выполняя распоряжение начальника полигона, вскоре на немецких грузовиках подвезли зенитки «ЗУ-23-2», а техники приспособили их к рукам каменных великанов. Причем, усилием воли операторов камень принимал нужную форму, и зенитки устанавливались в великанские руки стационарно. Боепитание к ним сделали в виде длинных лент, которые висели на великанах, перекинутые через плечо. Все, что нужно было делать великану, так это направлять оружие на цель правой рукой и нажимать на гашетку. Левая рука оставалась, при этом, свободной для ближнего боя. Пока решили ограничиться только таким вооружением: по одной двуствольной зенитке на одного великана.

Пока великаны готовились к бою, подоспели и партизаны под предводительством майора Васильева. Все пятнадцать человек с немецкими автоматами, которых затрофеили достаточно много в разгромленном лагере Аненербе. Пришли с Васильевым и двое добровольцев с полигона, сержант Роман Ануфриев и ефрейтор Леонид Зимин, вооруженные, на всякий случай, «Шмелями». Пехотинцы пялились снизу-вверх на шеренгу каменных монстров, вооруженных зенитными пушками. Причем, двуствольные «зушки», весящие под тонну и имеющие длину стволов более двух метров, смотрелись на фоне гранитных туш совсем небольшими пистолетами-пулеметами.

Немецкие наблюдатели, конечно, тоже не сидели без дела. Они сразу же заметили активность. И совсем не обрадовались увеличению количества вражеских великанов. Русские каменные чудовища явно что-то готовили. Даже выкрикивали какие-то команды на всю округу. Потому штурмбанфюрер Вильгельм Шнайдер не стал медлить, а все-таки вызвал авиацию. Он позвонил на ближайший немецкий аэродром штурмовой авиации, вызвав командира авиационной группы и затребовав немедленно прислать пикировщики для борьбы с партизанами.

Объяснять что-либо про каменных великанов Шнайдер не счел нужным, потому что это сразу вызвало бы вопросы, которые наверняка замедлили бы принятие решений летным командованием. А, поскольку самолеты нужны были прямо сейчас, а не завтра, Вильгельм сказал майору, что русские высадили десант в помощь партизанским отрядам и, к тому же, применяют какое-то новое неизвестное оружие, бронетехнику из камня. На что майор на другом конце провода рассмеялся.

Вот только Шнайдер прекрасно понимал, что командир авиагруппы напрасно смеется. Но, Вильгельм не знал, как же убедить майора в необходимости все-таки прислать самолеты немедленно. В сущности, начальник авиагруппы полевого аэродрома не должен был по первому требованию начальника какой-то там айнзацкоманды без приказа сверху рисковать летчиками. Тем более, что все самолеты были на счету, а над линией фронта в воздухе постоянно происходили воздушные бои с русскими. Да и просто самолетных вылетов для поддержки войск и прерывания вражеских коммуникаций производилось выше всяких норм. А тут еще каких-то партизан бомбить надо без предварительной воздушной разведки. Вот майор и упирался.

Но, тут в разговор вмешался Карл Шнитке из Аненербе, который все это время стоял рядом на командном пункте. Перехватив телефонную трубку, Шнитке остервенело накричал на майора из люфтваффе, заявив ему прямо, что проснулись древние каменные великаны, и они могут угрожать безопасности Германии, если их немедленно не уничтожить авиабомбами. Шнитке так злобно орал, что даже Шнайдеру сделалось нехорошо, и у него заболела голова. К удивлению Вильгельма, майор после отповеди от Карла Шнитке сразу согласился выслать одну эскадрилью из девяти машин. Эти люди из Аненербе явно обладали каким-то особым даром убеждения. Дело было за малым, предстояло лишь передать пилотам координаты для бомбометания. Что, впрочем, быстро сделали штабные помощники, зашифровав сообщение и передав его на аэродром с помощью радиостанции.

Расстояние от аэродрома до места предстоящей бомбежки вражеских великанов было не слишком большим для самолетов. Пикирующие бомбардировщики «Юнкерсы Ю-87» должны долететь минут за двадцать. Немецкие офицеры поднялись на наблюдательный пункт, расположенный на скале, и, по очереди глядя в артиллеристскую стереотрубу, продолжили наблюдение за великанами, которых уже насчитывалось пять. Причем, все они выглядели немного по-разному. С холма в стереотрубу их было видно совсем неплохо, несмотря на расстояние километра в три, отделяющее наблюдательный пункт с немецкими офицерами от объектов их интереса.

Этот осенний вечер выдался ясным, да и огромные приплюснутые головы великанов возвышались над кронами деревьев возле дороги. К тому же, один из них имел большие красные светящиеся глаза в виде звезд, которые служили отличным ориентиром. И об этом тоже уведомили авиаторов. Все, разумеется, знали о мастерстве летчиков пикирующих бомбардировщиков. Ведь это совсем непростое дело: кинуть точно бомбу на цель из пике. Но, в пилотах люфтваффе пехотинцы были уверены и надеялись на их мастерство.

Для точного прицеливания пикировщик переворачивался в воздухе и заходил на цель под таким опасным углом, что всегда имелся риск из пике не выйти. Чтобы хватило простора для маневра, атаку начинали с высоты не меньше двух с половиной километров. В кабине пилота на плексигласе имелась специальная шкала углов атаки. И при заходе на цель нужно было стараться вести самолет как можно более перпендикулярно к земле. А сам пилот в это время подвергался немалым перегрузкам. Да и саму цель пилоту нужно было не прозевать, внимательно глядя под ноги в окошко бомбового прицела. Ну а сами бомбы сбрасывались по отсчету хронометра на высоте, примерно, в полкилометра над целью. И важно было не ошибиться. А потом еще нужно суметь набрать высоту и выйти из-под огня вражеской противовоздушной артиллерии. Так что этих парней, летающих на Ю-87, в войсках очень уважали. Ведь все понимали, какая у них сложная боевая работа.

И вот на горизонте, наконец, со стороны закатного солнца показались девять машин с характерными торчащими лапами неубирающихся шасси. Они приближались клином, но, достигнув заданного района и обнаружив противника, самолеты перестроились в большой круг, закружив над целями смертельную карусель довольно высоко в небе. Звук моторов наполнил воздух плотным гудением. Наконец, первый пикировщик перевернулся в воздухе и устремился на цель с приличной высоты километра в три с половиной. Вот только когда он снизился, навстречу ему рванулись со стороны каменных великанов разноцветные трассеры зенитного огня автоматических пушек. Отчего первая машина буквально рассыпалась в воздухе, наткнувшись на плотное облако разрывов. Второй и третий пикировщики тоже постигла печальная участь. Четвертый, пятый, шестой и седьмой все-таки сбросили бомбы, но ни одного попадания не добились. Восьмой и девятый попали бомбами в самого высокого великана, но были уничтожены, а русский великан устоял на ногах даже под взрывами бомб. Скоротечный бой обернулся для люфтваффе серьезными потерями. Пять самолетов оказались уничтоженными зенитным огнем, а из четырех, которые уходили в сторону аэродрома, две машины дымились.

Немецкие офицеры с наблюдательного пункта на холме ужаснулись увиденному. Русские каменные великаны, которые казались неповоротливыми монстрами из сказок, неожиданно сумели не просто дать отпор асам люфтваффе, но и сбили большую часть эскадрильи пикировщиков. И кто бы мог подумать, что великаны из камня защищены от атак с воздуха? Откуда у них взялось эффективное ПВО? Откуда в руках у великанов какие-то двуствольные автоматические зенитки? И где эти каменные истуканы научились так великолепно стрелять по самолетам? Да и как каменные монстры могут обладать такой быстрой реакцией, чтобы брать правильное упреждение по целям?

Все эти вопросы закрутились в голове у Вильгельма Шнайдера, наподобие той карусели, которую недавно продемонстрировали в небе «Юнкерсы». Вот только карусель пикировщиков, которая для врагов, обычно, бывала смертельной, на этот раз оказалась бесполезной, как и бесполезно зависли вопросы в голове штурмбанфюрера, оставшись без ответов. Хотя главный ответ уже был Шнайдеру очевиден. Русские каменные великаны за время простоя неплохо вооружились. И, если они пойдут в атаку, то эта атака может стать для его айнзацкоманды последней.

Поликарп Нечаев нервничал. Ну, еще бы! Только жизнь на новом месте начала немного налаживаться, как снова появился этот лесник Стас Васильев и начал забирать колхозных мужиков обратно на войну. И без того мужчин среди беженцев очень мало осталось. А если еще Васильев всех снова в партизаны заберет, то кто же охотиться будет? Как тогда от хищных зверей спасаться? И кто будет со строительством помогать? Да и охранять порядок тоже кому-то нужно. Бабы одни без мужиков не справятся.

А Васильев, который теперь стал, считай, заместителем самого Сомова, совета у Поликарпа не спрашивал. Стас сделался большим военным начальником с широкими полномочиями, кем-то вроде военного комиссара. Он сразу отозвал всю охотбригаду с промысла и заставил всех охотников перевооружаться трофейным немецким оружием, которого откуда-то привезли половину грузовика. Да и имущества всякого разного и полезного тоже много понавезли. Говорили, что немецкий лагерь разгромили с помощью какого-то великана. Непонятные слухи поползли среди переселенцев, что сказочные великаны просыпаются под скалами. Те колхозницы, у которых снова забирали мужей и сыновей на войну, рыдали в голос. А бабка Авдотья неистово крестилась в своем пещерном углу.

Поликарп и сам собрался пойти посмотреть, что за великан там такой объявился. Нечаев пошел было в сторону арки новых ворот, откуда въезжали трофейные немецкие грузовики, да не пускали его бойцы Сомова, что в карауле стояли. Говорили, что без специального пропуска, подписанного начальником полигона, на ту сторону, где война идет, выходить нельзя. Так что пришлось пока Поликарпу слухами довольствоваться. Но, природное любопытство покоя ему не давало. И в промежутках между колхозными заботами он с интересом наблюдал, как бойцы сноровисто строят съезд из секретной дыры, установив настоящий подъемный кран и используя какие-то объемные металлические секции, которые по одной подавали изнутри. Буквально за половину дня возвели съезд для машин. И сразу же по нему начали сгружать в немецкие грузовики странные двуствольные пушки.

Все эти непонятные приготовления выглядели очень интересно и будоражили воображение бухгалтера. Какое-то движение явно пошло снаружи, на войне. Но, точно узнать, что же происходит, возможности не имелось. Все бойцы Сомова, с которыми пытался заговорить Нечаев, хранили просто гробовое молчание. В конце концов, бухгалтеру пока пришлось отказаться от попыток хоть что-нибудь разузнать о том, что же там на самом деле происходит снаружи полигона. Поликарп смирился и решил, что все равно Васильев, скорее всего, его снова в партизаны призовет, а значит, скоро он и сам увидит главный предмет своего любопытства — загадочного великана.

Но, Васильев не собирался на этот раз забирать в свою пехоту колхозного бухгалтера. По замыслу Станислава Николаевича, костяк пехотного подразделения, которое поручил ему создать Сомов, должны были составить хорошие стрелки. А кто еще на такую роль подходит лучше, чем охотники? Вот Васильев и приказал пока расформировать охотбригаду, вооружив всех единообразно немецкими автоматами и немецкими пистолетами для ближнего боя, выдав каждому достаточное количество запасных магазинов и по две немецкие гранаты на длинных ручках. Ну и взял еще четверых пацанов шестнадцати и семнадцати лет, которые уже немножко повоевали в партизанском отряде, а значит, кое-какой боевой опыт получить успели.

Вместе с самим Васильевым пятнадцать пехотинцев-партизан получилось. Да еще присоединились и двое добровольцев, присланных Сомовым. Сержант Роман Ануфриев и ефрейтор Леонид Зимин, в сущности, бойцами оказались отличными. Они и в разведке хорошо умели маскироваться. Ведь это они помогли Васильеву добыть и доставить ценного «языка». Вот только неизвестно было, как эти двое парней будут взаимодействовать в бою с остальными партизанами, которые и не партизаны уже получаются, а настоящее пехотное подразделение поддержки боевых великанов.

Сержант и ефрейтор из будущего вооружились тоже немецкими автоматами, пистолетами и гранатами, но, на всякий случай, взяли и свои противотанковые трубы, называемые «Шмелями». Семнадцать пехотинцев — это совсем немного, меньше полнокровного взвода. Но, в сущности, если двигаться за великанами достаточно осторожно и не лезть вперед, то можно, по крайней мере, постараться не пускать врагов великанам в тыл. Как опытный командир, Васильев понимал, что тактику взаимодействия пехоты с боевыми великанами еще только предстоит выработать. Осмотрев свое немногочисленное воинство, Васильев скомандовал:

— Взвод, за мной! Шагом марш!

Когда бойцы прошли сквозь завесу тумана и вышли наружу из арки нового тоннеля, проложенного внутри скалы с таким расчетом, чтобы могли проезжать грузовики с высокими тентами, то очень удивились. Вдоль дороги возле скал стояли пять огромных каменных великанов. Бойцы сразу начали возбужденно переговариваться, показывая на великанов пальцами. И партизанскому командиру пришлось осадить их криком:

— Отставить разговоры! Перед вами наша новая бронетехника из гранита. Вон, красные звезды видите?

Бойцы притихли, продолжая молча разглядывать исполинов. А Васильев объяснил боевую задачу:

— В бою мы должны следовать позади великанов и отсекать огнем попытки противника зайти в тыл. Вперед не выбегать. Под ноги к великанам не лезть. Стрелять по моей команде. Зря боеприпасы не тратить. Командование посылает нас в рейд для освобождения советских военнопленных из вражеского концентрационного лагеря. Великаны уничтожат охранный периметр. Мы же должны организовать выход заключенных и спасение их посредством эвакуации из зоны боевых действий на территорию нашего секретного полигона. Все ясно?

Николай Сомов, как грамотный военный специалист, хорошо знал, что действовать в бою надлежит быстро, решительно, безжалостно, но при этом хитро и расчетливо. И лишь при разумном сочетании всех этих способов можно победить. Вжившись в управление каменным великаном, Сомов, в отличие от Димы Матвеева, отнюдь не рассматривал происходящее, как компьютерную игру, а сразу почувствовал себя в бронированной машине, поняв, какая уникальная боевая мощь досталась ему в управление.

Потенциал трансформации каменных структур оказался почти безграничным. Причем, осуществлялись трансформации всего лишь силой мысли. Необычную боевую машину из Живого Камня можно было переделывать буквально на ходу, лепить из нее то, что нужно, как из пластилина. И это позволяло оснащать каменного великана различными боевыми системами. Главное, что требовалось — это четкая концентрация мыслей оператора на необходимых деталях.

Первым делом, вспомнив массу военно-технических подробностей, Сомов оснастил своего великана простенькой радиолокационной станцией. А как только РЛС засекла вражеские самолеты, и на горизонте появились немецкие пикирующие бомбардировщики, Сомов дал команду пехотинцам укрыться в туннеле, а сам приготовился к отражению воздушной атаки. Он мысленно сформировал для своего великана автоматическую систему управления огнем с компьютерным баллистическим вычислителем, которая самостоятельно направляла бы стволы зенитной установки, выбирая нужное упреждение в зависимости от скорости и маршрута полета воздушной цели, стоило лишь захватить ее глазом-прицелом.

Когда налетели «лаптежники» с черными крестами на крыльях, включив сирены для устрашения и пикируя прямо на головы великанам, именно огонь зенитки Сомова точно поражал воздушные цели. Огонь остальных операторов каменных монстров оказался, по большей части, заградительным. И лишь великан подполковника стрелял по пикировщикам четко на поражение. Впрочем, все вместе они кое-как отбились от налета. Десять стволов автоматических зенитных пушек обеспечили приемлемую защиту против девяти «лаптежников». Немецкие пилоты, конечно, такого отпора от каменных великанов никак не ожидали.

Пять поршневых самолетов люфтваффе сразу потеряли. А еще два из четырех оставшихся улетали в закат с дымными хвостами, получив повреждения. Правда, один из великанов, управляемый Петром Мальцевым, тоже пострадал. Две бомбы попали в него. Одна ударила в спину, выбив огромный кусок камня в районе левой лопатки, а вторая угодила в левую руку, оторвав ее до локтевого сгиба. Упав на землю, многотонная рука великана рассыпалась на несколько самых обыкновенных валунов, мимо которых пройдешь и не подумаешь, что когда-то они могли составлять руку самого настоящего каменного чудовища.

Впрочем, Мальцев, который, как и все операторы боевых машин, находился в безопасности центра дистанционного управления, сообщал по внутренней связи, осуществляющейся между операторами великанов на уровне мысленного общения, что никакой боли в момент попадания бомб даже не почувствовал. Лишь появился индикатор ущерба, который показывал, что боевые возможности его великана сократились на двадцать процентов. Но, Мальцев собирался продолжать бой. Правая рука великана с зениткой продолжала исправно действовать, ноги ходили, а отсутствие половины левой руки и выщерблина на спине от попадания бомб, мешали не сильно.

Быстро проанализировав действия великанов против немецкой авиации, Сомов тут же отметил про себя, что огневую мощь каменных боевых машин надо обязательно усиливать. Но, этим он займется потом. А в этот момент нужно было воспользоваться тем, что вражеский налет удалось отбить. Время для атаки казалось вполне подходящим. Подполковник дал команду, и великаны построились в боевой порядок. Они двинулись по дороге в сторону лагеря для военнопленных, а следом за ними, выйдя из арки перехода, рассредоточившись по обочинам, пошли пехотинцы майора Васильева.

Осенний закат был ясным, но холодным. Солнце, садящееся за линию деревьев, торчащих на горизонте, совсем не грело. Ветер гулял над карельскими скалами, налетая шквалистыми порывами. Великаны шли друг за другом в одну шеренгу. И их огромные плоские головы покачивались над кронами деревьев. Лес шумел от ветра, а земля не просто дрожала, а буквально ходила ходуном под многотонной поступью каменных монстров. Сомов смотрел сквозь датчики своей боевой машины, идущей впереди, выбирая направление для атаки. Прямо на ходу он сравнивал то, что видел великан, с той картинкой, которая поступала с видеокамеры небольшого беспилотника, который уже достаточно давно производил съемку, пролетая над немецкими и финскими позициями, расположенными вокруг концентрационного лагеря.

Каменные исполины продвигались довольно быстро и слаженно, делая не менее двадцати километров в час. Пехотинцы не успевали за размашистыми шагами великанов. Тогда Сомов принял решение распределить пехотинцев, посадив их на верхнюю поверхность великанских стоп. Для того, чтобы десантники, в которых по факту превращались пехотинцы, забравшись на ноги великанов, не свалились на ходу, операторы сконцентрировались и создали поверху стоп каменные ограждения с бойницами. Это позволяло пехотинцам не только не свалиться при ходьбе великанов, но и вести огонь из укрытия. А ноги каменных монстров теперь выглядели словно обутыми в ботинки.

Вскоре лес кончился, и они вышли на открытую местность, расположенную вокруг обширного заброшенного карьера. По команде подполковника великаны развернулись боевым строем и рассредоточились на сотню метров друг от друга. Прямо перед ними раскинулся концентрационный лагерь. И, если до этого момента враги не стреляли, по-видимому, подпуская их поближе, то теперь они обрушили на великанов шквал огня из пулеметов, из орудий и минометов. Сомов предполагал, что враги могут заминировать подход к лагерю от дороги. И потому очень вовремя дал команду рассредоточиться. Взрывы мощных фугасов подняли на воздух тонны земли и куски скал, но вреда великанам не причинили.

Под плотным огнем немецкой батареи полевых орудий, расположившейся на холме справа от лагеря военнопленных, великаны продолжали движение. Не звучало ни команд, ни лишних слов, все происходило под грохот канонады, под вой минометных мин и под аккомпанемент взрывов. Попадания прилетали по каменным телам великанов, разрывы крошили гранит, но исполинские бойцы только ускорили атаку. Сомов прикинул эффективную дистанцию для стрельбы «зушек» и упорно шел под огнем противника к этому рубежу. Наконец, он достиг условной черты и приказал открыть огонь на подавление вражеских огневых точек. И со стороны великанов на позиции немецкой артиллерии обрушились очереди скорострельных зенитных пушек.

Вскоре великаны достигли траншей с финскими пехотинцами. Их, похоже, заставили срочно окапываться против опасного направления совсем недавно. Земля на брустверах окопов даже не успела слежаться. Да и неубранные лопаты торчали повсюду. И из этих окопов при приближении великанов начали выскакивать финские солдаты, прыснув в разные стороны, словно серые испуганные крысы. А автоматчики Васильева, засевшие на ступнях каменных монстров, косили финских пехотинцев из немецких автоматов и бросали гранаты в окопы, добивая тех, кто удрать не успел.

Холм, на котором располагалась немецкая батарея, для великанов казался лишь небольшим бугорком. Сходу они ворвались наверх. Сомов бил из зенитки почти в упор, отчего в разные стороны разлетались части немецких полевых пушек и их расчетов. Когда четверо других великанов поддержали атаку, для немецких артиллеристов все закончилось быстро. Никакого сопротивления вражеская батарея уже не могла оказать, потому что у них не осталось ни одной целой пушки.

Великан под управлением Сомова схватил левой рукой одно из 75-мм полевых орудий (7,5 cm leichtes Infanteriegeschütz 18) и начал использовать его в качестве молота для добивания орудийной обслуги. Прямо с холма он начал спуск к охранному периметру лагеря, на ходу стреляя из своей двуствольной зенитки правой рукой по казармам охраны и круша деревянные сторожевые вышки — левой. Финские охранники, кому посчастливилось не попасть под зенитные снаряды и не пасть жертвой импровизированного стального молота, немецкого полевого орудия в руке великана, разбегались в панике, бросая оружие.

Сомов отдал мысленный приказ, и еще двое великанов начали вместе с ним крушить проволочные заграждения, заодно добивая охрану. А еще двое каменных исполинов заняли позиции со стороны деревни, где размещалась айнзацкоманда СС, блокируя это направление, чтобы не допустить прорыва неприятеля с левого фланга. Вот только оттуда не прозвучало никаких выстрелов. Пока великаны штурмовали батарею полевой артиллерии, эсэсовцы из айнзацкоманды просто погрузились в автомобили и уехали, бросив финскую лагерную охрану один на один с разъяренными каменными чудовищами.

Сокрушив последние очаги сопротивления, в какой-то момент великаны остановились, давая возможность пехотинцам Васильева покинуть «ботинки» каменных монстров. Вражеский огонь был подавлен. И пехоте, прибывшей вместе с великанами, предстояло заняться непосредственным освобождением военнопленных, которые во время боя сгрудились в дальнем углу возле лагерного забора. Наблюдая весь ужас боя пяти гранитных великанов с лагерной охраной, пленные не знали, чего им следует ждать, если победят эти каменные исполины. Многие заключенные в этот момент поседели, а некоторые даже сошли с ума. Поэтому задача майора Васильева сейчас состояла в том, чтобы успокоить испуганных людей.

Когда трое каменных чудовищ остановились по периметру концентрационного лагеря, заменив собой разрушенные сторожевые вышки, испуганные военнопленные таращились на них, не зная, что делать. Загнанные в угол, огороженный двумя рядами заборов из колючей проволоки, эти голодные и оборванные люди взирали на каменных монстров с животным страхом. Ведь все только что видели, как великаны жестоко расправились с немецкой полевой батареей и с лагерной охраной. И ни огонь шести орудий, ни три минометных расчета, ни многочисленные пулеметные точки не смогли задержать каменных исполинов и даже замедлить их атаку.

Великаны были гораздо выше и шире прежних вышек лагерной охраны, сделанных каждая на четырех длинных столбах-бревнах от сосновых стволов, но полностью снесенных атакующими. Походили каменные чудовища, скорее, не на охранные вышки, а на высокие ходячие крепостные башни с руками и ногами. Вот только материал их исполинских тел не содержал ни кирпичей, ни блоков, а представлял собой монолит. Словно бы этих монстров отлили из гранита.

Причем, все великаны были немного разными. Один, самый передний, который вел за собой в атаку всех остальных чудовищ, выделялся хищной угловатостью, словно бы отлили его из кусков толстой корабельной брони, превращенной в камень. Правый глаз монстра горел багровым огнем, а левый светился зеленым. Прямой приплюснутый нос сильно вперед не выдавался, а рот был обозначен лишь щелью над массивным подбородком. Голову его венчал странный купол, напоминающий простую солдатскую каску, только очень большую, на которой посередине светилась красная звезда, а сверху вращалось нечто, похожее на огромный рогалик, который знающим людям среди военнопленных напомнил антенну радиолокатора.

Второй великан был пониже первого на пару метров. Он больше походил фигурой на широкоплечего средневекового рыцаря в каменных латах. Его голову венчал цилиндрический шлем, напоминающий перевернутое ведро и оснащенный темными глазными прорезями. А на лбу тоже алела звезда. Этот каменный великан отличался короткими ногами и длинными руками. Но, в бою он показал себя очень проворным.

Третий исполин ростом был между первыми двумя, и он сверкал красными глазами-звездами, горящими на плоском лице с широким носом и с прорезью рта. На его приплюснутой голове угадывался покатый каменный шлем. А те двое великанов, которые отошли подальше и блокировали деревню, где располагалась команда эсэсовцев, хоть и стояли в отдалении, но все равно даже на большом расстоянии было заметно, что у одного из них нету половины левой руки. Похоже, то был настоящий ветеран боевых действий.

Великаны казались совсем не сказочными, а суровыми и боевыми. Да и вооружение их составляли автоматические спаренные пушки неизвестной конструкции с ленточным боепитанием. Среди военнопленных имелось немало военных специалистов, но ни один из них именно таких двуствольных орудий никогда не видел. В бою исполины только что продемонстрировали не только мощь и решительность, но и завидную выдержку. Все военнопленные видели, что великаны не открывали огонь, экономя боеприпасы, до тех пор, пока не достигли такого рубежа, откуда смогли бить наверняка. Воины в них угадывались опытные. И ждать от таких страшных гигантов можно было чего угодно. У военнопленных страх немного отступил, только когда с башмаков застывших каменных гигантов на землю попрыгали вооруженные люди. А у их командира, седого человека, одетого в кожаную куртку, на фуражке алела красная звезда.

— Майор Станислав Васильев, — представился командир, за которым на военнопленных внимательно смотрели пехотинцы в разной одежде, гражданской, по большей части, хотя все они держали в руках одинаковые немецкие автоматы. И это несоответствие формы и вооружения сразу наводило понимающих людей на мысли о партизанах. Среди толпы военнопленных, одетых в военную форму Красной Армии, но грязную и с оторванными знаками различия, сразу отыскались старшие командиры. Они вышли вперед и тоже представились:

— Полковник Сергей Кужеметов.

— Подполковник Георгий Мансурадзе.

— Военврач второго ранга Виктор Семенов.

— Майор Борис Романенко.

— Капитан второго ранга Александр Фадеев.

— Капитан НКВД Тарас Родченко.

— А комиссары есть? — спросил Васильев.

— Нету. Были. Но, расстреляли их враги сразу, — ответил Родченко.

— А полицаи где? — задал вопрос Васильев.

— Так они, как только вот этих ваших великанов с красными звездами увидали, так наутек и кинулись. Только пятки сверкали. Теперь прячутся где-то в окрестностях, вылавливать придется, — поведал кавторанг Фадеев, на котором красовался черный флотский бушлат, правда, грязный и с оборванными пуговицами.

— Может быть, майор, объясните нам, что это за великаны такие с вами? — спросил Тарас Родченко у Васильева.

— Это не великаны, а новая экспериментальная бронетехника из гранита, танки такие секретные сверхтяжелые, сильно бронированные и шагающие, — объяснил партизанский командир.

— А почему тогда эти танки так на великанов похожи? — недоумевал Родченко.

— Такой внешний вид ради устрашения противника придумали наши ученые, — нашелся Васильев.

— А вы что за подразделение представляете и откуда пришли? — спросил въедливый капитан НКВД.

Васильев ответил:

— Я командир партизанского отряда колхоза «Красный посев». Командование поставило нам боевую задачу освободить вас, военнопленных. Мы ее и выполнили. Вместе с шагающими танками. Вы свободны. Теперь нам нужно эвакуировать всех в безопасное место.

— Это куда же? Наши что, фронт прорвали, пока мы тут в плену сидели? — снова встрял в разговор словоохотливый моряк Фадеев.

— Пока нет. Фронт откатился к Ленинграду. И мы здесь в Карелии находимся в глубоком тылу у оккупантов, — честно сказал Васильев.

— Тогда о каком же безопасном месте идет речь? В лесу у вашего брата партизана прятаться предлагаете нам всем, что ли? — спросил Фадеев.

Васильев отрицательно покачал головой:

— Нет, не у нас в лесу. А совсем в другом месте. Оно очень секретное. Но там, действительно, безопасно. Тут по дороге не так далеко. Пешком дойдем за пару часов с небольшим. Только в маршевые колонны построиться нужно.

Тарас Родченко прищурился и сказал недоверчиво:

— Насколько я помню карты этой местности, то нету тут нигде никакого подобного убежища, в котором столько людей могли бы разместиться в безопасности.

Васильев не удивился замечанию, а проговорил:

— Я сам и вовсе местный житель, да еще и лесником служил одно время, но никогда не подумал бы, что есть тут подобные тайные места, очень тщательно замаскированные. Так что доверьтесь мне. Скоро стемнеет. А в темное время немецкая авиация вряд ли прилетит. Потому стройтесь быстрее в походные колонны. Надо поскорее уходить с открытого места на лесную дорогу. А там уже доберемся без особых проблем.

— Ну, мы то люди военные, построимся и пойдем, а вот что с гражданскими делать? Там дальше бараки с арестованными гражданскими специалистами, кого оккупационные власти в саботаже заподозрили. А еще и женские бараки за ними. Там женщины и дети содержатся, — проговорил кавторанг Фадеев.

— Их всех тоже оповестить нужно. Пусть строятся колоннами. С нами пойдут, — принял решение Васильев.

— А с больными и ранеными что делать? — спросил военный врач Виктор Семенов.

— Их в грузовики погрузят. Машины уже выехали. Скоро будут, — сообщил партизанский командир, который получал указания по мысленному каналу связи от Сомова. Этим необычным способом коммуникации стало возможно пользоваться сразу после процедуры их подключения к Живому Камню, что полностью решило проблему боевого управления.

— Так и здесь финны и немцы немало техники побросали, когда бежали. Вон, за холмом, где полевая батарея находилась, стоянка техники у них была. Там бронетранспортеры располагались, которыми орудия буксировали, да и грузовики с тентами стояли для перевозки личного состава артиллеристов. А вон там, где лагерь для гражданских, за бараками в конюшнях лошадей не менее тридцати голов. Телеги тоже там есть, рядом с конюшнями, — вставил Фадеев.

Станислав Николаевич обратился к военнопленным:

— Среди вас, наверняка, есть водители. Найдутся и те, кто с лошадьми и телегами управляться умеют. Раз присутствует трофейный транспорт, то прямо сейчас нужно сформировать экипажи для управления им. Да еще наши грузовики сейчас подъедут.

Васильева перебил громовой рык великана:

— Отставить разговоры! Воздушная тревога! Готовность двадцать минут. Трофейную технику завести! Лошадей в телеги запрячь! Раненых и больных погрузить! Здоровым рассредоточиться и бегом к лесу! Если жить хотите, то действуйте быстрее! Сюда летят вражеские самолеты. Будут бомбить и обстреливать. Всем приготовиться.

Получив данные со своей радиолокационной станции, расположенной на голове великана, управляемого им, Сомов сам начал командовать. Дело намечалось серьезное. Немцы все-таки решились повторить воздушную атаку на великанов, удвоив силы. С помощью РЛС Сомов на этот раз засек девятнадцать немецких самолетов, стартовавших с аэродрома в сторону концентрационного лагеря. Хотя айнзацкоманда СС и отступила без единого выстрела, а финская охрана лагеря почти вся полегла в бою с великанами, но, наивно было бы надеяться, что враги просто так отдадут такое большое количество пленных. И Сомов подозревал, что самолеты направлены в этот раз не столько для бомбежки каменных великанов, сколько для уменьшения числа людей, которых партизаны собирались вывести из неволи.

Штурмбанфюрер Вильгельм Шнайдер совсем не горел желанием повторить со своей айнзацкомандой судьбу подразделения Аненербе под командованием Гельмута Руппеля, разгромленного каменным великаном. И там великан был всего один. Теперь же в сторону концентрационного лагеря двигались целых пять подобных чудовищ. И авианалет пикировщиков не помог остановить их. Некоторая надежда оставалась на батарею полевых 75-мм орудий, приданную айнзацкоманде для усиления. Батарея была полностью оснащена немецкой техникой, но сами артиллеристы были финнами. Наблюдая выдвижение великанов с явным намерением атаковать, Вильгельм Шнайдер отвел штурмбанфюрера Карла Шнитке из Аненербе в сторону и сказал ему с глазу на глаз:

— Я буду честен с вами. И вот что я вам скажу, Карл, как офицер офицеру. Надеюсь, вы понимаете размер угрозы. Если бедняга Гельмут ничего не смог сделать с одним подобным каменным монстром, то мы вряд ли сможем остановить пятерых подобных великанов. К тому же, как я погляжу, краснозвездные чудовища за это время неплохо вооружились. И они теперь идут на нас не просто с каменными кулаками, а с автоматическими пушками, из которых они только что сбили больше половины наших атакующих самолетов. Учитывая сложившиеся обстоятельства, я вынужден констатировать, что пытаться удержать позиции вокруг концентрационного лагеря бесполезно. Мы можем надеяться только на батарею полевых орудий. Но, боюсь, что и она задержит великанов ненадолго.

— И что вы предлагаете, Вильгельм? — спросил Шнитке.

Шнайдер сказал:

— Я предлагаю сберечь немецких солдат. Прошу заметить, что в моей айнзацкоманде тяжелое вооружение отсутствует, если не считать вот эту самую батарею, приданную нам недавно для усиления. Но, скажу вам, как немец немцу: там личный состав состоит полностью из финнов. Лагерная охрана тоже финская. И, если мы вовремя отступим, то ни один немец не пострадает.

— Иными словами, вы предлагаете предать наших союзников? — проговорил Шнитке.

— Не совсем так. Я предлагаю сохранить жизни нашим немецким бойцам. Ведь предельно ясно, что силы несопоставимы. И жертвы будут напрасными. Я же предлагаю эвакуироваться, чтобы сберечь личный состав и имущество. Это не трусость, а простой рациональный подход к ситуации, — объяснил Шнайдер.

Карл задумался на минуту, потом проговорил:

— В ваших словах, Вильгельм, есть здравый смысл. Но, мы должны использовать все возможности до конца. Батарея полевых пушек этих монстров, разумеется, немного задержит. А я в это время попробую применить секретные методы воздействия, выработанные Аненербе. Если и они не помогут, то тогда я приму ваш план. Но, прямо сейчас прикажите согнать всех жителей этой деревни в самую большую избу. И я проведу тайный обряд против великанов. Мне понадобятся в качестве помощников Юрген Больц и Гельмут Руппель.

— Гельмут же отстранен, — возразил Шнайдер.

Но, Шнитке сказал:

— Ничего. В качестве помощника и Руппель мне сейчас сгодится. Все равно тут нет других посвященных. Выбирать мне не приходится. Сделайте, как я сказал, Вильгельм. И тогда, возможно, у нас появится шанс в противостоянии с краснозвездными великанами.

Шнайдер отдал приказ. И через несколько минут эсэсовцы начали вытаскивать из домов всех деревенских жителей без разбора. Их волокли в большую избу, принадлежащую старосте. Старики матерились, бабы орали, дети плакали, одинаково не понимая, куда и зачем их тащат немцы. По деревне, в которой была расквартирована айнзацкоманда, в последние дни ходили разные невероятные слухи. Мол, проснулись под скалами древние карельские великаны, которых разбудила война и пролитая кровь.

Солдаты втолкнули в большую избу столько народа, сколько в ней смогло поместиться. Запихнули внутрь человек сто, не меньше. Старосту с семьей тоже оставили там внутри, среди остальных. Хоть и надеялся коллаборант на немецкую милость за то, что сдал эсэсовцам весь оставшийся деревенский актив, да не дождался милости от оккупантов. И сейчас, предчувствуя нечто страшное, он и его семья заголосили не меньше других, когда немцы внезапно закрыли ставни снаружи и подперли их бревнами вместе с входной дверью.

Для проведения обряда Карл Шнитке оделся в черный кожаный плащ с капюшоном. Такой длинный, что закрывал даже голенища сапог. Его помощники, Юрген и Гельмут, оделись точно таким же образом. Шнитке вошел во двор дома старосты, огляделся и выбрал место посередине, где ничего не росло, а клочок земли был вытоптан козами, принадлежащими хозяину дома. И козы в этом месте как раз сожрали всю траву.

Дом старосты Шнитке выбрал не случайно. Изба располагалась в центре деревни на небольшом холмике. Шнитке чувствовал под холмом древнюю темную силу. Возможно, там скрывалась какая-то старая могила. Времени на раскопки не было. Тем не менее, для ритуала и так сойдет. А еще из этой точки во дворе дома старосты можно было наблюдать, как вражеские великаны выходят из леса на поле, раскинувшееся перед концентрационным лагерем.

Откормленный козел, привязанный к плетню на длинной веревке, мирно щипал траву, когда на него налетел штурмбанфюрер Шнитке с руническим кинжалом в руке. Набросившись на животное, он перерезал ему горло, а потом и вовсе отрезал голову. После чего, размахивая козлиной головой, как кадилом, он обошел вокруг дома с запертыми людьми против часовой стрелки, окропляя строение кровью жертвенного козла. Одновременно с этим он приказал солдатам принести канистры с бензином, а Юрген и Гельмут приготовили факелы, сделанные из черных флагов, плотно намотанных на длинные рукоятки и пропитанных горючим.

По приказу штурмбанфюрера солдаты положили вдоль дома сухую солому и обильно полили ее бензином. А Юрген и Гельмут запалили факелы и начали поджигать, продвигаясь вокруг избы против часовой стрелки и что-то шепча себе под нос. Стоя на выбранном заранее месте, окропленном кровью козла, Карл Шнитке начал произносить заклинания на тайном языке Черного Ордена. Повернувшись лицом к тому месту, откуда из лесу показались великаны, он воздел вверх в правой руке окровавленный кинжал, а левой поднял козлиную голову.

Когда пламя вспыхнуло, а люди внутри запертой избы заметались и страшно заголосили, черный маг громко произнес еще одно тайное слово, одновременно нахлобучив голову жертвенного козла на свой рунический кинжал. Потом Шнитке сжал скользкую от крови черную рукоять двумя руками и, вытянув руки с козлиной головой в сторону каменных чудовищ, мысленно направил на переднего монстра поток энергии смерти, которая притекала к Шнитке из горящего дома старосты, внутри которого люди уже начинали умирать, задыхаясь в дыму. Гельмут и Юрген помогали подкачивать энергию, подойдя вплотную и положив руки на плечи главному магу слева и справа, каждый со своей стороны.

Черная ментальная спираль смерти, сконцентрированная в мертвой козлиной голове и выметнувшаяся из нее в направлении переднего великана, должна была умертвить любое живое существо, или, по крайней мере, в случае наличия ментальной защиты, парализовать его волю к сопротивлению. Вот только черный маг в этот момент четко почувствовал, что спираль улетела в пустоту, а внутри каменного великана никакого живого существа в привычном понимании нет. Ничего там нет, кроме камня.

Все движения каменного монстра управлялись откуда-то извне, из-за грани пространства и времени. Черный маг не смог определить место, но он явственно ощутил на той стороне такую великую мощь, с которой бороться ему не по силам. Боясь навлечь на себя страшный ответный магический удар, Шнитке внезапно оборвал ритуал, стряхнув козлиную голову с жертвенного кинжала на землю. С досадой пнув бесполезную мертвую рогатую голову сапогом, он прокричал Вильгельму Шнайдеру, который наблюдал за ритуалом, но не принимал участие в нем, потому что не являлся посвященным:

— Вы были правы! Нам не справиться! Прикажите эвакуироваться немедленно!

Петр Мальцев и Василий Кудряшов, получив приказ Сомова блокировать фланг, направили своих великанов-аватаров в сторону небольшой деревни, расположенной на холмике примерно в полутора километрах от границы концентрационного лагеря. Но, когда великаны подошли к поселению, то увидели лишь то, что в противоположную сторону выехала и удаляется колонна немецких грузовиков, в которой были и бронетранспортеры, и легковые машины. Преследовать вражеский транспорт скорость великанов не позволяла. Как показала практика, они максимально развивали не более двадцати километров в час, в то время, как вражеская автоколонна удалялась на скорости втрое большей. Страх перед каменными чудовищами подгонял немецких водителей. Конечно, двадцать километров в час позволяли каменным исполинам обгонять любых пешеходов и действовать достаточно проворно в бою, но вот догонять автомашины великаны не умели. Доложив Сомову обстановку по мысленной связи, Мальцев и Кудряшов получили приказ подполковника:

— Противника не преследовать. Огонь не открывать. Беречь боеприпасы.

Стрелять по немецкой автоколонне, действительно, особого смысла не имело, потому что большая часть ее уже скрылась в лесу. Да и существенное расстояние, отделяющее великанов от хвоста колонны и превышающее пару километров, уже не позволяло достаточно точно бить из «зушек». И Мальцев, и Кудряшов хорошо знали возможности этого оружия. Скорострельная зенитка, созданная на основе авиационной пушки, была очень даже неплохой, неприхотливой и надежной в эксплуатации, но она поражала цели только на дальности до двух с половиной километров, а самолеты сбивала до высоты не более полутора километров. Фактически, для великанов «зушка» оказалась оружием ближнего боя. И надо было срочно что-то придумывать для поражения противника на большем расстоянии.

Подойдя поближе к деревне и остановившись в сотне метров от крайних домов, Мальцев и Кудряшов наблюдали, как жители тушат какой-то большой дом в самом центре поселения. Правда, увидев, приближение двух великанов, половина из тех, кто тушил, разбежалась от страха и попряталась в избах, но с десяток человек все равно остались и продолжали пожарные мероприятия. Косясь на великанов, самые храбрые жители деревеньки передавали по цепочке ведра с водой от колодца и заливали огонь.

К счастью для деревенских жителей, в избу старосты все обитатели деревни не поместились. И потому, как только показались великаны, и немцы, запаниковав, начали спешно грузиться в машины, проворные деревенские мальчишки-подростки смогли подбежать к дому с задней стороны, отбросить вилами горящую солому подальше от стен, вышибить подпорки и распахнуть оконные ставни. И народ изнутри начал выпрыгивать сразу из трех окон. А немцы, занятые в этот момент собственным спасением, не обращали на местных никакого внимания. Сгорели они все, или частично, эсэсовцам из айнзацкоманды было уже наплевать. Им дали приказ срочно грузить военное имущество в машины и эвакуироваться. Да и вид приближающихся каменных чудовищ сильно подгонял погрузочные мероприятия. Вскоре, когда немцы уехали, а пожар потушили, выяснилось, что внутри самой большой деревенской избы в дыму задохнулись староста, его мать, его жена, и девять детей. Почти все остальные, кто был внутри во время пожара, отравились угарным газом, но остались живы.

Потушив пожар, деревенские пялились на двух великанов, стоящих возле деревни, но ничего не делающих. Великаны подошли к деревне после короткого боя, состоявшегося возле концентрационного лагеря. Мальчишки показывали на них пальцами, а все остальные судачили между собой, что же это за чудовища такие, и что им нужно от деревенских, которых и так уже обобрали немцы? Когда эсэсовцы уезжали, то забирали с собой всю деревенскую живность, которую только смогли быстро поймать и закинуть в свои грузовики. Подворья лишились последних коз и свиней, а всех коров, кур и гусей немцы к этому моменту уже и так съели за время постоя. Съели они и все запасы крупы, и все заготовки, вроде варенья, соленых огурчиков и квашеной капусты. И как же теперь зимовать без скотины и без припасов? Чем кормиться?

Один из великанов выглядел инвалидом без левой руки. Его грудь, шириной с избу, пересекали длинные ленты с боепитанием. Деревенские плохо разбирались в вооружениях, в их классификациях и калибрах, но на картинках они, разумеется, видели революционных матросов с похожими пулеметными лентами, надетыми крест-накрест. Только у великана, понятное дело, и оружие было другое, великанское. Все заметили красную звезду, которая горела на его цилиндрической шапке, напоминающей папаху. Его каменное лицо обозначали темные щели на месте глаз и рта, а нос угадывался в виде выступа посередине.

Второй великан, стоящий рядом, хоть и имел точно такое же вооружение, как и у первого, но отличался от него. Голову его венчал какой-то каменный блин, похожий на фуражку со звездочкой над козырьком. На месте глаз красовалось нечто, напоминающее очки с темными стеклами для защиты от солнца. А фигура выглядела так, словно бы великан шел на врага неодетым, с голым торсом, бугрящимся огромными каменными мышцами.

Внезапно гул самолетов прорезал вечер. Солнце уже на две трети опустилось за лесную линию горизонта, когда с запады вынырнули «лаптежники». Их было две эскадрильи, восемнадцать машин. Немецкие летчики, разъяренные гибелью своих товарищей во время предыдущего налета на великанов, убедили своего начальника немедленно отомстить, пока еще не наступила ночь. И пилоты пикировщиков вылетели с твердым намерением покарать каменных чудовищ. Сам командир авиагруппы тоже вылетел с ними на девятнадцатом самолете.

Майор люфтваффе не стал противиться желанию подчиненных еще и потому, что по радио от штурмбанфюрера СС Карла Шнитке, начальника из Аненербе, наделенного особыми полномочиями, постоянно шли радиограммы с требованием немедленно бомбить не только каменных великанов, но и концентрационный лагерь. Потому что нельзя было позволять военнопленным разбежаться и пополнить ряды партизан. А, если не принять меры прямо сейчас, то ночь, которая скоро наступит, действовать уже не позволит.

Вылетая со стороны заходящего солнца, немецкие пилоты надеялись, что противник их заметит только в последний момент. Но, радиолокационная станция, которой Сомов оснастил своего великана, надежно захватила и вела цели с самого момента их взлета. И, если бы у великанов в этот момент имелось более дальнобойное оружие противовоздушной обороны, все самолеты могли быть уничтожены еще на подлете. Вот только «зушки» эффективно стреляли по воздушным целям на расстоянии не более полутора километров. И это обстоятельство заставляло принимать ближний бой.

Сомов понимал, что мало что может сделать против такого количества атакующих вражеских самолетов одной своей двуствольной установкой. Потому он дал приказ остальным каменным бойцам корректировать огонь по данным радиолокатора, транслируя каждому картинку, получаемую от РЛС. Сделать так в прошлый раз подполковник не сообразил, да и не успевал. И только сейчас небольшой, пока еще, опыт боевого применения великанов уже начал ему кое-что подсказывать. По внутренней мысленной связи подполковник дал команду:

— Рассредоточиться. Приготовиться к отражению воздушной атаки. Наводить оружие по РЛС. Открывать огонь с дистанции тысяча триста метров. Как поняли?

— Второй принял, начинаю прицеливание, — ответил Синельников.

— Третий понял хорошо, приступаю, — ответил Матвеев.

— Четвертый понял, вижу самолеты, — ответил Мальцев.

— Пятый принял, выполняю захват цели, — ответил Кудряшов.

Прошло несколько минут, и «Юнкерсы» закружились в небе над великанами, над деревней и над концентрационным лагерем. Высота в несколько километров не позволяла «зушкам» работать по ним. Самолеты беспрепятственно разделились на две группы. Четырнадцать крылатых машин закружились в смертельной карусели над лагерем с освобожденными пленными, а пять пикировщиков налетели на деревню. Завыли сирены, и «лаптежники», переворачиваясь в воздухе, начали заходить в пикирование, стремительно снижаясь. В этот момент зенитные пушки в руках великанов огрызнулись огнем.

Деревенские жители обалдело наблюдали, как два ближайших каменных чудовища не просто зашевелились, а пришли в движение всей своей массой. Они не стояли на месте в ожидании падения немецких бомб себе на головы, а проворно расходились в разные стороны, на ходу стреляя по самолетам с черными крестами. И два пикировщика, первыми попавшие под огонь, разлетелись в воздухе, а еще один не смог выйти из пике, врезавшись в землю и взорвавшись. Два «Юнкерса» оставшихся в небе над деревней, метнули бомбы с большой высоты и, не попав в великанов, развернулись и полетели обратно на запад под треск выстрелов и росчерки трассеров зениток, бьющих вслед.

В отдалении, над концентрационным лагерем, воздушный бой продолжался дольше. Четырнадцать самолетов стремительно атаковали. И всего шесть стволов зенитных пушек, которыми были вооружены три великана, не успевали сбивать цели. Хотя успехи и имелись. Сомов лупил по вражеским пикировщикам почти без промаха. Вот только многочисленные люди, освобожденные пленные, увидев в небе страшную карусель «Юнкерсов» и услышав устрашающие звуки сирен, включаемых пикировщиками, начали разбегаться в разные стороны.

Желая спастись с открытого места, люди лезли великанам прямо под ноги, не давая им возможности производить перемещения без риска раздавить кого-нибудь. Потому и приходилось исполинам оставаться на месте во время отражения воздушной атаки. В отличие от великанов Мальцева и Кудряшова, находящихся в чистом поле возле деревни, исполины, управляемые Сомовым, Синельниковым и Матвеевым не имели возможности маневрировать. Что, конечно, обернулось в бою с пикировщиками потерями. Ведь бомбить неподвижных огромных чудовищ из камня пилотам люфтваффе было проще. К тому же, огонь шести зенитных стволов против четырнадцати машин не казался достаточно плотным. Осмелев, немцы даже начали стрелять из самолетных пулеметов по людям, суетящимся на земле.

Сомов сбил одну машину, потом вторую, а Синельников уничтожил еще один самолет до того момента, как бомбы начали находить цели. Первым пострадал великан по имени Григориус, управляемый Димой Матвеевым. Бомба ударила его в правое плечо, оторвав правую руку вместе с зениткой. Упав, многие тонны камня великанской руки придавили насмерть несколько человек, пытавшихся укрыться от налета возле исполина.

Вторым не повезло великану-аватару Синельникова. Бомба, сброшенная очередным пикировщиком, скользнув вдоль каменного туловища, взорвалась прямо на ступне левой ноги исполина, раскрошив ее на отдельные валуны. Великан Синельникова повалился на левый бок, но продолжал вести огонь по самолетам правой рукой из лежачего положения, сбив еще один «лаптежник». Отбив воздушную атаку над деревней, на помощь боевым товарищам поспешили Мальцев и Кудряшов. Это и спасло положение. Оба они стреляли совсем неплохо, сбив еще три самолета на двоих. Да и Сомов постарался, сумев попасть еще в четыре машины. Один самолет упал, а три задымились. Понеся большие потери, немецкие летчики бросали оставшиеся бомбы куда попало и, разворачиваясь в сторону своего аэродрома, улетали на запад, преследуемые трассерами зенитного огня.

Солнце скрылось за горизонтом, закат почти погас, и наступили вечерние сумерки, предвещая скорую темноту. Когда самолеты улетели, а стрельба зениток прекратилась, со всех сторон послышались крики раненых, пострадавших от разрывов бомб и от пулеметного огня с самолетов. Сомов помог подняться великану Синельникова. Он решил дотащить товарища, потерявшего ногу, на себе. Хотя, куда тащить? Где медсанбат для великанов? Сомов не знал. Но, Синельников, словно прочитав мысли Сомова, поведал ему в этот момент:

— Живой Камень подсказал мне, как надо лечить этих гранитных великанов от ранений. Необходимо просто подойти к гряде скал, которая находится у перехода в промежуточный мир, и слиться с ней. Произойдет ускоренная диффузия ожившего гранита. Регенерация. Недостающие части заместятся породой. И великан через несколько часов станет опять, как новый.

Великану Матвеева тоже пришла такая же мысль. Подняв левой рукой оторванную правую, он двинулся в направлении скал. Сомов понимал, что они случайно могут передавить много народа. А потому дал команду:

— Всем великанам оставаться на месте до окончания эвакуации людей!

И обратился мысленно к майору Васильеву:

— Действуй, Стас. Выводи и вывози освобожденных. Опасности сейчас нет. Великаны в карауле.

Тот ответил тоже мысленно:

— Понял. Начинаю эвакуацию.

Грузовики с тентами подъехали уже в темноте. При свете фар военврач Виктор Семенов и майор Васильев руководили погрузкой больных и раненых. Вечер выдался холодным и ветреным, но после налета вражеской авиации недавние узники боялись зажигать костры. Когда удалось запустить моторы еще нескольких трофейных автомобилей, дело пошло быстрее. Следом за больными и ранеными начали рассаживать в машины и отправлять к скалам женщин и детей из дальних бараков. Потом очередь дошла до гражданских специалистов, которых оккупанты согнали в лагерь за саботаж. Их рассадили на телеги, в которые за это время запрягли трофейных лошадей. Как и водителям грузовиков, кучерам передних телег дорогу показывали партизаны. Последними концентрационный лагерь покидали маршевые роты, сформированные командирами из бывших военнопленных. Прежде, чем идти в ночной поход к скалам, всех их в последний раз накормили баландой из лагерной кухни. Все же, на относительно сытый желудок идти по холоду немного веселее.

Отправив бывших узников в безопасное место, Васильев с оставшимися несколькими партизанами продолжал поиски на обширной территории лагеря при свете звезд и электрических фонариков. Ведь до сих пор не удалось изловить ни одного полицая, которые издевались над пленными. Вместе с ними в суматохе сбежали и некоторые финны, выжившие после атаки великанов. А эти субъекты представляли опасность. Они где-то отсиживались, но могли в любой момент начать пакостить. И на рассвете Станислав Николаевич предполагал организовать тщательные поиски с прочесыванием прилегающей местности. Ведь теперь, благодаря освобождению военнопленных, проблем с малочисленностью личного состава у него больше не будет. Из такого количества можно собрать хоть сводный полк. Было бы только, чем вооружить бойцов. Впрочем, Васильев уже не сомневался, что с этим ему поможет Сомов.

В лагере обнаружилась целая псарня с немецкими овчарками. Собаководы тоже сбежали в ходе боя, бросив своих подопечных сидящими в загонах без еды. Пришлось подкормить три десятка собачек остатками с лагерной кухни. Васильев считал, что такой трофей тоже полезен. Ведь и собачки на новом месте пригодятся, например, для сторожей и охотников.

Помимо собак, необходимо было подготовить к эвакуации оставшееся имущество, которого в этом лагере финны и немцы собрали немало, свозя сюда на склады все отобранное у местных, что представляло хоть какую-то ценность: одежду, обувь, одеяла, постельные принадлежности, посуду, кухонную утварь, инструменты и даже швейные машинки. А Васильев прекрасно понимал, что на новом месте в промежуточном мире все это добро пригодится беженцам для обустройства. Имелись на лагерных складах и кое-какие продуктовые запасы, а также лекарства.

Помимо гражданского имущества, предстояло подготовить к отправке и военное. Ведь оказалось брошенным охраной немало оружия и боеприпасов. Например, затрофеили несколько исправных немецких пулеметов с боекомплектом. Нашли несколько ящиков с гранатами, а также пехотные минометы с большим запасом мин. Да и объемные палатки, брошенные артиллеристами полевой батареи, тоже представляли собой полезное имущество для размещения личного состава.

Командир авиагруппы майор люфтваффе Ульрих фон Гегенбах происходил из древнего рода немецких аристократов. И он недолюбливал эсэсовцев, считая их маргинальными выскочками из низов социальной лестницы, вознесенных наверх новой властью. Впрочем, и самого фюрера Ульрих не слишком любил. Но, как истинный патриот, он вполне разделял лозунг, что Германия превыше всего. А еще он всю свою жизнь обожал самолеты, авиацию и все, что было связано с этой темой. Страсть к полетам двигала им по жизни, давая высокую цель, к которой Ульрих стремился с детства. С годами он сделался настоящим летчиком-асом, и, участвуя в войне с первого дня, на его боевом счету имелось немало воздушных побед.

Став командиром авиагруппы, фон Гегенбах уделял много внимания подготовке пилотов своего соединения, неся личную ответственность за каждого из них. Они регулярно проводили учения даже во время боевых действий, тщательно анализируя полетный опыт состоявшихся воздушных боев и делая выводы, позволяющие избегать ошибок в следующий раз. Вот только Ульрих никогда не думал, что его парням придется пикировать на каменных великанов. Ведь такое не могло совсем недавно даже прийти на ум. Исполины из гранита, ходячие скалы с ногами и руками — это же просто бред сумасшедшего, сказки для маленьких детей. Но, с этого дня реальность заставляла не только верить в сказочных персонажей, а и воевать против них.

Когда майору первый раз позвонил на аэродром штурмбанфюрер Вильгельм Шнайдер, командир айнзацгруппы СС, сообщив о появлении каменных великанов, Ульрих, конечно, не поверил ему, решив, что эсэсовец просто перебрал шнапса. Но, как только в тот разговор вмешался Карл Шнитке, человек из Аненербе, обладающий обширными полномочиями, который значился в секретных списках лиц с особым допуском, Ульриху пришлось поверить и выслать самолеты по указанным координатам. Но, он никак не ожидал, что каменные великаны еще и вооружены зенитными пушками. Пилоты сообщили по радио и о красных звездах. И Ульрих сразу понял, что великаны эти вовсе не сказочные, а являются каким-то новым оружием русских. Только почему новейшие вражеские боевые машины с броней из камня оказались в глубоком тылу? Может, гигантские механизмы просто бросили при отступлении? Этот вопрос требовал изучения.

Ульрих надеялся, что взрывы бомб разобьют ходячие скалы в каменную крошку. Вот только этого добиться не удалось. Оборонялись великаны с таким проворством, которое невозможно было и заподозрить в столь огромных конструкциях из гранита. Но, большие потери, понесенные авиагруппой в первом налете, не остановили пилотов пикировщиков от повторного вылета. Наоборот, они требовали немедленной мести за погибших товарищей. Летчики пикировщиков привыкли верить в себя. Легко уничтожая бомбами вражеские танки на поле боя, они считали, что огромные русские великаны из камня — это большая и легкая цель, а участникам первого налета просто не повезло.

Ульрих лично вылетел для координации действий пилотов. Он держался во время атаки повыше, оставаясь за пределами поражения зенитным огнем. Майор быстро понял, что автоматические зенитные пушки, которыми вооружены каменные монстры с красными звездами, бьют вверх километра на два, не выше. А потому совершенно безопасно наблюдал за атакой своих парней. Его машине ничего не угрожало и, будучи в роли наблюдателя, майор хладнокровно руководил боем по радио. Ульрих приказал разделиться на две группы.

Но, атака на пару великанов, стоящих возле деревни, принесла лишь самые плачевные результаты. Три пикировщика были потеряны без каких-либо результатов бомбометания, причем, великаны умело маневрировали, стреляя из своих скорострельных зениток на ходу весьма неплохо. Немного результативнее получился налет на трех великанов, возвышающихся над концентрационным лагерем. Эти почему-то стояли неподвижно. Но и там потери авиагруппы оказались очень значительными, хотя взрывы бомб и повредили двух каменных монстров. Сбросив бомбы с большой высоты, Ульрих уводил свой самолет на аэродром с тяжелым чувством. Ведь в этой стычке с чудовищами, метко стреляющими из зениток, погибли его лучшие пилоты. Никогда еще авиагруппа майора Ульриха фон Гегенбаха не несла столь тяжелых потерь.

Эвакуация продолжалась всю ночь. По дороге вдоль скал со стороны концентрационного лагеря к арке в скале двигались грузовики, телеги и люди, идущие пешком. Их встречали в ночи бойцы с фонариками, заранее расставленные вдоль дороги старшим лейтенантом Костюкевичем по приказу подполковника Сомова. Одетые в комплекты химзащиты, они давали указания водителям, кучерам и командирам пеших колонн, куда следовать.

Пройдя сквозь арку, отделяющую промежуточный мир от Карелии сорок первого года, прибывающие недоумевали, почему с одной стороны скальной гряды осенняя ночь, ветер и холод, а с другой — светлое время суток, ранний теплый вечер, совершенно безветренный и очень похожий на летний. Да и немаленькая река, бегущая с другой стороны скал, тоже удивляла. Но, еще больше удивляли беженцев шкуры огромных страшных зверей, растянутые кем-то для просушки под скалами, протянувшимися вдоль речного берега. Удивляло, конечно, и наличие каких-то местных жителей, по виду колхозников, которые, судя по выражению лиц, не слишком-то радовались появлению такого большого количества нахлебников.

Колхозный бухгалтер, исполняющий обязанности председателя, Поликарп Нечаев хватался за голову от навалившихся забот. Только-только удалось ему хоть немного наладить на новом месте быт для своих земляков из колхоза «Красный посев», как внезапно на новую территорию состоялось целое нашествие каких-то других беженцев в совершенно немыслимом количестве. Нечаева, конечно, военные предупредили, что скоро на полигон прибудут бывшие военнопленные, освобожденные из концентрационного лагеря, но Поликарп не предполагал, что их будет настолько много: несколько тысяч.

Чем же ему прокормить такую армию голодных людей? Хлеба, который выдают военные власти секретного полигона, едва хватает самим колхозникам. Бухгалтер видел единственный выход в том, чтобы подрядить вновь прибывших на работы по вылову рыбы, по отстрелу зверья, да по отлову диких кабанчиков, кроликов и птиц, похожих на куриц-пеструшек и прекрасно несущих яйца в неволе, которых удалось за это время отыскать в ближайшем лесу и собрать в небольшой птичник. Ну, и использовать прибывших для разделки дичи и приготовления пищи, конечно, нужно. Пусть кормят сами себя. Уж так, как их в лагере оккупанты кормили, точно прокормятся. На новом месте всегда могут рассчитывать на наваристые мясные бульоны, да на вкуснейшую уху вместо жидкой баланды. Мясом и рыбой колхозники уже обеспечили сами себя охотой и рыбалкой настолько, что излишки даже нарастали с каждым днем.

Делиться продовольствием с новоприбывшими прижимистому сельскому бухгалтеру не слишком хотелось, но, с другой стороны, Поликарп понимал, что приток рабочей силы на новое место совсем не помешает для развития хозяйства. Ведь женщины, подростки и старики из его колхоза уже и без того трудятся на пределе возможностей и нуждаются в отдыхе. А сегодня целая трудовая армия прибыла и, по большей части, состоящая из молодых мужиков.

Вот теперь и лесорубов будет хватать, и охотников, и рыбаков, и строителей. Поликарп даже не сомневался, что и специалисты многих других специальностей среди бывших военнопленных, наверняка, найдутся. Мужики смогут и пни выкорчевывать, и землю под посевы распахивать, и бизонов загонять в загоны. Да и много чего еще сумеют. Вот только, как вскоре выяснилось, среди бывших узников концентрационного лагеря оказалось и немало гражданских, а также женщины с детьми. Куда этих людей пристраивать, Нечаев пока решить не мог. Надо было сначала узнать, что они умеют, опросить каждого и составить списки. Да и провести фильтрационные мероприятия не мешало бы. А вдруг среди них враги уже завербовали сторонников? Впрочем, Нечаев не сомневался, что военные держат этот вопрос на контроле. И каждый из прибывших будет отфильтрован, как и положено. Уж майор Государственной Безопасности Сомов, разумеется, позаботится об этом в первую очередь. И только после всех проверок можно будет подумать, как этих людей распределять наилучшим образом ради пользы для всей общины.

После того, как эвакуация завершилась, а партизаны Васильева, дождавшись, когда грузовики отвезут бывших узников и вернутся обратно, погрузили на машины все ценное и тоже отбыли, великаны снова пришли в движение. Сомов и Кудряшов поддерживали с двух сторон великана Синельникова, который, лишившись в бою левой ступни, неуклюже подпрыгивал на одной ноге, опираясь руками на плечи товарищей. Великан Димы Матвеева по имени Григориус, пока единственный, которому человек, управляющий им, дал имя, тащился сзади, неся левой рукой фрагмент оторванной правой вместе с покореженной зениткой. Однорукий великан, управляемый Мальцевым, охранял их. В ночи, ради маскировки, все они погасили красные звезды и огни глаз. По указанию Сомова, пока стояли на страже возле концентрационного лагеря, создавали силами мысли приборы ночного видения. И теперь они имели возможность уверенно двигаться в полной темноте. Вот только и на них навалилась усталость, отчего великаны шли обратно вдвое медленнее.

Как сообщил Синельников, который получил способность непосредственно общаться с Живым Камнем, великаны теряли энергию. Долго находясь в отрыве от скал, их каменный организм постепенно разряжался, каменея с течением времени. И, если великана вовремя не поставить на зарядку возле гранитной скалы, то он через сутки просто окаменеет там, где стоит, застыв еще одной гранитной карельской скалой. А подзаряжать великанов пока можно было лишь в тех местах, где Живой Камень уже обрел активность. Гряда скал вдоль дороги, где находилась арка перехода, подходила пока что для подзарядки каменных воинов лучше всего. Добравшись до арки в скале, великаны остановились возле нее. Двое справа и трое слева. Они прислонились к скалам, слились с ними и окаменели. Безмолвные каменные стражи, охраняющие вход в иной мир, встречали пасмурный рассвет нового дня войны.

В центре управления, развернутом вокруг артефакта, начальник полигона подполковник Николай Сомов совещался с офицерами:

— Для начала попробуем снять угрозу столице Карелии. Насколько я помню, прямо сейчас финны наступают на юг, на Олонец, и на восток, на Петрозаводск. И войска их движутся по главным дорогам. Южная идет от северного берега Ладоги. А северная проходит от Суоярви и дублируется железнодорожной веткой.

Майор Василий Кудряшов, который разбирался в военной истории этого периода лучше всех остальных присутствующих, возразил, ткнув пальцем в большой цветной экран с картой Карелии:

— Олонец они уже взяли, а вот Петрозаводск продержится еще около двух недель, до первого октября. Сражаются там части 7-й армии. На них наступает финская армия «Карелия». Сейчас фронт проходит примерно здесь, возле Красной Пряжи и севернее, возле железнодорожной станции Виллагора. На этих рубежах оборону удерживает 313-я стрелковая дивизия. А с юга Петрозаводск прикрывает 49-я стрелковая дивизия возле станций Ужесельга и Орзега. Обойти оборонительные рубежи можно только через болота, что весьма затруднительно для наступающих. Пока красноармейцы смогут держать скальную гряду высоты 168,5 северо-восточнее поселка Красная Пряжа, фронт на этом направлении не рухнет. Еще несколько дней красноармейцы там продержатся.

— Значит, у нас еще есть время попытаться прийти им на помощь, — сказал Сомов.

— Скальная гряда, говорите? Тогда это нам подходит! — вставил свое слово майор Михаил Синельников.

Под моросящим дождем политрук Сергей Парамонов внимательно наблюдал в бинокль с холма, как по зарослям подлеска перебегали финские стрелки, готовясь к новой атаке со стороны дороги, ведущей с запада к столице Карело-Финской ССР. Финны стремились любой ценой взять высоту, которая так мешала им продвигаться дальше к Петрозаводску. Их полевая артиллерия почти непрерывно била по холму с берега Пряжинского озера, где финны разместили батарею после того, как заняли поселок Красная Пряжа. Разрывы снарядов расщепляли и валили сосны на склонах. Осколки свистели в воздухе со всех сторон.

Но, бойцы 313-й стрелковой дивизии, окопавшись в индивидуальных ячейках, стойко держались под вражеским огнем. Части этой дивизии формировались на Урале, в окрестностях Свердловска. Там красноармейцы получили полностью и обмундирование, и вооружение, все как положено. Многим мобилизованным уральцам даже выдали новое оружие, винтовки СВТ-40 со штык-ножами. Боеприпасы у защитников высоты были уже на исходе, и перед каждой контратакой политрук обязательно проверял, чтобы эти штык-ножи были к винтовкам примкнуты. Собственно, политрук теперь и командовал ротой, потому что молоденького ротного лейтенанта вчера убило очередным вражеским снарядом. Впрочем, политрук и сам был ненамного старше погибшего. Да и из роты осталось бойцов меньше половины. У соседей справа и слева положение оказалось схожим, а если и отличалось, то не в лучшую сторону.

На высоте 168,5 были поначалу три пушки-сорокапятки, но вражеские самолеты сумели разбомбить позиции батареи. А единственное уцелевшее орудие финны вывели из строя вчера постоянными обстрелами. Артиллерии совсем не осталось. И политрук Парамонов не обрадовался, увидев в бинокль, как со стороны населенного пункта Красная Пряжа, занятого финскими войсками, выдвинулись три бронированных машины. В финской армии танков имелось мало, но, ради скорейшего взятия столицы советской Карелии, финны не жалели пускать в дело свои немногочисленные боевые машины.

Легкие двухбашенные танки «Т-26», захваченные финнами у Красной Армии, поддерживали очередную атаку пехоты пулеметами. Пушек на этих танках не имелось, но и шесть пулеметов, прикрытых броней, доставляли немало хлопот, заставляя красноармейцев под плотным огнем вжиматься в стрелковые ячейки, лишая возможности эффективно отстреливаться от солдат противника. А в это время финские пехотинцы, проворно перебегая между деревьями, поднимались на склон холма с левого фланга. За день это была уже третья атака. Только в двух предыдущих танки не использовались.

И вдруг задрожала земля. С той стороны, где наступали финны, холм обвалился. Слой почвы сполз вниз вместе с деревьями, засыпав нескольких солдат и обнажив скальное основание. И в центре оползня зашевелилось нечто огромное. С грохотом камней, бьющихся друг о друга, из-под скального основания холма поднялся огромный великан, ростом выше сосен. Политрук сильно ущипнул себя, ведь такое могло лишь присниться, но никак не могло происходить на самом деле. Но, морок не исчезал. Исполин выпрямился и начал поливать неприятеля огнем. В каждой его руке обнаружилось по двуствольной автоматической пушке неизвестной конструкции, а длинные ленты боепитания были перекинуты наискось через широченную каменную грудь. И земля дрожала от каждого шага этого чудовища.

Парамонов обратил внимание, что на голове великана горит красная звезда. А следом за исполином из арки, образовавшейся под скалой, начали выбегать многочисленные бойцы в форме Красной Армии, все вооруженные автоматическим оружием. И они сходу вступали в перестрелки с финской пехотой. Великан же уверенно пошел прямо на легкие танки и у всех на глазах раздавил их своими каменными ногами один за другим, за секунды превратив боевые машины в бесполезные металлические блины. А потом он расстрелял прямой наводкой из своих скорострельных пушек вражеские полевые орудия, установленные на берегу Пряжинского озера. После этого испуганные финны побросали оружие и начали сдаваться в плен.

Политрук Парамонов заметил, как на холм с той стороны, где произошел оползень, поднимаются командиры, армейские майоры, судя по петлицам. Один из них выглядел помоложе, а другой — постарше. Политрук выбрался из стрелковой ячейки и поспешил к ним навстречу. Бой возле холма к этому времени уже прекратился, и наступило некоторое затишье. Лишь в самом поселке Красная Пряжа все еще продолжали звучать выстрелы. Туда же ушел свирепствовать и каменный великан, за которым следовала пехота, вооруженная автоматическим оружием, целая рота, не меньше. Но, некоторые красноармейцы не поддерживали атаку на поселок, а занимались тем, что собирали пленных финнов в колонны и уводили их под конвоем в арку в скале.

Верхняя часть туловища великана возвышалась над самыми высокими крышами. Соперничать ростом с ним во всем поселке могла лишь водонапорная башня. И с холма было хорошо видно, как каменный исполин время от времени постреливает из своих скорострельных пушек по тем финнам, которые засели в поселковых зданиях, все еще не желая сдаваться. Но, огрызались оккупанты все реже. Все говорило о том, что основное сопротивление противника в этом районе уже подавлено.

Политрук представился, как положено, и проговорил:

— Большое спасибо, товарищи командиры, очень выручили! А то у нас в роте осталось по пять патронов на каждого бойца, а противотанковых средств совсем не имеется.

Прибывшие командиры ответили кивками и тоже представились:

— Майор Станислав Васильев.

— Майор Борис Романенко.

— Вы из какой части? — поинтересовался политрук.

— Я командир первого сводного Гиперборейского полка, — уточнил Васильев.

— А я его начальник штаба, — сказал Романенко.

Услышав о таком солидном подкреплении, Сергей Парамонов обрадовался еще больше. Ну, раз командование прислало на помощь в критический момент для усиления обороны стратегически важной высоты целый полк откуда-то из резерва, да еще и задействовав какой-то очень секретный туннель, скрытый все это время от посторонних, тщательно замаскированный и прикопанный прямо в склоне холма, значит, дела не настолько плохи, как казались совсем недавно. Вот только наличие великана, конечно, немного смущало Сергея. Косясь в сторону каменного исполина, который продолжал наводить порядок в поселке, уверенно выбивая из него оставшихся врагов, Парамонов все же решился спросить:

— Разрешите узнать, товарищи командиры, что это с вами за великан такой?

— Это наша новая боевая техника. Не великан, а шагающий каменный сверхтяжелый танк, — поведал майор Васильев, улыбнувшись.

Когда мистика получила объяснение, у политрука сразу отлегло от сердца. Ведь он воспитывался атеистом и ни во что сверхъестественное не верил. «Да! С такими огромными танками мы точно всех оккупантов победим! А из камня, по-видимому, стали боевые машины изготавливать, потому что металла в нашей стране сейчас не хватает», — подумал Сергей, полностью успокоившись.

— И как только ты эдакие портальные туннели делаешь? — спросил Николай Сомов у Михаила Синельникова.

— Не знаю даже. Я говорил тебе, Коля, что у меня сначала появилась способность мысленно разговаривать с Живым Камнем. А потом, когда мы все тут обсуждали вопрос, как быстрее помочь советским войскам в обороне Петрозаводска, я внезапно получил от Камня мысленную подсказку и понял, что смогу и такое, если настроюсь специальным образом. Вот и смог я силой мысли создать этот новый переход между скалами, отсюда прямо в скальную гряду возле Петрозаводска. Я на карту внимательно посмотрел, спросил позволение у Живого Камня, получил подтверждение, настроился, как надо, и сделал туннель с аркой под холмом. Да еще и одного из наших каменных бойцов туда переместил. И, поверь, ничего сложного. Будто бы само собой получилось. Я думаю, что это все Живой Камень сделал, а я ему только помогал немного. Ну, модулировал процесс, что ли, — поведал Синельников.

Сомов сказал:

— Надо признать, что наша разведка боем там прошла очень успешно. Великан Васи Кудряшова в одиночку, считай, ворвался в бой и всех финнов в Красной Пряже заставил капитулировать. Да и бойцы Васильева показали себя отлично, зачистили все окрестности поселка за пару часов. Получается, что сняли мы угрозу столице Карелии с этого направления. Трофеев много взяли и пленных больше трех тысяч. Только надо успех развивать, пока противник опомниться не успел. Сделай еще такой портал, Миша. И выйдем прямо к станции Виллагора. Там тоже важный узел обороны перед городом, да еще и железная дорога.

Синельников пробормотал:

— Да, я бы с удовольствием. Вот только Живой Камень разрешения не дает, говорит, что недостаточно у него прямо сейчас энергии для еще одного такого рывка сквозь пространство. Так что придется пока нам пользоваться теми путями, которые сделать смогли на данный момент.

— А когда Живой Камень еще энергию накопит для нового рывка? — спросил подполковник.

— Не знаю, Коля, он мне говорит, что копит понемногу, но это небыстрый процесс. Обретая все больше энергии от созидательной деятельности населения промежуточного мира, Живой Камень постепенно растет. По мере роста, он сможет активировать новые каменные массивы. Когда он достаточно разрастется, то позволит нам перебрасывать войска и великанов непосредственно в места боевых действий без ограничений. Это будет, но не сразу, конечно, — ответил майор.

Начальник полигона принял решение:

— Ладно, Миша. Тогда надо нам возле этого поселка Красная Пряжа немедленно плацдарм обустраивать и наступать оттуда на станцию Виллагора. Там на север, от Красной Пряжи до этой станции, по-моему, километров двадцать, не больше. Наши великаны дойдут часа за два. Великанов ты туда перенести, надеюсь, сможешь?

— Да, пожалуй, великанов перенести энергии хватит. Они с этой стороны в скалы войдут, а из тех скал выйдут. Вот и весь перенос. На это энергия имеется. Кстати, заряжать великанов тоже можно прямо там от скального массива, раз он уже подключен к Живому Камню. Вот только учти, что в той местности между дорогами сплошные болота, а я не знаю, как у великанов с проходимостью по такому рельефу, — проговорил Синельников.

— Я тоже не знаю, но попробовать можно. Болота те, насколько я помню из карт, неглубокие, метров до семи, не больше, а на дне там скальное основание во многих местах, — высказался подполковник.

— Допустим, великаны наши пройдут и не завязнут, но как преодолеют болота пехотинцы? — спросил Михаил.

— На спины к себе бойцов Васильева возьмем, в качестве десанта. Сделаем для них десантные отделения, специальные каменные рюкзаки создадим мысленными силами для наших великанов. Мы же теперь такие творцы поделок из гранита, что лучшие скульпторы отдыхают, — проговорил начальник полигона, усмехнувшись.

Дима Матвеев в последние дни все свое свободное время проводил с Хозяйкой Живого Камня в ее каменных покоях. В своей виртуальности каменного мира интерьеры она могла создавать абсолютно любые. Вот и сейчас сделала где-то внутри скалы большую светлую комнату с видом на вечерний океан. Конечно, окон в привычном понимании в хоромах под скалами не имелось, просто вся поверхность каменных стен преобразилась в огромные экраны высокого разрешения. И иллюзия панорамного остекления возникла полная.

После бурного секса Дима любовался видом. А совсем молодая на вид девушка со светлыми волосами сидела голой в роскошном черном кресле из полированного камня, сделанном в форме каменного цветка, разрезанного сверху-вниз, и игралась со смартфоном Матвеева. На этот раз перед тем, как погрузиться в состояние камня, Матвеев просто забыл вытащить гаджет из кармана своего комбинезона. И, удивительное дело, смартфон не только материализовался в мире Хозяйки Скал, но и прекрасно работал, если не считать того, что не ловил в этом месте сети.

— Интересная штуковина, сродни этим вашим компьютерам. Полезная вещица, — проговорила Хозяйка, тыкая иконки своими тонкими пальчиками. Потом добавила, улыбнувшись:

— Я обожаю всякие новинки, отстала от жизни за тысячи лет, Димочка.

Внезапно Матвеев проговорил:

— Послушай, дорогая, мы с тобой близко общаемся уже не первый день, а как тебя зовут, я до сих пор и не знаю. Странно как-то получается, ты знаешь, как меня зовут, а я понятия не имею.

Она хихикнула и сказала:

— Зови меня Гиперия.

— Это же что-то из биологии, какой-то там рачок-бокоплав, кажется, если мне память не изменяет, — засмеялся Дима.

— Но, если учесть, что я гораздо древнее, то патент на это имя принадлежит все-таки мне, а маленькое существо так назвали относительно недавно, — улыбнулась девушка.

— Ну, что ж, имя у тебя редкое, мне нравится. Никогда еще такую девушку не встречал, — сказал Матвеев.

— Какую такую? Такую старую? — спросила Гиперия соблазнительно улыбнувшись и подмигнув левым глазом, кокетничая.

— При чем здесь твой возраст? Такую красивую, да еще с необычным именем. В твоей компании мне всегда комфортно, — улыбнулся Дима. Потом добавил:

— А знаешь, там снаружи в промежуточном мире эти беженцы и бывшие лагерные узники уже, кажется, строят коммунизм. Они там даже собрания партийные проводить начали и постановили какую-то чепуху. Я, когда мимо проходил, то слышал, что хотят оборудовать в одной из пещер Красный Уголок с красным знаменем и обязательно с портретом товарища Сталина. Ты вот знаешь, кстати, кто такой товарищ Сталин? Впрочем, какой же я дурак! Не знаешь, наверняка. Ты же внутри этого артефакта спала столько времени!

Она усмехнулась:

— Ты хочешь сказать, что я все проспала? Не переживай об этом, дорогой. Я уже наверстала знания о вашем мире через те самые компьютеры, которые стоят в зале управления. И через интернет, который к ним подключен. А я умею перерабатывать огромное количество информации очень быстро. Мой Живой Камень обладает свойствами самого настоящего суперкомпьютера. Он и накапливает информацию, и обрабатывает ее по заданным алгоритмам, да и много чего еще даже такого умеет, что никаким вашим суперкомпьютерам пока и близко недоступно. Например, как видишь, трансформирует пространство и время.

— Ну, значит, ты уже знаешь, кто такой товарищ Сталин? — спросил Дима.

Девушка сказала вполне серьезно:

— Да, разумеется. Это очень сильная политическая фигура в этом самом мире, куда у нас имеется выход. Но, фигура неоднозначная.

Дима тоже сказал серьезно:

— Да. Ты права, милая. И меня мучает вопрос в связи с этим. Как же нам взаимодействовать с правительством СССР и со Сталиным? Да и как общаться со всеми этими людьми, которые оттуда приходят?

Она снова усмехнулась:

— Не волнуйся. Это там снаружи в сорок первом году Советский Союз и товарищ Сталин, а также Германия, Финляндия и все остальные страны той реальности. Общение наладим, но постепенно. Только учти, что у нас здесь не промежуточный мир, как ты его называешь, а возрожденная Гиперборея, страна Добра и Света. И она гораздо древнее всех демократий и тираний вашей цивилизации. Моя собственная цивилизация погибла задолго до того момента, когда родилась ваша. И знаешь, получилось так, что я последняя представительница своей страны. И, если следовать вашим понятиям, то я теперь единоличная Каменная Королева Гиперия, а ты — мой Принц Камня.

— И какая же в Гиперборее форма правления? Самодержавие? Так получается, раз ты себя называешь королевой? — спросил Дима, который не мог понять, то ли девушка шутит, то ли говорит серьезно.

— Социально-монархическая, наверное, если приводить аналогии формы правления с вашими понятиями, — ответила она.

— Это как понимать? Ты что-то вроде английской королевы с парламентом? Или ближе к русским императрицам-самодержицам? — спросил Дима.

Она ответила совершенно серьезно:

— Нет. В вашей истории монархия, подобная моей, не имеет прямых аналогов. Монархам Гипербореи чужды эгоизм и алчность, они, напротив, готовы к самопожертвованию. И они правят не ради себя, а во имя процветания Живого Камня, людей, добра, света и социальной справедливости, во имя развития и прогресса.

— А экономические принципы какие? На чем строится экономика? — поинтересовался Дима.

Гиперия ответила:

— Целесообразность и разумная достаточность, — вот главные экономические принципы Гипербореи. И ты уже можешь наблюдать их в действии вокруг себя в нашем промежуточном мире, как ты его назвал. Я ведь влияю на события в нем, потому что строю вокруг себя свой собственный мир, возрожденную Гиперборею. Мое влияние ненавязчиво, но эффективно.

— Ну, а идеологическая задача какая-нибудь у тебя есть? — спросил Матвеев.

— Чтобы все люди в моей стране стали счастливыми, — улыбнулась юная королева очень почтенного возраста.

— Но, так же не бывает, любимая! — возразил Дима.

— Это у вас не бывает, а у меня бывает и не такое! — произнесла Гиперия, засмеявшись и встав из кресла. Она подошла к Диме вплотную и нежно обняла его. Он ответил взаимностью. И они долго целовались на фоне вечернего океана в странном мире каменного королевства.

Прибытие множества людей на новую территорию, конечно, застало врасплох не только сельского бухгалтера Поликарпа Нечаева, но и военные власти. Старший лейтенант Костюкевич, который вместе со своими бойцами проводил фильтрацию, сбился с ног. К счастью, ему помогал профессор Игнатов. После процедуры подключения, проведенной Хозяйкой, у профессора открылись удивительные способности к изобретательской деятельности. Ученый умудрился изобрести и создать силой мысли из Живого Камня экспериментальный прибор, который отделял новоприбывших по личным качествам. Этот же прибор определял, завербован человек противником, или нет, что очень облегчило военным процедуру контроля. Собственно, людей просто пропускали сквозь рамки, наподобие того, как это делают в аэропорту. Как все это работало, знал только сам Игнатов. Но, прибор, изобретенный им, оказался чрезвычайно полезным. Индикаторы хитрых рамок из гранита сразу показывали, что человек собой представляет. Но, личный досмотр все равно никто не отменял.

Первым делом, конечно, пропустили сквозь эти новые рамки командный состав. Сначала прошел капитан второго ранга Александр Фадеев. В момент его прохождения индикаторы сообщили: преданность Сталину — 70 процентов, храбрость — 90, агрессивность — 30, доброжелательность — 50, жадность — 15, зависть — 25, эгоизм — 10, интеллект — 75. Противником не завербован. За Фадеевым рамку прошел полковник Сергей Кужеметов. У него показатели были совсем другие: преданность Сталину — 10, храбрость — 10, агрессивность — 80, доброжелательность — 15, жадность — 95, зависть — 85, эгоизм — 90, интеллект — 30. Завербован противником. Кавторангу Фадееву показали дорогу к палаткам, а полковника Кужеметова отправили в пещеру под конвоем.

Следующими прошли через необычные рамки майор Борис Романенко и капитан НКВД Тарас Родченко. У первого индикаторы показывали преданность Сталину — 60 процентов, храбрость — 70, агрессивность — 40, доброжелательность — 40, жадность — 45, зависть — 35, эгоизм — 30, интеллект — 65. А у второго преданность Сталину доходила до 90 процентов, храбрость составляла 75, агрессивность — 55, доброжелательность — 35, жадность — 30, зависть — 20, эгоизм — 40, интеллект — 70. Ни тот, ни другой завербованы врагом не были. А значит, их вполне можно было использовать и дальше на военной службе. И таких людей среди бывших военнопленных оказалось подавляющее большинство. Потому, не теряя времени, по распоряжению начальника полигона начали быстро формировать стрелковые роты первого сводного Гиперборейского полка, командиром которого Сомов назначил Васильева, а должность начальника штаба получил майор Романенко.

Бывший военнопленный майор Борис Романенко получил назначение начальником штаба первого сводного Гиперборейского полка, быстро формируемого из освобожденных красноармейцев, не просто так. Командование секретного полигона учло то обстоятельство, что большинство бойцов, оказавшихся в концентрационном лагере оккупантов, попали в плен из полка, которым командовал полковник Кужеметов, а Романенко служил начальником штаба при нем. Подразделение сдалось в плен почти в полном составе, бездарно попав в окружение.

Но, прямой вины майора Романенко в этом не просматривалось. Он всего лишь выполнял приказы полковника Сергея Кужеметова. И пытался отговаривать комполка от ошибочных решений. В злополучное окружение стрелковый полк попал именно из-за ошибочных указаний полковника, который приказал срочно идти на прорыв, не проведя разведку, не имея ни тяжелого вооружения, ни противотанковых средств, ни даже патронов к винтовкам в достаточном количестве. Кужеметов же и приказал красноармейцам бросать оружие и сдаваться в плен без боя, едва кольцо окружения сомкнулось вокруг них, что подтверждали многочисленные свидетели, те самые красноармейцы и младшие командиры из стрелкового полка. Все обстоятельства указывали на то, что главной боевой задачей полковник Кужеметов считал спасение собственной шкуры, даже ценой сдачи в плен без боя всего своего подразделения.

Детектор личностных параметров, как назвал свой новый прибор профессор Игнатов, показывал, что полковник Кужеметов предал Родину. Следствию еще только предстояло выяснить, в чем состоит настоящая причина перехода полковника на сторону врага. Может быть, он поступил так из-за элементарной трусости, может быть, из-за ненависти к Советскому Союзу, или к большевикам, либо лично к товарищу Сталину, либо по причине нелюбви к Советской власти, а возможно, что причина была какой-то иной, личной или корыстной. Но, тщательным расследованием предстоит заниматься попозже. А прямо сейчас руководству секретного полигона приходилось решать слишком много задач, помимо расследований в отношении всяких предателей. Впрочем, их оказалось совсем немного, лишь маленький процент от общего числа. И все они поместились в одну пещеру, которую профессор Игнатов помог превратить в самую настоящую тюрьму с камерами и каменными решетками на окнах, выходящих в сторону реки.

Получив талант управлять Живым Камнем, Аркадий Игоревич с удовольствием занялся самым обыкновенным строительством, легко и быстро преобразуя пещеры силой мысли в отдельные функциональные помещения внутри скал, оснащенные всеми необходимыми удобствами. Под его руководством гражданские специалисты, освобожденные из лагеря, в кратчайшие сроки сделали на речке насосную станцию, подвели водопровод и электричество. Все нужные материалы Игнатов закупал на строительной базе в том же поселке, где размещался и хлебозавод, то есть в России двадцать первого века. И специалисты из сорок первого года, конечно, сильно удивлялись спецификациям этих поставок. Но, поскольку все перед допуском к работам не только давали подписку о неразглашении, а и проходили тщательную проверку детектором личностных параметров, то никто не болтал лишнего, хотя по маркировке поступающих материалов и изделий всем уже было понятно, что поступают они прямиком из будущего.

В сущности, именно Аркадий Игнатов и возглавил де-факто гражданскую администрацию новой территории. Будучи самым настоящим богачом, на свои собственные средства профессор быстро организовал ежедневный подвоз хлеба в необходимых количествах с хлебозавода, расположенного в поселке неподалеку от полигона. А закупки всей остальной еды регулировал по мере необходимости, покупая продукты у фермерских хозяйств, тоже расположенных по соседству. К счастью, даже несмотря на приток большого количества людей, завозить нужно было не слишком много продовольствия, потому что колхозники под руководством Поликарпа Нечаева не сидели, сложа руки, а уже кое-что полезное наработали. Они построили загоны и отловили множество кабанчиков, создав за несколько дней небольшую свиноферму. А еще они сделали большой птичник, начав получать от птиц, похожих на куриц, самые настоящие яйца в немаленьких количествах. Еще и в разведении кроликов колхозники делали успехи.

Поскольку Поликарп Нечаев не переставал жаловаться на недостаточное количество охотников, Игнатов поспособствовал тому, чтобы этот вопрос тоже решить кардинально. Никому не нравилось, что хищное зверье по-прежнему бродило в ближайшем лесу, нападая на людей. И Аркадий Игоревич утвердил постоянный штат бригады охотников в три десятка человек, закупив для каждого из них новые двустволки двенадцатого калибра с соответствующими боеприпасами. Помимо тех охотников, которых изначально привлек к этому делу Нечаев, Игнатов набрал больше двух десятков дополнительно из гражданских специалистов, охотников-любителей, чьи основные специальности пока в промежуточном мире оказались невостребованными по той причине, что до создания промышленности на новых территориях было еще очень далеко.

Пока же самым актуальным оставался вопрос освоения хотя бы ближайших окрестностей. А потому, помимо всех остальных военных и гражданских дел, требовалось немедленно оснастить и отправить не маленькую разведку, как в прошлый раз, а большую комплексную экспедицию, оснащенную всем необходимым. И подготовкой к ней тоже занимался профессор Игнатов, как главный по науке. В качестве научного руководителя экспедиции Игнатов снова назначил кандидата минералогических наук Виталия Покровского. В отличии от прошлого раза, положение облегчалось тем, что среди бывших узников концентрационного лагеря, прибывших из сорок первого года, оказались даже ученые. Имелись геолог, биолог, зоолог и палеонтолог из Ленинграда, которых сразу определили в экспедицию. Игнатов, разумеется, прекрасно понимал, что их знания, по сравнению с наукой двадцать первого века, весьма архаичны. Но, тем не менее, лучше такие специалисты, чем их полное отсутствие.

Конечно, прежде, чем отправлять экспедицию, надо было позаботиться и об ее охране. А в сложившихся обстоятельствах военным было совсем не до экспедиций. Они занимались срочной организацией собственных военных походов в сорок первый год. Вопрос решился довольно просто, когда Игнатов случайно столкнулся у реки с капитаном второго ранга Александром Фадеевым. Тот сидел на большом камне и смотрел на бегущую воду, одновременно пришивая новенькие золотистые пуговицы к своему морскому бушлату, которые ему выдал лично полковник Петр Мальцев, возглавивший интендантскую службу и следящий за всем, что касалось формы и знаков различия новоприбывших. Игнатов подошел, тоже присел на камень и поинтересовался:

— Как вы, моряк, на суше оказались?

Фадеев ответил вполне доброжелательно:

— Очень просто оказался. В плен угодил под Сортавалой в августе. Командовал морской пехотой, которую наш флот высадил для прикрытия, пока корабли Краснознаменной Ладожской флотилии эвакуировали из города все, что можно было вывезти перед самым носом у неприятеля. Не помню, как смяли нас. Контузило меня, а очнулся уже у финнов в плену.

— А здесь вас куда-нибудь уже направили? — спросил Игнатов.

Фадеев отрицательно покачал головой:

— Пока нет, хотя полковник Мальцев и обещал куда-нибудь пристроить. Мало нас тут, моряков. С десяток морских пехотинцев, да я один-единственный из комсостава. А тут войска сухопутные. Вот мы пока особо и не при делах.

Тут Игнатов и предложил:

— А мы, то есть местное научное сообщество, которое я представляю, прямо сейчас экспедицию собираем для исследования окрестностей. По реке экспедиция пойдет вниз по течению. Завтра моторные лодки сюда привезут. Не хотели бы принять участие, как капитан и начальник по безопасности?

Серые глаза Фадеева вспыхнули интересом. И он произнес:

— Почему бы и нет? С флотилией моторок я справлюсь, если уж командовал эсминцем, а потом на Ладоге канонерскими лодками руководил. А безопасность похода обеспечат мои ребята из морской пехоты.

— Значит, вы согласны, несмотря на риск? — уточнил Игнатов.

— Конечно! Лучше идти в поход по реке, чем сидеть без дела на берегу. А риска на войне побольше, чем в любой экспедиции, — ответил кавторанг.

— Ну, тогда нам остается только обговорить детали, — обрадовался Игнатов.

Но, Фадеев неожиданно спросил:

— Вот только вы объясните мне, пожалуйста, цели и задачи предстоящего похода. И вообще, я тут смотрю вокруг и не могу понять, что это за место? Вон там, возле металлической аппарели, ведущей в скальный тоннель, постоянно какая-то неизвестная мне техника крутится, вперемежку с обычной трофейной. Перегружают постоянно что-то. И не пускают туда никого за оцепление. Рыбы в реке полно какой-то необычной, вороны огромные летают, да и зверье водится хищное и очень крупное, судя по шкурам, которые сушатся вдоль скал. А население местное, вроде бы, самые обычные сельчане, говорят, что из колхоза «Красный посев» пришли сюда. Да и мирно здесь, словно никакой войны нет. И погода летняя. Да и время суток разное с одной стороны скал и с другой. Я, как моряк, не могу понять, как такое возможно, чтобы с одного борта корабля наблюдалась осень и ночь, а с другого — лето и день. В чем причины подобного смещения?

Игнатову пришлось отвечать правду:

— Это иной мир.

— В смысле, вы хотите сказать, что мы все уже умерли и находимся на том свете? — пошутил моряк.

Игнатов объяснил:

— Нет. Все мы живы, просто попали в другой мир, отстоящий от нашего во времени и пространстве. Есть гипотеза, что это земля эпохи плейстоцена. Но, пока и это предположение тоже только версия. Стопроцентных доказательств нет. Мы ищем их. В том числе и для этого посылаем экспедицию. Ведь мы здесь совсем недавно. И ничего исследовать толком пока еще не успели, потому что из этого промежуточного мира сразу обнаружили выход на войну в сорок первый год. И этот факт для наших военных сделался приоритетным. Поэтому мне, как научному руководителю, и приходится организовывать экспедицию на собственные средства.

Фадеев спросил:

— А вы сами откуда тут? Явно нездешние, для сельских жителей слишком образованные. Да и военные ваши не очень похожи на красноармейцев. Я, кстати, маркировку прочитал на трубе из нержавейки, которую рабочие для водопровода устанавливали, что выпущена она в 2019-м году, да еще и в Германии. Вы из будущего пришли, или просто немецкие трубы из будущего сюда перетаскиваете каким-то образом?

Игнатов признался:

— Вы верно догадались. Мы из две тысячи двадцатого года. Вон оттуда, где находится аппарель и дыра в скале, мы пришли, а вон там, подальше вдоль берега, арка в сорок первый год. Вернее, уже две арки, одна за другой. Первая выходит на дорогу к концентрационному лагерю, а вторая, возле которой сейчас военный палаточный лагерь разбит и войска собираются, выводит отсюда прямо в скальный массив возле Петрозаводска. А трубы и иные материалы мы покупаем в нашем времени. Там у нас мирно. Германия побеждена в сорок пятом году. И в двадцать первом веке наши страны друг с другом спокойно торгуют.

— Так вы на самом деле умеете делать проходы сквозь пространство и время? Я понимаю, что технический прогресс за семьдесят девять лет далеко зашел, но такие возможности плохо в моей голове укладываются. Я больше по судовождению специалист и военно-морской командир, а не ученый, — пробормотал кавторанг.

— Скажу вам по секрету, что это результат одной очень удачной находки и смелого эксперимента. И ни о какой системной технологии речь пока не идет. Мы находимся в процессе изучения этих явлений, их причин и последствий, — сказал Игнатов. И добавил:

— Вот потому нам необходимо постараться поскорее изучить хотя бы прилегающую территорию этого промежуточного мира, где мы сейчас сидим на камешках между вашим сорок первым годом и нашим две тысячи двадцатым.

О таком подразделении, как Гиперборейский полк, политрук Сергей Парамонов никогда раньше не слышал. Но, удивляться не приходилось, потому что новые воинские части постоянно формировались в разных уголках огромной страны, чтобы отправиться на фронты этой страшной войны, которой не предвиделось ни конца, ни края. Гораздо больше удивлял Парамонова великан, оказавшийся со слов майора просто шагающим каменным танком. Он до сих пор вел бой на переднем крае. Не меньше удивлялся Сергей и туннелю под холмом, о существовании которого еще совсем недавно Парамонов даже не подозревал. Это сооружение тоже казалось загадочным не менее самого великана. Куда вел туннель, было непонятно, потому что оцепление из автоматчиков не позволяло никому пройти внутрь.

Плацдарм Гиперборейского полка в поселке Красная Пряжа укрупнялся и укреплялся. Сквозь широкую арку из холма высоты 168,5 выезжали трофейные грузовики, обеспечивающие снабжение, и выходили маршевые колонны стрелков. А тягачи странного вида выкатывали на позиции артиллеристскую батарею 152-мм пушек-гаубиц МЛ-20 образца 1937 года. Впрочем, эти орудия немного отличались от них, хотя и были похожи размерами и калибром. А на вершинах скальной гряды занимали позиции зенитчики, вооруженные спаренными пушками, похожими на те, из которых стрелял великан.

Командир полка майор Васильев уже несколько раз просил командиров рот, закрепившихся на высоте, связать его с командованием 313-й стрелковой дивизии, но, связь по-прежнему не работала. Финские диверсанты перерезали провода в разных местах, и эти разрывы связисты еще не устранили. Радиостанции отсутствовали, а ближайший штаб располагался в нескольких километрах от линии боевого соприкосновения. На самой высоте никого из старшего комсостава не оказалось, там находились только ротные, вроде Парамонова, которые, разумеется, не знали всю оперативную обстановку.

С другой стороны, Васильев даже не представлял, что скажет комдиву, когда восстановят связь. Хотя подполковник Сомов и настаивал не выкладывать сразу все козыри, а говорить пока про некие войска Особого Подчинения, но, все равно, комдив, наверняка, проверит эту информацию. Он запросит Москву и получит ответ, что никаких таких войск не существует. И как дальше взаимодействовать? Что-то подсказывало Станиславу Николаевичу, что врать не следует. Не лучше ли сказать, как есть, что подкрепление пришло на высоту 168,5 прямиком из Гипербореи?

Раз связи не было, то и оставаться на холме смысла не имело. В то же время, ротные командиры, оставшиеся без связи, бездействовали, по-прежнему сидя на холме, в то время, как фронт откатился уже на запад на несколько километров. Финны сдались в окрестностях холма и в самом поселке Красная Пряжа, но дальше за поселком на старой линии фронта, которая была сформирована по высотам еще перед взятием финнами Красной Пряжи, противник вновь закрепился в окопах и отстреливался из артиллерии. Да и резервы к финнам постоянно подтягивались с западного направления. Одному великану, конечно, трудно справиться с тысячами солдат и с десятками полевых орудий. А потому Васильев решился и сказал ротным, собравшимся возле него:

— Значит так, раз связи с вашим командованием до сих пор нет, то вы поступаете под мое командование. Приказываю начать атаку по следующим направлениям, — майор развернул карту поверх своего командирского планшета и нарисовал карандашом красные стрелки. Когда ротные посмотрели и зарисовали направления для себя, Васильев добавил:

— Боевая задача выбить противника со старой линии фронта. Боеприпасы вам сейчас выдадут. Вашу атаку поддержит каменный танк и артиллерия нашего полка.

Боевое применение каменных великанов имело свои сложности. Период их наибольшей активности ограничивался половиной суток, после чего энергетика Живого Камня, из которого они состояли, начинала проседать. Реакции исполинов замедлялись, а скорость перемещения падала. Хотя до полного разряда и оставался достаточный запас по времени, но из боевых действий в таком состоянии заторможенности требовалось выходить как можно скорее.

Недостаточная автономность делала пока невозможным постоянное использование каменных исполинов в боях и применение их на значительных расстояниях от точек подзарядки в скалах. Но, полковник Петр Мальцев предложил простой выход: действовать посменно. Пока дежурный великан под управлением Василия Кудряшова сокрушал боевые порядки финнов, великан, принадлежавший самому Мальцеву, подзаряжался от скал, готовясь выйти на фронт под Красной Пряжей, сменив боевого товарища. А три других великана готовились к рейду на станцию Виллагора. Пока великаны заряжались, люди, управлявшие ими, занимались другими делами. Отдыхали они в эти дни очень мало и почти не спали. Хотя офицеры имели достаточно немолодой возраст, но подключение к Живому Камню подействовало на них благотворно и прибавило сил.

Председатель клуба реконструкторов «Война и Родина» Петр Мальцев еще несколько дней назад и подумать не мог, что его мечта увидеть боевые действия Великой Отечественной собственными глазами и поучаствовать в них, неожиданно сбудется самым удивительным образом. Хотя сам Мальцев дослужился в армии аж до полковника, он все-таки являлся больше теоретиком боевых действий, чем практиком. Да и вся его служба прошла в штабных кабинетах, а не на поле боя. Он, конечно, выезжал на учения и даже инспектировал позиции войск, но, никогда сам не сталкивался с реальным противником лицом к лицу.

Мальцев имел отличную теоретическую подготовку и большой багаж знаний не только по военному делу, а еще и по военной истории. Выйдя в отставку, он углубленно изучал именно период начала войны, стараясь понять причины, почему Красная Армия, обладая на многих участках фронта значительным преимуществом, несла огромные потери, сдавала позиции, бросала технику и вооружение. Например, Мальцева всегда интересовал вопрос, почему красноармейцы не смогли удержать позиции в Карелии против финнов на севере от Ладожского озера? Ведь коммуникации у противника сильно растянулись, а заболоченная местность не способствовала наступлению. Да и танков у финской армии имелось очень мало. Тем не менее, немногочисленные дороги, ведущие к Петрозаводску, советские войска удержать не смогли.

Вывод напрашивался неутешительный: во всем виновата громоздкая система управления войсками, сложившаяся в Советском Союзе к началу той войны, некомпетентные командиры, неумение разных подразделений взаимодействовать между собой, недостаточное насыщение средствами связи, плохая логистика и слабая подготовка личного состава к боевым действиям. Но, одно дело пространно рассуждать о событиях давних дней и писать статьи, сидя в тепле реконструкторского клуба. И совсем другое — оказаться в сорок первом году, прямо внутри тех событий, где ежедневно люди гибнут тысячами. Как только реконструкторы столкнулись с необходимостью вести самые настоящие боевые действия в сорок первом году, так сразу возникло множество проблем и неотложных задач, решение которых требовало напряжение всех сил и способностей.

Отставной полковник, разумеется, на досуге читал и литературу про многочисленных попаданцев в этот исторический период. И Мальцева всегда смешило, как какой-нибудь бравый одиночка меняет историю, спешно модернизируя всю военную машину Советского Союза, влияя непосредственно на Сталина, Берию или Жукова. Либо герой и вовсе, за счет собственной удачливости, гениальности и знания развития событий добивается стремительной победы над Германией. Все эти фантастические допуски многочисленных авторов, разумеется, не имели под собой никаких оснований, даже если чисто гипотетически рассматривать сослагательное наклонение в истории. Потому что быстро ничего изменить одному человеку не под силу, даже если попаданец окажется внутри сознания самого товарища Сталина. Ведь маховик войны уже запущен и раскручивается с каждым днем, а советская военная бюрократия работает не слишком расторопно, прикрывая свои просчеты многочисленными потерями среди бойцов переднего края и разменивая территории на время, необходимое для налаживания оборонной промышленности в тылу. Иное дело, если в войну вмешается третья сила. Например, государство Гиперборея, снабжающееся из России двадцать первого века и имеющее на вооружении трудно уязвимых и хорошо вооруженных каменных великанов, способных появляться в критически важных точках обороны, да еще и при поддержке собственной пехоты с артиллерией.

Заполучив в свое распоряжение целый полк, сформированный из военнопленных, командование на новой территории сразу столкнулось с проблемой снабжения. Если тяжелое вооружение нашлось сразу, потому что списанных пушек на полигоне отстаивалось достаточно много, да и снаряды к ним имелись, то со стрелковым оружием сразу возникли проблемы. Подполковнику Сомову пришлось раздать в полк все трофейные автоматы и карабины, захваченные в ходе рейда на концентрационный лагерь. Но, стволов хватило только для полноценного вооружения одной роты. Потому Сомов обратился за помощью к Мальцеву.

А у отставного полковника на территории бывшего пионерского лагеря, где теперь размещался клуб реконструкторов «Война и Родина», было припрятано много чего. Причем, в нарушение всяких законов, оружие лежало в ящиках не охолощенное, а самое настоящее, боевое, бережно хранящееся в подходящих условиях. В оружейной коллекции Мальцева имелись не только советские винтовки, но и пистолеты-пулеметы ППШ и ППД, а еще немецкие автоматы, карабины, пулеметы и даже минометы с минами. Клубных запасов хватило, чтобы вооружить две роты. Вот только боеприпасов к такому оружию имелось у реконструкторов и на полигоне совсем не густо. Их решили добывать в бою. А всех артиллеристов для собственной защиты пришлось вооружить только пистолетами.

С боеприпасами для старых пушек дела обстояли получше. На полигоне их еще хранилось достаточно много. Вот только у руководства полигона, рискнувшего без разрешения командования распечатать склады, возникали серьезные проблемы с законодательством. Но, об этом в тот момент старались не думать. Всю орудийную обслугу пришлось переучивать на ходу с пушек МЛ-20 образца 1937 года, с которыми они умели обращаться, на гаубицы Д-20. А зенитчиков спешно учили управляться не только с «зушками», но и с гораздо более дальнобойными 57-мм автоматическими зенитками АЗП-57. Из нескольких ржавых пушек собирали одну исправную.

В итоге получился пока не полноценный полк, а всего один батальон, неплохо усиленный артиллерией. В сущности, эти силы и перебросили на плацдарм возле Красной Пряжи. Все остальные бойцы Гиперборейского полка временно оставались в лагере возле реки Кусачей, занимаясь боевой учебой. Питанием этих бойцов военные власти пока обязали заняться колхозников. Остро стояла и проблема с одеждой. Хотя и тут Мальцев нашел выход, распечатав запасы своего клуба реконструкторов. Но, новенькой формы, конечно, на весь полк не хватало. Спасло положение простое решение пока заменять форму новой лишь тем бойцам, которые совсем изодрали свою одежду и обувь за время плена. Остальным выдавали только каски, ремни и портянки, а также пуговицы и знаки различия, которые бойцы должны были пришивать самостоятельно.

К вечеру великан, управляемый Мальцевым, сменил великана, управляемого Кудряшовым, на фронте возле Красной Пряжи. Кудряшов навел предостаточно ужаса на финские части, уничтожив за несколько часов боя три батареи полевых орудий, раздавив пять легких танков и перебив множество пехотинцев. Он сумел два раза отбить и налеты вражеской авиации. Правда, в этом ему хорошо помогли зенитчики Гиперборейского полка, развернувшие свои позиции на освобожденных высотах вокруг поселка. С чувством выполненного долга Кудряшов поставил своего великана на зарядку возле скалы, а сам, выйдя из контакта с Живым Камнем, пошел отдыхать.

Мальцев же, включив прибор ночного видения, продолжал в темноте бороться с финскими снайперами, которые донимали красноармейцев своей стрельбой из самых неожиданных мест, а ночью таились в лесу. Вообще, финны отлично пользовались тактикой просачивания сквозь лесные массивы, обходя позиции красноармейцев с флангов по краю болот, проникая в тыл и стреляя издалека. И финские стрелки отличались меткостью, в отличие от красноармейцев, многие из которых хорошо стрелять не научились.

Разумеется, когда у русских появился боевой великан, многие финские солдаты разбежались по лесу и затаились, не желая сдаваться. Выявляя таких прячущихся финнов с помощью тепловизора, Мальцев уничтожал их точными короткими очередями спаренных зениток. А если вражеские солдаты прятались совсем близко, то он просто давил их своими каменными ногами, ломая, при этом, кусты и деревья, и не давая спать всей округе. А еще он занимался тем, что кошмарил финские окопы, в темноте затаптывая и расстреливая там всех, кто не успел вовремя убежать. Поскольку тяжелого вооружения у финнов после дневного боя с Кудряшовым и группой его поддержки почти не осталось, то великан Мальцева ничем не рисковал. Пули и ручные гранаты сильно повредить гранит не могли, а вражеские самолеты ночью не бомбили.

В это самое время остальные каменные исполины, подзарядившись и регенерировав части, потерянные в бою за освобождение узников концлагеря, готовились к новому боевому заданию. Действовать на этот раз им предстояло в ночное время. Сомов, Синельников и Матвеев собирались провести своих великанов через болота скрытно, используя приборы ночного видения. Перед рассветом они должны были достигнуть вражеских позиций возле станции Виллагора, чтобы обрушиться внезапно на сонных врагов. Для этого усилили и вооружение.

Великанам соорудили десантное отделение в виде объемного каменного «воротника», где размешались трое пулеметчиков с тремя помощниками. Две огневые точки располагались у каждого из великанов на плечах, защищенные башенками с амбразурами, а третья прикрывала спину сзади, находясь за каменным затылком в подобии дота. Там же, в «воротнике», разместили и приличный запас гранат, которые вторые номера пулеметных расчетов могли эффективно кидать во вражеских солдат с высоты каменного исполина. Сделали и другое маленькое новшество. Теперь двуствольные зенитки не намертво врастали в руки каменных бойцов, а появилась возможность менять оружие в ходе боя. Оставляя скорострельную двуствольную зенитку висеть на специальном тросе, великан мог, например, вытащить из-за спины противотанковое вооружение, подвешенное там в походном положении.

В ночи великаны вышли из скалы возле арки, пробитой в склоне высоты 168,5. Они появлялись из скальной стены по одному, друг за другом. Их встречали бойцы, которых прикомандировал к исполинам в качестве пулеметных расчетов сам Стас Васильев. Великаны нагибались, клали на землю огромную каменную ладонь и поднимали сразу шестерых бойцов с пулеметами и с боекомплектами к себе на шею. Дождавшись, когда они приспособят пулеметы и рассядутся по местам в своих стрелковых ячейках, исполины начали движение.

Командир пулеметного взвода младший лейтенант Владимир Рокотов, окончивший военное училище прямо перед войной, попал в плен в августе в окрестностях Ладожского озера вместе со всем полком. Пулеметный взвод на тот момент состоял из трех пулеметов «Максим» на колесных станках. Да и то один из них не стрелял, потому что его накануне заклинило попаданием вражеской пули. Но и из двух пулеметов сопротивление финнам оказать они могли. Вот только полковник Кужеметов приказал сдаваться в плен.

Конечно, Рокотов был шокирован не меньше остальных, когда на концентрационный лагерь напали каменные великаны. Несмотря на всю абсурдность происходящего и на животный страх, охвативший толпу лагерных узников, рассмотрев красные звезды на великанских головах, Володя сразу понял, что пришла помощь. И он не ошибся. Вскоре великаны освободили военнопленных. А партизаны отвели их в безопасное место возле реки, где сразу начал формироваться новый сводный полк, получивший название Гиперборейский.

И Рокотова вновь назначили на прежнюю должность. Только выдали на этот раз немецкие пулеметы МГ-34. Причем, сразу девять штук. К пулеметам выделили и боекомплект, и даже запасные стволы в тубусах. Все, как положено. Выдали еще и ручных гранат. Ему, как командиру, достался еще и немецкий пистолет «Вальтер». Чувствовалось, что на этом новом месте, где они теперь находились, трофейное оружие не изымали, а сразу пускали в дело. Вот только Рокотов даже не думал, какое его взводу дадут необычное и ответственное боевое задание. А тут получалось, что предстоит прикрывать огнем каменных великанов, отсекая от них пулеметным огнем вражескую пехоту. А если враги подойдут совсем близко, то предстояло метать ручные гранаты им на головы.

Взяв все необходимое, пулеметный взвод отправился следом за майором Васильевым. Они выходили со стороны летнего вечера, а вышли сквозь арку в скале в холодную и сырую осеннюю ночь. То место, куда они вышли, было оцеплено автоматчиками с электрическими фонариками. Несмотря на ночное время, никто здесь не спал. Майор дал команду всем отойти в сторонку. Он явно находился на связи с танками-великанами, потому что вскоре раздался каменный грохот, и из скалы выдвинулась огромная масса. Она сделала движение вперед и оторвалась от склона, а затем распрямилась.

В ночи зажглись глаза исполина. Правый пламенел багровым светом, а левый светился зеленым. Наверху посередине алела в ночи красная звезда. Великан осторожно отодвинулся в сторону, нарочито медленно, чтобы случайно не задавить людей. И вслед за ним из склона вышел второй. Этот имел два горящих красных глаза в виде звезд. Когда он тоже отошел в сторону, из холма вышел и третий исполин. У этого светилась на голове красная звезда, но больше никаких огней не горело. Великаны застыли в ожидании.

А майор Васильев еще раз проинструктировал младшего лейтенанта, что это никакие не великаны, а каменные боевые машины, сверхтяжелые шагающие танки, СШТ-1. На вопрос Рокотова, как взаимодействовать с танкистами, Васильев ответил, что каждая гигантская машина сильно автоматизирована, и ей управляет всего один танкист. Командир танка сам выйдет на связь, когда будет нужно. А в остальное время нужно просто сидеть в пулеметных гнездах и стойко переносить качку, которая происходит во время движения великанских танков. Ну, и высматривать противника, конечно. Только огонь открывать нужно лишь по команде командира танка. После инструктажа майор скомандовал погрузку.

Рокотов понятия не имел, как забираться наверх такой огромной боевой машины, ростом с водонапорную башню. А еще надо и пулеметы наверх затащить. Но, великаны сами пришли на помощь. Они внезапно нагнулись и раскрыли ладони размером с кузов грузовика. Майор светил электрическим фонариком. Лучик света выхватывал из темноты очертания гигантских боевых машин. Никаких прожекторов не включали, стараясь соблюдать светомаскировку. Красные звезды и огни глаз великаны тоже погасили, едва лишь погрузка закончилась, и поход начался.

Как только начальство полигона РХБЗ приняло решение ввязаться в боевые действия сорок первого года, так в промежуточный мир хлынул поток раненых. Сначала раненых и больных вывезли и из концентрационного лагеря. А потом начали поступать пострадавшие в боях возле плацдарма у поселка Красная Пряжа. Вот только никакого госпиталя никто для них заранее не подготовил, потому что просто не успели. И конечно, начальству новой территории сразу же пришлось озаботиться налаживанием медицинской помощи. Бои снаружи за аркой в скале не прекращались, а лишь нарастали масштабами. И раненых постоянно, по несколько раз за день, подвозили в кузове трофейного грузовика «Опель Блиц», который оказался весьма надежной «рабочей лошадкой» войны.

Хотя трофейные автомашины немецкого производства обладали довольно маломощным движком в семьдесят три лошадиные силы, но они позволяли перевозить три тонны груза без всяких проблем. Вместе с теми машинами, которые захватили в разгромленном лагере Аненербе, после штурма концлагеря число исправных грузовиков этой марки в распоряжении властей полигона достигло десяти. А перемещали они грузы пока недалеко, от перегрузочного терминала, устроенного возле съезда из секретной дыры в скале, до плацдарма возле поселка Красная Пряжа.

Вдоль реки Кусачей между аппарелью и аркой выезда силами бойцов убрали все большие валуны, сдвинув их деревянными рычагами, сделанными из стволиков молодых деревьев, поближе к скалам. Все ямы на пути засыпали речной галькой. В результате получили достаточно широкую каменистую береговую грунтовку, протяженностью около километра, по которой регулярно курсировали в обе стороны неприхотливые немецкие грузовые машины. А возле терминала для перегрузки предметов из разных эпох наладили уже и небольшую заправочную станцию, наливая бензин в баки автомобилей прямо из бензовоза. К тому же, нашли достаточно широкое место между скал и сделали там автостоянку.

Не имея медицинского транспорта, военный врач второго ранга Виктор Семенов сразу же выпросил у подполковника Сомова один такой грузовичок «Опель Блиц», который теперь и применялся для эвакуации раненых. Семенов, окончивший военно-медицинскую академию в Ленинграде, считался отличным хирургом, но один он мало что мог сделать для лечения большого количества раненых. Создание госпиталя Семенов начал сразу же после эвакуации из концентрационного лагеря с размещения раненых в палатках. Требовалось срочно создавать медицинскую службу заново и, можно сказать, на пустом месте. Виктор Сергеевич сразу взялся за дело, установив контакты не только с военными, но и с местной гражданской властью, с главой территории, признанным военными властями, профессором Аркадием Игнатовым и с колхозным начальником Поликарпом Нечаевым. Правда, последний, когда Семенов обратился к нему за помощью, сказал не слишком любезно:

— У меня и без ваших раненых забот невпроворот. Саблезубые тигры сегодня на наших кабанчиков напали, которых колхозные бабы отловили с таким трудом в лесу. Прямо в загон, который мы общими усилиями построили, твари зубастые запрыгнули. Сожрали несколько упитанных поросят эти чудовища, пока наши охотники их не прогнали выстрелами. Да еще и не всех тигров убить удалось. Самая настоящая стая хищников оказалась. Половина удрала и будет дальше свирепствовать в окрестностях, пока охотники все это опасное зверье не перестреляют. А еще и пленных, из тех, что рамку эту новую из камня прошли с зеленым светом, мне Сомов пристраивать к работам поручил. Не знаю даже, как с ними разговаривать. Не понимают же эти парни ничерта по-русски. А для раненых красноармейцев я могу выделить вам временно только одного нашего фельдшера Ефрема Михайлова. Он немолодой и хромой немного, но дело свое знает. Других медиков у нас в колхозе нет.

— Что ж, и на том спасибо, — сказал Семенов, поняв, что Поликарпу просто хотелось кому-то высказаться о своих собственных проблемах, и пошел разговаривать с Игнатовым. Конечно, услышанное от Нечаева про нашествие саблезубых тигров, Виктора Сергеевича тоже взволновало. Ну, какие еще саблезубые тигры в Карелии?

Седой и бородатый профессор, которого все здесь уважали, одетый в синий комбинезон и в коричневые ботинки на толстой подошве с высокой шнуровкой, выслушал военного врача доброжелательно. Вот только он рассказал совершенно невероятные вещи:

— Да, вы не ослышались. Окрестные леса кишат всяким экзотическим зверьем, вроде саблезубых тигров. И это научный факт. Вон там, возле скал, не одна шкура уже сушится.

— Как же такое может быть, ведь подобные хищники давно вымерли? — удивился военный врач.

— В других местах вымерли, конечно, но только не здесь, не в этом мире, — сказал профессор.

— Это что же получается, какой-то другой мир находится вокруг нас? — спросил хирург.

— Именно. Имейте в виду, Виктор Сергеевич, что мы находимся в совершенно иной реальности, — сказал ученый.

— Хм, какая интересная теория о множественности реальностей! — воскликнул врач.

Игнатов уточнил:

— Да, наука впервые столкнулась с самой настоящей параллельностью миров. С одной сторону находится мир сорок первого года, где идет война, откуда пришли сюда вы, с другой — Россия две тысячи двадцатого года, откуда пришли мы, а здесь, посередине, мир времени плейстоцена, или нечто похожее.

— Но, как же такое возможно? — не переставал удивляться Семенов.

Игнатов проговорил:

— Вот и я не знаю, как. Но, есть одно несомненное связующее звено. Живой Камень.

— Помилуйте, Аркадий Игоревич, как же камень может быть живым? — удивился доктор.

Профессор сказал:

— Мы тут сделали интереснейшее открытие. Оказывается, существуют каменные формы жизни.

— Даже понять не могу, что вы имеете в виду? Какие-нибудь микроорганизмы? — предположил врач.

— Нет. Перед нами жизнь на основе кремния. И она основана не на биохимических реакциях, а на энергетическом обмене тонких порядков. Вместо привычных для человеческого организма клеток, Живой Камень состоит из бесконечных множеств транзисторных переходов, тонких энергий и квантового взаимодействия. Можно сказать, что плоть камня из сплошных микросхем молекулярного уровня. Живой Камень сродни ожившим компьютерам с неимоверным быстродействием и самообучаемостью. И он способен не просто взаимодействовать с людьми, как симбионт, а активируется и подзаряжается нашей психической энергией. И конфигурацией Живого Камня можно управлять без всяких дополнительных устройств, а лишь силой мысли. Огромная научная удача нашего коллектива исследователей состоит в том, что мы сумели подобрать спектр энергий, который включил этот живой суперкомпьютер. А все наблюдаемое сейчас вокруг нас — это лишь эффекты от его включения, — попытался объяснить профессор.

Семенов проговорил:

— Простите, но я даже не знаю таких понятий. Впрочем, не удивляюсь вашей компетенции, профессор, раз вы говорите, что пришли из двадцать первого века. И разумеется, научные теории о параллельности миров, вот это место само по себе, оживший камень и временной сдвиг, который тут наблюдается, мне очень интересны. Как и будущее, в котором снова Россия, а не Советский Союз. Но, меня сейчас гораздо больше волнует прикладной вопрос. Что делать с ранеными? Пока мы с вами беседуем, некоторые из них умирают без медицинской помощи. Нужно немедленно организовать помещение для госпиталя, набрать персонал, подвезти необходимые лекарства и медоборудование. Надо оборудовать и операционную. И хорошо бы организовать пункт переливания крови.

— Я постараюсь помочь всем, чем смогу, — сказал профессор. И добавил:

— Помещение я лично выстрою вам на основе пещер. Прямо сейчас набросаем проект, и уже завтра у вас будут минимально необходимые площади под госпиталь прямо в этих скалах. Электричество и воду подведем. Канализацию тоже обещаю установить. Дело в том, что я научился управлять Живым Камнем. Я могу не только придавать ему формы силой мысли, но и создавать очень сложные устройства, даже такие, которые определяют спектр психической энергии человека. На этом, кстати, основан мой детектор личностных состояний, который очень понравился нашим военным, и уже ими вовсю используется для фильтрационных мероприятий.

Что касается медицинского персонала, то здесь имеются гражданские специалисты, освобожденные из лагеря. Среди них есть несколько медсестер и даже врач-терапевт. Я свяжусь с ними и отправлю к вам. В самое ближайшее время завезу лекарства, а также позабочусь о доставке сюда необходимой медицинской техники и инструментов. А станцию переливания крови устроим прямо при госпитале. Да и нескольких весьма компетентных специалистов из двадцать первого века постараюсь переправить к вам на помощь. Медицина за эти годы шагнула далеко вперед. Конечно, все достижения применить мы сразу не сможем, но кое-что интересное обещаю уже совсем скоро. Кстати, вы уже слышали про антибиотики?

Великаны двигались в ночи друг за другом. Впереди шла шагающая боевая машина под номером один, в каменном «воротнике» которой разместилось первое пулеметное отделение. Несмотря на качку при перемещении, младший лейтенант Рокотов напряженно всматривался в темноту ночи по курсу сверхтяжелого танка. Мимо них на фоне темного, но не совсем черного ночного карельского неба проносились верхушки самых высоких лесных деревьев. Великан сминал толстые сосны и раздвигал их перед собой, подобно тому, как если бы человек шел сквозь высокую траву. Сколько Рокотов ни пытался вглядываться в темноту, но, кроме очертаний деревьев, ничего в ночи не просматривалось. Темнота и равномерное покачивание убаюкивали. И он не заметил, как задремал возле пулемета на правом плече шагающего монстра, который, как сказал майор Васильев, имел обозначение СШТ-1.

Зато сами великаны в темноте видели достаточно хорошо. У них имелись и приборы ночного видения, и специальные тепловизоры, от которых врагам было не скрыться даже ночью в темном лесу. Выдвинувшись от высоты 168,5 в сторону севера, трое великанов миновали дорогу, заваленную сгоревшей техникой и трупами. На этом месте немецкие самолеты разбомбили колонну гужевого транспорта и полуторок с беженцами, пытавшимися спастись от финского нашествия в сторону Петрозаводска. Повсюду до сих пор лежали мертвые люди, лошади, остовы телег и грузовиков. И, глядя на все это, Сомов чувствовал прилив праведного гнева. Ему хотелось порвать оккупантов в клочья. Собственно, за этим они и шли к Виллагоре.

Речку Шуя, которая протекала недалеко за дорогой, каменные исполины перешли вброд возле урочища Дюменишки, попутно раздавив пару финских полевых кухонь и несколько палаток. На другом берегу Шуи чуть западнее на карте просматривалась какая-то лесная дорога. По ней добрались до речки Кутижма. Этот первый участок пути прошли довольно быстро, но дальше началась топкая местность. Владимир Рокотов проснулся от страшного треска. Это великан ломал сосну, чтобы использовать ее длинный ствол вместо посоха для определения глубины водоемов. Чтобы не попасть в трясину и не застрять там, Сомов принял решение не сокращать путь, а двигаться дальше по каменистому руслу речки с названием Виллайоки, которая впадала в Кутижму. Даже в самых глубоких местах вода в этой речушке не доходила великанам до колен.

За два часа добраться у великанов не получилось, но, через три часа река вывела их прямо к железной дороге в паре километров западнее станции Виллагора. Саму эту станцию враги заняли больше недели назад, и бои теперь шли в полутора километрах восточнее нее. Там насмерть стояли против 4-й финской дивизии 15-й полк НКВД и части 1068-го и 1072-го стрелковых полков 313-й дивизии РККА. Красноармейцы держались главными силами на холме высотой 175 метров, расположенном севернее дороги, а оборонительный рубеж пересекал шоссе и железнодорожные пути на тридцать девятом километре с севера на юг. Получилось, что каменные великаны вышли финнам в тыл. Подойдя к железной дороге, они сразу напоролись на вражеские составы с подкреплениями. И Сомов приказал начать атаку.

Экспедицию на этот раз готовили тщательно. Едва рассвело, Игнатов со своими коллегами и Фадеев со своими морскими пехотинцами уже находились в районе аппарели, принимая поступающие грузы. Четыре алюминиевые лодки должны были вместить всю экспедицию. Их осторожно подавали из дыры в скале пленные немцы, а принимали по одной и тащили к реке на руках морпехи Фадеева. Отдельно несли и подвесные бензиновые моторы для лодок. Компактные, но мощные. Все было новенькое и заграничного производства. Впрочем, капитан экспедиции уже мало чему удивлялся после вчерашнего разговора с Игнатовым.

Профессор сразу познакомил Александра Фадеева с начальником экспедиции по научной части Виталием Покровским, кандидатом геолого-минералогических наук. Представил Игнатов и остальных ученых-исследователей: геолога Алексея Быкова, зоолога Георгия Иванченко, палеонтолога Льва Мурашевского и биолога Марину Варламову. Конечно, Фадеев не ожидал, что биологом окажется женщина, причем красивая брюнетка лет тридцати с высокими скулами и с большими серыми глазами. Только выглядела она изможденной после плена. «Тяжело же ей придется в походе одной среди мужиков!» — подумал Александр, здороваясь с ней за руку, как и со всеми остальными участниками предстоящего похода.

В каждую лодку должно было поместиться по три человека и некоторое количество припасов. На первой собирался прокладывать путь сам капитан Фадеев, с ним вместе должны были находиться только пожилой палеонтолог и старший матрос Данила Степанов, отличный стрелок, вооруженный винтовкой СВТ-40. Самому Фадееву дали для самообороны только пистолет «ТТ», а все ученые, кроме женщины, вооружились охотничьими ружьями двенадцатого калибра, специально предоставленными Игнатовым, чтобы отбиваться от крупных хищников.

На второй лодке собирались идти Покровский, матрос Петя Иванцов и Марина. В третью грузились зоолог и геолог. Недавно освобожденные из концлагеря, эти два немолодых человека выглядели неважно, но глаза у обоих сверкали решимостью делать научные открытия. А управлять лодкой Фадеев назначил матроса Богдана Грищенко. В последней лодке лежали основные экспедиционные запасы топлива в канистрах и сидели еще двое матросов Семен Таращевский и Вениамин Пиневич.

Все лодки имели раскладные брезентовые тенты, так что их вполне можно будет использовать и в качестве палаток. Помимо весел и боезапаса для оружия, взяли с собой достаточное количество спичек, тщательно завернутых в непромокаемую пленку, удочки для ловли рыбы, палатки, дополнительную одежду, одеяла, примусы, котелки, разные необходимые инструменты и электрические фонарики с комплектами запасных батареек. Флотилия получилась небольшая, но все необходимое, включая продукты, вроде бы, прихватили. Перед отправлением Игнатов лично выдал всем еще и оранжевые спасательные жилеты.

Из навигационных приборов имелся лишь компас, да странная карта, которую принес Игнатов. Фадеев сразу понял, что перед ним просто аэрофотоснимок, хотя цветной и достаточно четкий. Судя по нему, река Кусачая текла в западном направлении на многие километры. И чем дальше, тем больше речек вливались в нее. А еще дальше Кусачая впадала в какую-то широкую реку, которая терялась за краем карты. Впрочем, обследовать местность пока предполагалось до границ карты, не дальше. Вокруг речного русла имелись и довольно большие озера. Но, к своему удивлению, ничего похожего на знакомые очертания карельских мест Фадеев на этой карте не увидел. Ни Ладожского озера, ни Онежского нигде не наблюдалось.

До рассвета оставалась еще пара часов, когда каменные великаны атаковали. Повесив левую «зушку» на трос, подполковник Сомов вытащил из-за широкой спины своего исполина ствол огнемета. На полигоне РХБЗ подобного старого вооружения различных модификаций все еще имелось в достатке. А приспособить огнемет к великану было делом техники. И техники быстро справились с достаточно простой технической задачей.

Великаны старались подходить тихо, насколько подобное возможно для каменных громадин. Они осторожно переступали в темноте огромными ногами по болотистой почве, чтобы не спугнуть противника раньше времени. И исполинам удалось подкрасться к врагам почти вплотную, вынырнув из-за деревьев в сотне метров от железнодорожной насыпи. Караулы не успели объявить тревогу, когда длинная струя высокотемпературного пламени внезапно ударила сверху-вниз по воинским эшелонам финской четвертой дивизии. Среди сонных солдат противника сразу началась паника. А великаны продолжали поливать вражеские эшелоны огнем одной рукой, а другой — стреляли из двуствольных «зушек». Подключились и пулеметчики. Бойцы пулеметного взвода младшего лейтенанта Рокотова при свете разгорающегося пожарища били с высоты великанских «воротников» из девяти стволов по разбегающимся финнам.

Кто успевал, тот выпрыгивал из горящих вагонов, но попадал под пулеметные очереди. А кто не успевал, тот сгорал заживо. Среди испуганных финских военнослужащих были и такие, которые бежали, не разбирая дороги, попадая прямо под ноги каменным монстрам, которые давили людей десятками, оставляя от них на почве в глубоких великанских следах лишь кровавые лужи с месивом из расплющенного мяса и раздробленных костей, вдавленных в землю. Вопли умирающих смешались с треском выстрелов и гулом огненных струй. А вскоре начали взрываться и цистерны с топливом. Горящая жидкость стекала с насыпи, отчего загорелся и ближайший лес. Огненный ад разрастался вокруг железнодорожных путей станции Виллагора. А над языками пламени, на расстоянии сотни метров друг от друга, шли три каменных чудовища, уничтожая все на своем пути, отчего финские резервы, собранные на станции для штурма Петрозаводска, стремительно таяли.

Сам Рокотов еще никогда такого жестокого боя не видел. И это был даже не бой, а самое настоящее истребление противника. Враги, в сущности, были неспособны причинить какой-либо вред сверхтяжелым шагающим танкам. А великаны не сбавляли темпа атаки. Огнеметная смесь в огромных ранцах-цистернах, закрепленных стальными тросами на великанских спинах, все не кончалась. Повсюду вокруг разливались целые озера огня, постепенно сливаясь друг с другом. А в воздухе повис труднопереносимый запах горелой плоти, исходящий от сотен сгоревших человеческих тел.

Подполковник Сомов прекрасно понимал, что совершает самое настоящее военное преступление, массовое убийство людей. Вот только оккупантов никто в Петрозаводск не звал. Но, финские военные туда упорно шли, чтобы захватить этот город, как они уже захватили к этому моменту огромную территорию Советской Карелии, убив, при этом, огромное количество бойцов Красной Армии и мирных жителей из русских селений. И Николай Сомов не собирался жевать сопли. Он собирался мстить тем, кто посмел топтать родную землю Карелии, пытаясь создать здесь великую Финляндию.

— Сейчас я покажу вам, твари чухонские, гуманитарные коридоры! — восклицал подполковник, управляя боем и беспощадно сжигая очередную толпу финских солдат.

Покончив с железнодорожными составами, великаны вышли к шоссе, возле которого царила паника. Финские офицеры на легковых автомобилях как раз пытались бежать из поселка. Но, Сомов успел вовремя, пинком многотонной гранитной ноги сбив с дороги два передних автомобиля и сразу обдав вражескую автоколонну огнеметной струей. Несколько легких танков, которые пытались даже стрелять в каменных чудовищ, прикрывая эвакуацию штабных, тоже сгорели в течение пары минут. А великаны двинулись в сторону передовой, неумолимо приближаясь с тыла к финским окопам, расположенным перед тридцать девятым километром шоссе, ведущим из Суоярви к Петрозаводску. Именно там проходила линия боевого соприкосновения, пересекая автомобильную и железную дороги. Когда начался новый день, и небо посветлело над Виллагорой, вся финская 4-я дивизия превратилась в пепел.

Лейтенант из пятнадцатого полка НКВД Дмитрий Поспелов наблюдал в бинокль зарево над станцией Виллагора. Сначала причина внезапного пожара, вспыхнувшего в ночи в тылу финских войск, осадивших высоту 175, оставалась неясной, но, когда бойцы из караула разбудили ротного, и он взял бинокль, то ситуация прояснилась. Впрочем, прояснилось далеко не все. В окуляры полевого бинокля было только видно, что там, возле станции, движутся в языках пламени три огромные фигуры, каждая высотой с водонапорную башню.

Они походили издалека на огромных людей, имеющих голову, широкие плечи, руки и ноги. Но, судя по габаритам, людьми они быть, конечно, никак не могли. И эти здоровенные нелюди поливали вражеское расположение направо и налево самыми настоящими огнеметными струями. Лейтенант какое-то время не мог произнести ни слова, напряженно пялясь в свой оптический прибор. Поспелов не знал, что и думать. Удар с тыла и истребление врагов именно в этот момент, когда финские войска уже почти окружили советский рубеж обороны и подтянули резервы для решающего штурма высоты, оказались, разумеется, очень кстати. Но, кто же мог подобную атаку организовать? И что за великаны такие? Откуда они появились? На эти вопросы у Дмитрия Поспелова ответов не имелось.

С наблюдательного пункта, расположенного на холме, в бинокль хорошо было видно, как высокие языки пламени плясали вокруг непонятных гигантских фигур. Ослепительные желто-оранжевые струи огня вырывались у них с левой руки и сжигали врагов живьем. В свете нарастающего пожара лейтенант видел в бинокль, как безжалостно непонятные бойцы великанского роста расправляются с оккупантами. Некоторые финские солдаты разбегались живыми факелами. Но, Поспелов заметил и характерные дульные вспышки пулеметов, расположившихся у огромных нелюдей на плечах. И пулеметчики тоже не жалели бегущих, успокаивая свинцом многих из тех, кто сразу не сгорал заживо.

Кроме огнеметов, великаны иногда стреляли и из каких-то сдвоенных пушек, которые держали правой рукой. От всего этого зрелища лейтенанту казалось, что сама смерть вышла на битву с врагами. У Поспелова имелась лишь одна догадка. Все обстоятельства указывали на то, что в критический момент советское командование бросило на помощь Петрозаводску, осаждаемому финнами, какое-то новое секретное оружие. Вот только никто из непосредственных командиров ни о чем таком не предупреждал. Да и сами отцы-командиры сидели в блиндаже на безопасном расстоянии, как обычно, предоставив расхлебывать тяжелую боевую ситуацию на переднем крае ротным.

Поспелов даже не знал, как следует действовать в сложившихся обстоятельствах. Ведь провода полевых телефонов давно уже перерезали финские диверсанты, наводнившие весь лес, окружающий холм. А борьба с ними почти ничего не давала, кроме увеличения потерь личного состава. В окрестностях действовал финский егерский полк, каждый солдат которого умел отлично ориентироваться в лесистой местности, прятаться в подлеске, нападать из засад, брать противника в ножи и даже забираться на деревья, чтобы скрываться в кронах и стрелять оттуда по красноармейцам. И даже хорошо обученным бойцам НКВД было весьма затруднительно бороться с таким противником, умеющим незаметно просачиваться сквозь оборонительные рубежи, обходя их малыми группами через болотистую местность. К тому же, финны умудрялись тащить с собой по болотам минометы и даже легкие полевые пушки. А вот лобовых атак они избегали. Занимая рубеж, финны сразу искали возможности для обхода противостоящих подразделений РККА. Их тактика основывалась на том, чтобы обходить по флангам и сеять панику в тылах у противника.

Между тем, великаны постепенно приближались. Они явно двигались вдоль дорог по направлению к оборонительному рубежу красноармейцев, сопровождая свое движение уничтожением финских тылов. По мере приближения трех огромных фигур, лейтенант гораздо лучше видел происходящее. Он все больше убеждался, что дела у неприятеля становятся все хуже. Вскоре, увидев тот ужас, который надвигается на них с тыла, финские пехотинцы начали бросать оружие и вылезать из окопов с поднятыми руками. Стена огня приближалась. Сгорая, сосны трещали и падали, а понизу горели кусты и трава, заборы из досок и деревянные дома станционного поселка.

Неумолимая огненная стена катилась на финские окопы с запада. Смерть шла оттуда, откуда никто из финских военных и не мог ожидать. Ведь партизанские отряды русских в окрестностях Виллагоры егерями обнаружены не были. Каменные великаны появились возле станции внезапно. Идущие прямо сквозь огонь, они не переставали наносить карающие удары по уцелевшим финским солдатам огненными копьями огнеметных струй. Страшное гудение огня обрывало крики умирающих и заглушало вопли раненых и обожженных. А пулеметные очереди догоняли тех, кто думал, что сумел убежать от пожара. Наконец-то лейтенант Поспелов смог четко различить на головах у великанов красные звезды. Его догадка подтверждалась. Кто-то неизвестный, но, определенно, свой, советский, послал на помощь красноармейцам этих невиданных чудовищ.

Кавторанг Фадеев внимательно следил за тем, чтобы посадка в лодки проходила организованно и безопасно. Алюминиевые посудины спустили на воду кормой вперед для того, чтобы не повредить моторы о камни берега. Потому погрузка происходила с носа. По команде начали занимать места. Сначала на суденышки заходили матросы. Потом грузили багаж. И только тогда, когда груз уже распределили равномерно и закрепили, на борт приглашались пассажиры.

Впрочем, по течению предстояло идти на веслах, потому и пассажиры, конечно, будут помогать экипажам грести. Во всяком случае, Александр Фадеев надеялся на их помощь. Ведь матросов пришлось взять с собой совсем немного из-за малого количества мест в лодках. Поначалу он думал, что профессор Игнатов выделит более солидные суденышки для научной экспедиции. Но оказалось, что предусматривались лишь простейшие моторки с легкими корпусами. «Хорошо еще, что не байдарки или надувные плавсредства», — подумал капитан.

Впрочем, Игнатов аргументировал Фадееву свой выбор тем, что неисследованная река со странным названием Кусачая, могла быть в каких-то местах мелководной, иметь пороги или даже водопады. И неизвестно, пройдет ли по руслу более крупное судно. А у небольших легких лодок с малой осадкой больше шансов проходить над мелями. К тому же, легкие корпуса позволят, в случае необходимости, разгрузив суденышки, перенести их в обход препятствия. Когда все заняли свои места, Фадеев зашел на борт последним. По команде пленные финны и немцы, которых прогнали через детектор Игнатова, определив их степень лояльности, как достаточную, и уже использовали в качестве разнорабочих, оттолкнули лодки от берега. И экспедиция стартовала.

Река в этом месте имела ширину метров пятьдесят. Не слишком узкая, но и недостаточно широкая для большой реки. Не Нева, конечно, а что-то вроде Охты или Фонтанки. Течение казалось достаточно быстрым, но плавным, без всякого бурления воды. Скорость его Игнатов уже замерял с берега и поделился с Фадеевым, что примерно высчитал скорость потока в пять километров в час. Или, если считать по-морскому, менее трех узлов. Чуть быстрее течение, чем у Невы, но медленнее, чем у многих карельских речек.

Такое не очень быстрое течение в сочетании с нехолодной водой, достаточно прогретой летним солнцем, похоже, способствовало активному размножению рыбы, которая то и дело плескалась у поверхности целыми стаями. И это несмотря на то, что беженцы с берега постоянно вылавливали речных обитателей. Рыба в реке водилась крупная и вкусная, в основном, лососевых пород. Фадеев, как и остальные люди, прибывшие на новую территорию из концентрационного лагеря, за время, прошедшее от освобождения и до отправки в экспедицию, угощался с большим удовольствием этим кушаньем, которым их кормили местные колхозницы из больших котлов.

Выйдя на середину реки, промерили глубину. Она оказалась почти четыре метра. Совсем немало. Правый берег, если смотреть по течению, имел перед прибрежными скалами широкий каменистый пляж, раза в два шире, чем сама река, на котором и разместились беженцы. А вот противоположный берег обрывался прямо в воду отвесными скалами метров десяти в высоту, по верху которых рос густой смешанный лес.

Как узнал Фадеев от Игнатова, свое название Кусачая получила не зря. Рыбы, которые вводились в ней, обладали весьма агрессивными повадками и острыми зубами, кусаясь не хуже щук. Не акулы, конечно, но пока не нашлось ни одного желающего переплывать реку. Да и просто купаться в ней побаивались после того, как речные обитатели покусали несколько человек. Причем, рыбаками было замечено, что рыбины даже нападают друг на друга и съедают тех своих сородичей, кто слабее. Агрессивность рыб оказалась еще одним доводом в пользу путешествия по воде на лодках с металлическими корпусами. Подвесные моторы установили, но пока не задействовали. Лодки отходили на веслах, потому что путь предстоял сначала по течению. Это потом, когда экспедиция достигнет края карты, выйдя к слиянию с более полноводной рекой, они заведут моторы, чтобы развернуться и пойти обратно против течения. А по течению можно идти и на веслах, чтобы сэкономить горючее.

Все участники экспедиции, проснувшись в это утро слишком рано, были сонными и клевали носами. Вышли на середину реки неспешно. Старший матрос Данила Степанов греб неторопливо, но размашисто. А пожилой палеонтолог Лев Мурашевский спал, откинувшись на собственный рюкзак. Александр Фадеев, сидящий на корме, внимательно следил за курсом и обстановкой. Туман над водой не клубился, видимость была хорошей, а погоды здесь, как понял Фадеев, стояли летние. Вот только никто точно не знал, какой именно сейчас летний месяц. Как сказал профессор, никто даже еще ни разу не видел звездное небо, потому что местный климат отличался тем, что к вечеру небо затягивала плотная облачность, и почти каждую ночь шли дожди. А вот время суток определили, вычислив полдень по положению солнца на небе. Игнатов перед отправкой выдал Фадееву наручные трофейные швейцарские часы с хронометром. И в момент отправления они показывали семь часов утра.

Выстроившись друг за другом в кильватер, лодки устремились вперед на веслах. Матросы знали свое дело. Ведь Александр выбрал именно тех, которые имели опыт походов на шлюпках и хорошо умели грести. Они прошли мимо арок в скалах, около которых как раз просыпался большой военный палаточный лагерь. Увидев лодки, бойцы приветственно махали им с берега руками. Но, вскоре они остались позади. А впереди речное русло делало поворот вокруг скального мыса, за которым довольно быстро скрылось обжитое место, имеющее не более двух километров в длину, от первых пещер, где жили колхозники, и до военного лагеря возле арок с проездами в сорок первый год. В сущности, дальше перед Александром Фадеевым раскинулась абсолютно неизведанная местность, терра инкогнита, неизвестная земля, как в эпоху географических открытий. И капитан чувствовал себя тем, кем всегда мечтал стать еще в юности: первопроходцем и первооткрывателем.

Когда доложили, что телефонная связь со штабом полка с плацдарма возле поселка Красная Пряжа восстановлена, майор Васильев сразу занервничал. Станислав Николаевич до сих пор точно не решил, что будет говорить местным военным властям. Врать совсем не хотелось. Если ему не поверят, то могут и арестовать. А попадать в застенки НКВД он не собирался. Ведь был он там уже однажды. Только не говорил никому, почему отправился в отставку и перешел в лесники.

А все из-за того, что написали на него донос, что, якобы, является он троцкистом и сторонником какого-то там заговора, готовящегося, как будто бы, против товарища Сталина. А настоящая причина доноса крылась в том, что просто он неосторожно с одним чванливым партийцем разговаривал, который не поделил с Васильевым любовницу. Впрочем, Васильеву повезло. Его оправдали. Но, пока шло разбирательство, под арестом продержали три месяца, а следователи избивали и давили психологически, как могли, чтобы только признание подписал. Но, не добились они ничего. Не сломался Васильев. Не подписал он клевету ни на себя, ни на товарищей. Отделался переломом левой руки, двумя сломанными ребрами и сотрясением мозга. После оправдательного приговора на службе даже восстановили. Вот только сразу и списали по здоровью, отчего и пришлось ему, после выздоровления, в лесники определяться. А любовница, конечно, осталась с тем партийцем.

Все это, разумеется, наложило отпечаток на восприятие Васильевым советской власти. Вернее, даже не ее самой, а тех непорядочных людей, которые, оказывается, затесались в ее ряды под маской ярых коммунистов, являясь, на самом деле, самыми настоящими врагами народа, о которых столько говорили в СССР все последние годы. Но, доносы писать Васильев не любил. Хотя и надо было, наверное, заявить куда следует на этого функционера с молодой любовницей-телефонисткой при живой жене и пятерых детях, да на не в меру пристрастных следователей.

Да только останавливало Станислава Николаевича то обстоятельство, что на тех из его знакомых, кто попадал в подобную ситуацию и потом пытался добиться справедливости, вешали новые сфабрикованные дела. Потому и не стал Васильев никуда жаловаться и ничего ворошить, а держался подальше от всего этого. Только с тех пор он старался начинать любые разговоры с представителями власти очень осторожно, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. И предстоящие контакты с военным руководством обороны Петрозаводска заранее нервировали Васильева.

Разгромив врагов у станции Виллагора до самой линии боевого соприкосновения перед высотой 175, подполковник Сомов приказал великанам не выходить на позиции красноармейцев, а выполнить разворот в обратном направлении, немного не доходя до них. А чтобы их не приняли за врагов, Сомов дал команду включить опознавательные знаки — красные звезды. На глазах у удивленных красноармейцев, каменные чудовища громили передовые финские позиции, а затем разворачивались обратно, снова двигаясь на запад сквозь пожар и добивая тех финнов, которые еще остались в окрестностях Виллагоры.

Подготавливая эту атаку, Николай Сомов внимательно изучал исторические материалы и карты, предоставленные ему клубом реконструкторов «Война и Родина». И подполковник хорошо знал, что резервы у финнов находятся не только возле Виллагоры, но и дальше, на станции Кутижма. А основные тыловые запасы и склады боеприпасов для наступления на Петрозаводск финны разместили в деревне Сямозеро и в поселке Эссойла. Потому, не теряя времени, все три каменных исполина двинулись туда. Станцию Виллагора от берега Сямозера отделяло всего два десятка километров. И, добивая врагов, каменные исполины уверенно пошли в ту сторону вдоль железной дороги. Пламя пожара нисколько не мешало их движению.

У станции Кутижма великаны разгромили еще два финских эшелона, причем, один из них вез легкие танки к линии фронта, а второй оказался набит боеприпасами, которые сдетонировали от огня, разметав горящие остовы вагонов на десятки метров вдоль железнодорожного полотна. Великанов взрывной волной сильно покачнуло и обдало тучей осколков, вышибив гранитную крошку во многих местах, но, на ногах они удержались. Там же, чуть в стороне от станции, им удалось уничтожить еще две батареи финских орудий и пожечь огнеметами палаточный лагерь егерей.

Когда каменные исполины, сходу форсировав речку Сяпся, дошли от Кутижмы до деревни Сямозеро, их встретил плотный артиллеристский заслон, выставленный тыловыми финскими частями. Вот только не знали финны, что их полевые орудия небольших калибров ни остановить, ни даже немного задержать великанов не смогут. Каменные чудовища продолжали движение под градом снарядов, не сбавляя темпа. Впрочем, попадания вражеских снарядов в них были единичными. Но, они были, потому что уже наступил рассвет. И под блеклым осенним небом, по которому северный ветер гнал на юг разрозненные облака, огромные силуэты трех каменных исполинов, шагающих вдоль железной дороги, сделались хорошо заметными.

Финские офицеры узла связи, развернутого в Кутижме около железнодорожной станции, погибая в пожаре, все-таки успели передать по радио в штаб предупреждение об атаке каменных чудовищ с красными звездами на головах. И в штабе седьмого корпуса финской армии, находящемся в поселке Эссойла на берегу Сямозера, тут же началось лихорадочное движение. Ведь слухи о великанах, проснувшихся под скалами из-за войны, уже ходили вовсю даже среди командования. Штабные офицеры засуетились, напоминая пчел в растревоженном улье. А штабная радиостанция не успевала передавать поток сообщений. В разные стороны побежали посыльные, поехали мотоциклисты и велосипедисты со срочными директивами.

Даже успев выставить против каменных чудовищ возле деревни Сямозеро несколько батарей пушек-сорокапяток, захваченных у Красной Армии, финские артиллеристы не могли добиться успеха. Несмотря на достаточно плотные орудийные залпы, великаны упорно продвигались вперед, хотя разрывы снарядов кое-где и выкрашивали гранит на их огромных телах. Но, точность финских артиллеристов оставляла желать лучшего еще и по той причине, что по подобным целям вести огонь им никогда раньше не приходилось. Очень непросто наводить орудие, когда огромный великан из гранита, сокрушающий все на своем пути, движется прямо на тебя да еще и стреляет из двуствольной автоматической пушки, одновременно поливая огненными струями все пространство на сотню метров вокруг себя.

Возле Сямозера, после боя с финскими артиллеристами, у всех троих закончилась огнеметная смесь. И великаны, убрав уже бесполезные стволы огнеметов обратно за свои широкие спины, начали бить из «зушек» с обеих рук. Против оставшихся сорокапяток и нескольких легких танков двенадцать стволов скорострельных пушек на троих великанов оказались весьма эффективным оружием. Они выкашивали орудийные расчеты и прошивали броню легких танков насквозь. Поддерживаемые огнем пулеметчиков младшего лейтенанта Рокотова, гранитные исполины по-прежнему продолжали наступать, уничтожая вражеские орудия, танки, транспорт, личный состав и склады противника возле Сямозера.

Рейд против финнов оказался очень успешным. И подполковник Сомов предполагал, что им хватит времени для возвращения на плацдарм в Красной Пряже до того, как энергетика великанов начнет разряжаться и подсаживаться, а движения замедлятся. Великанам оставалось только разгромить вражеский штаб в Эссойле. И можно будет повернуть обратно. Но, когда каменные исполины уже подходили туда, на них внезапно налетели немецкие «Юнкерсы», вызванные командованием седьмого финского корпуса с ближайшего аэродрома. И вражеских пикировщиков оказалось сразу три эскадрильи.

Майор люфтваффе Ульрих фон Гегенбах отнесся к проблеме появления на стороне русских великанов, сделанных из гранита, очень серьезно. Хотя, он не находил в них ничего мистического. Это, разумеется, могли быть только какие-то новые боевые машины неизвестной конструкции. Майор тщательно изложил все факты своему начальству, добившись того, что его авиагруппу быстро усилили новыми самолетами и экипажами. Взамен «Юнкерсов», потерянных в бою с каменными чудовищами, с другого аэродрома перегнали недостающие пикировщики.

Начальство соглашалось с версией майора, что противник создал какой-то новый тип мощного сухопутного вооружения, причем, применив броню из камня и шагающие механизмы. И с этими боевыми машинами пока получается более или менее эффективно бороться только с помощью тяжелых авиабомб. Помогло фон Гегенбаху убедить свое руководство и то обстоятельство, что подобную версию поддержали офицеры СС Карл Шнитке и Вильгельм Шнайдер. Получив сигнал о новом появлении чудовищ из камня в Карелии, фон Гегенбах не стал ждать, а немедленно поднял в воздух всю свою авиагруппу.

Младший лейтенант Владимир Рокотов и его пулеметный взвод находился в самой гуще событий уже не первый час. В утреннем свете хорошо просматривалось поле боя, оставшееся за ними возле деревни Сямозеро. Там горел и взрывался фейерверками детонирующих снарядов большой склад боеприпасов, устроенный финнами для оперативной подпитки своего наступления. Позади дымились подбитые танки, бронемашины и грузовики, валялись многочисленные трупы в серой форме. Слева на железнодорожных путях горели эшелоны. А справа с высоты великанских плеч отлично просматривался озерный простор, по которому вместе с рябью, поднимаемой северным ветром, бежали облака, отраженные в воде.

Оторвавшись от созерцания картины разрушения и смерти, раскинувшейся на фоне озерного зеркала вод, Рокотов увидел приближающиеся самолеты. Пулеметы, установленные в амбразурах великанского каменного «воротника», не позволяли стрелять вверх, а наоборот, стрелковые амбразуры были сделаны с тем расчетом, чтобы стрелять вниз, отсекая вражескую пехоту от великанских шагающих танков. Но, танкисты открыли заградительный огонь вовремя.

Рокотов поражался тому, как командир танка, находясь внутри эдакой громадины, может настолько четко владеть обстановкой, стреляя почти без промаха сразу с двух рук из скорострельных пушек. Гул самолетов слился со звуком выстрелов. В небе все громче гудели моторы, и все чаще стреляли пушки шагающих танков. Но, пилоты не спешили. Они закрутили в воздухе свою смертельную карусель на достаточной высоте, вне зоны поражения зенитным огнем, прежде, чем начать пикирование на цели. Включив сирены, «Юнкерсы» спикировали по три за раз, одновременно атакуя каждого из великанов, чтобы они не имели возможности сосредотачивать огонь своих зениток на каком-то одном самолете.

Генерал артиллерии Эрвин Энгельбрехт, командовавший 163-й пехотной дивизией вермахта, получил нерадостные известия. Его дивизия использовалась немецким командованием для усиления финского наступления. Дивизию прикомандировали ради поддержки финнов в их продвижении по восточному берегу Ладожского озера на юг. Действуя вместе с союзниками, немецкая дивизия быстро прорвала оборонительные рубежи Красной Армии и успешно вышла к реке Свирь. Едва закрепившись на северном берегу реки, они, не сбавляя темпа, двинулись дальше на восток с целью быстрого занятия территории вдоль речного русла Свири до Онежского озера и для удара с южного направления по Петрозаводску.

Развитие наступления шло вполне неплохо до этого дня. Но, утром Энгельбрехт получил донесения, что финские войска 7-го армейского корпуса, 4-я дивизия, пытающаяся наступать в районе станции Виллагора, и 11-я дивизия, старающаяся развить успех возле поселка Красная Пряжа, оказались разгромлены. Причем, разгром оказался полнейшим. А в лесах в этом районе советские войска окружили и планомерно уничтожали 1-ю егерскую бригаду полковника Рубена Лагуса.

Русские сорвали главный удар финнов на Петрозаводск и постепенно добивали их в окрестностях города. И финский генерал-лейтенант Аксель Хейнрихс, командовавший армией «Карелия», ничего не мог с этим поделать. В качестве оправдания своего бессилия он приводил какие-то смешные доводы о проснувшихся каменных великанах. Вот только, по причине неудачи, постигшей войска под командованием Хейнрихса, вся группа финских и немецких войск, оказавшаяся южнее этой самой Красной Пряжи, попала под угрозу окружения. Ведь это позволяло командованию РККА в районе Петрозаводска перекинуть основные силы на южное и юго-западное направления. К тому же, отодвинув противника от Виллагоры и Красной Пряжи на запад, у русских появлялась возможность для удара в направлении на Олонец.

Поход на лодках поначалу проходил совершенно спокойно. Утренняя прохлада, равномерный плеск воды и весел навевали сон на пассажиров суденышек. Да и сам капитан экспедиции хотел спать. Но, Александр Фадеев боролся со сном вполне успешно. Он имел большой опыт вахт на серьезных военных кораблях в дальних походах. А тут, можно сказать, на курорт определили. Плыть летом в ясный день по достаточно спокойной воде на лодке, пусть и по неизученной реке, — это же просто удовольствие, особенно по сравнению с жестокими штормами, через которые Фадееву пришлось пройти за время службы на эсминце. Тем не менее, Александр не позволял себе расслабляться.

Внимательно вглядываясь не только по курсу, но и рассматривая берега в бинокль, он заметил, что время от времени там, действительно, появляются какие-то огромные звери. В основном те, шкуры которых ему уже демонстрировал профессор Игнатов. Но, были и какие-то другие. Слева по борту скалы начали понижаться. И вскоре открылся простор обширных полян, на одной из которых стояло и смотрело на проплывающие лодки целое семейство самых настоящих носорогов. Только шерстистых, размерами гораздо больше обычных. А на следующей лесной прогалине резвились очень крупные антилопы. Еще дальше возле устья ручья, впадающего в реку, стояли большой мамонт и мамонтенок.

Если бы у Фадеева имелся фотоаппарат, он бы, конечно, сфотографировал все это экзотическое зверье. Но, Игнатов капитана фотоаппаратом не снабдил. Хотя и предупредил, что подобные звери могут водиться в окрестностях. А все ученые, которые и должны были делать фотографии разных необычных животных, да еще и составлять научные описания к ним, спали. Правда, матросы, сидящие на веслах, тоже видели необычных зверей. Значит, подтвердят. А то, вдруг, дальше зверье какое-то другое, а такое крупное и необыкновенное только на этом участке речного берега водится? И получается, что наука все проспала. Все исследователи, отправившиеся в этот речной поход, оказались, пока что, знатными сонями, игнорирующими свои прямые обязанности.

Впрочем, капитан лодочного каравана по этому поводу особенно и не переживал, думая о своем, о том, что если такой большой носорог или мамонт полезет купаться в реку, да зайдет поглубже, пожелав, например, освежиться как следует, то это сразу станет опасным и трудно преодолимым препятствием для их лодок. Александр Фадеев в этот момент отчетливо понял, что вся эта экспедиция, отправленная Игнатовым, действительно, затея весьма опасная. Получалось, что профессор не зря предупреждал Александра об опасностях, совсем даже не зря. Ведь целый ходячий риф в виде мамонта, носорога или еще какого-нибудь похожего размерами зверюги мог появиться посередине реки в любой момент. И Александру приходилось еще более внимательно следить за обстановкой.

— Товарищ капитан, где это мы идем, что звери такие огромные с берега глазеют? — спросил его старший матрос Данила Степанов в паузе между гребками. Спросил тихо, чтобы не разбудить пожилого палеонтолога, сладко посапывающего в лодке.

— Где-то задолго до нашей эры, судя по всему, — ответил ему тоже тихо Фадеев.

— Это же надо, куда нас занесло! Даже не верится, — протянул матрос.

Едва Марина Варламова открыла глаза, как сразу увидела на берегу необычного зверя. У кромки речной воды на краю дубравы стоял и пил воду огромный слон с коротким толстым хоботом и с небольшими бивнями, растущими вниз. Марина сначала даже не поверила глазам, воскликнув:

— Ой! Это же самый настоящий дейнотерий!

Ее возглас разбудил и научного руководителя Виталия Покровского, который дремал на корме.

— Где? — выпалил он.

Выхватив из кармана свой смартфон, Виталий начал не только фотографировать, но и снимать животное на видео. А дейнотерий, посмотрев с минуту на странный водный караван, попятился задом, ломая кусты, а потом развернулся в сторону от реки и ушел в чащу дубравы, которой за несколько последних километров сменился смешанный лес южного берега. Виталий сразу же стал просматривать сделанные кадры. И Марина не удержалась от любопытства. Выглядывая из-за широкого торса молодого матроса, сидящего между ними на веслах посередине лодки, она все-таки заглянула в экран приборчика, снова поразившись удивительной технической вооруженности коллеги.

Впрочем, еще накануне, в последний вечер перед отправлением экспедиции, профессор Игнатов и кандидат наук Покровский провели инструктаж с учеными из сорок первого года. Им объяснили, что это место, мир, в котором они сейчас находятся, открыл сам Игнатов. Получилось открытие совершенно случайно, в результате эксперимента с древним артефактом, принадлежащим, как потом выяснилось, погибшей цивилизации Гипербореи.

Подобрав к артефакту подходящий энергетический спектр, Игнатов вызвал активацию Живого Камня, представляющего собой уникальный кремниевый организм, обладающий способностями трансформации не только пространства, но и времени. И вот этот Живой Камень в момент своей активации создал выход в этот неизведанный мир сразу из двух временных отрезков. Из 1941-го года и из года 2020-го. А почему и зачем это сделано Живым Камнем, пока не совсем ясно. Но, у профессора Игнатова имелась гипотеза, что Живой Камень является неким симбионтом, питающимся психической энергией людей.

Если следовать этому предположению, тогда получается, что мир этот является своеобразной приманкой, куда Живой Камень собирается привлечь как можно большее число достаточно высокоразвитых людей, ради прямого взаимодействия с ними. Для этого Камнем и пробит межвременной и межпространственный коридор. Люди будут преобразовывать мир, а Живой Камень станет питаться их энергией созидания. И, чем больше психической энергии от людей начнет поступать, тем больше и сам Живой Камень разовьется и сможет быть полезным людям. Такое взаимовыгодное сосуществование Живым Камнем предлагается, если Игнатову верить. Да и как не верить, если все только и говорят, что о каменных великанах, спасших их самих и еще тысячи людей из концентрационного лагеря?

Проснувшись и полюбопытничав, Марина откинулась обратно на свой пухлый рюкзак, размером с большую подушку, лежащий на носу лодки. Она все еще не отошла от сна. Потому какое-то время просто полулежала в лодке, хлопая глазами от яркого солнца и думая о том, что за предшествующие несколько месяцев ей пришлось испытать столько всего, что и за всю жизнь другим людям не выпадает. Одно только пленение финнами их научной экспедиции в Карелию, организованной минералогическим музеем, чего стоило!

Еще в июне, перед самой войной, они направлялись изучать строматолиты, минеральные образования карбонатного состава, результат жизнедеятельности древних микроорганизмов. Согласно гипотезе, эти микроорганизмы, жившие пару миллиардов лет назад, первыми применяли фотосинтез, насыщая земную атмосферу кислородом. Это были просто крупные бактерии, обитавшие в древнейших водоемах. Собственно, от музея поехали палеонтолог Лев Мурашевский и геолог Алексей Быков. Марину начальник экспедиции Мурашевский пригласил, как биолога с обязанностями лаборантки для изучения образцов под микроскопом. Заодно, похоже, рассчитывая, что она сделается его любовницей. А зоолога Георгия Иванченко, преподавателя из университета, Мурашевский взял с собой в качестве личного помощника, потому что тот приходился ему родственником, мужем сестры, а участникам экспедиции были обещаны неплохие суточные.

Вот только получить суточные не пришлось. Всю их экспедицию в Карелии неожиданно захватили наступающие финские войска. Несколько дней финны не знали, что с ними делать, поместив поначалу ученых в какой-то охраняемый барак. Но, потом последовала череда допросов и постоянных унижений. А весь июль арестантов перегоняли с места на место под конвоем. В середине августа Марину перевезли в только что организованный концентрационный лагерь вместе с другими советскими женщинами, арестованными в Карелии. Их плохо кормили и, при этом, регулярно вывозили на фортификационные работы, заставляя копать землю от зари до зари. Там Марине, не привыкшей к физическому труду, пришлось очень тяжело. И вот, в сентябре, состоялось неожиданное освобождение.

Теперь, находясь в лодке и вспоминая финский концлагерь, Марина думала о том, что ей еще очень повезло, что ее не избили до состояния инвалидности, не выкололи глаза, не сломали нос, не выбили зубы, а только несколько раз изнасиловали финские солдаты и лагерные полицаи. Впрочем, она старалась забыть весь этот кошмар пребывания в плену, очень надеясь, что подобные обстоятельства в ее жизни больше никогда не повторятся. К счастью, ее коллеги по экспедиции тоже выжили в концлагере. И, в конце концов, получилось так, что, выехав в экспедицию за строматолитами, они вчетвером попали на гораздо более интересное научное мероприятие. Ведь им предстояло исследовать целый огромный мир, да еще и вместе с коллегами из двадцать первого века. Что может быть интереснее для настоящего ученного, увлеченного своей работой?

Конечно, воспринять то, что они узнали от профессора Игнатова, было трудно. Хотя, не подлежал сомнению тот факт, что разница между наукой двадцать первого века и началом сороковых годов века двадцатого имелась разительная. А то, что наука ушла за это время очень далеко вперед, наглядно демонстрировала даже невероятно компактная техника, которой пользовались люди из будущего. Один лишь плоский фотоаппарат, помещающийся на ладони у Виталия Покровского и имеющий огромное количество дополнительных функций, помимо невероятно качественной цветной съемки, демонстрировал научно-технический прогресс в полной мере.

Когда ученые из сорок первого года впервые увидели подобное устройство у самого Игнатова, то сразу спросили, как оно работает. На что профессор ответил, что внутри размещен компактный процессор, представляющий собой кремниевую пластину с миллионами транзисторных переходов и имеющий невероятную вычислительную мощность, не идущую в сравнение ни с одним арифмометром или иным счетным устройством первой половины двадцатого века. И этот процессор, стоящий внутри компактных устройств, всего лишь, грубый прообраз Живого Камня. Игнатов высказал мнение, что Живой Камень является вершиной эволюционного развития процессоров, подобно тому, как человек является вершиной эволюции животного мира. И подобно тому, как человек преобразует мир вокруг себя, исходя из своих потребностей, Живой Камень занимается чем-то схожим, влияя на окружающую среду так, как ему надо. Причем, его влияние не ограничивается одним миром, а проникает сквозь пространство и время в какие-то параллельные реальности.

Марине, как биологу, верилось во все это, конечно, с трудом. Не укладывалась в ее голове вся эта кремниевая жизнь, о которой говорил профессор. Ведь определение организма обязательно включает в себя обмен веществ. А как дышит камень? Как он ест? И что выделяет в виде вторичных продуктов? Да и чем он питается, кроме той сомнительной «психической энергии созидания» про которую упоминал Игнатов, но существование которой, как поняла Марина, еще не было подтверждено даже наукой двадцать первого века. «Ну, допустим, этой непонятной психической энергией Камень питается и активизирует за счет нее свои внутренние процессы. А что взамен он выделяет в окружающую среду? Какие у него продукты жизнедеятельности? Каков его обмен веществ на этой самой кремниевой основе? Какова физиология?» — задавала она себе вопросы, как специалист-биолог. Марина прекрасно знала, что живой организм состоит из клеток. И, разумеется, у гранита никаких живых клеток быть не могло. Но, значит, имелось нечто иное, заменяющее клеточные связи. Может, действительно, те самые «процессоры» о которых говорил профессор Игнатов?

Ведь, с другой стороны, если принять во внимание существование великанов из Живого Камня, то признаки организмов казались очевидными. Раз великанов было несколько, значит, функция размножения у Живого Камня была. Явно имели место целенаправленное движение и безусловная разумность этих каменных исполинов. Вот только Марина не знала, управляет ли этими великанами сам Живой Камень, либо это все-таки делают люди, которые находятся где-то внутри? В любом случае, присутствовала не только очевидная связность каменной структуры и ее способность к изменениям, к размножению, к движению, но и разумность. И это ставило перед биологией такие вопросы, которые не имели решения на уровне знаний сороковых годов двадцатого века.

Но, как бы там ни обстояли дела с физиологией живых камней, а не подлежит сомнению тот факт, что вокруг них новый и совершенно неисследованный мир. Предположительно, прошлое земли, примерно, от начала до середины плейстоцена, если судить по животным, встречающимся на пути. И Марина, удобно расположившись на носу лодки, с удовольствием рассматривала обитателей речных берегов, которые выходили к воде.

Когда впереди справа по борту показался распадок между скал с небольшим песчаным пляжем и кустами, капитан дал команду матросам замедлить ход и причаливать к берегу. Время приближалось к полудню. И вполне можно было сделать первый привал. С начала похода за пять часов лодки прошли уже немаленькое расстояние от точки отправления.

Выполняя указания Фадеева, матросы гребли неторопливо, экономя силы, но само течение реки за это время унесло лодки уже на двадцать пять километров. Да еще и гребля, пусть и спокойная, без напряжения, добавляла процентов тридцать к скорости потока. Потому, как только они причалили к берегу, Александр Фадеев сделал пометку в своем экспедиционном журнале, что пройдено за первый отрезок маршрута около тридцати трех километров на юго-запад. По своей капитанской привычке Фадеев хотел написать пройденный путь в морских милях, но вспомнил, что Игнатов просил вести записи в километрах.

К моменту первой остановки ученые давно уже проснулись. Солнце, поднявшееся высоко по небосклону, начало припекать, что делало сон в открытой лодке некомфортным. Сначала проснулась женщина-биолог, спавшая на носу лодки. Следом за ней пробудился Виталий Покровский, который сразу начал фотографировать странное зверье, появляющееся на берегу время от времени. Затем проснулись двое ученых на третьей лодке, геолог Алексей Быков и зоолог Георгий Иванченко. А Лев Мурашевский проснулся самым последним. Фадеев знал, что именно этот пожилой человек числился руководителем ученых из сорок первого года. То есть, в нынешней экспедиционной иерархии он занимал место заместителя Виталия Покровского.

А сам Фадеев радовался тому, что никакого начальства лично у него, в сущности, нет. Он сам себе командир, капитан речного каравана, пусть даже этот караван и состоит из небольших лодчонок. Зато какая красота вокруг! Впервые после освобождения из плена, Александр ощутил, что жизнь продолжается. И может быть, она теперь даже стала интереснее, особенно на контрасте с недавним пребыванием в концлагере.

Погода радовала летним теплом. К полудню сделалось жарко, как на курорте. И матросы гребли, сняв тельняшки, по пояс голыми. Присутствие дамы в экспедиции их совсем не смущало. Впрочем, Александру и самому было жарко. Но, он не снимал свою новенькую черную морскую форму, которую ему выдали перед экспедицией. Особенно капитана порадовала фуражка с золотым якорем на кокарде.

Едва лодки ткнулись носами в песок, пассажиры оживились. Лев Мурашевский, надев большую белую панаму, выскочил на берег раньше, чем старший матрос Данила Степанов закончил швартовку, закрепив лодочный канат морским узлом к огрызкам ветвей большого дерева, давно, судя по виду, вынесенного рекой на берег. Выяснилось, что Мурашевский просто очень хотел опорожнить мочевой пузырь, едва терпел, потому и проявил подобную прыть, сразу побежав к кустам, разросшимся в распадке в глубине пляжа.

Последовав его примеру, туда же кинулись и остальные пассажиры. Вот только страшный рык, донесшийся через минуту с той стороны, заставил Фадеева выхватить из кобуры пистолет. Одновременно со своим командиром к оружию кинулись и матросы, похватав из лодок «светки», как в морской пехоте ласково прозвали самозарядные винтовки Токарева СВТ-40. Одна только Марина Варламова не участвовала во всей этой суете просто потому, что ждала, когда мужики справят нужду, чтобы потом сходить туда самой в спокойной обстановке, когда желающих посетить кустики уже не будет. Но, вместо этого, на берег выскочила из-за кустов огромная зверюга черного окраса, похожая на пантеру. Вот только клыки у этой твари имелись, вроде бы, подлиннее, да и сама она выглядела покрупнее.

От страшного зверя в разные стороны разбегались научные работники. Вправо убегал Покровский, влево метнулся прыжками зоолог, а геолог бежал прямо к лодкам. Лев Мурашевский, придерживая брюки, которые не успел застегнуть, тоже попытался пуститься наутек, но упал, запнувшись о камень и растянувшись на прибрежном песке кверху голыми ягодицами, на которые не успел натянуть штаны. И в этот момент пантера прыгнула на людей.

Разинув пасть, зверь уже летел в прыжке прямо на Виталия Покровского, который оказался ближе всего, когда несколько пуль одновременно попали. Фадеев стрелял из своего «ТТ», а его матросы били из винтовок метров с десяти. Пантере пули врезались в живот, в лапы и в грудь, но свой прыжок она завершила. Вот только Виталий проявил удивительную прыть, вовремя отпрыгнув с траектории приземления зверя. Пантера приземлилась на простреленную переднюю лапу и зарычала. Раненая зверюга развернулась, готовясь к новому прыжку на Покровского. И тут ее настигла очередная порция свинца, попавшая в голову и ставшая смертельной. Хотя пантера и была ранена в голову, получив смертельные ранения, она все же смогла прыгнуть еще раз, едва не достав научного руководителя экспедиции. Но, к счастью, не достала, забившись в агонии после очередного залпа морских пехотинцев, которым ее успокоили навсегда. Покровскому на этот раз просто повезло.

Геолог и зоолог из сорок первого года, отбежавшие к самому берегу, стояли бледные и взъерошенные, наблюдая за тем, как подыхает хищная тварь, которая едва их не сожрала. Лев Мурашевский по-прежнему лежал кверху пятой точкой. Покровский от страха намочил штаны, да так и стоял в шоковом состоянии, впав в ступор и пока еще не замечая этого факта. Моряки застыли с дымящимся оружием в руках, но на их лицах читалось напряжение. И только Марина Варламова вышла из лодки в соломенной шляпке, как ни в чем не бывало. Девушка подошла к умершему зверю и, внимательно его рассмотрев, проговорила:

— Это же самая обычная пантера, только крупная. А если кто-нибудь покрупнее на нас нападет из здешних хищников, то что тогда будем делать?

Радиолокатор, установленный на голове великана, вовремя засек приближающиеся самолеты противника, и каменные исполины рассредоточились на берегу Сямозера, готовясь к отражению воздушной атаки. В их сторону на этот раз летели сразу три эскадрильи, двадцать семь «Юнкерсов Ю-87». О типе машин уже с достаточно большого расстояния свидетельствовали их неубираемые шасси со специальными обтекателями, придающие издалека этим самолетам вид хищных птиц, готовящихся схватить добычу сильными лапами. Потому и прозвали красноармейцы эти немецкие пикировщики «лаптежниками». А сами немцы называли их «штуками», сокращая полное название, поскольку Sturzkampfflugzeug по-немецки — это пикирующий боевой самолет.

Боевые великаны вышли на открытое место недалеко от озерного берега, навели свои зенитки по азимутам целей и открыли заградительный огонь. Трассеры прочерчивали небо, разрывы создавали в вышине вспышки и дымные облачка. Но, на этот раз заградительный обстрел вражеских машин имел нулевую эффективность. Николай Сомов, командовавший группой великанов, сразу понял, что немецкие пилоты избрали новую тактику. Если раньше вражеские пикировщики неосторожно подлетали к каменным исполинам на небольшой высоте, то теперь они все летели значительно выше двух тысяч метров. Видимо, поняв примерную дальность стрельбы великанских зенитных пушек, пилоты люфтваффе на этот раз приближались осторожно. Они старались оставаться там, куда не добивали «зушки», до самого момента пикирования на цель. Хитрые немцы быстро учились, они явно сделали правильные выводы из прошлого столкновения своих самолетов с каменными великанами. И это совсем не радовало подполковника.

Когда «Юнкерсы» начали пикировать на великанов, то сразу же продемонстрировали новую тактику атаки. Если раньше пикировщики налетали на каменных исполинов по одному, то теперь они пикировали сразу втроем. И каждый летчик имел целью одного из великанов. Получалось, что каждого из великанов пыталась бомбить отдельная эскадрилья, заходя на пикирование с высоты, превышающей зону поражения зенитным огнем. Потому время нахождения «Юнкерсов» в зоне поражения зениток было в этот раз минимальным.

Сбить вражеский самолет в этом случае можно было либо в момент пикирования, либо тогда, когда пилот выводил машину из пике. Да и бомбы на этот раз «Юнкерсы» сбрасывали более тяжелые, весом в полтонны каждая. И подполковник Сомов прекрасно понимал, что если попадать бомбами в относительно небольшие цели, вроде обычных танков, летчикам пикировщиков довольно трудно, но, они, тем не менее, справляются с боевой задачей и попадают, то в великанов попадать — это, конечно, для немецких пилотов гораздо легче. А опытные летчики, попадающие в танки с пикирования, в великанов попадут тем более.

«Штуки» с высоты в несколько километров выполняли друг за другом заходы на цели, а великаны били в этот момент из всех стволов своих «зушек», когда начались первые попадания. Бомба в полтонны весом разорвалась возле правой ноги великана, управляемого майором Синельниковым. Взрыв раздробил опорную часть ниже колена, отчего великан с грохотом завалился на бок. Но, даже лежа, он все еще продолжал вести огонь по вражеским самолетам. Вот только огневая мощь его сразу уменьшилась, потому что во время падения великана стволы правой зенитки погнулись. И следующая бомба раздробила лежащему гранитному исполину левое бедро.

Великаны Сомова и Матвеева, оставшиеся на ногах, пытались отбиваться, расходясь в разные стороны. Но, противостоять «Юнкерсам» получалось, на этот раз, неважно. Пикировщиков оказалось слишком много, атака вражеских самолетов получилась массированной, да и действовали они гораздо осторожнее, чем раньше. Как ни старался Сомов, а сбить смог всего лишь два самолета, в то время, как вражеские бомбы взрывались довольно близко от него, обдавая гранитную броню осколками и раскачивая многотонное каменное тело взрывной волной. И тут на связь с подполковником вышел Михаил Синельников, сказав по мысленному коммуникационному каналу:

— Коля, мы в трудном положении. Мой великан уже не сумеет подняться. Его добивают. Да и вы с Матвеевым не сможете продержаться долго. Слишком много самолетов у врагов в этот раз. Надо срочно эвакуировать наших пулеметчиков, иначе ребята погибнут.

Сомов возразил:

— Но, как же это сделать, Миша? Вокруг нас повсюду враги. Финны ведут по нам огонь одновременно с немецким налетом, стреляют из всего, из чего могут. Какая эвакуация? Куда?

Синельников объяснил:

— Ты не понял, Коля. Я сделаю для пулеметчиков эвакуационные проходы отсюда в промежуточный мир. Я поговорил об этом только что с Живым Камнем. Он не против. На создание эвакуационных каналов энергии у великанов еще хватит, но после этого придется их уничтожить. Другого выхода нет. Иначе все наши пулеметчики погибнут.

В этот момент очередная тяжелая бомба, точно сброшенная немецким пилотом с пикирования, свалила с ног великана Григориуса, управляемого Димой Матвеевым. И на ногах остался один лишь великан Сомова. Оценив ситуацию, подполковник принял решение, сразу доведя его до майора Синельникова:

— Ладно, Миша. Ты прав. Выхода нет. Проводи эвакуацию. Только постарайся сделать так, чтобы и оружие наше врагам не досталось.

Майор тут же сообщил:

— Понял. Начинаю создавать эвакуационные люки.

Владимир Рокотов уже попадал под вражескую бомбежку неоднократно с начала войны. Но, на этот раз он наблюдал самый серьезный налет вражеской авиации на свою голову. Ревели самолетные сирены, гудели моторы в небе и остервенело стреляли из зенитных пушек сверхтяжелые шагающие танки, закованные в броню из гранита, пытаясь отбиваться от немецких стервятников. Одновременно финны били по каменным исполинам из полевых орудий со стороны поселка Эссойла.

А у пулеметного взвода Рокотова, засевшего в гранитных воротниках исполинов, почти закончились боеприпасы. Впрочем, все финские пехотинцы не то попрятались от великанов, не то закончились. Вокруг, насколько хватало глаз, младший лейтенант видел лишь трупы в серой форме. И целей для пулеметчиков поблизости просто не осталось. Наверное, это обстоятельство было и к лучшему. Во всяком случае, пялиться в пулеметные амбразуры острой необходимости не имелось, что давало возможность пригибаться поближе к каменному полу пулеметной ячейки, прячась от осколков, летящих со всех сторон после разрывов бомб.

Несмотря на плотный зенитный огонь, вражеские самолеты с черными крестами на крыльях упорно продолжали пикировать. Тяжелые немецкие бомбы падали все ближе. И вот уже взрывом разворотило каменную ногу одному из шагающих танков, отчего он повалился на бок, ломая низкие деревья фруктового сада, разбитого возле Эссойлы. Но, упав на правую сторону, танк продолжал стрелять левой рукой, задрав ее к небу вместе с двуствольной пушкой.

Когда еще одна бомба свалила с ног второй каменный танк-великан, Владимир Рокотов понял, что удача сопутствует вражеским летчикам. Только тот шагающий танк, где находился сам младший лейтенант, еще оставался на ногах, продолжая отстреливаться. Но и он стал жертвой очередной бомбы, лишившись правой руки. Каменные стенки пулеметных гнезд защитили от осколков, но взрывной волной младшего лейтенанта и его бойцов-пулеметчиков контузило. Рокотов сразу потерял слух. Он около минуты ничего не слышал, лишь в голове стучали кузнечные молоты, а из его носа пошла кровь.

В этот момент напротив Владимира прямо в камне замигала красным надпись: «Приготовиться к эвакуации. Забрать оружие. Открываю эвакуационный люк!» И эта же фраза зазвучала прямо в голове у младшего лейтенанта. Командир танка приказывал уходить внутрь машины. Не слыша самого себя после контузии, Рокотов закричал, дублируя голосом команду. Через несколько секунд прямо в граните появилось круглое отверстие, наполненное каким-то густым туманом, через который ничего не просматривалось. Но, туман не испугал красноармейцев. И все бойцы быстро полезли туда вместе с пулеметами. А последним, следом за ними, нырнул в люк и сам лейтенант.

К удивлению Рокотова, они оказались не в тесном пространстве внутри капсулы управления боевой машиной, а в просторном зале с большими цветными экранами, размерами каждый с классную доску, вделанными прямо в гранитные стены. И на этих экранах демонстрировался не вид на поле боя возле Сямозера, а совсем другие пейзажи. На одном виднелась батарея 152-мм орудий, похожих на гаубицы МЛ-20, образца 1937-го года, которые стреляли куда-то за горизонт. Другой экран показывал автоматчиков в форме РККА, но вооруженных немецкими автоматами, которые охраняли арку в скале. На третьем виднелась пустая дорога, проходящая где-то в карельских скалах.

Никаких рычагов управления и привычных танковых приборов Рокотов тоже не заметил. Мягкое электрическое освещение лилось с гранитного потолка, по которому рассыпались, словно звезды, маленькие точечные светильники, излучающие теплый желтоватый свет. А на каменных столах стояли какие-то приборы с буквенными клавиатурами, похожие на печатные машинки, но только плоские и с такими же плоскими небольшими экранчиками, показывающими какие-то разноцветные графики. И к этим приборам тянулись прямо из стен разноцветные провода.

В центре помещения находился большой черный параллелепипед, вросший нижней частью в гранитный пол и частично — в стену. На этом непонятном предмете метра полтора в длину, по краю четких граней, на фоне черного полированного камня серебрились непонятные знаки, похожие на иероглифы. Они, словно бы, были инкрустированы в камень. Но, то была не инкрустация, потому что знаки меняли форму, находясь на своих местах внутри, под самой поверхностью камня, а также изменяли интенсивность своего свечения серебряного оттенка. Необыкновенный предмет притягивал взгляд, завораживая своим необычным видом.

На тесный отсек управления боевой машиной все увиденное походило мало. К Рокотову постепенно возвращался слух после легкой контузии. И младший лейтенант уже слышал голоса своих товарищей. Вот только внутри каменного танка стояла тишина. Ни движения шагающего механизма, ни шума боя, происходящего снаружи, никак не чувствовалось. Да и размеры помещения управления казались слишком объемными, наверное, занимая всю грудь каменного великана изнутри. Да и танкистов в этой просторной рубке оказалось трое. Все они полулежали в креслах без движения, вытянув руки вдоль тел, словно окаменев. Двое были в военной форме, а один — в синем комбинезоне. Судя по петлицам, командовал боевой машиной майор Государственной Безопасности, а помогал ему армейский капитан. Оба уже немолодые. Третий член экипажа, значительно моложе командиров, одетый в комбинезон, был, наверное, техником.

Все бойцы-пулеметчики, эвакуировавшиеся вместе с Рокотовым, стоя спиной к проему эвакуационного люка, озирались по сторонам, не зная, что делать. Один из них, рядовой Пантелеймонов, получил не только контузию, но и осколок в голову, залетевший сквозь пулеметную амбразуру. Он смог эвакуироваться только с помощью товарищей и стоял, поддерживаемый ими с двух сторон. Внезапно люк за их спиной просто исчез, словно его и никогда не было в этом месте гранитной стены. Зато открылись еще два похожих люка, справа и слева. И оттуда начали выходить пулеметчики второго и третьего танков.

Вернее, они не выходили, а выползали, потому что все пострадали при падении их боевых машин. Поддерживая друг друга, раненые бойцы, тем не менее, волокли за собой и свои пулеметы. Едва все оказались внутри, как люки за ними, наполненные туманом, пропали, словно бы мгновенно заросли гранитом. В этот момент по креслу, в котором находился майор Госбезопасности, сверху вниз прошло ослепительное свечение. И командир встал из кресла.

С человеком такого высокого звания Рокотову еще никогда не приходилось сталкиваться так близко. А тут, понятное дело, боевая машина из гранита СШТ-1 очень секретная, потому такие высокопоставленные люди и командуют. И Рокотов оробел поначалу, не зная даже, как следует вести себя с майором ГБ. Впрочем, отрапортовал по уставу:

— Товарищ командир, младший лейтенант Рокотов прибыл. Эвакуация пулеметного взвода завершена успешно. Потерь личного состава убитыми нет.

— Вольно. Хорошо, что никого не убили, но, раненых, вижу, много у вас. Выводите их в коридор. Сейчас прибудут санитары с носилками.

Майор ГБ взял со стола какую-то небольшую штуковину с черным стеклом, которое сразу засветилось изнутри синим в руке майора. Потыкав в светящееся стекло пальцем, майор проговорил, приложив этот же непонятный предмет к своему уху, наподобие телефонной трубки:

— Срочно пришлите пять носилок с санитарами к центральному посту.

Одновременно со словами майора, в стене напротив возник дверной проем, ведущий в коридор с каменными стенами, тоже освещенный точечными светильниками. И младший лейтенант засуетился, помогая своим бойцам вытаскивать туда раненых бойцов и их пулеметы. Едва он вывел своих людей из того помещения, которое майор ГБ назвал центральным постом, как дверной проем исчез так же внезапно и беззвучно, как и возник. А с другого конца коридора послышался топот ног и почему-то немецкая речь. Вскоре выяснилось, что санитарами были пленные немцы, а руководила ими полная женщина, знающая их язык, но русская.

— Наталья Ивановна, медсестра, — представилась она. А затем сразу дала команду своим санитарам уносить раненых.

Выйдя из тоннеля следом за носилками, Владимир Рокотов окончательно понял, что эвакуировали их даже не внутрь танка, а сразу в какой-то центральный пост. Вот только, как такое возможно, младший лейтенант понятия не имел.

Майор люфтваффе Ульрих фон Гегенбах на этот раз торжествовал. Массированная атака и выход в пикирование с безопасной высоты, непростреливаемой скорострельными пушками русских великанов, как и грамотное распределение целей между эскадрильями, сыграли решающую роль. Да и выбор пятисоткилограммовых бомб оказался правильным решением. Хоть каждый из пикировщиков и взял всего по одной такой бомбе, но, в целом, бомбардировка, за счет количества самолетов, оказалась весьма эффективной. Пусть даже половина пилотов и промахивалась во время бомбометания. Но избранная тактика вела к победе.

Находясь на безопасной высоте в своем командирском самолете, фон Гегенбах уверенно руководил действиями пилотов. И он отлично видел, что против большого количества самолетов каменные чудовища бессильны. Они, конечно, сбивали некоторые самолеты, попадая в них или во время пикирования, или в момент набора высоты, но на этот раз немецкие пилоты действовали гораздо аккуратнее. Потому и потеряли в этом бою над берегом Сямозера всего три машины. А вот вражеским великанам досталось как следует. Тяжелые бомбы дробили их каменные конечности, вначале заставив упасть, а потом и добив их, обездвиженных и почти уже беспомощных.

Ульрих, не скрывая злорадства, с удовольствием наблюдал сверху, с безопасного расстояния, как под разрывами бомб каменные монстры внизу превращаются в самые обыкновенные куски гранита, которые больше не ходят и не стреляют, а просто лежат бесформенными каменными грудами на озерном берегу. Едва приземлившись на своем аэродроме, фон Гегенбах связался с командованием, отрапортовав о полной победе над тремя русскими каменными великанами. А потом тут же позвонил в расположение эсэсовцев, чтобы обрадовать Карла Шнитке и Вильгельма Шнайдера, что с чудовищами из гранита покончено.

— Ну, и что теперь будем делать? — спросил Николай Сомов у майора Михаила Синельникова, едва тот тоже выбрался из операторского кресла Живого Камня.

Синельников удивился вопросу:

— В каком смысле, Коля?

— В самом прямом, Миша. Какую нам дальше тактику боевых действий избрать, если у немцев полное господство в воздухе? Видел, как наших великанов они разделали? — конкретизировал подполковник.

— Так, не беда. Это же война. Боевую задачу мы выполнили. Ну, разрядились великаны быстрее, чем мы рассчитывали, вот и стали реакции замедленными под конец. Боевая нагрузка интенсивнее заряд камня расходовала. И все же, бойцов нашего пулеметного взвода мы эвакуировать сумели всех. А из Живого Камня новых великанов создадим. Ну, а ПВО усилим… — сказал майор.

Начальник полигона перебил Синельникова:

— Во-первых, Живой Камень жалко. Он же тоже живой, хоть и камень. Да и опасность, получается, для великанов все равно будет серьезной, если одновременно много самолетов на них налетит. Потому что каменные исполины оказались уязвимыми объектами для тяжелых бомб.

Михаил проговорил:

— Ну, знаешь ли, Коля, на войне, как на войне. Без потерь не обойтись. А Живой Камень, чтоб ты знал, обладает свойством собирать самого себя. Ты вот фильм «Терминатор-2» смотрел, где машина из жидкого металла Т-1000 притягивала к себе собственные составляющие даже после полного распада? Что-то подобное и наш Живой Камень умеет. Только механизм собирания частей несколько иной. Живой Камень способен проращивать себя, поглощая и активируя структуру обычных камней. Если энергии достаточно, то он способен присоединять к себе все новые скальные массивы. И потеря массы в три великана, которые выглядят для нас исполинами, для Живого Камня несущественна. Со временем, когда наш Камень прорастет к тем местам, где великаны погибли под бомбами, все их каменные части вновь будут включены в систему кремниевой жизни.

— Ты хочешь сказать, что Живой Камень растет, словно какое-нибудь растение? — удивленно спросил Сомов.

Синельников объяснил:

— Скорее, это напоминает врастание грибка плесени в пористую основу штукатурки. С той разницей, что прорастание идет очень быстро и изнутри, меняя саму каменную структуру на супермикроуровне и на уровне энергетики. Создаются бесчисленные электронные связи и транзисторные переходы. Короче говоря, если до включения в систему Живого Камня, до его прорастания в камень, скала была просто скалой, то после прорастания в нее Живого Камня, становится эта скала живой. Так что потери Живой Камень возместит. Не переживай, Коля. А что касается уязвимости гранитных объектов под бомбами, то тогда и все боевые корабли сюда же запиши, в уязвимые объекты. Вон, линкор «Марат» немцы тоже с таких же «лаптежников» прямо в Кронштадте разбомбили бомбами весом в тонну. Вернее, разбомбят 23-го сентября.

— Так еще почти неделя есть до того момента. Хорошо, что ты мне сейчас напомнил. Надо срочно передать в Ленинград через Васильева, чтобы линкор там не стоял у стенки, а маневрировал по акватории при налетах. Может, тогда и не попадут немецкие летчики так удачно, чтобы боезапас первой башни рванул. А если «Марат» целым останется, то и Ленинград оборонять чуть полегче будет, потому что двенадцать орудий главного калибра этого линкора наносят врагам неплохой урон, — сказал начальник полигона, вспомнив исторические, а теперь уже и актуальные подробности ведения боевых действий в сорок первом году.

Майор возразил:

— Первая бомбежка «Марата» уже состоялась. Шестнадцатого числа «лаптежники» массированно атаковали линкор, и, насколько помню, четыре бомбы в четверть тонны угодили в корабль. А еще и пушками его от Петергофа обстреляли немцы. Прилетело оттуда по линкору шестидюймовых снарядов с десяток, пока ответным огнем немецкую батарею моряки не подавили. На корме четвертую башню взрывами заклинило, да зенитные батареи побило вместе с расчетами. И не только на корме, а и на носу корабля зенитки немцы разбили. К 23-му числу, конечно, не успеют на флоте поправить повреждения зениток линкора.

Да и нету у них дополнительного ПВО, чтобы оборону Кронштадта усилить. Все имеющееся и без того на фронт кинули, да для прикрытия важнейших городских объектов используют. А еще на «Марате» горизонтальное бронирование слабоватое. Там верхняя бронепалуба всего 37 мм, а нижняя и того меньше. Не выдержат они попадание бомб весом в тонну. Так что, конечно, предупредить наших о готовящейся бомбежке надо, но поможет ли предупреждение? Это неизвестно. Ведь с этими немецкими пикировщиками в начале войны боролись с трудом. Конечно, потом, к концу сорок второго, когда начал появляться в воздухе паритет, стали наши летчики сбивать «Юнкерсы» пачками. А пока, в сентябре сорок первого, «лаптежники» в небе над фронтом делают все, что хотят, если поблизости советских истребителей нет. А их нет. Вот потому эти немецкие пикировщики даже великанов наших раздолбали. И, как видишь, несмотря на все наши «зушки».

— Значит, надо нам быстро научиться бороться с этими самолетами. Другого выхода нет. Нужно определиться, чем и как отбиваться от их налетов, — наметил Сомов путь решения проблемы.

— Вот только непросто противостоять пикировщикам, не имея своей авиации, — сказал Михаил. И добавил:

— Ты знаешь, Коля, я же летчиком сначала хотел стать. Прежде чем в свое военное училище пойти, которое окончил, пытался я поступить в летное. Не прошел. Но, не суть. Просто я с детства авиацией интересовался и ее историей, конечно, и этим самым «Юнкерсом Ю-87», которого у нас «лаптежником» дразнят из-за торчащих шасси. Так вот, не все так просто с этим самолетом. Наши спецы по авиации тридцатых годов, перед войной с Германией, не признавали перспективным бомбометание с крутого пике. Рассматривали больше штурмовые удары с относительно плавного пикирования. Потому у нас сделали бронированный штурмовик Ил-2, который атаковал врагов в лоб, за что немцы прозвали его бетонным самолетом. Но, несмотря на бронирование, потери этих наших штурмовиков были массовыми. Они не только достаточно легко сбивались немецкими истребителями, но и их сухопутные силы отбивали воздушные атаки неплохо. Ведь приближение Ил-2 к цели враги, как правило, замечали заранее, начиная бить по штурмовику из всего оружия, что у них имелось.

А сами немцы делали ставку в боевых действиях авиации против наземных войск как раз не на штурмовики, а на свои пикировщики. Они считали, что самолет, неожиданно пикирующий на цель, менее подвержен попаданиям из орудий ПВО, чем обычный бомбардировщик, который летит с постоянной скоростью по предсказуемой траектории. Ты вот попробуй быстро наведи по пикировщику ствол обычной зенитки. Если будешь один на один, а пикировщик внезапно атакует то, во-первых, не успеешь выкрутить приводы орудия, а во-вторых, далеко не у всех зениток есть техническая возможность поднимать ствол под 80-90 градусов.

Да и попадать по небольшим движущимся целям для обычного летчика-бомбера затруднительно. А пилот пикировщика имеет гораздо больше возможностей для точной атаки цели, несмотря на все сложности захода в пике и выхода из него. Просто вектор пикирования складывается с вектором падения бомбы. Потому и боевая эффективность этих машин высокая. Летчики на них прекрасно обучены, умеют заходить в пике даже под прямым углом. Самолет неприхотливый в эксплуатации, но достаточно прочный и надежный, выдерживающий серьезные перегрузки. В умелых руках, надо признать, — это грозное оружие. И таких самолетов у немцев много.

— И что же ты предлагаешь противопоставить сейчас этим пикирующим «Юнкерсам»? — спросил Сомов, выслушав майора.

— Во-первых, надо усилить великанов группой поддержки. Например, отдельными шагающими батареями ПВО с более мощными орудиями, чем ЗУ-23-2, — предложил Михаил.

— Это как? — не понял Сомов.

Синельников объяснил:

— Ну, исходя из нашего боевого опыта, что получается? Конечности великанов, их каменные руки и ноги — вот наиболее уязвимые места. А если их прятать под мощный панцирь? Представь, что идет на противника такая огромная каменная черепаха, внутри которой по периметру имеются огневые точки, а наверху установлены, например, сразу десять зениток, да еще и разных калибров, чтобы и на высоте самолеты сбивать, и на низах?

— Так, все равно могут разбомбить «Юнкерсы» эту твою черепаху, как и великанов. Не вижу большой разницы. Тяжелые бомбы все равно панцирь из гранита раскрошат, а попасть в черепаху такую сверху еще легче. Да и с большей высоты бомбы скидывать можно, потому что цель слишком крупная и малоподвижная получится, — сказал Николай.

— Разница в том, что «черепаха» будет во время налета прятать свои конечности под панцирь. Да еще и форму этому панцирю можно придать такую, чтобы бомбы рикошетировали. Например, если сделать усеченный конус с орудийной площадкой наверху или пирамиду, — развил свою мысль Михаил.

Едва получив радостное известие от майора из люфтваффе Ульриха фон Гегенбаха о победе немецких летчиков в бою с каменными великанами, штурмбанфюрер СС Карл Шнитке, возглавляющий исследовательский отдел изучения холмов Научно-педагогического общества наследия предков (Forschungs und Lehrgemeinschaft des Ahnenerbe), дал указания немедленно выезжать к поселку Эссойла. Конечно, уничтожение великанов из гранита тяжелыми бомбами сильно заинтересовало Карла Шнитке. Ведь на месте наверняка остались материальные свидетельства этой необычной древней технологии, позволяющей создавать великанов из обычного камня. И Шнитке собирался этой технологией овладеть.

Как один из посвященных в тайны Черного Ордена он знал, что древние применяли никакую не магию в привычном понимании, а необычные технологии, построенные на управлении психической энергией. Это уже потом, когда древние цивилизации лемурийцев и гиперборейцев погибли в войне на уничтожение, люди, считающие себя черными магами, пытались использовать психическую энергию примитивными способами, высвобождая ее через различные кровавые обряды. Просто потому, что по-другому управлять подобными энергиями они не умели. Знания о тончайших энергиях и о способах управления ими сгинули вместе с древнейшими цивилизациями.

И, разумеется, останки великанов манили Карла к себе. Ведь они могли пролить свет на эти древнейшие технологические секреты, давно утраченные человечеством. Карл Шнитке сразу позвонил в финский штаб и дал указания немедленно оцепить территорию на берегу Сямозера, где великаны пали в бою с пикировщиками. Взяв обоих своих помощников, Юргена Больца и Гельмута Руппеля, а также роту охраны, штурмбанфюрер выехал на место боя.

Когда они прибыли в окрестности поселка Эссойла, пошел дождь. Но, несмотря на грязь, эксперты из Аненербе все-таки прошли к грудам камней, лежащим на границе фруктового сада, разбитого с восточной стороны на берегу Сямозера, между лесом и населенным пунктом. Финские пехотинцы под дождем стояли в оцеплении, охраняя участок, а похоронные команды из военнопленных красноармейцев до сих пор таскали тела погибших, поднимая останки из грязи. Как утверждали очевидцы, атака великанов была настолько страшной, что финские военнослужащие разбегались во все стороны, бросая оружие. И только немецкие пикировщики сумели остановить этих каменных чудовищ.

Когда Карл Шнитке и его помощники пересекли сад и подошли ближе, то увидели, что добраться прямо к камням мешают огромные воронки от тяжелых бомб. Пришлось обходить их по широкой дуге. А сад в этом месте превратился в грязное месиво из поваленных деревьев и земляных куч, разбросанных взрывами вперемешку с большими и маленькими кусками гранита, отлетевшими от тел великанов под бомбами. Пачкаясь в грязи и лавируя между обширными и глубокими воронками, эсэсовцы все-таки подошли к россыпи больших каменных глыб, оставшихся от великанов.

Но, Карла постигло разочарование. Он не почувствовал на этом месте никакой энергетической аномалии. А камни, составлявшие тела великанов, оказались на вид самыми обыкновенными мертвыми камнями без каких-либо следов технических устройств. Даже те большие светящиеся красные звезды, которые видели многие свидетели на головах исполинов, найти не удавалось. Ничего даже не напоминало по виду части тел. Ни великанских голов, ни рук, ни ног, как таковых, не было. Взору специалистов из Аненербе на месте последнего боя великанов предстали лишь самые обыкновенные глыбы гранита, большие, средние и маленькие, на которые развалились тела каменных чудовищ и их конечности. Нашлось множество осколков от бомб, а вот все великанское оружие непонятным образом расплавилось в бесформенные куски металла. И на приход великанов в это место указывали лишь новая просека сквозь лес, проложенная исполинами, да великанские следы, каждый не меньше танка очертаниями. Тем не менее, Карл Шнитке и его подчиненные собрали немало камней и металлических фрагментов для проведения лабораторных исследований.

Профессор Игнатов не бросал слов на ветер. Он не хвастался зря. Госпиталь, который Аркадий Игоревич обещал военврачу Семенову построить для раненых, действительно, возводился в кратчайшие сроки. И сама Хозяйка Живого Камня участвовала в этом процессе, помогая профессору. Он об этом никому не говорил, но, это существо, живущее внутри артефакта и своего виртуального каменного мира, являлось Игнатову в образе его покойной жены Людмилы. В мире камня она оставалась живой и здоровой, да еще и молодой красоткой. Как будто не постарела, не заболела раком и не умерла мучительно. Конечно, профессор понимал, что присутствие Люды — лишь иллюзия. И Хозяйка просто обладает способностью создавать тот образ, который человек, общающийся с Живым Камнем, подсознательно хочет видеть. Что-то подобное Игнатов когда-то читал у Станислава Лема в «Солярисе». Только там подобным образом, создавая любимых, общался с обитателями исследовательской станции разумный планетарный океан.

Как бы там ни было, а подобное общение с Живым Камнем, как с собственной женой, позволяло Аркадию Игоревичу быстро находить общий язык с гиперборейским разумом, управляющим всеми каменными трансформациями. Хозяйка Камня в образе Люды оказалась в общении очень приятной. Она старалась вникнуть во все детали проектов Игнатова и помочь всем, чем можно. Причем, если могла помочь, то делала это сразу. А, если чего-то не могла пока сделать, то так честно и сообщала. Она объяснила, что с притоком людей на территорию промежуточного мира и с организацией их деятельности на этой территории, энергии у Живого Камня с каждым днем появляется все больше. И потому возможности для трансформации каменных структур расширяются. Вот только до выхода на полную мощность, каменным структурам еще очень далеко. Потому и возможности их пока ограничены.

Но, госпиталь построить Хозяйка смогла. Игнатов лишь согласовал с ней проект, как прямо в скале, буквально на глазах, появились новые помещения. Сначала место строительства посреди ясного утра заволокло туманом, похожим на тот, который постоянно висел в арках межвременных переходов. Туман этот провисел до обеда. Хозяйка просила, чтобы туда никто не заходил, потому Игнатов распорядился, чтобы военные выставили оцепление. Когда туман исчез, то прямо в скальном массиве оказались даже не пещеры, а самое настоящее трехэтажное здание, длинной метров тридцать по фасаду, встроенное в скалу. Внутри здание соответствовало проекту и имело многочисленные помещения, которые можно использовать как палаты для раненых, как операционные, процедурные и лаборатории.

Военврач второго ранга Виктор Семенов просто подпрыгивал от радости, осматривая новостройку, сразу начав обустройство госпиталя. Тем более, что к нему на помощь уже подоспели коллеги из двадцать первого века, врачи и медсестры, которых пригласил Игнатов. Ведь на Аркадия Игоревича, ставшего после смерти жены, фактически, одним из олигархов, работали огромные коллективы. Имелись в его распоряжении и собственные медицинские клиники с высококвалифицированным персоналом. И, кое-кто из них, люди одинокие, согласились переехать на новое секретное место работы в неисследованный промежуточный мир.

Изменения происходили постоянно, да еще и в лучшую сторону. И Поликарп Нечаев, привыкший к однообразной сельской жизни, с удивлением наблюдал, как меняется вокруг него новая территория, на которой сельчане очутились после эвакуации. Его радовал и тот факт, что ко всем этим изменениям причастен и он сам. Очень много помощи на новом месте поначалу им оказали военные, а теперь и гражданская администрация постоянно прилагала усилия для помощи переселенцам. Сам профессор Игнатов каждый день интересовался потребностями колхозников, организацией их работы и быта. И не просто интересовался, а организовал подвоз необходимого продовольствия. И, благодаря его заботам, проблему с полноценным питанием людей удалось решить окончательно. Хлеб теперь привозили на грузовиках из секретного тоннеля в скалах регулярно.

Но, рацион колхозников становился разнообразнее с каждым днем не столько из-за налаживания внешней помощи, сколько из-за того, что трудились они под руководством Нечаева очень много. Все, от мала до велика, кроме самых маленьких детей и самых дряхлых стариков, участвовали в строительстве хозяйства на новом месте. Энтузиазм и чувство коллективизма стимулировали всех людей из колхоза «Красный посев» к труду. Да и каждый из колхозников старался вкладывать свой труд в общее дело, понимая, что от доли его труда зависит их общее будущее на новом месте. Ведь все сельские жители прекрасно понимали, что за теплым летом обязательно последует зима. И никто, разумеется, не хотел встретить зимние холода в сырых пещерах возле реки. Тем более, что Нечаев пообещал построить для каждой семьи отдельный дом на новом месте в речной излучине, которое уже сельчане так и называли между собой: Новое Село.

Там кипела работа. Тридцать охотников, которых сам Игнатов снабдил новыми ружьями и достаточным запасом боеприпасов 12-го калибра, успешно отстреливали хищное зверье, вскоре сделав пребывание людей на новом месте относительно безопасным. Все-таки налеты хищников иногда еще приключались. Но, их с каждым днем становилось, все же, все меньше. Ведь охотбригада делала свою работу ежедневно. А сами охотники с каждым днем набирались все больше опыта охоты на местных зверей. Ведь звери эти отличались своими собственными особенностями в поведении. Например, выяснилось, что саблезубые тигры держатся, вроде бы, каждый сам по себе, но, ради нападения на серьезную добычу, могут и объединяться на время в стаи. Так случилось, когда сразу шесть таких саблезубых «кошек» напали на загон с дикими свиньями, которых сельчане отловили в лесу.

Вообще, использования даров местной природы уже поставили на поток. На лесной территории, откуда удалось прогнать хищников, следом за охотниками продвигались отряды заготовителей, собирателей и ловцов, состоящие из женщин и подростков. Первые заготавливали зверей, убитых охотниками. Если поначалу разделывали добытое зверье сразу на месте, то теперь, по мере развития, заготовители просто волокли туши, привязывая к ним веревки, к месту, названному пока условно Скотобойня. А там крепкие старухи наладили что-то вроде небольшого мясокомбината. Чтобы сохранить продукт, как можно дольше, излишки мяса они сразу коптили и солили. А остальное шло для приготовления пищи на фабрику-кухню, организованную там же старухами под предводительством Авдотьи Федоровны Ереминой. Впрочем, с приходом на новую территорию большого количества бывших военнопленных и гражданских специалистов, освобожденных из концентрационного лагеря, излишков в последние дни почти и не оставалось.

Собиратели тоже делали очень полезное дело, не менее важное, чем у бригады заготовителей. Они тоже продвигались за охотниками, собирая все, что годилось в пищу: ягоды, грибы, съедобные травы и коренья. Что позволяло разнообразить рацион. Бригада ловцов, состоящая из самых ловких молодых бабенок, девок и пареньков допризывного возраста, ловила по лесу живое зверье, которое можно было разводить в неволе. Этой бригаде хорошо удавалось ловить кроликов, поросят-кабанчиков и диких куриц.

С приходом подмоги в виде сотен гражданских специалистов, спасенных из концентрационного лагеря, сформировались и полноценные бригады лесорубов и мастеров по обработке древесины. Инструменты сначала использовали колхозные, что были на подводах в момент переселения, а потом к ним добавились трофейные немецкие и те, которые вывезли с лагерных складов имущества, конфискованного оккупантами по округе. Игнатов обещал вскоре подвести в излучину реки электричество и выделить колхозу самую настоящую пилораму. А пока, в ожидании технического прогресса, расчищали участок для Нового Села от леса, обрабатывая древесину вручную с помощью пил и топоров. Еще, конечно, занимались и выкорчевыванием пней. Можно, наверное, было расчистку участка и ускорить, устроив на нем пал, но Аркадий Игнатов и его заместитель Григорий Трифонов не разрешали поджигать лес, приговаривая, что осваивать живую природу нужно постепенно и достаточно бережно. Чему Нечаев удивлялся. Ну, какая там бережливость к природе, если колхозникам пока, как говорят: не до жиру, быть бы живу?

Фельдфебель Клаус Вандеркнехт, попавший в плен со своей группой фельджандармерии, быстро понял, что с новыми властями лучше сотрудничать. Он принял такое решение еще в тот момент, когда увидел, что его дело ведет высокопоставленный офицер сталинской службы безопасности, майор ГБ. Значит, меры за противодействие и неповиновение могут быть очень суровыми. Тем более, что этот майор сразу же назвал его карателем. И сталь в глазах этого следователя не обещала ничего хорошего.

А Клаус Вандеркнехт, на самом деле, не чувствовал за собой вины в преступлениях. Он просто выполнял чужие приказы. Да и как мог их не выполнить, раз шла война, и его страна воевала? И в том, что он оказался в гиблом месте в гиблое время, попав в засаду на дороге возле скал при сопровождении конвоя, личной его вины не имелось. Так уж ему приказали командиры. Он, конечно, понимал, что закрывал глаза на зверства, творимые эсэсовцами, и на жестокое обращение с гражданским населением оккупированных территорий. Но, сам он ни над кем не издевался, он был молод и очень хотел жить. Потому и пошел сразу на сотрудничество с майором, сделав свой сознательный выбор и рассказав про расположение, силы и средства айнзацкоманды СС, возглавляемой штурмбанфюрером Вильгельмом Шнайдером все, что знал.

После допроса Вандеркнехта еще некоторое время продержали в подземном помещении вместе с другими военнопленными немцами и финнами, но потом отправили наружу. Прямо в широком бетонном коридоре, примыкающем к их тюрьме, Клауса и нескольких его товарищей конвоиры в противогазах затолкали в фургон без окон и повезли куда-то по подземным лабиринтам. Когда они вышли из фургона, солнце, висящее высоко в безоблачном небе, порадовало их теплом и даже жарой. С одной стороны длинного и широкого каменистого пляжа возвышались скалы, а с другой — текла река. Клаус узнал местность. Их отвезли на берег той самой реки, мимо которой они проходили сразу после пленения. Вот только людей и техники с того момента вокруг заметно прибавилось.

Перед ними находилось какое-то сооружение из камня. То была массивная арка, примыкающая одной стороной к отвесной гранитной скале. Вокруг стояло оцепление из автоматчиков. А возле самой арки находились военный командир и пожилой бородатый гражданский специалист в синем комбинезоне. Последний стоял за каменным столиком, примыкающим к арке. Ударяя пальцами по клавишам, немного похожим на клавиатуру от печатной машинки, но только удивительно плоскую, да еще и оборудованную плоским экраном, он что-то настраивал.

Наконец, пленным дали команду проходить сквозь рамку. Клаус понятия не имел, что это такое, но не оробел, а спокойно прошел сквозь непонятный проем. В момент, когда он проходил сквозь арку, раздался приятный мелодичный аккорд, а над головой зажглась прямо внутри каменной перекладины яркая зеленая лампочка. После чего гражданский специалист любезно сообщил по-немецки, что Клаус переводится в трудовой отряд для военнопленных. Стоя в сторонке вместе с другими немцами, над кем загорелся зеленый свет, Вандеркнехт с удивлением наблюдал, что над некоторыми из пленных загоралась на рамке и красная лампочка, вместо зеленой, а вместо мелодичного аккорда звучал тревожный зуммер. Их оказалось немного, но таких сразу уводили под конвоем в закрытый фургон и увозили в неизвестном направлении. Больше их никто никогда не видел. А выстрелы, которые раздавались издалека, наводили на самые мрачные предположения.

После атаки хищника, зоолог Георгий Иванченко первым из мужчин ученой части экспедиции взял себя в руки. Он подошел к Марине Варламовой и вместе с ней склонился над убитой пантерой. Внимательно осмотрев труп животного и даже заглянув ему в пасть, он сообщил:

— Ну, во-первых, это не совсем обычная пантера. Да и само определение «черная пантера» неточное. Перед нами, без сомнения, крупный экземпляр семейства кошачьих темного окраса. Но, обратите внимание, эта кошка не совсем черной масти. Живот у нее белый, а на боках несколько черных полосок на сером фоне. Причем, фон шкуры темно-серый, какой часто встречается у домашних котов. Полностью черные только голова и часть груди. Так что эта пантера больше напоминает по окрасу домашнего кота, только очень большого. И зубы не такие, как у льва, тигра, ягуара, ирбиса или леопарда. Так вот, судя по зубам и по окраске, я смею утверждать, что перед нами какой-то неизвестный вид.

Другие ученые заинтересовались. К туше зверя подошел сначала геолог Алексей Быков, а потом поднялся, подтянул штаны, отряхнулся и присоединился палеонтолог Лев Мурашевский. Он сразу возразил зоологу, пытаясь вернуть себе авторитет после бега со спущенными штанами от хищника и последующего своего падения:

— Ничего подобного. Судя по форме зубов и черепа, перед нами палеоценовая пантера, вымерший родственник тигра. Вот только здесь не вымерший, получается.

Пока ученые спорили, а научный руководитель экспедиции Виталий Покровский искал в своем рюкзаке сухие штаны, чтобы переодеться после досадного инцидента с недержанием мочевого пузыря на фоне сильного испуга, Александр Фадеев дал команду матросам прочесать кусты вокруг стоянки до самого распадка в скалах. Капитану не хотелось, чтобы оттуда внезапно выскочила еще одна подобная зверюга. И сам он, взяв из лодки новенькую двустволку 12-го калибра с патронташем, которую выдали палеонтологу, пошел следом за командой. Как показало нападение пантеры, пистолетные пули не останавливали больших хищников. Вскоре выяснилось, что хищник, к счастью, спустился к воде один. Но, по скальному распадку из леса мог выйти кто угодно. Потому Фадееву пришлось выставить караул из двух матросов на время обеда.

Командующий 7-й армией РККА Кирилл Афанасьевич Мерецков происходил из крепкой крестьянской семьи. Родился он в Рязанской губернии в 1897-м году. Он окончил всего четыре класса земской школы, работал с двенадцати лет, вступил в партию большевиков еще до революции, командовал отрядом красноармейцев во время гражданской войны, был серьезно ранен, затем окончил военную академию РККА и сделал неплохую карьеру на военной службе. Побывал он и на войне в Испании, где был военным советником, но не отсиживался в тылу, а получил ранение на передовой. Перед самой войной с Германией, когда уже вовсю шла Вторая Мировая, Мерецков получил в августе 1940-го должность начальника Генерального штаба РККА. Но, продержался на этом высоком посту Кирилл Афанасьевич недолго.

Он неосторожно заявлял высшему руководству СССР, что войны с Германией избежать не удастся, а потому надо к ней серьезно готовиться заранее. Мерецков высказывался на совещаниях о том, что необходимо укрепить войсками западные границы страны и начинать переводить промышленность на военное положение. Но, это не понравилось товарищу Сталину, который почему-то до самого момента начала войны считал, что Гитлер не нападет на Советский Союз. А потому на Мерецкова пошли гонения, его назвали паникером и незадолго до войны, в январе, сняли с должности, назначив заместителем Наркома обороны. В июне Мерецкова даже арестовали, но в сентябре выпустили, отправив на фронт командовать седьмой отдельной армией, которая обороняла Петрозаводск.

Генерал Мерецков принял под свое командование группу войск, которая состояла из почти восемнадцати тысяч военнослужащих. Вот только техники у армии имелось совсем немного: три десятка легких танков, полсотни орудий и минометов небольших калибров, да сотня пулеметов. Командарму подчинялись 313-я дивизия под командованием генерал-майора Павловича, 272-я дивизия генерал-майора Князева, 37-я дивизия под командованием подполковника Державина, Первая отдельная стрелковая бригада генерал-майора Аввакумова и 3-я дивизия народного ополчения генерал-майора Судакова.

С запада подступы к Петрозаводску прикрывала 313-я дивизия. И именно оттуда пришли первые донесения, что финские войска отброшены, благодаря неожиданному подкреплению. Сначала доклады поступили с направления на Красную Пряжу, а потом пришли сообщения о разгроме финнов возле Виллагоры. Вот только сообщения эти имели некую общую странность. В обоих случаях в донесениях с переднего края фигурировали непонятные каменные великаны с красными звездами на головах, которые беспощадно громили врагов.

Но, не верить донесениям подчиненных Мерецков не мог, потому что присутствие великанов, наводящих ужас на неприятеля, подтверждало даже командование отдельного 15-го полка НКВД, державшего оборону возле станции Виллагора. Докладывали и о том, что эти краснозвездные великаны действуют не одни, что их поддерживает в бою и занимает рубежи пехота в форме РККА, но вооруженная трофейными автоматами и пулеметами. К тому же, есть у великанов и своя артиллерия. Все эти донесения звучали фантастически и плохо укладывались в голове у командарма.

Он приказал наладить связь, как можно быстрее, но прождал несколько часов, пока связисты залатают провода, перерезанные финскими егерями. Наконец-то к обеду ему доложили о восстановлении линии. И Кирилл Афанасьевич сразу попросил соединить его с передним краем возле поселка Красная Пряжа. Мерецков хотел услышать новости лично не из донесений, а от непосредственных очевидцев. Слышно было неважно, но, все же, слова разобрать удавалось.

— Слушаю! — проговорил незнакомый голос на другом конце линии.

— С вами говорит командарм Мерецков, — сказал Кирилл Афанасьевич.

— Майор Васильев Станислав Николаевич, командир Первого Гиперборейского полка, — представился незнакомец.

— Никогда про такой полк не слышал, — удивился Мерецков.

— Наш полк сформирован из бывших военнопленных, — сказал майор Васильев.

— Как там дела у вас на передке? Мне доложили, что удерживаете позиции. Так ли? — проговорил в трубку Мерецков, пытаясь понять, откуда могла подойти незнакомая воинская часть и не решаясь сразу спрашивать майора о великанах.

Майор доложил:

— У нас, товарищ командарм, все хорошо. Противника из поселка выбили. Сейчас гоним финнов дальше на запад. Поселок Красная Пряжа нами отбит. Наш полк вместе с остатками частей, оборонявших высоту 168,5, провел успешную атаку и закрепился вокруг поселка. Все высоты, господствующие над местностью в окрестностях Красной Пряжи, нами взяты. На них установлена полковая артиллерия. Враг выбит с перекрестка дорог. Финны отступили на юго-запад к населенному пункту Святозеро, а по западной дороге отошли к деревне Маньга. Продолжаем обстрел вражеских позиций из шестидюймовых гаубиц.

Связь неожиданно прервалась. Похоже, связисты починили линию некачественно. А, может быть, какой-нибудь финский егерь, выйдя к проводам, снова их перерезал. Но и услышанного от майора Васильева Мерецкову хватило, чтобы серьезно задуматься. Кирилл Афанасьевич, хоть и принял командование 7-й армией всего пару дней назад, но уже точно знал, что никаких шестидюймовых гаубиц на всем огромном участке фронта вокруг Петрозаводска просто нету, да и взяться им неоткуда. Имелись только пушки-сорокапятки, да всего несколько трехдюймовок.

Мерецков допускал, что местные власти где-то в тылу у оккупационных войск могли поднять мятеж и освободить военнопленных. Он, конечно, знал, что к сентябрю, в результате быстрого наступления противника, попали в окружение и сдались в плен многие части Красной Армии, в том числе и в Карелии. А кое-где успели заранее подготовить партизанские базы. И это могло сработать. Могли, наверное, партизаны отбить военнопленных.

Вот только откуда у бывших военнопленных тяжелые гаубицы? Этого командарм понять не мог. Да еще и сообщения про великанов не выходили у него из головы. «Эх, жаль, что не успел расспросить подробно этого майора! Теперь снова надо ждать, когда связисты починят линию», — сокрушался Мерецков. Будучи по натуре человеком обстоятельным и предусмотрительным, Кирилл Афанасьевич сначала всегда старался выяснить все обстоятельства, а уже потом принимал меры, обстоятельствам соответствующие. Тем более, что после ареста, оговора, клеветы и избиений Всеволодом Меркуловым с помощниками на допросах в Главном Управлении Государственной Безопасности НКВД, генерал знал, что не имеет права ошибаться и докладывать наверх непроверенные сведения. Впрочем, Мерецков быстро принял решение отправить в расположение того самого Гиперборейского полка своего представителя. Вызвав одного из своих штабных помощников, капитана Проскурина, тридцатилетнего брюнета, обладающего покладистым характером и энергичной натурой, Кирилл Афанасьевич сказал ему:

— Вот что, Валентин, возьми полуторку с водителем, погрузи туда в кузов пару толковых связистов с исправной радиостанцией, да отделение охраны и немедленно отправляйся в Красную Пряжу. Мне нужно, чтобы ты обеспечил надежную связь на этом направлении. А то финские диверсанты провода режут постоянно. Поедешь инспектировать войска, как мой представитель, как уполномоченный от командования армии. Задачу даю тебе проверить, что там за полк такой Гиперборейский сражается под командованием майора Васильева.

Артиллерия, вроде бы, по словам этого майора, у них имеется серьезная, шестидюймовая. Не знаю даже, откуда она взяться могла, и как они тяжелые орудия к Красной Пряже подтащили. Точно, что не со стороны Петрозаводска. А еще сегодня пришли непонятные донесения о каких-то великанах, которые вместе с этим полком, вроде бы, воюют. Просто чушь какая-то несусветная. Обязательно надо проверить на месте все подобные сообщения. Я с этим Васильевым только что говорил, пока связь снова не прервалась. Но, мало мне удалось выяснить. Так что ты все там внимательно осмотри, с людьми поговори, ну и доложишь мне положение. Только не открытым текстом докладывай. По рации шифровку передашь.

О таком госпитале военврач второго ранга Виктор Семенов мог только мечтать. Да и то, что удалось за какую-то половину дня выстроить трехэтажное здание, просто не укладывалось в голове. Впрочем, это лишний раз подтверждало, насколько же далеко вперед ушла наука за те почти восемь десятков лет, которые отделяли мир 1941-го года от мира года 2020-го. И методы, которые применял профессор Игнатов, казались хирургу просто фантастикой. Тем не менее, эти методы четко работали.

Конечно, Игнатов признался ему, что дело не столько в научных достижениях и технологиях двадцать первого века, сколько в возможностях того самого Живого Камня, о котором говорил профессор, что, якобы, Игнатов не только вошел с ним в контакт, но может и управлять им. При всем уважении к Аркадию Игоревичу, военный хирург пока не мог поверить во все это полностью. Хотя, наличие боевых каменных великанов уже ни у кого из тех, кто оказался на новой территории, сомнений не вызывало. И все равно, люди себя успокаивали, убеждая друг друга тем, что это просто новые боевые машины. Между собой все говорили, что на секретном полигоне созданы сверхтяжелые шагающие танки, которые и спасли людей из концлагеря.

Вот только теория Игнатова про Живой Камень получала все больше практических подтверждений. Здание госпиталя не строили в привычном смысле, оно образовалось прямо в скале. Место на половину дня скрыл плотный туман, а, когда он рассеялся, там, где совсем недавно возвышалась обыкновенная гранитная скальная стена на речном берегу, теперь имелись стройные ряды окон в три этажа на фасаде и широкие входные двери внизу. Войдя внутрь вместе с профессором, врач обнаружил, что и внутренний план помещений, который они еще вчера обсуждали с профессором, уже тоже полностью воплощен. Весь интерьер сверкал полированным гранитом, и только лестничные марши оставались шершавыми, наверное, чтобы пациенты не поскользнулись на лестницах. А перила вдоль лестниц тоже были сделаны из гранита, как и балясины. Не госпиталь, а настоящие царские хоромы!

Оставалось только подвести электричество, воду и свет. Игнатов обещал решить и эти вопросы в самое ближайшее время. И Семенов уже видел, что пленные под руководством местных специалистов начали разматывать кабельные катушки и тянуть трубы, которые только что привезли и разгрузили в терминале, выстроенном возле съезда из того туннеля, который здесь все называли секретным. Нужно, конечно, вставить в оконные проемы рамы и стекла, да и двери в пустых проемах предстоит сделать. Но, это все можно налаживать и в процессе работы госпиталя.

Канализация и вода — тоже вопрос решаемый. Во временном палаточном госпитале с этими проблемами быстро справились, потому что прямо рядом находилась река, куда и сливали фекалии ниже по течению, а выше по течению брали чистую воду. И, поскольку местный климат оказался теплым и мягким, без существенных суточных перепадов температуры, которая, в основном, держалась в районе двадцати семи градусов, то и остекление окон пока можно отложить. До холодов, похоже, времени у них еще предостаточно.

Гораздо важнее наличие просторных палат для раненых, что позволяет начинать их размещение немедленно. И не беда, что нет пока никакой мебели, лишь несколько брезентовых раскладушек для самых тяжелых. Все же лучше положить раненых поверх матрасов на ровном каменном полу, чем на неровных камнях возле реки. А еще Семенов сразу обратил внимание, что весь камень, из которого построен госпиталь, почему-то прогрет. Вопреки ожиданиям, внутри нового здания, встроенного в скалу, никакой каменной сырости не чувствовалось. Приложив руку к стене, хирург ощутил, что полированный гранит приятно теплый. И это тепло шло изнутри, откуда-то из глубины камня.

На привале готовились к обеду. Матросы собирали на берегу ветки, выброшенные водой на берег за долгие годы. Этого плавника вполне хватало, потому что никто и никогда еще не разводил костер на этом клочке земли, приютившимся возле реки между скал. Виталий Покровский собирался переодеваться. А перед этим ему, конечно, следовало бы искупаться, чтобы потом не пахнуть мочой.

Биолог Мрина Варламова отнеслась ко всему произошедшему с пониманием. В концентрационном лагере она насмотрелась еще и не такого. А здесь просто все перепугались хищника. Кто-то сильнее, кто-то меньше. Все же люди. Впрочем, капитан в новенькой черной форме с золотистыми пуговицами, похоже, не испугался вовсе. Во всяком случае, в неожиданной опасной ситуации он действовал четко, вовремя приказав открыть огонь. Да и все его матросы оказались дисциплинированными и бесстрашными. Именно они и застрелили пантеру необычной расцветки, похожую на домашнего кота-переростка. И теперь Лев Мурашевский и остальные ученые решали, снимать со зверя шкуру, или ограничиться замерами и фотографированием трупа.

Марине тоже хотелось забраться подальше в кустики по естественным надобностям. И она, улучив момент, когда моряки занялись костром, пошла в сторону распадка. Справив нужду за густыми кустами акации, ей захотелось подняться на скалу, чтобы взглянуть на окружающий пейзаж сверху. Но, как только она начала подниматься по распадку в ту сторону, ее окликнул один из матросов, стоящий с винтовкой наготове возле скалы:

— Товарищ ученая! Туда идти запрещено. Хищники могут напасть.

Услышав своего подчиненного, тут же откуда-то сбоку подошел и сам капитан с двустволкой в руках.

— Что вы там хотите найти, Марина? Еще одну пантеру? — спросил он.

Девушка прямо сказала о своих намерениях:

— Хочу взглянуть сверху, со скалы, на окружающий пейзаж. Раз мы в экспедиции, то надо и окрестности осматривать по возможности, а не только саму реку и ее берега. Я, например, лес должна изучать, как биолог.

— Но, это же опасно! Да и биолог — это все-таки не ботаник. Вы больше специализируетесь по микроорганизмам, насколько я понимаю, — попытался возразить капитан, продемонстрировав, что некоторая эрудиция, помимо знания своего морского дела, у него имеется.

Подумав, что моряк, пожалуй, совсем не глуп, Марина хмыкнула:

— Хм, если вы так боитесь за меня, то давайте поднимемся вместе. Будете меня охранять.

Распадок не был сильно крутым, и девушка в своих белых парусиновых туфлях без каблуков забиралась наверх довольно уверенно, но в паре самых крутых мест подъема капитан все же вынужден был подавать ей руку. Наконец они преодолели подъем и взошли на плоскую вершину скалы, нависающей над распадком. И усилия стоили того. Вид с этой точки открывался потрясающий. День был солнечным и ярким, а воздух — необычно прозрачным, что создавало эффект необъятного пространства, распростершегося вдоль реки и за ней до горизонтов. Сзади них на некотором отдалении, где почва уже не была такой каменистой, как вблизи скал, начинался смешанный лес, а перед ними раскинулся огромный и величественный простор.

Девушка и моряк всматривались в открывшиеся дали с трепетом. Так, наверное, смотрели на новые земли первооткрыватели эпохи Колумба и Магеллана. Огромные пространства манили и, в то же время, пугали, вызывая одновременно и восторг, и оторопь. Ведь все это предстояло изучать и наносить на карты, закрывая белые пятна на них. Мощь и величие природы неизведанного мира лежали перед двумя людьми во всей красе. И они ни на мгновение не пожалели, что потратили силы, забираясь на скалу высотой метров в двадцать, почувствовав себя самыми настоящими первопроходцами.

Александр Фадеев, который многие годы скитался по холодным водным пространствам северных морей, Балтики и Ладоги, никогда раньше не видел перед собой подобного пейзажа, столь насыщенного красками. Целое лесное море лежало перед ним, играя под ветром и солнечным светом различными оттенками от светло-зеленого до очень темной зелени. И этот зеленый массив резали на фрагменты речки и озера голубого цвета. Кое-где просматривались и коричневатые прогалины болот. Вот только столь роскошный лесной пейзаж никак не вязался с севером, скорее, он был характерен для каких-нибудь субтропиков. А в вышине, под солнцем, парил большой орел.

Но, Марина все же оторвала взгляд от этого чудесного простора и, повернувшись назад, разглядывала со скальной площадки лес позади. Она увидела перед собой удивительное смешение деревьев: дубы, вязы, клены, липы, березы, лиственницы и даже кедры. Под деревьями внутри леса, в густом подлеске, теряющемся в лесном сумраке, ей казалось какое-то движение. Наверняка, там сновали многочисленные животные, обитающие в лесу. А над деревьями летали птицы, и их было хорошо видно. Крупные, разноцветные и разноголосые, они беззаботно порхали поверху крон.

Задрав голову, Марина наблюдала за птахами, придерживая свою соломенную шляпку, а Александр, оторвавшись от созерцания пейзажа, наблюдал за девушкой. Она, хоть и не была юной, казалась ему все же достаточно миловидной на лицо, с изящной талией и стройной фигурой. Ее большие серые глаза светились не только женским очарованием, но и умом, в них читалась и скрытая печаль, печать тех страданий, которые выпали на ее долю. Ведь Фадеев знал, что она тоже прошла через пребывание в концлагере. И женщинам там доставалось от оккупантов не меньше, чем мужчинам. К счастью, все это уже осталось для них в прошлом. А впереди ждала только радость открытий. Так, во всяком случае, они надеялись.

Хищная птица налетела внезапно. Только что на небе они, вроде бы, не видели ничего угрожающего. И вдруг, со стороны солнца, откуда ни возьмись, на них спикировал огромный орел. А его широкие распростертые крылья закрыли собой светило, отбросив на скальную площадку зловещую тень. Фадеев вовремя увидел приближение летающего хищника и выстрелил из ружья. И огромный орел прямо с пикирования врезался в скалу совсем рядом с площадкой, с той стороны, где стояла Марина. Удар был настолько сильным, что птица размозжила себе о камни мощный клюв и голову. Но, перед этим она, будучи смертельно раненой, все же сбила когтями с головы у девушки соломенную шляпку, отчего Марина упала на колени, ее волосы растрепались, а глаза выражали испуг.

— Еще немного, и вас бы унес этот гигантский орел, — проговорил Фадеев, подавая девушке руку и помогая подняться.

— Ой, спасибо, что спасли. Вот и пригодилось ваше ружье, — пробормотала Марина, прижавшись к широкой груди капитана. И он ощутил, что она вся дрожит, все-таки испуг пережила нешуточный.

— Тут, оказывается, и с воздуха опасности имеются, орлы-пикировщики летают, — проговорил Александр, рассматривая только что подстреленную птичку с размахом крыльев, как у небольшого самолета, и радуясь, что вовремя среагировал, не промедлил, да еще и точно попал. Впрочем, неудивительно, потому что ружье зарядили патроном с картечью.

А на звук выстрела снизу по распадку уже лезли матросы с винтовками. А за ними бежали наверх и ученые. И уже через несколько минут все они, конечно, столпились возле трупа необычного пернатого, во все глаза рассматривая мертвого орла и споря о его происхождении. Голова и клюв сильно пострадали при ударе, но мощные лапы с загнутыми когтями приличной длины свидетельствовали о том, что птица привыкла захватывать крупную дичь.

— Экземпляр очень похож на орла Хааста, обитавшего в Новой Зеландии и истребленного не так давно, примерно в пятнадцатом веке. А все потому, что уносил детей местных жителей, — сказал зоолог Георгий Иванченко.

Сразу вмешался и палеонтолог Лев Мурашевский, он проговорил со знанием дела:

— Да, немецкий палеонтолог Юлиус фон Хааст, исследовавший Новую Зеландию в середине девятнадцатого века, впервые описал подобную птицу. Но, перед нами не она. Этот наш орел выглядит вдвое крупнее, чем орел Хааста. Размах крыльев у нашего летающего хищника навскидку метров семь. Вот и представьте, если тот детей воровал и уносил, то этот и женщинами не побрезгает. И нами сделано настоящее открытие, прошу заметить. Никто до нас не встречал именно от такого орла даже костей. А нам повезло живого, можно сказать, застать. Надо сделать точные измерения и сфотографировать, раз уж лодки слишком маленькие, чтобы чучело смастерить и с собой прихватить.

— Перьев только, разве что, можно надергать для коллекции, — предложил зоолог.

— Видите, какая опасная пташка? Надо теперь нам и за небом следить, — сказал капитан Фадеев, обращаясь к своим матросам.

После гибели каменных великанов в бою с немецкими пикировщиками, сбросившими довольно точно на исполинов полутонные бомбы, аспирант Дмитрий Матвеев вышел из каменного состояния и, встав со своего кресла, прислушался к разговору военных. Майор Синельников как раз в этот момент предлагал создавать из Живого Камня шагающие пирамиды с усиленной противовоздушной обороной. Это предложение напомнило Матвееву нечто подобное титанам Адептус Механикус в фантастическом мире Империума. Впрочем, самого Матвеева неповоротливые механические титаны всегда смешили своей абсолютной нецелесообразностью в реальных боевых условиях. А тут, оказывается, майор на полном серьезе предлагает начальнику полигона сделать нечто похожее. Дима не выдержал такого бреда и вмешался в обсуждение:

— Вы уж меня простите, что влезаю в ваш разговор. Я, конечно, человек гражданский, но могу посоветовать кое-что другое. Есть одна идея.

Майор Синельников, судя по выражению его лица, явно не обрадовался, что научный сотрудник гражданского профиля лезет в обсуждение военных вопросов. Подполковник же, наоборот, заинтересовался, сказав:

— Ну, говори, Дима, что за идея у тебя?

Дмитрий проговорил:

— Очень простая идея по дальнейшим действиям. Вот мы с вами сейчас получили урок, увидели, что великаны наши слишком большие и не слишком быстрые. Потому они заметные и уязвимые для пикировщиков. Гранит, конечно, когда оживает, то изначальная каменная прочность все-таки немного теряется. Живой Камень придает граниту пластичность, но, за счет прочности. И это обстоятельство нужно учитывать. А почему бы нам не делать новых каменных бойцов поменьше размерами? Тогда их заметность понизится, а мобильность, наоборот, возрастет. Например, сделать не пятнадцатиметровых, а пятиметровых каменных солдат?

Синельников сразу возразил:

— Может быть, это и интересное предложение с точки зрения маскировки. Вот только боевая мощь сразу снизится. Боюсь я, что пятиметровый великан ни по «зушке» в каждую руку взять не сможет, ни десант с пулеметами у себя на шее разместить в надежно защищенных каменных башенках. Да и обзор поля боя сократится с уменьшением роста. Ведь и ограничения грузоподъемности по отношению к массе тоже имеют место.

— А еще я предлагаю, вместо того, чтобы живыми десантниками-пулеметчиками в бою рисковать, ввести боевое управление каменными юнитами, как в компьютерной игре, — сказал Матвеев.

Синельников снова хотел было возразить, но Сомов опередил его.

— Поясни, — попросил Дмитрия подполковник.

— Ну, например, наделаем отряд каменных солдат с разными функциями, да пустим их за главной фигурой. Допустим, что пойдет вперед основной юнит-великан с функциями бронетехники, а за ним — небольшие юниты-пехотинцы, метра три ростом. И каждый из этих пехотинцев будет свою боевую функцию выполнять. Один, например, будет истребителем танков с соответствующим вооружением. Другой, скажем, огнеметчик, третий — пулеметчик. И так далее. Хоть целая армия, — объяснил Матвеев.

— И как в бою управлять таким разнообразием? Да еще и множество операторов тогда нам потребуется, — снова возразил Синельников.

— Так, можно же пустить каменных бойцов за основным юнитом на автопилоте. Живой Камень сам будет ими управлять. Он же сродни компьютеру. По умолчанию каменные юниты будут следовать за своим лидером группы и защищать его. А, когда нужно, то задаем точку на карте, к которой наши юниты должны выйти, и они начинают движение в ту сторону, стреляя по противнику. И тогда у каждого из нас будет возможность управлять целой группой бойцов. А приоритетные цели, врагов, которых надо уничтожить, или объекты для штурма и захвата можно для них подсвечивать на местности, — уточнил Матвеев.

— Чем, лазером, что ли, на местности подсвечивать? Но, для этого все равно живые люди понадобятся, чтобы достаточно близко к целям выйти и подсветить их, — выразил снова сомнение майор.

— Зачем же лазером на местности подсвечивать, если можно прямо на виртуальной карте, кликом мыши подсвечивать, то есть, в нашем случае, через нейроинтерфейс мы сможем мысленно выделять ту область, которую хотим атаковать своими каменными пехотинцами. И направим их туда, послав команду атаковать, — сказал Дмитрий.

— Но… — хотел что-то еще возразить майор. Вот только подполковник его перебил:

— Знаешь, Миша, парень интересные вещи предлагает, что-то вроде концепции сетецентрической войны, когда все средства боя объединены в единую информационную сеть, как я понимаю. Есть такая новая военная методика. НАТО ее активно разрабатывает, начиная с войны в Ираке. Только у НАТО нету солдат из Живого Камня. А у нас они есть. И боевые возможности у них очень широкие. Так что можно попытаться применить подобную схему управления на поле боя против финских и немецких оккупантов. Тем более, что мы почти ничем и не рискуем. Да еще и людей нам не придется в таком случае задействовать для прикрытия каменных великанов. Я согласен попробовать.

Выслушав начальника полигона, майор пошел на попятную:

— Ну, если ты так считаешь, Коля, то можно, конечно, создать что-то такое, ради эксперимента. Попытка, как говорится, не пытка. А сделать взвод небольших каменных солдат, метра по три ростом, Живой Камень нам позволит хоть прямо сейчас. На это энергия имеется.

Как только фигуры великанов скрылись в направлении Сямозера, убедившись, что возле станции Виллагора противник не подает признаков активности, лейтенант НКВД Дмитрий Поспелов приказал своим бойцам осторожно продвигаться вперед, обходя очаги пожарищ и занимая вражеские позиции. После применения огнеметов каменными исполинами, в воздухе по-прежнему висела гарь, пахло горелым мясом, а дым разъедал глаза. Пришлось надеть противогазы и идти в них.

Достигнув вражеских окопов, пограничники из 15-го полка НКВД поняли, что станцию занимать им никто не помешает. После побоища, устроенного великанами, живых на вражеских позициях просто не осталось. А все немногие спасшиеся финны, побросав оружие, сбежали в лес и, завидев советских бойцов, охотно поднимали руки, сразу сдаваясь в плен. После пережитого ужаса, советский плен казался им спасением. А оттуда, куда ушли великаны, еще какое-то время ветер доносил отдаленные звуки боя.

Проводная связь по-прежнему не работала, а исправной рации не имелось. Но, лейтенант Поспелов преодолел и эту проблему, отправив в штаб посыльных с подробным донесением. Конечно, в штабе полка НКВД сильно удивились, прочитав о каких-то там великанах, разгромивших вражеское расположение. И из штаба немедленно отправили на передовую усиленную проверку с конвойными, посчитав, что лейтенант Поспелов просто спятил, и его следует срочно арестовать.

Вот только, прибыв на место и осмотрев станцию Виллагора, полностью выгоревшую и занятую бойцами лейтенанта Поспелова, штабные удивились еще больше, обнаружив гигантские следы размером с танк вдоль железнодорожной насыпи, и не только возле нее, а и в самом поселке, да и в лесу тоже. И все в роте утверждали, что следы эти оставили самые настоящие великаны. Более того, все пленные финны тоже подтверждали, что на них напали именно каменные великаны высотой с водонапорную башню. Впрочем, в штабе сориентировались довольно быстро. И, поняв, что противник отогнан неизвестными силами, в виде непонятных великанов, на запад, дали приказ выдвигаться вперед, занимая рубежи, оставленные противником. Вскоре 15-й полк НКВД по великанским следам продвинулся до самого Сямозера, завязав бои в устье реки Сяпся. Следом за пограничниками, вдоль железнодорожной насыпи, наступал 1068-й полк 313-й стрелковой дивизии, а ее 1072-й полк продолжал сражаться в тылу с оставшимися финскими егерями, загнанными великанами в болота и окруженными там красноармейцами.

Выполняя поручение Мерецкова, капитан Валентин Проскурин постарался выехать немедленно. Как назло, все машины из штабного гаража куда-то разъехались. А оставшийся при штабе армии зеленый грузовичок марки «ГАЗ-ММ» оказался не на ходу. И водитель, полноватый старшина Иван Крупенко, самостоятельно копался в моторе. Впрочем, дело оказалось в какой-то мелочи. И шофер, закончив ремонт, сумел завести машину, покрутив рукояткой кривого стартера.

А вот с радиостанцией оказалось не так все просто. Лишних беспроводных средств связи не имелось. Пришлось показывать предписание, подписанное командармом, и уговаривать начальника узла связи выдать временно, под расписку, радиостанцию, числившуюся в ремонте, но уже отремонтированную и предназначавшуюся для НКВД. Впрочем, из этого ведомства ее забирать не спешили. Отблагодарив авансом связистов бутылкой водки, припрятанной на всякие подобные случаи, и договорившись, что товарищам из НКВД, в случае чего, они скажут, что рацию еще не починили, прибор для связи Проскурину добыть удалось.

С охранным отделением тоже возникли проблемы. Все бойцы охранной роты и без того уже отправились на передовую. И штаб охраняли только выздоравливающие из госпиталя. Пришлось взять с собой одного из них, рядового Прошкина, раненого навылет в мякоть левого плеча без серьезных последствий. Кроме Прошкина, вооруженного винтовкой, в кузов залез и один из связистов. У него из оружия имелся только наган. У самого капитана Проскурина был ППД с запасным диском, а у водителя на поясе висела кобура с пистолетом ТТ. Так они и выехали к линии фронта.

Главная опасность по дороге состояла в том, что между городом и передним краем рыскали разведывательно-диверсионные группы финских егерей. Могли в любой момент налететь и вражеские самолеты. Вдоль дороги, словно напоминания, стояли обгоревшие металлические остовы от техники, попавшей уже под бомбежку. Правда, все трупы на этом участке дорожного полотна уже похоронили. Вопреки опасениям, никто штабную машину не обстрелял. Но, еще задолго до передней линии, они уже отчетливо слышали канонаду. И, судя по звукам, действительно, там работали тяжелые орудия. На подъезде перед высотой 168,5 полуторку остановил патруль. То были красноармейцы в потертой форме и с трофейными немецкими карабинами.

Сначала все, кто ехал в машине, даже схватились за оружие, решив, что дорогу им перегородила вражеская диверсионная группа, переодетая в форму бойцов Красной Армии, но, на блокпосте оказались военнослужащие того самого Гиперборейского полка, о котором предупреждал командарм Мерецков. Потому Проскурин сразу же предъявил их командиру, сержанту, свои полномочия, потребовав провожатого до командного пункта майора Васильева. Никто не возражал, а один из бойцов сразу запрыгнул в кузов, чтобы показывать дорогу. Еще подъезжая, капитан Проскурин обратил внимание на трофейные военные грузовики «Опель Блиц», которые сновали в обе стороны, перевозя какие-то грузы в своих кузовах, закрытых тентами в направлении высоты 168,5 и от нее.

Фронт, действительно, отодвинулся на несколько километров западнее, за поселок Красная Пряжа. А сам поселок, отбитый у противника Гиперборейским полком, сделался неким перевалочным пунктом. Командный пункт майора Васильева, как выяснилось, находился на вершине горы Шангисельга, на высоте 105 метров, между озерами Чогозеро и Шангима. На горе располагалась и артиллеристская батарея, которая обстреливала деревню Маньга, расположенную в девяти километрах юго-западнее высоты. Шесть орудий, издалека напоминающие 152-мм гаубицы МЛ-20 образца 1937 года, вели огонь с горы в том направлении.

Майор Васильев оказался немолодым и уже поседевшим. Глаза его светились умом, но в них таилась и некоторая хитринка. Едва ему доложили, что прибыл штабной капитан от командарма, Васильев вышел навстречу гостю и поздоровался с Проскуриным за руку. Они представились друг другу, и майор сразу же повел капитана за собой по траншее от блиндажа к наблюдательному пункту. Там, глядя в стереотрубу, Васильев объяснил диспозицию. Возле деревни Маньга вел бой первый батальон Гиперборейского полка, а южнее, от развилки дорог перед Красной Пряжей, наступали в сторону Святозера роты из 313-й дивизии, которые до этого обороняли высоту 168,5. И их тоже поддерживала батарея шестидюймовых гаубиц.

Получалось, что майор Васильев насчет разгрома противника возле Красной Пряжи не соврал. Не соврал он командарму и про наличие гаубиц. Вот только откуда же они взялись у майора? Да и где сформирован этот Гиперборейский полк? Все это предстояло Валентину Проскурину проверить. Только он собрался задать вопросы, как Васильев предложил взглянуть в стереотрубу и капитану. Проскурин заглянул в окуляр и обомлел. Он увидел в стереотрубу нечто такое, что заставило его не поверить собственным глазам. Там, где шел бой возле деревни Маньга, возвышался огромный силуэт, похожий на человеческий, только огромных размеров. И, судя по дульным вспышкам, он стрелял по врагам с обеих рук. Значит, и донесения про великанов не врали?

— У вас, Станислав Николаевич, там какой-то великан на переднем крае, или мне просто показалось? — спросил Проскурин.

— Не показалось. Все верно. Это сверхтяжелые шагающие танки СШТ-1, приданные нашему полку. Сейчас один из них поддерживает наступление на деревню Маньга, а второй — на Святозеро.

Штабной капитан задал вопросы майору:

— Не понимаю, откуда у вас подобное вооружение? Что за шагающие танки такие? Никогда не слышал о подобных боевых машинах. А гаубичные батареи откуда вы сюда притащили? Да и бойцы у вас в полку, как я посмотрю, больше трофейным оружием оснащены, чем нашим, отечественным. И где же вы все это взяли? Этим, между прочим, и сам командарм Мерецков интересуется, потому и послал меня к вам.

— Так, на то наш полк и называется Гиперборейским, что он из Гипербореи. Там мы все необходимое и получили, — ответил Васильев.

Когда, немного отдохнув и перекусив, Матвеев, Сомов и Синельников снова вернулись в центральный пост, там уже заняли места в креслах управления Живым Камнем полковник Мальцев и майор Кудряшов. Их великаны уже достаточно подзарядились. Хотя они и предполагали использовать их посменно, но гибель трех каменных исполинов заставила задействовать двух оставшихся интенсивнее. Ведь противник все еще сопротивлялся, цепляясь за деревню Маньга и за позиции возле Святозера. Потому обоим реконструкторам приходилось атаковать финские позиции.

Глядя на этих двоих немолодых мужчин, застывших без всякого движения в каменных креслах, словно скульптуры на саркофагах, никто бы и не подумал, что в этот момент они ведут бой не только далеко от центра управления Живым Камнем, но и в другом времени. Сомов, Синельников и Матвеев тоже устроились в креслах, после чего окаменели точно таким же образом, как и Мальцев с Кудряшовым. Вот только эти трое занимались немного другим делом. При помощи Живого Камня они создавали силами своих мыслей новых бойцов.

Матвеев, как фанат фантастического мира Империума, вспоминал бойцов Адептус Астратес и их боевые возможности. Сомов вспоминал шагающие механизмы из фильма про звездные войны. А Синельников лепил нечто, похожее на роботов-терминаторов из гранита. И вскоре из обнаженного после оползня скального склона холма высоты 168,5 начали выходить отделения еще невиданных каменных чудовищ. На этот раз не таких огромных, как первые каменные великаны, но рост от трех до пяти метров тоже впечатлял тех красноармейцев, которые стояли в оцеплении с немецкими автоматами. Впрочем, за последнее время эти бойцы взвода охраны уже пообвыклись с тем, что мимо них время от времени проходят к фронту и обратно к скалам каменные исполины.

Игнатов оборудовал себе новый офис, вырастив его прямо внутри скалы с помощью Живого Камня по той же технологии, что и госпиталь. Офис пока был не очень большим, напоминая, скорее, двухэтажный частный дом, встроенный в скалу и имеющий площадь каждого этажа метров по сто. Но, полированный розовый гранит с черными и серыми вкраплениями придавал интерьеру роскошный вид. Причем, все линии получились идеальными без всякой обработки. Помещение словно родилось из Живого Камня в том виде, который заказывал Аркадий Игоревич, лишь нарисовав для себя эскиз, отчетливо представив себе готовое помещение во всех деталях, а потом просто перетранслировав этот четкий образ Живому Камню. Причем, одновременно с самим помещением, создана была и гранитная полированная мебель. Большой директорский стол, длинный стол для совещаний и каменные кресла, которые сделаны были настолько идеально, что, при их немалом весе, легко передвигались при необходимости и поворачивались во все стороны любым человеком, скользя по полированному полу и не оставляя на нем ни единой царапины.

Профессор впервые пришел в это новое помещение и, внимательно осмотрев все закутки, поднялся на второй этаж в свой начальственный кабинет. Ведь он теперь стал де-факто еще и главой гражданской администрации новых территорий, кем-то вроде самозваного губернатора целого мира. И теперь, профессор ждал, когда строители, пленные немцы под руководством специалистов из России двадцать первого века, которых Игнатов уже заманил в промежуточный мир обещаниями не только высоких зарплат, а предоставления в собственность просторных коттеджей из полированного гранита с обширными земельными участками, протянут необходимые кабели.

Подбирал Игнатов специалистов только одиноких, таких, кого не хватятся родственники в случае, если назад они больше не вернутся. А трудовой договор с фирмой Игнатова предполагал год обязательного нахождения на новой территории без права ее покидать. Даже в случае, если специалист, прибывший в промежуточный мир из России двадцать первого века, разорвет контракт раньше срока, он все равно будет обязан досидеть на новой территории положенный срок. Такая вот получалась добровольная тюрьма размером с целую неисследованную планету.

— Да, чем-то напоминает ссылку. Как, например, Ленин в Шушенском, — пробормотал профессор самому себе, еще раз перечитав типовой контракт на своем ноутбуке.

Игнатов развалился в новеньком кресле из гранита, которое оказалось на удивление удобным, и посмотрел вдаль за реку. Вид прямо с рабочего места через большое окно открывался очень красивый. Внизу текла река, а за ней, на противоположном берегу, в воду уходили невысокие, но отвесные скалы, и поверху них стоял величественный лес, освещенный солнцем. Засмотревшись на пейзаж, Аркадий Игоревич не сразу заметил, как из-за его спины, прямо из камня, вышла его покойная жена Люда. Она прошла мимо и устроилась напротив, в одном из кресел для совещаний. Игнатов, конечно, знал, что это всего лишь ее голограмма, которую проецирует для него Живой Камень. Тем не менее, профессор пока еще каждый раз вздрагивал, когда покойница появлялась вот так внезапно.

— Я понимаю, что ты не Люда, моя жена давно мертва, а ты лишь визуально копируешь ее образ, чтобы легче общаться со мной, — сказал Аркадий Игоревич.

Хозяйка Живого Камня, снова появившаяся перед ученым в образе его покойной супруги, сказала Игнатову:

— А ты знаешь, Аркаша, я и есть мертвая. И не скрываю этого факта. Мое физическое тело умерло многие тысячи лет назад. А жив лишь разум, записанный в структуру Живого Камня. Но, сам Живой Камень гораздо древнее меня. И он помнит многое. Информация сохранилась вместе с моим сознанием в том предмете, который вы называете древним артефактом. На самом деле — это всего лишь хранилище информации, аварийный носитель с функцией самозагрузки, загрузочная флешка, если так тебе понятнее, которая при активации самостоятельно подключается к ближайшему источнику тонкой энергии. Но, как ты понимаешь, от обычной флешки в вашем понимании, отстоят возможности этой штуки очень далеко. В момент активации, при наличии энергетического импульса определенного спектра, наш гиперборейский аварийный носитель информации способен пробивать пространство и время, лишь бы обеспечить подключение Живого Камня к подходящему источнику тонкой энергии. И вот эта наша аварийная флешка чудом уцелела в страшной войне, в войне миров. И вам, и мне чрезвычайно повезло, что в какой-то пещере этот артефакт сохранился, и вы его не только нашли, а и смогли активировать, подобрав энергетический импульс нужного спектра. А, активировавшись, носитель информации сразу устремился к запасному источнику энергии сквозь время и пространство. Собственно, аварийный носитель изготавливался именно ради этого, чтобы активировать Живой Камень, уцелевший в другом мире, после того, как на земле весь Живой Камень уничтожили лемурийцы. Жаль, что мы не успели тогда вовремя активировать эту «флешку».

— И как же называется эта ваша такая чудесная, самозагружающаяся сквозь пространство и время, «аварийная флешка» на гиперборейском языке? — спросил Игнатов.

Хозяйка ответила ему, улыбаясь:

— Ну, зови это устройство Хтиом, если хочешь. Вам это трудно понять, но дело в том, что мы не давали многим предметам имен, потому что транслировали друг другу мыслеформы. И адресат сразу понимал, что имеется ввиду. А звуковая речь у нас почти не применялась. Ведь мы полагались на мысленное общение. Знания мы тоже записывали в виде мыслеформ на специальных носителях, вроде Хтиома. И с Живым Камнем мы общались мысленно. Если бы ты, Аркаша, встретил гиперборейца, но, при этом, не смог бы настроиться на волну его мыслей, то подумал бы: ну что за неразговорчивый истукан! А мы просто общались совсем не так, как вы. Вы говорите друг другу слова, а мы посылали друг другу мысли. Но, интеллектуально развитые люди вполне способны с нами общаться. Мы же с тобой сейчас прекрасно общаемся именно таким способом. Хотя, ты дублируешь свои мысли словами по привычке. Но, я-то отвечаю тебе только мысленным потоком, и ты меня слышишь и понимаешь так, словно бы я говорила с тобой голосом. Я, кстати, могу и так. Для тех, кто не готов к восприятию моего потока сознания напрямую, я всегда могу включить сколько угодно динамиков прямо в камне.

— Да, Люда, я, конечно, всегда представлял себе Гиперборею древней и загадочной цивилизацией, но не настолько же… — пробормотал ученый.

Хозяйка перестала улыбаться и мысленно сказала совершенно серьезно:

— Это грустная история. Вся наша цивилизация погибла в результате войны. Гиперборейцы и лемурийцы, выходцы с разных планет далекого космоса, противостояли друг другу на планете Земля. Наша цивилизация зародилась в созвездии Ориона, а их — в созвездии Кассиопеи. Война между Лемурией и Гипербореей шла не только на вашей планете, а и одновременно во множестве других миров. Мы сражались на стороне светлых сил, добра и прогресса, а лемурийцы несли зло, жестокость и разрушение. Оружие в том противостоянии применялось настолько страшное, что никто не победил, но все участники конфликта друг друга уничтожили. И все, что создали наши цивилизации, тоже погибло в той войне.

— Так, где же материальные свидетельства тех великих битв? Где сгоревшая техника, разрушенные города, мосты и дорожные сети? Где высокотехнологичные изделия, не подверженные действию времени? — задал вопрос профессор.

Хозяйка ответила:

— Время стерло многое. Происходили битвы гиперборейцев и лемурийцев за семьсот тысяч лет до вашей эры. Вся наша металлическая техника за это время заржавела и превратилась в труху, а пластик распался. Да и было у нас всего этого совсем немного, потому что основывалась наша цивилизация на симбиозе с Живым Камнем. Дорог мы почти не строили, потому что перемещались через порталы в Живом Камне и на летательных аппаратах. Вот они и были у нас не из камня, а из металла и пластика. Но, они представляли собой легкие хрупкие конструкции, которые перелетали от одной площадки к другой. А путешествовали мы между мирами не на ракетах, а нам помогал Живой Камень. Таким же образом, как помог он и вам попасть, например, в сорок первый год, создав соответствующий выход.

И да, ты прав, Аркаша, от Гипербореи почти никаких материальных следов, известных вам, не сохранилось. Города наши засыпаны пеплом и погребены в глубинах земли, да на дне океана, а многие следы, еще остававшиеся от нашей цивилизации, стерли последовавшие оледенения. Когда ледники толщиной в несколько километров надвигались с севера, они уничтожали горные цепи, не то что остатки городов, закапывая обломки цивилизации в грунт на десятки метров. Но, следы от той войны на земле остались. Тектиты, капли расплавленной породы, свидетели тех страшных сражений.

— Что же стало с лемурийцами? — спросил ученый.

— От них, я думаю, ничего не осталось. Оружие той войны не оставляло от врагов даже костей. Обеими сторонами применялись, в том числе, боевые аннигиляторы, помощнее ваших атомных бомб, мгновенно уничтожающие большие куски пространства. И мы, фактически, победили. Но, как говорят у вас, то была пиррова победа. Наша цивилизация тоже понесла колоссальный и невосполнимый урон. Выжили лишь сотни гиперборейцев из сотен миллионов. И именно о них люди сложили легенды, как о богах Олимпа. Представь себе, что человек разумный в том виде, как он есть, произошел не в ходе эволюции из обезьяны, как у вас считает наука. Он произошел от нас, от тех немногих гиперборейцев, которые выжили после войны с лемурийцами и в противостоянии с местным населением, — поведала каменная Хозяйка в образе Люды.

— А что, помимо цивилизаций гиперборейцев и лемурийцев были еще и какие-то местные жители семьсот тысяч лет до нашей эры? — спросил Игнатов.

— Ну, да. Выжившие гиперборейцы постоянно воевали с теми самыми неандертальцами, которые вам известны. Неандертальцы уже существовали на планете, когда сюда пришли мы вместе со своим Живым Камнем. Существовали они и при нас, подобно тому, как существуют параллельно вашей цивилизации дикие племена в джунглях Амазонки и Африки. Неандертальцы были примитивным кровожадным народом, похожим своим образом жизни на обезьян, только неандертальцы все-таки поумнее. Но, ум их нацелен только на добывание пищи, причем, друг друга и людей они тоже едят с удовольствием. Из-за тяжелых условий, в которых пришлось выживать уцелевшим гиперборейцам, остатки знаний оказались утрачены уже через несколько веков. Живой Камень умер, а гиперборейцы постепенно впали в первобытное состояние охотников и собирателей даров природы, — поведала Хозяйка.

— Ах, вот оно что! Я только знаю, что неандертальцы и кроманьонцы не могли давать продуктивное потомство от скрещивания. Генетические исследования подтвердили, что неандертальцы либо не могли иметь общее потомство с кроманьонцами, либо, в самом удачном случае, их потомки от смешения не могли иметь детей. А значит, неандертальцы не являются предками кроманьонцев. Это, фактически, разные человечества. А кто был непосредственным предком кроманьонцев, оставалось загадкой. Теперь понятно. Значит, гиперборейцы. Но, откуда ты знаешь об этом, если сама погибла в ходе войны с лемурийцами? — удивился профессор.

— Я не погибла, а продолжала жить еще несколько сотен лет. Ведь те гиперборейцы, которые были подключены к системе Живого Камня, продолжали отличаться жизнестойкостью и долголетием, даже когда сам Камень погиб, убитый специальными боевыми лемурийскими вирусами. Я пережила много горя, видела закат остатков нашей цивилизации и была последней хранительницей секретных знаний об этом самом аварийном накопителе. Уже через века после войны, когда ледник надвинулся и начал поглощать остатки городов, на исходе своей собственной жизни, я все же сумела через все опасности добраться до того места, где был спрятан от посторонних этот уцелевший Хтиом. В нем тогда еще не совсем разрядился аварийный источник питания. И мне удалось, умирая, записать свое сознание внутрь него. Но, на большее энергии тогда не хватило. Активировать устройство я не смогла. Вскоре внутри заряд иссяк окончательно, и я заснула на тысячи лет. Имелась слабая надежда, что когда-нибудь кто-то из потомков найдет Хтиом и активирует. Так и произошло. Активировавшись, Хтиом нашел в уцелевшем параллельном мире Живой Камень, прорубил проход к нему из того места, где произошла активация, и включил его. И теперь мы вместе выстроим Гиперборею заново.

— Но, почему тогда получился и выход в сорок первый год? — поинтересовался профессор.

— Это, похоже, какой-то побочный эффект. Я предполагаю, что в момент активации Живой Камень считал чьи-то мысли об этом времени и решил, что временной коридор туда будет полезен, — сказала Хозяйка.

— Значит, ты и Живой Камень, все-таки, не идентичны? — задал Игнатов очередной вопрос.

Хозяйка даже возмутилась:

— Нет, конечно, Аркаша. Я отдельное существо, женщина, хранительница, ученая, если по-вашему. Можешь считать, что твоя коллега, специализирующаяся на изучении Живого Камня и на взаимодействии с ним. А сам Живой Камень — это разумная форма жизни гораздо более древняя, чем человеческие существа.

Игнатов попробовал возразить:

— Ну, как же! Вот у нас есть предание, что Господь создал человека по образу и подобию своему. Религия отрицает наличие разумных существ до появления человека. А наука пока о происхождении разума знает слишком мало.

Хозяйка возразила:

— Ну, не совсем так. Изучая ваш интернет, я наткнулась на Библию. Там сказано: «Адам был сотворен на шестой день из глины в Эдемском саду». Так что за глина такая? Из Живого Камня был сделан этот Адам. Вот что. А те, которые у вас упоминаются как Господь, архангелы и ангелы — это сверхсущества, родившиеся вместе с самой Вселенной. И функция их состояла в том, чтобы упорядочить материю и создать жизнь. Потому что в момент рождения Вселенной родилась не только материя, но и дух. И ваш философский спор, что же первично, на который я тоже наткнулась в интернете, не имеет смысла. Материя и дух существовали с самого начала. Вопрос лишь в формах их существования. Кстати, Господь сотворил мир за семь дней не земных, а дней в исчислении Вселенной, там один день миллиарды лет тянется. А Живой Камень и был тем самым Адамом, первым антропоморфом, созданным из глины. А та самая первородная «глина» и образовала Живой Камень во времена зарождения мира.

— Даже не знаю, что и сказать, настолько все это удивительно, — пробормотал ученый. И тут же спросил:

— Вот ты, Люда, говоришь, что твой этот артефакт-флешка, который Хтиом, сам подключается к подходящему источнику энергии. Тогда получается, что источник энергии прямо здесь? А, если так, то почему не задействовать его на полную мощность, чтобы сразу построить всем переселенцам по коттеджу из гранита? Да и гранитные набережные вдоль речки не помешают. Ну, мосты из гранита тоже можно построить. А еще и гранитные дороги.

Хозяйка в образе Люды улыбнулась:

— Ну, ты и размечтался, Аркаша! Источник энергии для Живого Камня, спрятанный в этом мире, запускается постепенно. Это как ваши атомные реакторы. Слишком быстро нельзя их нагружать, иначе произойдет неконтролируемая реакция. Но, постепенно мощность нарастает. Людей приходит к Живому Камню все больше, и их психическая энергия увеличивает мощность источника. Вот это помещение построили, да и госпиталь тоже. Построим и все остальное, что необходимо, но не прямо сейчас. Не забывай, что там снаружи идет война, и мы снова воюем. А эти враги, которые снаружи, между прочим, используют против нас приемы лемурийцев. Это лемурийцы убивали множество живых существ, чтобы направлять энергию смерти. Потому наши бойцы должны идти вперед, наступая на этих опасных врагов. И тогда, спасая людей и занимая территории, мы сможем включать в систему Гипербореи все больше Живого Камня.

— Ничего себе! Да у нашего Живого Камня есть, оказывается, собственные боевые программы и свои образцы вооружения! — воскликнул майор Синельников, когда три отделения каменных бойцов, только что созданные тремя операторами, самим Синельниковым, Сомовым и Матвеевым, вышли из скал.

Несмотря на то, что новых бойцов каждый из троих создавал индивидуально, представляя нечто свое, получились все каменные солдаты примерно одинаковыми, только ростом разнились от трех метров до пяти. Похоже, что Живой Камень во время изготовления этих боевых юнитов использовал одни и те же лекала. И все каменные солдаты вышли больше похожими на жутких каменных троллей из каких-нибудь норвежских сказок и легенд, чем на космодесантников Империума, на роботов-терминаторов или на боевые машины далеких галактик.

Конечно, внешний вид новых гранитных бойцов ужасал. Впрочем, перекошенные свирепые каменные рожи огромных солдат из гранита, их беспощадные глаза, горящие призрачным зеленым свечением, а также страшные каменные зубы, торчащие из темных провалов широких ртов, должны наводить ужас на неприятеля. Но, Синельникова очень порадовало другое. У этих новых каменных бойцов имелось собственное оружие, стреляющее без пороха и совсем не требующее никаких отдельных расходуемых боеприпасов.

Боезапас уже находился внутри самого бойца и пополнялся вместе с его подзарядкой. На вооружении состояли, кажущиеся фантастическими, но самые настоящие импульсные энергетические пушки-анбиляторы, встроенные прямо в руки гранитным солдатам. А стреляли они небольшими каменными снарядами с такой начинкой, которая создавала в момент взрыва, при попадании в цель, нечто, похожее на антивещество. Разрушительная мощь этого оружия получалась огромной. Каждый такой каменный заряд производил взрыв, эквивалентный нескольким тоннам тротила. Вот только встроенные в руки гранитных солдат импульсные пушки могли метнуть подобный снаряд не дальше полукилометра. Впрочем, этого было вполне достаточно для пехотного боя.

— Что же мы тогда и к большим великанам сразу не сделали подобного оружия? — спросил Сомов.

Синельников объяснил:

— Так, никто же не знал, что существуют такие удивительные возможности. Я только сейчас понял, что есть у Живого Камня и свои собственные боевые программы, и свои оружейные технологии. Постепенно мне предоставили допуск к оружию, а не сразу. И оказывается, Живой Камень умеет вести боевые действия на очень высоком уровне. Он раньше, многие тысячи лет назад, участвовал в войнах в разных мирах, создавая каменных боевых роботов и оружие для них.

— Получается, что Живой Камень — это инопланетянин какой-то, что ли? — удивился Сомов.

— Ну, да. Он инопланетного происхождения, не с нашей планеты. Кремниевая жизнь во Вселенной гораздо древнее биологической. И оружие есть у него свое собственное, уникальное и сверхмощное. Фантастическое для нашего технического уровня. И, в то же время, достаточно простое. Анбилятор называется, — поведал Синельников.

— Может, аннигилятор? — уточнил Сомов.

— Что-то вроде аннигилятора, но не совсем. Анбиляторы — это импульсные пушки, стреляющие каменными ядрами с антивеществом внутри. Импульс, вроде электромагнитного, выкидывает эти снаряды к цели. Думаю, есть и еще что-нибудь гораздо более мощное в запасе у Живого Камня. Но, пока я точно не знаю, потому что мне сейчас предоставлен доступ только к этой боевой программе, — сказал Синельников.

— Получается, как в компьютерной игре, чем больше прокачиваемся мы сами и прокачиваем Живой Камень, тем и возможностей у нас больше становится, — вставил Матвеев.

— Да, чем больше энергии Живой Камень получает, чем больше его компонентов активируется, тем больше сохраненных данных удается открыть и использовать. Кремниевый организм, словно бы, потихоньку просыпается, а данные, накопленные за тысячелетия, постепенно разархивируются, — подтвердил Синельников.

— Так ты, все-таки, сам напрямую с этим разумным Камнем общаться научился? А как же Хозяйка? — спросил Сомов.

— Не знаю, Коля, как такое получилось, но сам Живой Камень без всяких посредников вышел со мной на контакт, минуя эту самую Хозяйку, — поведал Синельников.

— И чем только ты ему приглянулся, Миша? — удивился Сомов. И добавил:

— Вот общаешься через голову Хозяйки Камня, а она возьмет и обидится на тебя.

Синельников возразил:

— Нет, не обидится. Мы же не вредим Живому Камню, а сотрудничаем с ним. И все, что делается, так это только с его одобрения. А Хозяйка Живого Камня — она просто женщина, давно умершая хранительница, жительница Гипербореи, которая записала свое сознание в артефакт, став виртуальным существом, живущим внутри каменной структуры. Но, она и сам Живой Камень — это разные сущности. Если сравнивать масштаб, это как дом и хозяйка этого дома. Она может переставлять мебель, подключать коммуникации и нужные приборы, следить за чистотой в доме и за его безопасностью, а также приводить гостей, каких посчитает полезными, но и сам этот дом живой и умный. Он может и самостоятельно заговорить с кем-нибудь из гостей, если сочтет нужным и полезным.

Майор Васильев и не думал ничего скрывать. Он сразу огорошил капитана Проскурина упоминанием Гипербореи и предложил ему осмотреть другие позиции полка, а не только штабной блиндаж и наблюдательный пункт. «Какая еще Гиперборея? Этот майор, наверное, все-таки полоумный выдумщик. Бывает, конечно, что после издевательств в плену даже самые стойкие бойцы потом с ума сходят, а ведь полк состоит из военнопленных. И, скорее всего, сам Васильев тоже в плену побывал. Причем, другой полковой командир, начальник штаба полка по фамилии Романенко, находящийся в этот момент вместе с ними, ничему не удивлялся. Видимо, майор Романенко тоже из военнопленных, вот и сговорились они вдвоем с Васильевым подшучивать над инспектором, присланным командармом из Петрозаводска. Нет, таким людям, которые уже один раз сдались врагам, нельзя доверять безоговорочно, а командование целым полком, тем более, нельзя поручать», — подумал Проскурин в первый момент, внушив самому себе обиду на пустом месте. Тем не менее, он спросил, как ни в чем не бывало, сделав вид, что не понял розыгрыша:

— И где же находится место с таким названием «Гиперборея»?

Майор Васильев взглянул на заезжего капитана как-то странно и предложил:

— А давайте, Валентин, лучше съездим туда прямо сейчас. Сами все и увидите.

— Это далеко? — поинтересовался Проскурин.

Васильев сообщил:

— Совсем близко, въезд через тоннель находится возле высоты 168,5.

«Хм, что там может быть за тоннель такой? Ведь даже на самых секретных картах в штабе армии ничего подобного не обозначено. Нет внутри высоты 168,5 никаких тоннелей. Не иначе, точно спятил майор. Шутник, мать его. Ну, ничего, все шуточки ему потом боком выйдут», — подумал Проскурин. Но, виду не показал, а вслух сказал другое:

— Хорошо. Раз близко, то поедем. Только схожу к своей полуторке и шифровку в штаб армии отправлю.

Майор Васильев остался на НП, а капитан пошел к грузовичку, на котором приехал. Осенняя погода в этот день немного порадовала солнышком, и бойцы в машине, пригревшись, отдыхали. Водитель Иван Крупенко дремал на своем месте, а в кузове разлеглись рядовой Матвей Прошкин и связист Зиновий Розенфельд в звании младшего сержанта.

— Чем вы тут занимаетесь? Заснули, что ли? — окрикнул подчиненных Проскурин.

— Никак нет, товарищ капитан, рацию охраняем, — доложил рядовой, сразу вскочив и схватив свою трехлинейку.

От окрика проснулся и связист. Капитан приказал ему:

— Ты вот что, Зяма, включи радиостанцию и передай ключом в штаб шифровку. Я сейчас напишу нужный набор цифр, а ты пока свой аппарат подготовь.

— Есть! — воскликнул радист и сразу начал присоединять к рации «5-АК-1М» большую антенну.

Проскурин открыл свою командирскую сумку-планшет и составил простенький текст маленького донесения: «Десятый — Первому. Взятие «Красной Пряжи» и наличие гаубиц подтверждаю. Продолжаю изучать обстановку на месте». После чего капитан извлек из планшета шифровальную таблицу и зашифровал сообщение. О великанах, которых Васильев назвал шагающими танками, как и о неуместных шуточках про Гиперборею со стороны майора, Проскурин решил не сообщать до тех пор, пока не осмотрит все вблизи.

На любовь майора к розыгрышам Проскурин решил пожаловаться Мерецкову потом, когда будет докладывать командарму лично. Сначала нужно дождаться, к чему же весь этот глупый розыгрыш приведет. Заранее жаловаться непонятно на что означало поставить самого себя в нелепое положение. Отдав клочок бумаги с рядами цифр радисту и убедившись, что Зиновий сообщение передал, Проскурин вернулся к Васильеву. И вместе они спустились с вершины холма, где их уже ожидал автомобиль майора вместе с водителем. То был трофейный черный «Опель Адмирал» в отличном состоянии с кожаными сидениями.

— И откуда только у вас здесь такие шикарные трофеи? — поинтересовался Проскурин, когда они с майором устроились на заднем сидении за водителем.

— Эту машину мы конфисковали из гаража концентрационного лагеря. На ней лагерное начальство ездило. Да не успели удрать, когда мы напали, — сообщил Васильев.

— В смысле, вы с военнопленными мятеж устроили? — не понял капитан.

— Нет, я тогда еще партизанским отрядом колхоза «Красный посев» командовал. Вот мы и освобождали военнопленных. Всю их охрану ликвидировали, финнов перебили, а эсэсовцы сбежали от нас, даже не приняв бой, — рассказал майор.

Услышав такое, штабной капитан сразу немного поменял свое мнение о Васильеве. Валентин Проскурин до этого еще не слышал ни об одном подобном случае, чтобы партизаны смогли взять штурмом целый концентрационный лагерь. Но, может и это неправда и часть розыгрыша?

— И как же вам подобное удалось? — спросил капитан.

— Наверное, одним и не удалось бы, да только нам помогали гиперборейские шагающие танки, — сказал майор.

«Опять он за свое. Точно сбрендил с этой Гипербореей», — подумал Валентин. А вслух произнес:

— Ну, что военнопленных освободили, то молодцы, конечно. Просто героические какие-то у вас партизаны. Вот только, как же вы из освобожденных полк сформировали, если половина всех тех, кто в плен сдается — это же враги народа, предатели, которым нельзя доверять?

— А у нас особый прибор есть, рамка из гиперборейского камня. Так он достоверно показывает, кто враг. Лампочка красная над головой у врага сразу зажигается, — объяснил майор.

«Точно же сумасшедший!» — ужаснулся капитан.

Но, когда приблизились по грунтовой дороге к склону высоты 168,5, Проскурин подумал, что сходит с ума сам. Напротив их автомобиля, прямо из скал, примыкающих к темной огромной арке, в которой почему-то клубился туман, выходили один за другим каменные гиганты страхолюдного облика, высотой в два-три человеческих роста, с глазами, горящими зеленым огнем, со свирепыми каменными лицами и с огромными черными зубами в оскаленных ртах. У каждого из взвода каменных существ на лбу горела красная звезда, а каждое отделение вели за собой командиры пятиметрового роста с длинными руками и разлетом плеч метра в три. Увидев автомобиль Васильева, самый высокий и страшный из них изобразил на каменном лице подобие улыбки и приветственно помахал рукой. А Васильев помахал ему из открытого окна в ответ.

— Что за каменные чудовища у вас тут такие разгуливают? На танки они совсем не похожи, даже на шагающие. Я атеист, конечно, но эти уж очень демонов напоминают, только рогов и хвостов им не хватает, — испуганно пробормотал штабной инспектор, когда взвод промаршировал мимо них с каменным грохотом, создавая настоящее землетрясение, раскачивающее автомобиль, и оставляя за собой огромные следы сбоку от дороги.

— Да это же подполковник Сомов ведет своих новых парней в бой, — объяснил майор, приказав водителю проезжать сквозь туман прямо в арку.

В этот момент Валентин Проскурин лихорадочно соображал, что же за наваждение такое творится вокруг? И почему какой-то подполковник Сомов, которого поприветствовал Васильев, выглядит, словно самое настоящее каменное чудовище из страшных сказок? Но, еще больший сюрприз ожидал Валентина внутри, с другой стороны от арки в скале. Сквозь открытые окна автомобиля внутрь сразу ворвался жаркий по-летнему воздух, а солнце висело высоко в небе, в то время, как снаружи уже тени удлинились, светило клонилось к горизонту, и наступал вечер. За аркой текла еще и река средних размеров, а за водным потоком на противоположном берегу поверху скал стоял лес совсем не осенний, без единого пожелтевшего листочка на деревьях.

По широкому каменистому речному пляжу в обе стороны сновали люди и ездили грузовики. Направив взгляд дальше вдоль берега, Проскурин увидел, что машины курсируют между военным палаточным лагерем и каким-то сооружением, похожим на большой склад и расположенным рядом с еще одним выездом, сделанным в виде металлической аппарели из тоннеля, пробитого в скале. А на самой реке рыбаки с деревянных мостков ловят упитанных рыбин навскидку метрового размера. Сзади Проскурина, рядом с той аркой, через которую они въезжали, находилась еще одна. Правда, туда и оттуда никто не проезжал. Никаких каменных чудовищ тоже на глаза не попадалось.

Если не считать военного лагеря, то пейзаж, можно сказать, выглядел вполне мирно. Но, как все это могло находиться внутри холма, Валентин Проскурин понять никак не мог, лихорадочно соображая, что же это за морок? Может, в чай, который он выпил на командном пункте полка, ему подсыпали какой-нибудь препарат, вызывающий галлюцинации? Может, это тоже входило в план розыгрыша, устроенного ему полковыми майорами? Капитан ущипнул себя несколько раз очень сильно, но ничего не помогало. Вокруг пейзаж не изменился.

Тем временем «Опель Адмирал» остановился на стоянке у скал, проехав мимо военного лагеря, состоящего из множества палаток. Водитель, немолодой сержант, вышел из машины и распахнул дверь перед гостем. И Проскурин вылез из немецкого автомобиля, озираясь по сторонам. Он все еще никак не мог поверить своим глазам. Ведь получалось, что тоннель, о котором говорил Васильев, существовал на самом деле. И существование этого сооружения не вписывалось в версию о розыгрыше. Вот только куда же этот тоннель выходил? На подземелье все вокруг никак не походило.

— Куда это мы приехали? — сразу спросил штабной инспектор у Васильева.

— В Гиперборею, — сообщил ему майор.

Вдохновленная успехом возле Эссойлы, авиагруппа майора люфтваффе фон Гегенбаха вылетела бомбить каменных великанов, атакующих финские позиции около населенного пункта «Красная Пряжа». Настроение у всех летчиков было хорошим. Как утверждали финны, гранитных чудовищ осталось всего двое. Но и они наводили ужас на финские войска. «Юнкерсы» подходили к целям на высоте пять тысяч метров, когда неожиданно попали под огонь вражеской зенитной артиллерии. Причем, на этот раз по немецким самолетам стреляли не сами великаны, а какие-то дальнобойные зенитные орудия, установленные на высотах вокруг поселка. По пикировщикам с земли открыли огонь еще на подлете. И огонь был плотным и точным.

Одну за другой красные сбили три машины, а еще один самолет загорелся. Новые зенитки русских стреляли на удивление высоко. Ульрих фон Гегенбах приказал своим пилотам разворачиваться и заходить на великанов с другой стороны. Но, вражеские зенитные пушки снова не дали приблизиться к целям. Все небо над поселком «Красная Пряжа» и вокруг него уверенно простреливалось противником. С такими меткими и опасными орудиями ПВО летчикам пикировщиков еще не приходилось иметь дело в этой войне на Восточном фронте. Потеряв еще два самолета и не добившись никаких успехов, майор отдал приказ отбомбиться на дорогу, ведущую в Петрозаводск, а затем уходить обратно на свой аэродром.

Рота уверенно продвигалась к Святозеру. Бойцы залегли в кустах, а политрук Сергей Парамонов наблюдал за организацией переправы через протоку с сильно заболоченными берегами, протекающую между Пелдожским озером и озером Лижменским. Сама протока имела ширину по чистой воде метров двадцать, а длиной была километра полтора. Она пересекала с востока на запад дорогу, ведущую на юг от Красной Пряжи в сторону села Святозеро, являясь естественной водной преградой. Во время своего бегства финны переправились через эту протоку по уцелевшему деревянному мосту, взорвав его за собой. И теперь противник закрепился на берегу Святозера в одноименном селе.

Справа и слева от роты Парамонова разместились остатки других рот 313-й стрелковой дивизии, которые обороняли высоту 168,5 до подхода подкрепления, когда Гиперборейский полк, усиленный тяжелой артиллерией и шагающими каменными танками, решительной атакой сходу выбил противника из Красной Пряжи, обратив финские части в бегство. Теперь линия противостояния южнее этого поселка пролегла вдоль протоки между двумя озерами. И для того, чтобы штурмовать село Святозеро, надо было сначала эту водную преграду форсировать.

К неудовольствию политрука, огромный каменный великан, сверхтяжелый шагающий танк, который гнал финнов до протоки с топкими берегами, расстреляв весь боезапас, ушел в тыл, обратно к Красной Пряже. И бойцы роты, которой командовал Парамонов, вынужденно начали строить из кусков взорванного врагами деревянного моста некое подобие плота, на котором можно было бы переправиться через протоку, за которой засел противник.

Артиллеристы не давали противнику спокойно сидеть в обороне. Со стороны Красной Пряжи по финским позициям лупили гаубицы Гиперборейского полка. И, под прикрытием этого артогня, роте ставилась боевая задача организовать переправу через протоку. Постепенно дело шло, и из бревен, стянутых веревками и сбитых наскоро досками, кинутыми поперек и пробитыми большими гвоздями, саперы соорудили небольшое плавсредство, на котором, отталкиваясь импровизированными шестами из длинных досок от дна, можно будет начать переправляться на противоположный берег водоема.

Убогое подобие плота вмещало не более отделения красноармейцев. И это обстоятельство не обещало быстрой переправы. Ведь, вместе с топкими берегами, двадцать метров открытой воды превращались в серьезную преграду шириной в полусотню метров. Пока первое отделение готовилось переправляться, все остальные бойцы роты залегли вдоль берега протоки, готовые огнем из своих винтовок поддержать тех, кто окажется на плоту.

Противоположный берег, заросший лесом, в котором терялась грунтовая дорога, идущая дальше на юг от разрушенного моста, казался безлюдным, но, такое впечатление обманывало. Финны, все же, иногда постреливали с той стороны из кустов подлеска, а где именно они засели в лесу и сколько их там, никто в роте пока не имел понятия. И Парамонов внимательно высматривал противника через окуляры бинокля.

Но, финские егеря умело прятались в тени деревьев. Стараясь не попадаться на глаза красноармейцам, они довольно метко стреляли в саперов, убив одного из них и ранив еще двоих. Но, плот саперы, все же, сумели доделать под огнем противника. Оставалось лишь переправиться. Вот только, как же переправляться, если противник стреляет из леса, и этих стрелков не видно? Становиться мишенью для финских стрелков никому не хотелось. Но, боевая обстановка требовала переправляться побыстрее.

— Добровольцы в первую группу на плот есть? — спросил политрук. Когда никто не отозвался, он приказал:

— Первое отделение, за мной к переправе! Бегом!

И, поднявшись со своей наблюдательной позиции за кустом на пригорке, Парамонов кинулся к плоту короткими перебежками.

— Веревку возьмите! Если закрепите ее на том берегу, то паром из плота легко получится, — сказал ему раненый сапер, лежащий возле переправы за деревом, подавая политруку веревочный конец.

В этот момент с противоположного берега с правого фланга застрочил финский пулемет. А потом с левого фланга ударил еще один, поливая красноармейцев перекрестным огнем. И первое отделение, уже подтянувшееся к переправе следом за политруком, вынужденно залегло под пулями, так и не достигнув самодельного плотика. Финны за это время, пока саперы строили плот, подтащили свои пулеметы к протоке.

Чтобы подавить вражеский пулемет, никаких средств в роте не имелось. Надежда переправиться до темноты таяла. Значит, скорее всего, придется переправляться ночью. Только и финны ждать не станут. Выставят, конечно, напротив переправы засаду. Сергей Парамонов не знал, что и делать. Можно, наверное, попробовать положить одежду и оружие на плот, а самим поплыть на противоположный берег, чтобы потом подтянуть плот туда за веревку. Но, лезть в топь и холодную воду, чтобы попробовать добраться вплавь до противоположного берега, тоже совсем не хотелось. Да и пулеметы, наверняка, станут бить по плывущим.

Помощь пришла неожиданно. Сначала сзади со стороны дороги послышался тяжелый топот. Потом земля начала ощутимо сотрясаться под великанской поступью с аккомпанементом из звуков камней, стукающихся друг о друга. Политрук Парамонов приподнялся и обернулся. Но, вместо одинокого каменного исполина, вдоль грунтовой дороги, ломая по пути кусты и деревья, двигался целый каменный взвод. Эти представляли из себя не таких высоченных гранитных бойцов, как сверхтяжелый шагающий танк, но все равно выглядели достаточно большими, со свирепыми каменными лицами, с глазами, горящими зеленым огнем и с красными звездами, алеющими на головах посередине гранитных лбов. Каждый боец каменного взвода казался страшным до ужаса. Но, все в роте уже понимали, что к ним пришли на помощь свои.

— Расступись! Задавлю! — прокатилось грозным рыком над лесом. И передний пятиметровый великан сходу вошел в трясину.

Все бойцы роты, преодолев испуг, с интересом наблюдали, как пули пулеметных очередей финских пулеметов с цоканьем отскакивают от каменной поверхности исполина. Попадания лишь бессильно высекали из гранита искры, пока пятиметровый боец входил в воду. Зайдя по колено в трясину, он остановился, выставил вперед перед собой каменные руки с подвернутыми вниз кистями, напоминающими ковши экскаваторов, открыв дульные отверстия на запястьях, после чего прицелился и сделал последовательно два выстрела в направлении финских огневых точек.

Сами выстрелы походили на легкий хлопок, они не впечатляли ни громкими звуками, ни яркими вспышками, ни отдачей. Но, на противоположном берегу в двух местах рвануло так, что вздрогнула земля, а в воздух и в разные стороны на десятки метров разлетелись стволы вековых сосен вместе с тяжелыми ветками и с облаками земли, поднятыми взрывами. На местах попаданий оставались широкие и глубокие воронки. И они оказались гораздо больше тех, что возникали после попаданий снарядов шестидюймовых гаубиц. Словно бы стреляло тяжелое орудие какого-нибудь линкора, калибром дюймов пятнадцати, не меньше.

После этого не только вражеские пулеметчики, но и отдельные стрелки стрелять перестали. Видимо, финны начали отходить от протоки. Наверняка, они испугались такой подмоги, пришедшей на выручку к красноармейцам. А великаны входили в протоку, легко преодолевали прибрежную топь, проходили вброд открытую воду, которая доходила самым низким из них в середине протоки до шеи, и выходили уже на противоположном берегу. Измазанные в тине и иле, они, не останавливаясь, продолжали движение напролом, устремившись к Святозеру.

От переправы до села оставалось пройти чуть более километра. Но, ближе к населенному пункту финны подготовили еще одну линию обороны с опорой на местные высотки. Впрочем, огонь гаубиц Гиперборейского полка, который велся именно по этим позициям, подавляя финскую полевую артиллерию, уже сделал свое дело. Финские орудия вышли из строя и не стреляли. А их расчеты оказались либо убиты, либо сбежали.

Тех врагов, кто замешкался, не покинув позиции, великаны добивали своими каменными кулаками и давили гранитными ступнями. Подполковник Сомов вывел своего каменного исполина на возвышенность и стрелял с обеих рук вслед отступающим финским войскам из своих тихих импульсных анбиляторов, создавая на отдалении в полкилометра среди скоплений убегающего противника мощнейшие взрывы, раскидывающие в разные стороны машины, людей и лошадей. А следом за каменными бойцами Сомова в село уже входили красноармейцы роты Сергея Парамонова, спокойно переправившиеся через протоку на своем самодельном плотике следом за великанами.

Чем больше доступа во внутренний мир Живого Камня получал майор Михаил Синельников, тем труднее становилось ему воспринимать полученную информацию. Настолько много необычных знаний и чужих воспоминаний свалилось на Михаила, что он даже не знал, как такой огромный объем переварить собственным мозгом. А фокусироваться на чем-то одном становилось все труднее. Ведь хотелось заполучить одновременно множество знаний, накопленных кремниевым разумным организмом за миллиарды лет его жизни. Живой Камень был чрезвычайно древним существом, разумной формой, рожденной из сочетания материи и духа еще тогда, когда не зародилось во Вселенной ни одного биологического объекта.

Кремниевые структуры постоянно накапливали и хранили информацию. И они постепенно открывали ее тому разумному существу, которому доверяли. Живой Камень проявлял к Михаилу дружелюбие. И постепенно Синельников получал все больше возможностей доступа к памяти камня. Михаил мог просматривать панорамы неизвестных планет, как совершенно пустынных каменных миров, так и населенных неведомыми существами. Попадались внутри каменной памяти воспоминания о путешествиях в космическом пространстве, когда Живой Камень путешествовал между планетными системами, становясь на это время одним из астероидов. Пробивать порталы в иные миры и в иное время Живой Камень научился не сразу. Но, он постоянно самообучался, сумев с течением времени открыть некие удивительные скрытые свойства Вселенной. И, чтобы овладеть ими, Камню понадобился не один миллиард лет.

Участвовал Живой Камень и в страшных битвах. Сражения бывали такие, когда не только цивилизации погибали, гибли планеты и целые планетарные системы, даже звезды иногда гибли, а Живой Камень всякий раз возрождался вновь. Израненный и оплавленный, но сохранивший хотя бы одно процессорное ядро, он мог, при наличии необходимого количества и качества энергии, возрождаться заново в любом подходящем месте. А сколько было Хранителей, разумных существ различных рас, разной природы и внешнего вида, находящихся с Живым Камнем в прямом симбиозе? Точное их количество Синельников даже не имел возможности пересчитать, настолько много было таких, кому Камень доверял и посвящал в свои тайны за собственную невероятно длинную жизнь. Ведь симбиоз с биологическими разумными существами резко убыстрял все процессы самого каменного организма.

Приняв командование седьмой армией от генерала-лейтенанта Гореленко, Мерецков сразу обнаружил множество недочетов. Мало того, что личный состав находился в деморализованном состоянии по причине постоянных отступлений, так еще никто толком не наладил работу по учету бойцов и оружия. Даже полных списков людей, состоящих в 7-й армии, не имелось. Многие командиры и комиссары плохо вели учет и понятия не имели о точных потерях на переднем крае, отсиживаясь в штабах достаточно далеко от линии боевого соприкосновения с противником. В то же время, ротные командиры на передовой проявляли завидное мужество, потому и погибали первыми. И вскоре младших командиров не хватало в частях повсеместно. Такой раздрай в войсках не позволял организовать действительно серьезный отпор врагу. И потому армии приходилось постоянно отступать. Но, дальше Петрозаводска отступать уже было некуда.

Положение сильно усугублялось еще и тем, что противник прорвался между Ладожским и Онежским озерами, выйдя на этом перешейке к реке Свирь и быстро продвинувшись вдоль нее на восток, создав угрозу Петрозаводску с юга. А шестой финский армейский корпус, который наступал в районе Свири, насчитывал целых четыре пехотных дивизии. К тому же, им помогали союзники-немцы, усилив финские войска на этом направлении своей 163-й пехотной дивизией.

После того, как враги перерезали железную дорогу, оказались под угрозой поставки продовольствия для Петрозаводска. Учет продовольствия тоже заранее не наладили, потому неизвестно было, насколько хватит запасов при длительной обороне. Городские власти пытались формировать ополчение из рабочих и добровольцев, но для них не имелось достаточного количества оружия и боеприпасов. Оборона вокруг города получалась рыхлой и пассивной. Фронт растянулся, а почти исчерпанные резервы не позволяли отогнать противника с флангов.

Командиры некоторых подразделений взяли за правило отступать с позиций без приказа. Иные части и просто разбегались, впадая в панику, что их окружают финны. Такие паникеры забивались в леса, попадая в плен к финским егерям, или гибли в болотах. Даже заградительные отряды мало помогали в сложившейся ситуации. Почти везде, куда ни посмотри, в обороне Петрозаводска зияли бреши.

И в этих условиях генерал Мерецков сильно обрадовался, что неожиданно появился какой-то Гиперборейский полк, который смог отбросить противника от Петрозаводска хотя бы на западном направлении. Получив шифровку от капитана Проскурина, командарм убедился, что майор Васильев ему не соврал ни про взятие важного населенного пункта, ни про гаубицы. А потому генерал решил, что и сам, пожалуй, съездит в этот полк, расположившийся возле поселка Красная Пряжа. Надо бы забрать у Васильева эти гаубицы. Ведь тяжелые орудия можно использовать в обороне самого Петрозаводска.

Аркадий Игнатов руководил многими аспектами жизни нового поселения. Он уже от Хозяйки Живого Камня прекрасно знал, что перед ним не просто какой-то неизведанный мир, а Новая Гиперборея. И получилось так, что именно он оказался гражданским руководителем для всех тех людей, которые начинали заселять эту территорию. Игнатов знал, что все то, что они делают, — это лишь подготовка к чему-то большему, к новой фазе развития. Пока посвященных в тайны Живого Камня можно пересчитать по пальцам, но, чем дальше, тем их станет больше. И не у каждого из подключенных к системе кремниевой жизни одинаковые возможности и способности. У каждого индивидуума свой собственный спектр восприятия и свои собственные таланты. И это уже проявляется. Кто-то может общаться с Живым Камнем напрямую, а кому-то приходится использовать посредника в виде Хозяйки.

Занимаясь налаживанием жизни на новом месте, Игнатову приходилось больше заниматься не научной работой, а самым обыкновенным рутинным менеджментом. Вот только осуществлять ему довелось связь времен и пространств. Он чувствовал большую ответственность, потому что держал под своим контролем поставки продовольствия, необходимых материалов, инструментов и самых обычных товаров для жизни, вроде матрасов, раскладушек, подушек, простыней и одеял. Профессору приходилось не только организовывать закупки и логистику, но и заниматься распределением всего привезенного на месте.

Конечно, один он не справился бы. Но, к счастью, на Игнатова работала целая корпорация. Да и голод на новом месте не грозил поселенцам. Воду, еду и тепло здесь, в сущности, обеспечивала сама природа этого благодатного края. Причем, анализ воды показал, что она очень чистая и по составу близка к родниковой. Еда тоже вся была экологически безопасной. А вот проект с обсерваторией пока полностью проваливался по причине особенностей местного климата. Никак не удавалось понаблюдать ночное небо, потому что каждый вечер на небе по-прежнему собиралась плотная облачность, ночью шел небольшой дождь, а облака рассеивались лишь после рассвета.

Лодки экспедиции плыли дальше вниз по течению. На первой стоянке люди так и не решились войти в лес. На тот момент они решили, что приключений пока и без того достаточно. Атаки пантеры и огромного орла заставляли проявлять осторожность. В густом неизведанном лесу под плотным навесом из густых крон человеческий глаз видел немногое. А хищные обитатели леса, таящиеся среди древесных стволов и зарослей кустов подлеска, наоборот, чужаков заметили бы мгновенно. Ведь звери обладали не только острым зрением, а и удивительным чутьем. И это хорошо понимал каждый участник экспедиции.

Марина, разумеется, тоже испугалась этих нападений. Да и необычность местных хищников производила сильное впечатление. Особенно впечатлил девушку огромнейший орел, спикировавший прямо ей на голову. И она, конечно, хорошо понимала, что, если бы не своевременный меткий выстрел капитана Фадеева, хищная птица запросто могла схватить ее и унести в свое гнездо, чтобы скормить там собственным птенцам. Так что испуг с девушкой случился, но, не столь сильный. В момент нападения орла она просто не успела как следует испугаться.

И все равно, раньше, до войны, Марина, несомненно, долго не могла бы отойти от этого пережитого страха. Но, после пребывания в концентрационном лагере, она сделалась убежденной фаталисткой, успокаивая себя, что чему суждено быть, того не миновать. На мужчин инциденты с нападениями хищной кошки и огромной птицы подействовали даже больше, чем на Марину. Возможно, они просто более отчетливо осознавали опасность, принимая новые меры предосторожности. Теперь капитан Фадеев назначил наблюдателей и за небом. Но, похоже, гигантские орлы пролетали лишь изредка. Хотя, никто не гарантировал путешественникам отсутствие каких-нибудь иных летающих опасностей в этой неизведанной местности.

Со своего места на носу второй лодки Марина хорошо видела окружающий пейзаж. Река то немного расширялась, то несильно сужалась, а на ее берегах по-прежнему преобладал лес. В некоторых местах лесная чащоба расступалась, демонстрируя обширные поляны, на которых паслись животные, характерные для эпохи плейстоцена. Марина уже видела на этих прогалинах стада пасущихся бизонов, крупных антилоп, туров и даже шерстистых носорогов. Девушка с интересом крутила головой, стараясь не пропустить что-нибудь интересное. А сзади нее работал веслами жилистый матрос, голый по пояс. И иногда Марина поворачивалась, чтобы бросить мимолетный взгляд в сторону этого молодого мускулистого парня.

Но, на самом деле, Марина посматривала туда, где на корме сидел Виталий Покровский, не расстающийся со своим замечательным плоским фотоаппаратом, произведенным в двадцать первом веке. Девушке хотелось пообщаться с человеком из будущего, чтобы узнать, что же ожидает Советский Союз и его жителей в перспективе. Но, заговорить первой с этим мужчиной она не решалась, а он сам не проявлял инициативу. Матрос, который выглядел младше нее лет на пять, сосредоточенно греб веслами, а Покровский, выглядевший примерно на столько же постарше Марины, похоже, просто стеснялся ее, особенно после того инцидента, когда во время нападения пантеры Виталий намочил штаны. Зато матрос неожиданно сказал ей комплимент, когда Марина повернулась в его сторону в очередной раз:

— Вот смотрю я сзади на вашу фигурку и радуюсь, что такую симпатичную ученую послали с нами в экспедицию. Вы наша путеводная звезда.

— Ну, раз я у вас прямо перед носом, то вы с курса точно не собьетесь, — проговорила Марина, улыбнувшись. Потом она кокетливо поправила свою соломенную шляпку от солнца, которую с нее недавно сбил орел, впрочем, не повредив при этом сам головной убор, и сказала матросу:

— Вы так уверенно гребете, словно всю жизнь провели в лодках.

— Не всю жизнь, но несколько лет уже я на воде, это точно. Как только на флот попал по призыву после десятого класса. Должен был демобилизоваться, да война неожиданно началась, — поведал молодой краснофлотец, разглядывая лицо Марины своими смелыми глазами кофейного цвета.

— Не удивляюсь, мы в равном положении. Меня война тоже застала совершенно неожиданно. Прямо в научной экспедиции, — сообщила девушка.

Тут к их разговору с кормы подключился и Виталий:

— Всегда мечтал пообщаться с такими людьми, которые жили в это страшное время войны с Германией. Вы все для меня просто герои.

Но, развить диалог им в тот раз не пришлось. Впереди по курсу из воды показались спины каких-то больших животных.

Еще даже не став лейтенантом, Борис Петренко уже мечтал об успешной карьере. Окончив военное училище, он поначалу честно служил стране, старательно выполняя все приказы и не обсуждая их, хотя иногда приходилось претворять в жизнь откровенный идиотизм. Заслужив репутацию хорошего исполнителя, Петренко медленно, но верно продвигался вверх по служебной лестнице. Но, недаром в армейских кругах всегда ходил старый анекдот, когда сын спрашивает отца в звании полковника о том, станет ли он генералом, когда вырастит? На что полковник отвечает, мол, сынок, полковником ты станешь, а вот генералом тебе не быть, потому что и у генерала свой сын подрастает. И большая доля правды имелась в этом анекдоте. Потому что и в армейских кругах всегда многое решали родственные связи и полезные знакомства. И, если бы не покровительство нужных людей из родни, не видать бы Борису Петренко генеральской должности.

Но, он прекрасно понимал, что та должность, которая досталась ему с таким трудом, и которую он занимал в последние годы, являлась верхней точкой его военной карьеры. Дальше светила ему лишь отставка и пенсия. Возраст генерал-майора уже подходил к тому, что при первом же удобном случае его попросят освободить место. Проводят, конечно, на заслуженный отдых с почетом, как положено. Может, и государственную награду какую-нибудь вручат. И пенсию, разумеется, назначат неплохую, генеральскую. И сможет он на эту пенсию посиживать на даче в свое удовольствие, попивать чаек не просто с сушками, а с недешевыми пирожными. Многие другие дачники, конечно, позавидуют такому соседу генералу-пенсионеру.

Вот только мало ему стало подобной перспективы. Несмотря на возраст, амбиций у Петренко имелось еще предостаточно. Хотелось ему после службы пожить дорого и шикарно, на широкую ногу. Тошнило его уже от армейской службы. И он мечтал, выйдя в отставку, не просто завести себе новых молодых и смазливых любовниц, купить дорогущую престижную машину, построить огромный особняк с колоннами, где-нибудь возле Москвы, но и пойти в политику, чтобы получить хорошую должность во власти. И он понимал, что для этого ему понадобятся не просто деньги, а деньги очень большие.

Петренко спрашивал себя, сколько лет жизни у него осталось? И, сознавая, что не слишком много, он и решил ввязаться во всю эту авантюру, в противозаконную деятельность, понимая, что или пан, или пропал, а третьего не дано. К старости еще и жадность непомерная обуяла Бориса Петренко. Да и зависть к другим, более ловким и успешным, постоянно грызла генерал-майора. Вот и стал он использовать в последние годы служебное положение для личного обогащения.

Генерал-майор Борис Петренко командовал несколькими полигонами сразу. А, кроме того, под его командованием находились склады со старыми боеприпасами и отстойники списанной военной техники, расположенные в Карелии. Будучи уже достаточно пожилым, генерал подумывал об отставке. И он прекрасно понимал, что если сам не уйдет, то уйдут его. Свято место пусто не бывает, а особенно такая выгодная кормушка. Действовать Петренко приходилось побыстрее, да порасторопнее, пока на него не наехали те, кто стоял повыше.

Впрочем, обстоятельства способствовали незаконным планам генерал-майора. Если раньше списанную военную технику и армейское имущество ловкие люди из военного руководства перегоняли только заграницу, в основном, в Африку и в Азию, используя сложные логистические пути и схемы расчетов, то теперь, из-за боевых действий на Донбассе, возник спрос на вооружение и внутри страны. В последнее время начали создавать частные военные компании, которые остро нуждались в вооружениях. И хозяева этих ЧВК располагали огромными капиталами.

Борис Петренко уже потирал руки, предвкушая выгодные сделки. Ведь он позаботился заранее, постепенно перегнав за несколько лет достаточное количество старой артиллерии с артиллерийского полигона на полузаброшенный полигон РХБЗ, сделав на его территории собственный теневой отстойник, где вряд ли кому-то из высокого начальства придет в голову искать старые пушки, которые по документам давно числились списанными и сданными в металлолом. И теперь ничего не мешало продать весь списанный хлам этим самым ЧВК, положив на свои счета перед выходом на пенсию очень значительные суммы. Накануне генерал-майор ездил в Москву договариваться с ловкими и успешными людьми, которые обещали посредничество в предстоящей сделке. Возвратившись из столицы в хорошем настроении, Борис Петренко собирался провести инспекцию своих личных запасов, накопленных в отстойнике на полигоне РХБЗ, расположенном в карельской глуши, подальше от глаз большого начальства.

Генерал-майор относился к своим подчиненным спокойно и ровно. Он никогда ни на кого особенно сильно не орал и не учинял унизительные разносы по мелочам, потому что был заинтересован в тихом сотрудничестве этих людей в своих незаконных манипуляциях. Он даже не жалел иногда подкидывать каким-нибудь подполковникам или майорам небольшие крошки со своего барского стола сверхприбылей, которые удавалось получить от реализации списанного оружия, боеприпасов и амуниции налево. И пока оснований не доверять подчиненным у Бориса Петренко не имелось. Вояки честно несли свою службу на местах. А если кто-то из них начинал что-нибудь подозревать о незаконной деятельности генерал-майора, то таких он просто отправлял в отставку. Впрочем, недовольных правдорубов среди офицеров, подчиненных генерал-майору, с течением лет почти не осталось. Те, кто не вписался в рыночные отношения внутри оборонного ведомства, давно уже покинули службу.

Перед инспекцией полигона РХБЗ генерал-майор хотел уведомить начальника этого объекта. Во-первых, Петренко не хотел, чтобы подчиненные дергались, неожиданно увидев перед собой начальство. А во-вторых, он не собирался надолго застревать на старом полигоне и придумал заранее попросить подчиненных подготовить складированное военное имущество. Не только чтобы составили обновленные списки, а чтобы и привели все в приемлемый внешний вид, заставив личный состав хотя бы подкрасить ржавые списанные орудия.

Борис Петренко позвонил подполковнику Николаю Сомову, но, трубку служебного телефона почему-то взял какой-то прапорщик по фамилии Кузьмин, назвавшийся старшим по полигону. Он сообщил пьяным голосом, что Сомов, оказывается, находится на какой-то новой территории и просил его не беспокоить. А на просьбу генерала позвать к телефону хотя бы заместителя начальника полигона майора Михаила Синельникова, прапорщик сказал, что и он на новой территории. «Совсем от рук отбились товарищи офицеры. Что еще за новая территория у них такая образовалась? Напились, наверное, до чертиков, сволочи, раз пьяного прапорщика вместо себя оставили», — подумал генерал-майор.

Выйдя из машины, Станислав Николаевич сразу увидел Марию Алексееву, ожидающую его. Женщина словно почувствовала, что майор, к которому она была неравнодушна, скоро появится, потому и оказалась в нужном месте в нужное время, встретив его. А все дело было в том, что у нее за последнее время невероятно обострилась интуиция. Маша спала в пещере вместе с другими колхозницами, но лежала в закутке вплотную к дальней стене. И каждую ночь она слышала голос Живого Камня, который разговаривал с ней. И не просто разговаривал, а влиял на нее. И она чувствовала, что этот добрый дух, живущий в камне, желает ей только добра и даже намерен помогать. Вот и на этот раз Живой Камень подсказал Алексеевой, что следует выйти и встретить Васильева. Камень даже послал ей некое видение, как майор едет в ее сторону на красивой черной машине. И видение полностью совпало с реальностью.

— Станислав Николаевич, пойдем к нам в пещеру поедим, да и отдохнуть вам надо, — пригласила женщина.

— Ну, пойдем, Валентин, отдохнем с дороги, — сказал майор Васильев обалдевшему капитану Проскурину.

Мария пригласила мужчин за собой в пещеру. Метров через двадцать от входа, из щели в гранитной скале, вытекал чистейший родник, который, пробегая по желобам из камней, стекал в подобие купели шириной метра три, длиной метра четыре и глубиной до полутора метров. Переполняя ее, родник, вытекая между камней от входа в пещеру, струился дальше к речному берегу небольшим ручейком. Сама пещера была высокой, просторной и вполне сухой, без сырости и плесени по стенам. Благодаря трем сквозным щелям под потолком в боковой стене, выходящей наружу в сторону реки, в пещеру попадало достаточно света. У внутренней стены крестьянки сложили очаг из камней, а рядом была сложена солидная поленница наколотых дров. Судя по вертикальным следам копоти по стене над очагом, тяга в нем была хорошей.

Но жарким днем большой очаг не горел. И внутри пещеры стояла приятная прохлада. Спальные места колхозниц размещались на длинных и достаточно широких уступах, идущих понизу всего периметра этой пещеры. Всего в большом пещерном помещении на ночь размещались три десятка женщин. Но днем здесь почти никого не было, потому что все колхозницы находились на работах. Из этой «женской» пещеры было несколько проходов в соседние пещеры, которые тоже использовались не только для спален, но и для других нужд. Например, в некоторых из них размещались склады припасов и необходимого инвентаря.

— Сейчас угощу вас лососевой ухой, — сообщила Маша, сноровисто разводя пламя, но не в дальнем большом очаге, похожем на камин, а в маленьком, расположенном недалеко от входа, над которым был подвешен на цепях объемный котелок с ароматным рыбным супом.

— Я только час назад приготовила. А сейчас немного разогрею и подам. Вы пока за стол садитесь, — сказала женщина.

В качестве стола в этом жилище использовалось природное каменное возвышение, похожее на полукруглую плиту из гранита, положенную поверх других камней. А стульями служили большие покатые валуны, торчащие из пола пещеры вокруг этого возвышения. По верху, на уровне чуть пониже человеческого роста, вдоль всего пещерного помещения шел еще один уступ, на котором стояла кухонная утварь, вывезенная из колхоза и трофейная, привезенная позже из концентрационного лагеря. А в просторной нише, завешенной шторками, на деревянных полках, приспособленных колхозниками, хранилась еда. Там лежали в полиэтиленовых пакетах крупы, макароны, хлеб, сухари, сушки и даже пряники, а еще соль, сахар, чайная заварка и консервы. Профессор Игнатов наладил снабжение колхозников совсем неплохо.

Васильев уселся за каменный стол. Несмотря на довольно убогую обстановку, ему было здесь уютно и комфортно. Рядом с ним находилась женщина, которую он все больше ощущал, неожиданно для себя, как родную. А капитан Проскурин напряженно крутил головой, по-прежнему плохо понимая, куда же попал. Чтобы успокоить его, Станислав Николаевич произнес:

— Хочу вас поздравить, Валентин, с приездом в наш мир Новой Гипербореи. Да. Не смотрите на меня такими удивленными глазами. Это не Советский Союз сорок первого года, а совсем другая страна и другое время. И мы здесь уже прижились. Ждем и новых переселенцев. Земли в нашей Гиперборее всем хватит. Только здесь надо много работать, чтобы осваивать это место. Оно пока еще, можно сказать, девственное. Природа нетронутая, вокруг богатый животный и растительный мир, чистейший воздух и родниковая вода. Это наш новый дом, и мы постепенно в нем обживаемся.

Капитан Фадеев напрягся и вытянул шею. В реке прямо по курсу плескались какие-то здоровенные животные. Их блестящие от воды коричневые спины то появлялись над водной поверхностью, то исчезали. И каждая такая спина размером напоминала лодку. Наконец-то в бинокль удалось разглядеть головы. Владельцами спин оказались гиппопотамы. Столкновение в реке с подобным зверьем грозило неприятностями. И Фадеев прокричал команду причаливать к правому берегу, где можно было устроить лагерь рядом с отвесными скалами высотой метров десять.

На противоположном берегу смешанный лес подходил к самой воде. И оттуда мог вылезти в любой момент кто угодно. Место же на правом берегу, которое выбрал капитан, казалось вполне удобным для защиты лагеря. Никаких пещер в прибрежной скале там, вроде бы, не просматривалось, а каменистый пляж, поросший кое-где невысокими кустиками, казался достаточно узким, чтобы успешно отбиваться от крупного хищного зверья. Да и возле самой скалы, наклоненной под отрицательным углом, атака гигантских орлов и прочих летающих тварей будет маловероятна.

Когда они высадились на берег, день уже начал клониться к вечеру. Александр Фадеев сделал запись в экспедиционном журнале, что пройдено вниз по реке еще два десятка километров. Он подумывал остановиться тут на всю ночь. Можно, конечно, продолжать движение по воде еще пару часов, до самого заката. Вот только имеет ли смысл?

Во-первых, неизвестно, как поведут себя огромные гиппопотамы, когда лодки с людьми окажутся у них перед носом. Ведь никто не знал привычек именно вот этих местных «водяных лошадок», длинной метров по пять и весом тонны по четыре. А основания опасаться местных обитателей имелись. Например, все переселенцы уже знали, что рыба в реке Кусачей отличалась повышенной агрессивностью, хотя ни пираньи, ни даже классические щуки в ней не попадались, а кусались лососевые своими мелкими, но острыми зубами. Да и раки сразу хватали клешнями за ноги неосторожных купальщиков. А если такие огромные бегемоты агрессивны, то они не только алюминиевые лодки способны перевернуть, но и людей сожрать могут.

Во-вторых, никто не представлял, что там дальше по берегу. И найдется ли еще до темноты столь удобное местечко для ночлега? Так что соображения у капитана были простые, когда он дал команду разбивать лагерь. После того, как причалили, Фадеев оставил возле лодок для охраны двоих матросов, а с остальными сразу отправился прочесывать окружающий берег, запретив ученым идти к кустам, пока он лично не убедится в полной безопасности стоянки.

Уже на берегу Виталий Покровский сказал:

— Если принять за основу теорию профессора Игнатова, что вокруг нас плейстоценовая Карелия, то мы однозначно находимся в теплом интергляциале, в периоде между оледенениями. Судя по рельефу, ледник тут уже проходил, но растаял. А сейчас мы наблюдаем ренессанс субтропического климата со стабильной среднесуточной температурой и регулярными ночными дождями. По-видимому, зимой в этих краях тоже достаточно тепло, иначе никаких гиппопотамов здесь не водилось бы.

— Я полностью согласен с вами, молодой человек, — подтвердил палеонтолог Лев Мурашевский.

— Надо бы поближе подойти к гиппопотамам, чтобы понаблюдать за ними, определить разновидность и сфотографировать, — предложил зоолог Георгий Иванченко.

— Сейчас я запущу квадрокоптер с камерой. На прошлой стоянке, когда со мной приключился стресс из-за нападения пантеры, я и забыл про него, — сказал Покровский, вытащив из лодки серый пластмассовый чемоданчик. И все участники экспедиции с интересом уставились на него, наблюдая, как Виталий готовит невиданный маленький аппарат с четырьмя пропеллерами к полету.

Один только Алексей Быков даже не смотрел в сторону научного руководителя и коллег, собравшихся вокруг него. Он приметил кое-что интересное. Присев у самого уреза воды, геолог заинтересованно всматривался в речной песок, лежащий вперемешку с мелкой галькой. Потом он быстро поднял небольшой камушек и прокричал:

— Нашел! Самый настоящий самородок! Река золотоносная, товарищи! Я только что открыл месторождение золота!

Все ученые тут же подбежали к нему, оставив Покровского возиться и дальше со своим квадрокоптером. Обнаружение золота заинтересовало их еще больше, чем необычная техника.

— Да ну! Где? Дай посмотреть, Леша! — выпалил Мурашевский.

— На, смотри, я не жадный, — отдал ему геолог найденную драгоценность.

Пока палеонтолог вместе с зоологом и биологом рассматривали первую блестящую находку, Алексей руками разгреб прибрежный песок и вытащил еще два маленьких золотых самородка.

— Точно, здесь целое месторождение! — воскликнул геолог.

— Золото самое настоящее, — подтвердил палеонтолог, внимательно рассмотрев самый первый самородок, после чего тоже присоединился к поискам, которые продолжал геолог на урезе воды.

Марина с интересом посмотрела на блестящие золотые камушки, но, они не сильно впечатлили девушку. Вот изысканные ювелирные изделия — это совсем другое дело. А природное золото не выглядело особенно красивым. Просто блестело. Оставив золотоискателей, Марина снова вернулась к Покровскому. А он уже подготовил к полету свой летательный аппаратик. И удивительное изделие из двадцать первого века взмыло в воздух почти бесшумно. Покровский управлял полетом при помощи небольшого пульта с маленькими рычажками и двумя антеннами, который присоединил к своему плоскому фотоаппарату.

Все это показалось Марине интереснее, чем поиск золотых самородков. И она подошла к Виталию вплотную, заглядывая через его плечо в яркий цветной экранчик смартфона, куда передавалась картинка с квадрокоптера. Девушка не понимала, как такое возможно сделать, но ее больше интересовало в этот момент даже не само устройство, а вид реки сверху, транслируемый с летающей камеры.

Впереди в паре сотен метров плескались самые настоящие бегемоты, только очень крупные. И квадрокоптер быстро приближался к ним. Картинка, конечно, удивляла. Ну, кто бы мог подумать о том, чтобы увидеть здесь, прямо в реке, бегемотов, да еще таких больших и весело резвящихся целым семейством из пяти особей! Впрочем, они не просто резвились, а кормились, ловили крупных рыбин прямо своими огромными пастями с полуметровыми клыками и тут же разжевывали их. Многотонные гиппопотамы оказались весьма проворными. И эта их ловкость даже немного шокировала Марину. Ведь она раньше думала, что бегемоты — это создания медлительные и меланхоличные.

Зоолог тоже оторвался от поисков золота и подошел к ним, заглянув в изображение на смартфоне Покровского из-за его другого плеча. Он проговорил:

— Такие гиппопотамы и с любым крокодилом легко справятся. Они могут быть очень агрессивными.

— Никогда не думала, что бегемоты могут представлять опасность, — произнесла Марина.

Зоолог подтвердил:

— Еще какую опасность! Они нападают не только на других животных, но и друг на друга, жестоко дерутся за свою территорию и за самок. Прогоняют всех, кто, по их мнению, может представлять угрозу. А самцы нередко даже собственных детенышей съедают. Такие вот милые бегемотики. Так что правильно сделал наш капитан, что к берегу причалил. Реакцию гиппопотамов на наши лодки предсказать невозможно. До завтра, может быть, уйдут они куда-нибудь.

Командарму Мерецкову доложили, что телефонная связь с Красной Пряжей снова наладилась. И он еще раз позвонил на командный пункт майора Васильева. Но, трубку взял другой майор, представившийся Борисом Романенко, начштаба Гиперборейского полка. И он рассказал Кириллу Афанасьевичу кое-какие интересные подробности, например, сообщил, что полк их сформировали из военнопленных на территории некоего секретного полигона. И что гаубицы и зенитки доставлены тоже оттуда. А штабной инспектор Проскурин выехал уже на тот самый полигон вместе с Васильевым.

И генерал еще больше убедился, что разговор нужен не телефонный, а лучше поехать в расположение полка самому. Ведь телефонные переговоры врагам ничего не стоит подслушать. Потому командарм в разговоре не стал уточнять никакие детали и даже ничего не спросил про великанов. А когда еще Проскурин вернется, сколько времени пройдет? Валентин уже подтвердил, что майор Васильев не врет, и гаубицы у него действительно есть. Это и требовалось от штабного инспектора. И, конечно, майор вряд ли передаст гаубицы капитану, ведь никакого мандата на изъятие гаубиц из полка у Проскурина нет.

Отправляя Валентина в Красную Пряжу, Мерецков еще даже не верил, что эти гаубицы существуют на самом деле. Думал, что майор Васильев привирает. Но, нет! Выяснилось, что шестидюймовые гаубицы в наличии. Вот только Гиперборейский полк в седьмой армии не числился и ее командованию не подчинялся. Командарм навел справки и выяснил, что не имелось такого полка и в резерве Ставки Верховного Главнокомандования. Возможно, какой-то особый полк НКВД? Или нечто вроде засекреченного штрафбата? На эти версии косвенно указывало, например, формирование полка из бывших военнопленных. А значит, для скорейшего изъятия гаубиц у майора Васильева и перенаправления их на самое угрожаемое южное направление, без вмешательства высшего командования не обойтись. Еще и придется как-то договариваться.

Разумеется, Кирилл Афанасьевич мог послать вместо себя еще какого-нибудь помощника рангом значительно повыше капитана, но, своему заместителю, генералу Гореленко, он не доверял. Генерал-лейтенант Филипп Гореленко командовал седьмой армией до Мерецкова, а потом, одновременно с его прибытием, получил назначение от Верховного на должность заместителя нового командарма. Такое понижение было вызвано тем, что Гореленко в Ставке посчитали не справившимся с боевыми задачами, поставленными армии. И потому, конечно, Гореленко мог от обиды вытворить что угодно.

А ведь Мерецков находился в очень шатком кадровом положении. И успех, которого добился Гиперборейский полк, он надеялся обратить себе на пользу, потому разделять этот успех ни с кем не собирался. С Филиппом Гореленко руководство обошлось еще очень мягко, лишь немного понизив в должности, хотя он, на самом деле, только отступал перед финнами. Седьмая армия под его руководством понесла большие потери, не сумела задержать финское наступление на выгодных рубежах, допустила не только прорыв к самому Петрозаводску, но и победный марш противника в сторону реки Свирь.

Сам же Мерецков попал под самые настоящие репрессии. Он кому-то помешал на самом верху. И дело против него сфабриковали так, что на него, как на шпиона и участника заговора против Сталина, дали показания генералы, арестованные раньше. Их, наверняка, принудили к этому. Эти люди уже и без того были сломлены в застенках. И выбора у них не оставалось.

Мерецков прошел через допросы с пристрастием. Над ним глумились следователи НКВД, его избивали резиновой палкой и кулаками, добиваясь признаний. Ему пришлось оговорить самого себя на предварительном следствии, лишь бы пообещали, что не тронут семью. Но, потом он все же нашел в себе силы от этих показаний, выбитых из него, отказаться. Из Лефортова Мерецков написал письмо Сталину с просьбой освободить и отправить на фронт.

А Сталин сделал вид, что ничего не знал об аресте Мерецкова. Кирилл Афанасьевич навсегда запомнил, как Верховный стоял к нему спиной, когда его отвезли в кремль после освобождения. Сталин демонстративно смотрел на карту, вертя в руке свою трубку целую минуту, и лишь потом повернулся к вошедшему и спросил о самочувствии. Это прозвучало неприкрытой издевкой. После избиений и издевательств Мерецков едва держался на ногах, все его тело болело, а вождь даже не предложил ему сесть.

Но, Кирилл Афанасьевич нашел тогда в себе силы сказать, что чувствует себя хорошо. После чего Сталин сразу без лишних сантиментов перешел к делу, объяснив положение, сложившееся на Северо-Западе страны. По всему получалось, что Верховный все еще не доверял Мерецкову, отправив его в Петрозаводск принимать командование армией под контролем Мехлиса и Булганина, которые вылетели вместе с ним из Москвы. Фактически, Сталин пытался заткнуть Мерецковым дыру, образовавшуюся в обороне по вине того же Гореленко. И Кирилл Афанасьевич совсем не был уверен, что справится с ликвидацией этой бреши, потому что дело зашло уже слишком далеко, а бардак в войсках седьмой армии только нарастал вместе с вражеской угрозой Петрозаводску.

Теперь же наметился какой-то просвет. Неизвестно откуда появившись, Гиперборейский полк изменил ситуацию в лучшую сторону. И это обстоятельство заставляло Мерецкова проявлять нетерпение и ехать самому в Красную Пряжу. Уж слишком много всего необычного наложилось на информацию о прибытии Гиперборейского полка на театр военных действий: неожиданное успешное наступление, наличие тяжелых гаубиц, какой-то секретный полигон, не обозначенный на картах, да еще и появление непонятных великанов. Повод для срочной поездки в расположение полка, определенно, имелся весомый. Мехлис с Булганиным уже улетели в Москву. И при сложившейся ситуации Кирилл Афанасьевич мог позволить себе небольшую отлучку из штаба, потому что за последние сутки положение осажденного Петрозаводска значительно улучшилось. Финские войска на подступах к столице Карело-Финской ССР наконец-то встретили такую силу, которая не только превозмогла их боевую мощь, но и отбросила назад, нанеся серьезное поражение.

Основная угроза городу, исходящая с запада от финского седьмого корпуса, была нивелирована. Теперь, укрепив фронт на линии от Сямозера до Святозера, имелись неплохие шансы парировать вражеские удары на северном фланге и на юге. Если на северном направлении после поражения у Виллагоры коммуникации наступающих финских войск угрожающе растянулись и егеря полковника Лагуса, засевшие в болотистой местности, оказались в трудном положении, то на юге от Петрозаводска противник пока не утратил наступательный порыв. Тем более, что там вместе с финнами наступали немцы. Потому и имелась большая необходимость перебросить артиллерию этого самого Гиперборейского полка на южное направление.

На юго-западе и на юге от города оборону держали 272-я дивизия генерал-майора Князева, 1-я стрелковая бригада генерал-майора Аввакумова и 3-я дивизия народного ополчения, которой командовал генерал-майор Судаков. Эти войска числились дивизиями на бумаге, но, на самом деле, их боевая готовность находилась под вопросом. После потерь в боях и отступлений в строю оставалось много легко раненых, а младшего командного состава сильно не хватало. У них имелось очень мало орудий, но даже к немногочисленным пушкам ощущался недостаток боеприпасов. Со связью и инженерным оборудованием позиций тоже наблюдалось бедственное положение. А бойцы из народного ополчения были плохо обучены, да еще и не довооружены, им выдавали одну винтовку на троих по причине отсутствия оружия на складах.

Сделав необходимые распоряжения своему штабу, командующий выехал на бронемашине. Его сопровождала охрана, состоящая из двух полуторок с красноармейцами и двух броневиков БА-6, вооруженных каждое пушкой-сорокапяткой. Орудие размещалось во вращающейся башне, похожей на башню от танка Т-26. Броневики имели и курсовые пулеметы. Кортеж выезжал из Петрозаводска со стороны Сулажгоры, где на высоте 125 располагался командный пункт генерала-майора Павловича.

Заодно командарм заглянул по дороге и туда, поинтересовавшись, как обстоят дела у 37-й стрелковой дивизии, сформированной для защиты ближайших городских пригородов на западном направлении, начиная от района Сулажгоры на юге и до Бесовца на севере. Там уже происходили столкновения с противником, с финскими егерями, просочившимися по лесам и болотам с запада, в обход оборонительных позиций у Виллагоры, к берегу Урозера. Вот только после того, как финнов от самой Виллагоры отбросили силами 15-го полка НКВД и частей 313-й дивизии, положение у этих егерей со снабжением оказалось совсем незавидным.

Слухи о великанах, которые сильно помогли организовать наступление, подкреплялись и фактами. Огромные следы вдоль железнодорожной насыпи неопровержимо свидетельствовали об их существовании. Да и слишком много людей, не только красноармейцев, но и местных жителей, а также пленных финнов, видели огромных каменных чудовищ, уничтожающих все на своем пути. Эти факты, конечно, еще надлежало проверить, но Мерецков уже почти не сомневался в наличии чего-то подобного. Он отлично знал, что имеющимися силами стремительно разгромить две финские дивизии было попросту невозможно. И чтобы точно выяснить, что же это за великаны такие пришли на помощь, он и отправился в эту поездку на фронт. Кирилл Афанасьевич почувствовал, что одновременное появление неизвестного полка с тяжелой артиллерией и каменных великанов не является простым совпадением.

В сущности, расстояние от Петрозаводска до поселка Красная Пряжа было не слишком большим. Всего каких-то сорок километров предстояло проехать по шоссе кортежу командарма. Вот только все последние километры оказались труднопреодолимыми из-за последствий бомбардировок. Повсюду на дороге громоздились разбитые телеги и грузовики, а на обочинах лежали мертвые люди и лошади, которых не успевали похоронить. Финская авиация регулярно бомбила пути, по которым снабжались части Красной Армии на переднем крае. Каждый день происходили по три налета, а то и больше. Финны поддерживали штурм Петрозаводска всеми силами, не жалея своих летчиков. Не жалели финны ни бомб, ни снарядов ради скорейшего захвата города. Чтобы прорвать оборону Красной Армии, оккупанты бросили на передний край даже большую часть артиллерии и танков, имеющихся во всей финской армии «Карелия».

Конечно, генерал Мерецков знал о воздушных налетах и, отправившись на передовую, принял необходимые меры безопасности, приказав фронтовым истребителям патрулировать небо над дорогой во время своего проезда в сторону фронта. Но, все равно опасностей никто не исключал. Кортеж командарма двигался медленно, а броня у задействованных броневиков имелась лишь противопульная. Машины осторожно объезжали воронки от бомб и обгорелые остовы, оставшиеся от транспорта после бомбежек. В сущности, Мерецков еще ни разу на этой войне не подъезжал к фронту настолько близко. Ведь генерала арестовали всего через день после начала немецкого вторжения в СССР.

Зрелище раздутых трупов и частей тел, разбросанных вдоль дороги, угнетающе подействовало на Мерецкова, хотя Кирилл Афанасьевич и наблюдал все это проездом, не подходя близко, а лишь глядя в смотровую щель бронемашины. Он, конечно, будучи военным и участвуя еще даже в Гражданской, видел перед собой проявления смерти неоднократно. Но, за последние годы, проведенные на высоких должностях, он сильно отвык от такого грустного зрелища. И теперь, по дороге, Мерецков привыкал вновь к виду окровавленных трупов, развороченных внутренностей и оторванных конечностей.

Риск при выезде командующего на передний край, конечно, имелся. Но и сидеть в тылу, оставаясь в неведении относительно этого нового и очень успешного Гиперборейского полка, Мерецков тоже не мог. Благодаря тому, что небо над дорогой в это время патрулировали краснозвездные истребители, а финских егерей, просочившихся в обход оборонительных позиций красноармейцев, на этом направлении бойцы Гиперборейского полка уже оттеснили подальше от дорог, загнав оставшихся в болота, никаких происшествий с кортежем Мерецкова в пути не произошло. И примерно через час все машины благополучно подъехали к посту, расположенному на дороге недалеко от высоты 168,5.

Выйдя из бронемашины, командарм сразу обратил внимание, что все бойцы Гиперборейского полка выглядели достаточно бодрыми. Форма, конечно, на многих из них сидела потрепанная и даже залатанная, но у каждого имелась на голове каска. Наблюдался у них и полный комплект вооружения. Мерецков увидел у красноармейцев на посту при опорном пункте не только винтовки, но и автоматы с достаточным запасом патронов, а также гранаты, саперные лопатки и фляжки с водой. Экипировка пехотинцев Гиперборейского полка вполне соответствовала Уставу, чего нельзя было сказать о пехотинцах седьмой армии, где в некоторых частях имелась лишь одна винтовка с пятью патронами на троих бойцов.

Командующего армией встретил начальник штаба полка майор Романенко, с которым Мерецков разговаривал по телефону перед выездом. Майор сразу доложил:

— Наш полк успешно развивает наступление. За несколько последних часов удалось добиться значительного успеха в боях за Святозеро, выбив противника из этого населенного пункта и заняв его. В боях за деревню Маньга тоже имеется существенное продвижение. Противник из деревни выбит, а населенный пункт нами занят. Продолжается наше продвижение в сторону Крошнозера. В настоящий момент идет бой в пяти километрах западнее деревни Маньга, на рубеже реки Лиго, при огневой поддержке полковой гаубичной артиллерии.

— Вот что, майор, я первым делом хочу взглянуть на эти ваши шестидюймовые орудия, — сказал Мерецков, выслушав приятные известия с линии боевого соприкосновения.

— Есть. Сейчас организую поездку на позиции, товарищ командарм, — произнес майор и начал звонить куда-то по телефону. Потом сказал:

— Автомобиль с водителем будет через пять минут. Но, если хотите ехать немедленно, то можно и на вашем броневике прокатиться.

— А что за машина у вас? — поинтересовался Мерецков, которому порядком надоело трястись по колдобинам на жестком сидении внутри боевой машины.

— Трофейная. «Опель Адмирал» с кожаными сидениями, — сообщил Романенко.

Генерал проговорил:

— Ну, тогда, пожалуй, подожду. Заодно и осмотрюсь здесь пока.

Мерецков знал, что «Опель Адмирал» представляет собой довольно новую модель, выпущенную немецкой автомобильной промышленностью перед началом мировой войны, с тридцать девятого года. И эта люксовая машина считалась не хуже знаменитого немецкого «Мерседеса».

В этом новом мире Поликарп Нечаев постепенно обживался, с каждым днем чувствуя себя все увереннее. Он сделался не просто колхозным председателем, а самым настоящим сельским управляющим высокой квалификации, открыв в себе немалые таланты организатора. Образование у него кое-какое имелось. Перед революцией он успел закончить два курса Петроградского лесного института. Учился Нечаев на землеустроителя, но пришлось бросить учебу и уйти воевать. Причем, получилось так, что повоевал он за Февральскую революцию, а вот за Октябрьскую революцию уже повоевать не успел. Ранили его тяжело в августе семнадцатого на Западном фронте. Осколки немецкого снаряда попали в живот. Все думали, что не выживет парень, шансов на выздоровление врачи давали мало, хотя операцию военные хирурги провели успешно. Но, вопреки прогнозам, он выжил и уехал в деревню к родне долечиваться.

Так и долечивался Поликарп до конца Гражданской. Потом в Ленинграде он окончил курсы бухгалтеров, но в деревню снова вернулся, сразу получив место бухгалтера в правлении колхоза. И теперь он работал, как проклятый, стараясь успевать везде. Он носился целыми днями, как угорелый, пытаясь организовывать работу колхозников на новом месте как можно лучше. Поликарп старался приглядывать за всеми работами и направлять деятельность поселенцев в нужное русло, чтобы труд сельчан не пропадал даром и давал наилучшие результаты. Бегал Нечаев между бригадами и кабинетом Игнатова, чтобы вовремя заказать у главы администрации все самое необходимое. Ведь нельзя было допускать, чтобы работы останавливались, а люди оставались без дела. Впрочем, отношения у Нечаева с профессором укреплялись с каждым днем. Вскоре они, как два неглупых и деловых человека, уже начали понимать друг друга с полуслова.

Пока что никаких денег на новом месте никому не выдавали. И Нечаев, как бухгалтер, просто вел учет трудодней, отработанных каждым из колхозников и переселенцев, присоединившихся к ним. А уже потом администрация решит, как и чем людей поощрять за работу. Игнатов обещал Поликарпу, что каждой семье будет выдано в награду за труды отдельное жилище с большим участком под приусадебное хозяйство. Выделят власти участок на новых землях, построят дом, дадут скотину и живи себе, да поживай. Плати только определенный продналог в общий котел, а остальное все себе оставляй. Про эти обещания крестьяне уже каким-то образом прослышали. Ведь слухи среди сельчан всегда быстро распространяются. Кто-то прознал и другим рассказал про планы начальства. И потому все работали с двойным энтузиазмом. Шутка ли? В собственность землю отдать крестьянам обещали и дома выстроить новые за все труды! И это не какие-нибудь лозунги. Игнатов вызывал доверие у людей именно потому, что никаких громких лозунгов никогда не произносил, а просто делал дело.

Похоже, профессор собирался построить какой-то новый колхоз, не похожий на сталинские. Местные власти не нищенскую уравниловку вводили, а собирались сделать нечто, похожее на старую русскую общину, где каждая крестьянская семья с собственным подворьем, но все соседи связаны круговой порукой и друг с другом добровольно делятся тем, что необходимо для ведения хозяйства всей общины и вместе обрабатывают землю, выделенную для общих работ. Да еще, при этом, колхозники-общинники и городских подкармливать смогут, платить станут продналог. А, если этот налог продуктами будет не слишком большой и достаточно справедливый, то с чего и не платить бы?

Русская сельская община издревле объединяла крестьянские подворья и помогала выживать на селе даже в самые трудные времена неурожайных лет. Ведь всем вместе, большим коллективом с разделением труда, выживать значительно легче. Община сама себе обеспечивала самоуправление. Соседи-общинники избирали на собраниях старост, сотских и десятских, которые не только определяли вопросы землепользования и повседневной жизни села, но и несли ответственность перед людьми.

Имелся, конечно, у общинников и общественный земельный фонд, но основу общины составляло именно наследственное владение землей каждым общинным двором. Вот только земельный собственник, помимо своего участка, обязывался обрабатывать и общественное пространство. И выходить он на эти работы обязался со своим инвентарем. Получалось, что если, помимо общей земли, выдать каждой семье в собственность по отдельному немаленькому участку, всем одинакового размера, то и причин для зависти ни у кого из соседей не будет. А это возможно сделать, потому что земли тут полно. Вот и может получиться нечто среднее между общиной и колхозом. И такое предложение Игнатова крестьянам нравилось.

Поликарп проникся к Аркадию Игоревичу большим уважением, потому что профессор действительно разбирался не только в науке, а охватывал своим разумом многие сферы жизни. Несмотря на то, что Игнатов прибыл из будущего, Нечаев находил в нем все задатки старого русского интеллигента. Его великолепное образование, сила и широта мысли чувствовались во всем. Имел Аркадий Игоревич и обширные познания в сельском хозяйстве, отлично знал историю, прекрасно понимал потребности людей и производства. А, самое главное, не был он ни бюрократом, ни демагогом. Не требовал Игнатов с подчиненных никаких лишних бумаг и отчетов, а к людям относился по-доброму. Что же касается коммунистических идей, то профессор Нечаеву с глазу на глаз говорил, что из идей этих надо брать только самое лучшее, а все наносное и догматическое следует отметать. Сталинские репрессии Игнатов не одобрял, считал, что Сталин перегибал палку при чистках элиты. И убежден был профессор, что традиционная русская община стоит ближе к истинному коммунизму, чем любой сталинский колхоз.

Ведь община учитывает желания и образ жизни самих крестьян. Да и никакие деньги внутри общины не нужны, потому что развитая сельская община сама себе вырабатывает все необходимое, сама выращивает урожай, сама себя кормит, сама себе заготавливает дрова на зиму, сама за себя отвечает, да и безопасность обеспечивает сама себе, ведь любого преступника осуждают в деревне всем миром. За деньги, наверное, стоит только продавать излишки городским. И то только ради того, чтобы покупать на вырученные средства необходимый сельскохозяйственный инвентарь, да все то, чего может не хватать в деревне. А деньги ради обогащения общинникам даже вредны, потому что породят социальное расслоение и зависть. Да и где эти города с городскими жителями? На новой территории до них пока еще очень далеко. Сначала ставилась задача хотя бы село заново отстроить, чтобы успеть переселить людей из пещер в дома до наступления зимы.

Вот только Поликарп волновался, что партийный актив может не одобрить построение хозяйства нового типа. Да и могут не утвердить партийцы его председателем. Ведь сам Нечаев был беспартийным. Но, как понял Поликарп, беспартийным был и Игнатов. И на содействие профессора в утверждении своей кандидатуры Нечаев очень надеялся. Большевики считали, что крестьянин обязан становиться пролетарием, наемным рабочим, лишенным собственного хозяйства, который будет ходить на поле или на ферму, как на обычную работу, делая там лишь то, что прикажет начальник. А, отработав свой трудодень, не будет волноваться за результаты собственного труда. Но, такой большевистский подход разрушал саму основу взаимоотношений крестьян с матерью-землей. В колхозе терялась не только заинтересованность рядового труженика в конечном результате, но и возникало наплевательское отношение к общественной собственности, к сельскому инвентарю и даже друг к другу.

Строить все отношения на селе, пытаясь насаждать жесткую и даже жестокую дисциплину Нечаев и Игнатов считали неправильным. Ведь русский крестьянин по натуре этой дисциплиной никогда и не обладал. И насаждать ее силой означало ломать людей и их традиционный уклад жизни через колено. Если община несла в себе определенный образ жизни, то колхоз представлял собой просто предприятие с начальством. По сути, колхоз олицетворял собой победу бюрократии над традиционными ценностями сельчан. Вот потому, как говорил Игнатов, и последовал потом развал всех этих колхозов. Профессор из будущего точно знал, что колхозы в том виде, как их организовали при Сталине, не имеют исторической перспективы. И потому надо внедрять новые формы хозяйствования на селе, социальные и даже социалистические по сути, нацеленные на удовлетворение потребностей самих сельчан, взяв за основу именно традиции русского крестьянства.

У новых каменных бойцов имелось заметное преимущество. Они управлялись гораздо легче, чем огромные великаны. Если управление великаном требовало поглощения всего внимания оператора, словно бы он действительно находился внутри гранитного исполина и сам вел бой, то управление меньшими каменными бойцами частично брала на себя боевая программа Живого Камня, обеспечивая некий базовый «автопилот», действительно позволяющий управлять этими бойцами, словно юнитами в компьютерной игре. Им можно было ставить задачу, и они послушно следовали ей, не отвлекаясь ни на что другое, но, в то же время, самостоятельно вовремя реагируя на все возникающие угрозы.

Потому, подполковник Сомов имел возможность выйти из этой «игры» в любой момент. Что он и сделал, едва получив сообщение от Васильева по телепатической связи, которой обладали все, кто прошел Подключение к Живому Камню. Передав командование своим юнитом и взводом каменных бойцов майору Синельникову, Сомов вышел из центрального поста, вызвал свой дежурный уазик и быстро подъехал по каменистому пляжу к пещерам, где уже майор поджидал его в компании незнакомого капитана, прибывшего из сорок первого года. Представившись начальником полигона, он сразу присоединился к трапезе. Едва он присел за стол, как моложавая крестьянка приятной наружности сразу поставила перед ним порцию обалденной ухи из жирного лосося.

Сомов обратил внимание, как приезжий капитан косится на его форму майора Госбезопасности, в которой он сам уже привык разгуливать по новой территории. Видимо, парень хотел расспросить о многом, но в присутствии подобного начальника оробел и потому молчал. Впрочем, это было и к лучшему, потому что Сомов сумел спокойно доесть вкуснейший рыбный суп почти до конца, перед тем, как в пещеру прибежал сам старлей Костюкевич, чтобы доложить важную новость. Только что майор Романенко сообщил по проводной связи о прибытии генерала Мерецкова. Недолго думая, Сомов и Васильев в компании штабного капитана направились к трофейному немецкому автомобилю. Ну, не встречать же такого важного человека на грязном уазике?

Утомленный дорогой, Мерецков осматривал местность вокруг поста. Вдоль шоссе в этом месте все трупы уже похоронили, а разбитый транспорт убрали. Только некоторые воронки от авиабомб еще не засыпали. Насмотревшись на трагические картины по дороге, генерал вспомнил зимнюю войну с Финляндией, когда он командовал той же самой седьмой армией. В тот раз армия не отступала, а, наоборот, шла в наступление, преодолевая на Карельском перешейке мощные укрепления «Линии Маннергейма». И Мерецков в тот раз тоже выезжал на передовую в 123-ю стрелковую дивизию, которой командовал полковник Алябушев. В сильные декабрьские морозы красноармейцам приходилось отогреваться в землянках, оборудованных печками. И все равно, многие бойцы получали обморожения. Ведь наступление из-за неподходящих погодных условий никто не отменял. Наоборот, Сталин торопил с зимним наступлением.

В середине декабря 123-я дивизия пыталась сходу штурмовать высоты в районе Суммаярви. Но, дело продвигалось с трудом. Танки застревали на финских надолбах и глохли на морозе, а пехота путалась в рядах заграждений из колючей проволоки и попадала под огонь вражеских пулеметов, установленных финнами не только в бетонных дотах, но и в отдельных стальных бронеколпаках. Героическими усилиями красноармейцы сумели пробиться на ключевую высоту, но были выбиты оттуда вражескими артиллеристами и минометчиками, а рота, сумевшая все-таки ворваться в финские укрепления, быстро оказалась в окружении. Почти весь ее личный состав погиб.

Тогда Мерецков принял решение лично прибыть на позиции 123-й дивизии, чтобы попытаться организовать штурм важной высоты более грамотно. Но, в тот раз он следил за боем с наблюдательного пункта, смотрел в стереотрубу с расстояния почти в километр, а потому всех тех ужасов с раздутыми телами покойников вблизи, конечно, не видел. Снега тогда навалило очень много, и лишь свежая кровь бойцов на этом снегу говорила о потерях, а тела погибших быстро скрывал снег.

В тот раз Мерецкову все-таки удалось прорвать почти неприступные финские укрепления. Чтобы выявить расположение противника и вражеские огневые точки, он приказал проводить разведку боем малыми группами прежде, чем начинать массированные атаки. И эта тактика оказалась верной. Вскоре этим способом выявили точное расположение финских бетонных укреплений. В одном только Суммаярви их оказалось полсотни. И расположены все огневые точки противника были таким образом, чтобы перекрывать друг друга огнем, сильно затрудняя возможности атакующих. Но, в лоб тогда штурмовать и не стали.

План операции разрабатывал сам Мерецков, уделив внимание распределению огня артиллерии буквально по минутам. В трехкилометровой полосе перед финскими укреплениями поставили больше сотни орудий и смогли поразить основные вражеские доты. Это и позволило переломить ситуацию. Орудия большой мощности, восьмидюймовые «сталинские кувалды», не оставили шансов финским укреплениям. А те немногие из дотов, которые еще оставались более или менее целыми после артподготовки, советские саперы подрывали тротилом. Взрывали и надолбы, расчищая путь танкам, вместе с которыми вперед пошла и пехота.

Сталин тогда остался доволен. Мерецкову дали звание генерала армии и назначили заместителем Наркома обороны. Потом и вовсе доверили пост начальника Генштаба РККА. Вот только после ложных доносов и оговоров сняли его с этой должности. Но, Сталин, конечно, помнил, что именно Мерецков сумел в той войне организовать прорыв главной оборонительной линии финнов. Потому Верховный и назначил его снова на прежнюю должность командира седьмой армии.

Вот только достаточного количества артиллерии теперь у этой армии не имелось. Повыбили ее, да побросали много пушек при отступлении под командованием Гореленко. А без достаточного количества артиллерии Петрозаводск отстоять очень затруднительно. И потому Мерецков сразу так сильно заинтересовался шестидюймовыми гаубицами Гиперборейского полка. Глядя вокруг на уверенные лица бойцов и слушая, как в отдалении, где-то ближе к фронту, грохочут тяжелые орудия, он чувствовал, что не зря появился на переднем крае. И что поездка эта может принести перелом в обороне столицы Карело-Финской ССР не меньший, чем прорыв «Линии Маннергейма» в тот раз.

Вскоре Мерецков увидел, как к посту со стороны высоты 168,5 едет черный, блестящий лаком, автомобиль. Когда трофейная машина остановилась рядом, неожиданно из нее вышли армейский майор, капитан Проскурин и еще один майор в форме НКВД, в синей фуражке, в синих галифе, с золотой полоской и звездой на петлицах. Мерецков напрягся, ведь совсем недавно люди из этого ведомства издевались над ним. Но, он даже не успел разнервничаться, как майор Романенко уже представил командарму товарища Сомова, начальника секретного полигона, и майора Васильева, командира Гиперборейского полка.

— Здравствуйте, товарищи! Наслушался я про все эти невероятные успехи. Вот и не выдержал, приехал посмотреть на ваше расположение, — сказал командарм. И тут же задал вопросы:

— Кому подчиняется ваш полк? И что за секретный полигон у вас здесь?

— Полк и полигон Особого Подчинения, товарищ командарм, — ответил Сомов. Впрочем, и он, и Васильев к подобным расспросам подготовились.

— И кто же командует этим Особым Подчинением? Берия, что ли? Или сам Хозяин? — спросил Мерецков.

— Этого я вам сообщить не могу. Государственная тайна. Скажу лишь, что мы направлены вам в помощь. Нам поставлена боевая задача вместе с вашей армией ликвидировать угрозу Петрозаводску, — сказал Сомов, изобразив непреклонный вид.

Он, разумеется понимал, что обман в любой момент может раскрыться. Для этого Мерецкову достаточно поговорить со Сталиным или с Берией. Вот только вряд ли, учитывая его теперешнее положение недавнего арестанта, Кирилл Афанасьевич рискнет в ближайшее время разговаривать с ними о таких вещах. А если все и выяснится, то ничего не мешает выкрутиться в любой момент, что, мол, Особое Подчинение не Сталину и не Берии, а правительству таинственной страны Гипербореи.

Сам Мерецков в это же время подумал, что, судя по майору Государственной Безопасности, Гиперборейский полк курирует именно это ведомство. И, вполне возможно, что особый полк выделен не только в помощь, а и для того, чтобы контролировать деятельность седьмой армии и ее командарма. Что-нибудь вроде большого заградотряда. Значит, лишних вопросов лучше не задавать. Но, как же тогда заполучить из этого полка такие нужные гаубицы?

Сразу после обмена любезностями Мерецков пожелал посетить расположение артиллеристов. И вскоре «Опель Адмирал» уже подъезжал к позициям первой батареи, состоящей из трех орудий. Когда машина остановилась, Мерецков сразу бросился к гаубицам. Таких пушек Кирилл Афанасьевич еще никогда не видел. Издалека они напоминали гаубицы МЛ-20. Но, только издалека. Вблизи орудия оказались неизвестной модели. Причем, все заводские шильдики, клейма и номера на них отсутствовали.

— Это гаубицы Д-20. Экспериментальные, — подсказал командарму майор ГБ.

Старший лейтенант Руслан Мамаев, командир батареи, доложил, что расположил орудия на закрытой позиции, за холмиком, поросшим лесом, чтобы неприятель не видел не только сами пушки, но и вспышки от их выстрелов. Наведение по навесной траектории осуществлялось при помощи буссоли и корректировщика, расположившегося на вершине холма и передававшего сведения с помощью радиостанции.

Мерецков спросил:

— А у вас тягачи есть, чтобы такие тяжелые пушки буксировать?

— Так точно. Имеются. Вон там в лесочке возле скалы замаскированы наши шестиноги.

— Что еще за шестиноги такие? — не понял командарм.

— Ну, транспорт такой из камня, оборудованный вместо колес шестью ногами для повышенной проходимости, — объяснил старлей.

— Они не на солярке, а подзаряжаются электричеством прямо от гранита. У них двигатели электрические, — вставил Сомов.

— Что еще за электричество в граните? — удивился Мерецков.

— Особое. Внутренний заряд. И наши ученые решили проблему, как его извлекать, — сказал майор ГБ.

И вдруг где-то рядом взревела сирена.

— Воздушная тревога! Маскировочные сети одеть! И в укрытие! — скомандовал командир батареи своим бойцам.

Сноровисто раскатав свернутую камуфляжную сеть поверх гаубиц и отбежав от орудий, артиллеристские расчеты попрыгали в заранее выкопанные окопы. Но, к удивлению Мерецкова, командиры не особенно торопились в убежище. Сирена быстро заглохла, а Сомов извлек из кармана небольшой черный приборчик с короткой антенной, нажал на нем какую-то кнопку и что-то спросил. В ответ динамик тихо прохрипел, но Мерецков услышал:

— Девятнадцать целей, Ю-87, дистанция шестьдесят, высота пять, азимут (неразборчиво).

Заметив удивленный взгляд командарма, майор ГБ объяснил:

— Не о чем беспокоиться, товарищ генерал. Мне по рации доложили, что радиолокатор засек самолеты противника на расстоянии в шестьдесят километров. Летят, вроде бы, сюда. Если не изменят курс, то скоро познакомятся с нашими зенитками.

— Вот уж не думал, что у вас тут в полку и радиолокационная станция имеется. Но, столько самолетов — это же две эскадрильи полного состава. А вы что, настолько в своих зенитчиках уверены, что даже и укрываться не торопитесь? — удивился командарм.

Сомов кивнул:

— Так точно. Уверен. Оснований сомневаться в них не вижу. Они, товарищ генерал, не первый налет отражают. Расположение нашего полка охраняет батарея зениток С-60. В ней восемь автоматических зенитных пушек калибром 57 мм, радиолокатор с приборами управления огнем и со своей станцией электропитания. А ближнюю зону ПВО обеспечивают ЗУ-23-2. Так что не о чем беспокоиться. Пушки надежные, да и время у нас есть. Самолеты еще далеко.

— Никогда о таких зенитках не слышал, — проговорил Мерецков.

— Это тоже экспериментальные, с нашего полигона, — нашелся Сомов. И сразу добавил:

— Если хотите, товарищ командарм, можете переждать налет в блиндаже у командира батареи. Но, я предлагаю вам посмотреть работу зенитчиков с наблюдательного пункта на холме.

Мерецков согласился. И командиры двинулись ни к окопам артиллеристов, а в другую сторону, забираясь по тропинке на сам холм. Оттуда с НП имелся отличный обзор на все окрестности в западную сторону. А через некоторое время с запада, со стороны закатного солнца, показались черные точки приближающихся «стервятников». Пилоты люфтваффе, помогающие финским войскам, наверное, надеялись легко разбомбить позицию гаубичной батареи, но они просчитались. Для них случилось страшное. Как только начали бить зенитки Гиперборейского полка, сразу несколько вражеских самолетов наткнулись в воздухе на снаряды и разлетелись, запачкав закатное карельское небо дымными шарами разлетающихся в разные стороны кусков обшивки, конструкций фюзеляжа, крыльев и прочих обломков. А те, которые продолжали полет, вынужденно отворачивали в сторону перед разрывами в небе и, бросая бомбы куда-то в лес, удирали обратно, так и не долетев до своих целей.

— Да, молодцы ваши зенитчики. Пять сбитых самолетов за раз — это впечатляет, ничего не скажешь. А мы-то сейчас радуемся, если один или два вражеских летуна над Петрозаводском сбить удается, — высказался довольный Мерецков, когда налет закончился с печальным результатом для немцев. Потом добавил, по-прежнему обращаясь к Сомову, как к самому главному здесь, после самого командарма:

— Обязательно и эти зенитные орудия осмотрю. Но, сперва хотел бы посетить ваш полигон. Надеюсь, что он не настолько секретный, что и командармов на территорию не пропускают?

Сомов улыбнулся и проговорил:

— Вас мы пропустим, Кирилл Афанасьевич, можете не сомневаться.

Мерецков тоже улыбнулся и спросил:

— Хотел еще поинтересоваться, нет ли у вас и боевых великанов. А то слухи разные ходят.

— Так точно, есть у нас и великаны. Это сверхтяжелые шагающие танки СШТ-1, — встрял майор Васильев.

— Что еще за машины? Никогда про такие не слышал, — пробормотал Мерецков.

— Тоже экспериментальные, из гранита, — вставил Сомов. К сожалению, три машины мы потеряли в бою возле Эссойлы.

— Значит, разгром финнов под Виллагорой — это тоже ваших рук дело? — воскликнул командарм.

— Так точно. Мы отбросили противника на запад вдоль железной дороги, — сообщил Сомов.

— Потери, наверное, большие понесли? Насколько я знаю, на том направлении у финнов располагались плотные войсковые порядки, целая дивизия стояла, приготовленная для удара на Петрозаводск, — сказал Генерал.

— Нету больше у них этой дивизии, Кирилл Афанасьевич. Наши великаны втроем всех там стоптали в пепел, но и сами погибли от бомб, — поведал майор ГБ. И добавил, вспомнив о важном:

— Кстати, передайте в Ленинград. Разведкой нашего полка получены сведения, что двадцать третьего числа этого месяца в одиннадцать часов утра немцы устроят массированный налет на Кронштадт. Они планируют поразить линкор «Марат» тяжелыми бомбами. Специальные боеприпасы весом в тонну уже приготовили. Скажите ленинградцам, пусть сделают так, чтобы в этот момент линкор маневрировал, а не стоял на месте у стенки в Средней гавани. Иначе имеется большая опасность от пикировщиков. Для проведения этой операции немцы собрали лучших пилотов-асов.

— А вы сами чего не передадите ленинградским товарищам? — спросил Мерецков.

— Нету у нас отсюда связи с Ленинградом, товарищ командарм, — честно ответил Сомов.

Они снова вернулись к машине. И, по приказу Сомова, водитель повез их в сторону высоты 168,5. Еще подъезжая, Мерецков увидел впереди арку в скале, а справа и слева от нее, прислонившись к граниту, стояли две огромные каменные фигуры. И генерал сразу догадался, воскликнув:

— Так вот же они какие, эти ваши великаны! Но, почему они стоят здесь, а не на передовой?

— Они, товарищ командарм, подзаряжаются сейчас тем самым особым электричеством. Разрядились, пока воевали весь день. А сейчас снова сил набираются для следующего боя, — объяснил Сомов.

— А почему из гранита они, а не из стали? — спросил генерал.

— Стали в стране сейчас не хватает. Вот и разработали ученые такие новые машины из камня и с каменной броней, — разъяснил начальник полигона.

— Так вы говорите, что трое подобных шагающих танков всю финскую дивизию потоптали у Виллагоры? — спросил Мерецков, во все глаза рассматривая каменных чудовищ сквозь стекло автомобиля.

— Так точно. У нас было пять таких великанов. А теперь только двое остались. Но, есть еще и целый взвод великанов поменьше, легких шагающих танков, ЛШТ-1, — поведал майор ГБ.

— И где сейчас этот взвод? — заинтересовался Мерецков.

Сомов ответил:

— Прямо сейчас первый каменный взвод ведет бой на берегу Святозера.

— А сколько в том взводе боевых машин? — спросил генерал.

— Тридцать бойцов из гранита. Они поменьше этих двоих великанов, но тоже достаточно мощные. Ростом до пяти метров, — сказал Сомов.

— А вооружены чем? — задал очередной вопрос Мерецков, уже предчувствуя, что, возможно, нашел наконец-то средство, чтобы не только отстоять Петрозаводск, но и обратить врагов в бегство по всей Карелии. Взвод легких шагающих танков и два сверхтяжелых, да еще гаубицы и отличные зенитки — это как раз то, что просто необходимо именно сейчас ради исправления положения на фронте! Откуда все эти чудеса взялись у Гиперборейского полка, Мерецков уже даже не спрашивал. Он просто убедился, что все это существовало на самом деле. И теперь его интересовало лишь то, как такие удивительные секретные образцы новой боевой техники использовать против врагов.

— Анбиляторами они вооружены. Это тоже экспериментальные орудия, товарищ генерал. Стреляют без пороха, разгоняют снаряд полем, вроде электромагнитного. Дальность, правда, у их выстрелов небольшая, всего полкилометра. Зато мощность разрыва от каждого попадания, как у главного калибра линкора. Каждый снаряд взрывается с силой двух тонн тротила, — объяснил майор ГБ.

Тем временем, бойцы-автоматчики на въезде заглянули внутрь машины, притормозившей перед въездом в арку с клубящимся туманом внутри нее. Но, никаких препятствий движению никто не чинил. Узнав собственное начальство, бойцы лишь отдавали честь, прикладывая пальцы к каскам.

Когда «Опель Адмирал» въезжал в туманную арку, солнце уже почти село, и полоса заката багровела над лесом неширокой полоской. Но, едва машина проехала туман и оставила арку позади, преодолев всего каких-то пару десятков метров, как на небе солнце вновь почему-то оказалось высоко. Словно бы светило непонятным образом подпрыгнуло обратно ввысь, желая продлить день и не собираясь на этот раз вовремя закатываться за горизонт. Мерецкова этот факт, кажущийся невероятным, удивил сразу. Причем, даже сильнее, чем наличие каменных великанов на вооружении у Гиперборейского полка. Не меньше удивила командарма и немаленькая река, которая протекала мимо дороги. И Кирилл Афанасьевич сразу понял, что очутился в каком-то ином месте, а совсем не в туннеле под холмом.

Въезжая сюда, генерал ожидал увидеть расположение и склады секретного полигона, сооруженные в толще скал, наподобие финских подземных сооружений, которые вскрыли красноармейцы на той же «Линии Маннергейма». Там у финнов имелись и подземные арсеналы с оружием и боеприпасами, и продуктовые склады, и склады различной амуниции. Даже подземные медпункты с медоборудованием и с медикаментами обнаружились. Запасливыми и очень предусмотрительными оказались эти финны. Личный состав у них жил в катакомбах под дотами со всеми удобствами. Были у них там не только электрогенераторы, обеспечивающие освещение и питающие вентиляционные установки, не только водопровод имелся, но даже и канализация предусматривалась.

Вот и думал генерал, что внутри высоты 168,5 строители из ведомства Берии тоже тайно выстроили нечто подобное финским объектам. Да и что мешает Лаврентию Павловичу строить подобные сооружения, скрытые военные базы, силами заключенных? Лагерей с зэками по всей Карелии разбросано предостаточно. А многие тысячи людей могли еще и не такое построить. Знал Мерецков и то, что к партизанской войне активно готовились. Вот только истинных масштабов этой подготовки Мерецков не представлял. Его никто не посвящал детально в подобные планы. Ведь всю эту подготовку к диверсионной деятельности по тылам оккупантов курировал Берия.

Кирилл Афанасьевич ожидал увидеть какое угодно секретное сооружение, тайно выстроенное и скрытое внутри холма, но только не то, что увидел на самом деле, едва оказавшись по другую сторону арки в скале. Помимо странностей природы, в глаза командарму сразу бросился палаточный военный лагерь, рядом с которым на импровизированном стрельбище, расположенном между скал, тренировались бойцы. Когда проехали мимо этого лагеря, то обнаружилась возле скал и автостоянка. А там стояли автомобили неизвестных моделей. Дальше впереди виднелся какой-то большой склад с навесом, возле которого сновали рабочие в синих и оранжевых комбинезонах. Они разгружали большие трехосные грузовики, военные, судя по цвету, но неизвестных марок. Эти машины приезжали из еще одного тоннеля, расположенного значительно выше уровня берега, спускаясь к складу по металлической аппарели.

«Опель Адмирал» остановился напротив небольшого, но самого настоящего двухэтажного здания простой архитектуры. Хотя вид его все равно казался необычным. Ведь здание оказалось встроено прямо в скалу. И так искусно, что казалось, будто бы оно из этой скалы само собой выросло. Во всяком случае, нигде не виднелось ни единого шва между блоками. Перед Мерецковым, определенно, был монолит. Вот только, как исхитрились строители сделать монолит из яркого розоватого гранита? Этого Мерецков понять не мог, как и всего остального. За короткий путь от арки в скале вопросов у него накопилась масса. И он спросил Сомова:

— Объясните мне, пожалуйста, Николай Павлович, как все вот это получается? Машина въезжает под холм, а приезжает сюда. И тут явно не подземное пространство, а наземное. Но, судя по солнцу, часовой пояс совсем другой. Как же такое происходит?

Майор ГБ ответил:

— Товарищ командарм, наука и технический прогресс творят настоящие чудеса. В той арке, где стоит туман, имеет место прокол в пространстве и времени. Лучше всего вам расскажет об этом главный ученый нашего полигона, профессор Игнатов. Он же у нас и начальник всех вольнонаемных, которые находятся на полигоне. Распределяет он и работы среди пленных.

— А у вас тут и пленные задействованы? — удивился Мерецков.

— Да. Есть не только финны, но и немцы. Они работают в оранжевых комбинезонах, а в синих у нас трудятся вольнонаемные.

В трудовом отряде военнопленных Клаус Вандеркнехт получил назначение на должность бригадира. Территория, куда они попали, не походила на обыкновенную карельскую землю. Климат тут приятно радовал стабильным теплом и ясным небом, а небольшие дожди бывали только ночами, но тоже регулярно. Пленных разместили не в бараках, а в просторной пещерной тюрьме, расположенной под береговой скалой. Впрочем, на нарах они только спали. А все остальное время проводили на воздухе. За ними присматривали конвойные, но не более того. Их никто никогда не избивал. Да и отношение местных жителей приятно радовало. Никто не проявлял агрессию и не мешал пленным работать. Никто их особенно и не подгонял. Завтрак, обед и ужин проходили по расписанию под навесом возле тюрьмы.

Утро начиналось с построения у входа в тюрьму и с переклички. Каждому отделению пленных ставилась задача выполнить в течение дня определенную норму работ, которая значилась в наряде. В качестве спецодежды им выдавали яркие комбинезоны апельсинового цвета и коричневые ботинки на шнуровке. Точно такую обувь носили на этой территории и вольнонаемные рабочие. Общаться с местными не запрещалось, но никакие письма или посылки пленные отправлять и получать не имели право. Также не было у них права и на личную собственность. Кроме предметов одежды и гигиены ничего им не полагалось, а все лишнее регулярно изымалось из тюремных спален при обысках.

Рабочий день в этом лагере не был нормированным. Если работали быстро и качественно, то отделению выдавали поощрения, разнообразили питание сладкими булочками или мармеладом. Если пленные работали с ленцой и делали работу плохо, то, наоборот, питание такого отделения становилось однообразным, а меню ужималось до невкусной каши. Тем, кто успешно выполнял функции надзора за остальными, полагалось дополнительное питание. И Клаус Вандеркнехт регулярно получал от начальства всякую вкуснятину, ему выдавали сахар, чай, кофе и даже шоколадные конфеты. В его бригадирские обязанности входило не только организовать работу для пленных, но и их досуг.

Подъем объявлялся в половину шестого. Завтрак начинался в шесть. Перед завтраком и после него выходили на построение. А трудовой день начинался с семи утра. Каждый наряд на работы рассчитывался, примерно, на десять трудовых часов. Поэтому те, кто завершал работу быстрее, могли воспользоваться до отбоя свободным временем. И оно длилось до наступления темноты. А здешними летними днями темнело лишь к десяти вечера. Потому до вечерней проверки и отходом ко сну имелось несколько часов, которые приходилось заполнять каким-то досугом. Придумывать этот досуг и отвечать за него полагалось бригадиру.

Отдых военнопленных тоже должен был согласовываться с администрацией. Причем, поощрялся досуг полезный, а не глупое лежание возле реки кверху брюхом. Например, не возбранялось заниматься рыбалкой. Правда, улов сразу сдавался колхозной приемщице, но сам процесс вылова рыбин из реки доставлял удовольствие многим пленным. Еще до отбоя можно было сесть в столовой под навесом и поиграть в шахматы, в шашки, в домино и даже в карты. Но, только просто так, а не на деньги. В целом, условия содержания в плену получались не такими уж и плохими.

Все военнопленные находились в тепле и в безопасности, были накормлены, обеспечены бесплатной медицинской помощью, нехитрым досугом и крышей над головой. А все их трудовые дни учитывались администрацией для дальнейшего поощрения. Злостных лентяев, воров и драчунов наказывали отдельно, арестовывая и запирая в одиночных камерах тюрьмы. Впрочем, таких имелось мало. Да и посидев в полном одиночестве камеры, нарушитель постепенно осознавал пагубность собственного поведения и стремился на волю. Но, для этого арестанту требовалось писать специальное заявление и снова проходить сквозь каменную рамку. А этой процедуры все побаивались, потому, как знали, что могла и красная лампочка загореться. Поэтому пленные предпочитали не бедокурить. В сущности, жизнь в плену для Клауса Вандеркнехта и его камрадов складывалась не так уж и плохо, вот только курево и алкоголь никак не удавалось найти.

Недавно Вандеркнехт придумал для военнопленных интересное и полезное занятие, вечерние курсы по изучению русского языка. Наладить нормальное общение с местными казалось ему самой первостепенной задачей. Ведь вокруг наблюдалось множество странностей, которые, не владея языком, понять попросту не представлялось возможным. Например, многие из тех военнопленных, которые работали с трубами и кабелем, обратили внимание, что маркировка на них свидетельствовала, что все эти изделия были выпущены в 2018-м, 2019-м или в 2020-м годах. Причем, многое, судя по всему, производилось в Германии будущего. И как такое могло быть, никто из военнопленных пока не знал. Но, их очень радовал тот факт, что Германия, судя по всему, никуда не делась и в двадцать первом веке. Только откуда же немецкая продукция у русских? Неужели они оккупировали весь Рейх на столь длительное время? Да и непонятен был сам механизм пересылки продукции между будущим и прошлым.

Между тем, в существовании этой пересылки между разными временами уже сомневаться не приходилось. Слишком много продукции появилось оттуда. Да и люди тоже прибывали. Например, те военнопленные, кого распределили помогать при госпитале, сообщали о том, что новое медицинское оборудование, которое привозят на шестиосных грузовиках из секретного тоннеля и монтируют в кабинетах, выглядит совершенно непривычно. И там тоже нашли шильдики немецких производителей из будущего. В конце концов, кто-то из военнопленных смог наладить общение с врачами и медсестрами, говорящими по-немецки, сумев выяснить, что никакой войны в 2020-м году нет. Война закончилась в 1945-м. Да и никакой оккупации со стороны России тоже нет, просто идет обыкновенная мирная торговля между странами. Но, как работает подобный механизм пересылки между будущим и прошлым никто из медиков понятия не имел.

Сержанту-контрактнику Роману Ануфриеву поручили наблюдать за военнопленными. Немцы и финны работали, а бойцы отделения, которым Ануфриев командовал, присматривали за ними. Выбрали именно их, потому что оказалось, что в отделении Ануфриева большинство бойцов в школе учили немецкий. Поначалу имелись опасения, что военнопленные станут изобретать способы, чтобы удрать. Их специально даже нарядили в ярко-оранжевые комбинезоны, чтобы легче было преследовать.

Вот только никто из пленных пока ничем не выказывал подобных намерений. Те, которые прошли рамку из камня с зеленым светом, в большинстве оказались людьми спокойными и даже флегматичными. Работали они слаженно и добросовестно. А отдыхали без ссор и мордобоя. В сущности, охраняемый контингент оказался достаточно дисциплинированным. По этой причине бойцы Ануфриева большую часть дня били баклуши, сидя в тени и глядя на то, как работают их подопечные. От нечего делать, Ануфриев и его друг ефрейтор Леня Зимин, сидя на теплых валунах возле скал, смотрели, как пленные в апельсиновых комбинезонах тянут очередной кабель, и болтали на тему попаданцев. Ведь эта глупая ситуация из книжек теперь сделалась для них реальностью, к которой приходилось приспосабливаться.

Зимин говорил:

— Знаешь, Рома, вот мы попали сюда, но наше положение значительно лучше, чем у большинства этих самых попаданцев. Мы же и уйти обратно в свое время можем. А представь, если одному в такое положение попасть? Ну, что одному делать, например, в сорок первом году? Ведь за нами не только правда, но и сила. А представь, если никакой защиты нет? Если, например, в сорок первый попал сам собой, а не вселившись в какого-нибудь местного влиятельного человека, вроде Сталина, Жукова или Берии?

Ануфриев высказал собственное мнение:

— Ну, понятное дело, что тогда полагаться можно только на сведения из будущего. Надо добраться до какого-нибудь представителя власти и убедить его, что знаешь развитие ситуации. Если заинтересовать властителя сможешь, то дадут тебе довольствие и вещевое, и продовольственное. Ну, а дальше уже будет зависеть все от того, насколько ценными сведениями располагаешь.

— А если я, например, не знаю ничего по теме всей этой истории? Ну, в общих чертах, наверное, что-то вспомню, но мало. Что же делать тогда? — спросил Зимин.

— Тогда затихориться лучше и косить под местного. Если все же узнают власти, что ты из будущего прибыл, а на добровольное сотрудничество не идешь, то и запытать могут, — сказал сержант.

— Ну и какой толк им от этого? Могу же и соврать что угодно. Пойди проверь. А очную ставку проводить не с кем. Да и что спрашивать будут про будущее? Они же не знают сами, что будет. Ни один следователь не знает того, что и где случится в ближайшие минуты, — проговорил ефрейтор.

— Это точно, Леня. Я где-то даже читал, что вариантов развития событий из любой секунды существует бесконечное множество. Но, какой-нибудь краткосрочный прогноз основных моментов истории проверить легко. Вот, например, расскажешь про подвиг героев-панфиловцев. И, когда он состоится, то начнут уже твои прогнозы более серьезно воспринимать, — произнес Ануфриев.

— Тогда надо сразу после попадания в какие-нибудь прорицатели идти, гадателем стать или астрологом, если только сразу не расстреляют, — высказался Зимин.

— Или аналитиком каким-нибудь при штабе, — дополнил идею сержант.

Но, Зимин все не унимался:

— И это же хорошо, если вот сюда, в двадцатый век попасть. Все же жизнь здесь не так сильно отличается. Даже и воевать можно. Оружие понятное. И есть надежда на медпомощь при ранении. А если куда-нибудь в более ранние времена занесет, где никакой медицины еще и не существовало? Ну, расскажешь им, что появятся когда-нибудь в двадцатом веке самолеты, танки, автомобили, радио и телевидение, а в двадцать первом будут гаджеты, интернет-зависимость и возможность оплаты со смартфона. И что? Оно им надо там в каком-нибудь тринадцатом веке? На что им эти знания, если на практике они им ничего не дадут?

— Ну, сделаешь им, например, паровую машину, — подсказал Ануфриев.

— Да я же не механик. Вообще не мастер. Руки у меня растут не из того места, как говориться. Что я там в прошлом изобрету? Да ничего. Я и таблицу Менделеева не помню. По химии вечно трояк получал в школе, — пробормотал Зимин.

— Значит воином заделаешься. Станешь там каким-нибудь рыцарем. Выиграешь турнир, женишься на принцессе, получишь замок и титул, да заживешь на славу, — подначил друга сержант.

— Да какой из меня рыцарь? Стрелять-то я умею, а вот фехтованием не владею. Это же, чтобы рыцарем стать, надо с малолетства клинковому бою учиться, а еще и длинным копьем владеть хорошо. А я и на лошади быстро скакать никогда не пробовал, — протянул ефрейтор.

— Тогда станешь разбойником. Освоишь стрельбу из лука, да местным Робин Гудом будешь, — сказал Ануфриев, заканчивая разговор. Неожиданно со стороны палаточного лагеря показался раритетный начальственный автомобиль. Сержант замолчал, встал с валуна и отдал честь проезжающим, увидев внутри на заднем сидении Сомова и Васильева. А вот на переднем месте, рядом с водителем, сидел какой-то незнакомый человек в генеральской форме сорок первого года.

После боя, который оба каменных великана вели весь день, оттесняя финнов все дальше на запад, их операторы, полковник Петр Мальцев и майор Василий Кудряшов, поставив великанов на подзарядку, отдыхали, снимая стресс рыбалкой возле реки Кусачей. Вызывая зависть колхозных рыбаков, военные ловили с новеньких деревянных мостков на двухметровые карбоновые спиннинги с катушками, доставленные из двадцать первого века. Бойцы притащили для них раскладные стулья, а на головы Мальцев и Кудряшов одели панамы от солнца, такие, как носили солдаты советской армии в Афганистане.

С приманкой не заморачивались. Ловили на блесну. Сильнее всего рыба в Кусачей клевала поутру и вечером, но и днем клев тоже был. Может, не такой интенсивный, но каждые десять минут то Мальцев, то Кудряшов вытаскивали какую-нибудь лососину от полуметра до метра. В реке рыбы водилось столько, что можно было ловить на блесну независимо от времени суток. Занимаясь рыбалкой, оба отставника-реконструктора, снова вернувшиеся в строй в качестве операторов боевых гранитных великанов, разговаривали и о делах.

— Мне Сомов сообщение послал по мысленной связи, что приехал на позиции нашего полка сам генерал Мерецков, — сообщил Мальцев.

— Хм, интересная личность. Читал я про него много чего. Неплохой, кстати, генерал. Представь себе, что это именно он организовал прорыв «Линии Маннергейма» в Зимнюю войну, — сказал Кудряшов.

— Да, насколько помню, он, вроде бы, убедил сначала Тимошенко, а потом и Сталина, что надо подтянуть тяжелую артиллерию, чтобы финские ДОТы крушить? — спросил полковник.

— Ну, да. Мерецков был в хороших отношениях с Тимошенко и заручился его поддержкой, как командующего всем Северо-Западным фронтом. Именно Мерецков настоял на применении тяжелых орудий, а Тимошенко его поддержал. Кстати, Мерецков придумал проводить разведку, просачиваясь малыми группами, и сумел, таким образом, определить критические точки в финской обороне, где надлежало применить «сталинские кувалды», — рассказал майор.

— А что еще про него помнишь? — поинтересовался полковник.

Кудряшов поведал:

— Он родился в 1897-м году, где-то в Рязанской губернии, в семье крестьян. С малолетства помогал отцу пахать. Окончил всего четыре класса, а потом отправили его родители в Москву, где он с двенадцати лет на заводе трудился. Там он рабочий политический кружок посещать начал. Так и примкнул к революционерам. Работая слесарем, доучивался в вечерней школе. Потом направили его на оборонный завод во Владимирскую губернию. Там он начал продвигаться по партийной линии, его выбрали секретарем большевистского комитета города Судогда и начальником штаба городских красногвардейцев. С этой должности он и начал воевать в Гражданскую, дослужившись до начштаба дивизии. Его, кстати, несколько раз ранили. Так что в тылу не сидел. В двадцать первом, кажется, окончил военную академию. Ну, и пошла у него карьера. За двенадцать лет поднялся до начштаба Белорусского военного округа. Там, между прочим, его непосредственным начальником был тот самый Иероним Уборевич, которого потом расстреляли по делу Тухачевского.

— Я помню про Мерецкова, что он в Испании воевал, — вставил Мальцев.

Кудряшов уточнил:

— Да, поехал он туда добровольцем в тридцать шестом. Тем самым не только избежал возможного ареста, но и получил ордена. Орден Красного Знамени дали ему за героизм при обороне Мадрида, за разгром Марокканского корпуса. А за то, что разгромил Итальянский корпус у Гвадалахары, Мерецков получил орден Ленина. Он вернулся из Испании в мае тридцать седьмого, когда уже вовсю в СССР шли аресты генералов. Но, Мерецкова Сталин в тот раз не позволил арестовать, и утвердил на должность замначальника Генштаба. Перед началом Зимней войны перевели его командовать Ленинградским военным округом, а потом, после того, как командир седьмой армии Всеволод Яковлев никаких успехов не добился, провалив наступление против финнов, вместо него назначили Мерецкова.

За прорыв «Линии Маннергейма» его наградили золотой звездой Героя Советского Союза, потом повысили до генерала армии, а в августе сорокового Сталин назначил Мерецкова начальником Генштаба. Вот только генерал не верил в Пакт о ненападении с Германией. А Сталин, судя по всему, на этот Пакт очень надеялся, убедив себя, что Гитлер не нападет. Мерецков же пытался доказать вождю народов, что он не прав. Ну, и лишился должности, а потом и на нары загремел. Вроде бы, Тимошенко помог ему выбраться, организовал передачу письма из Лефортово от арестанта к Сталину. А то сгнил бы в лагерях Мерецков, может даже и под расстрел попал. А так повоевал еще. Неплохо себя проявил, хотя, между прочим, генерал Власов, тот самый известный предатель, командир 2-й ударной армии, которую кинули блокаду Ленинграда прорывать, как раз под командованием Мерецкова служил на Волховском фронте.

— Да просто Сталину, как раз в тот момент, когда Мерецкова освободили, позарез требовались компетентные генералы. Потому что почти никто из тех, кто командовал фронтами в первые месяцы войны, не сумел эффективно противостоять немцам. Большинство действующих генералов обделались летом сорок первого. Павлова, командовавшего Западным фронтом, даже расстреляли. Вот Сталину и пришлось срочно перетасовать кадры, вспомнив о тех из генералов, кого арестовали по доносам. Не только одного Мерецкова тогда выпустили, а несколько десятков других военачальников освободили. Сталин не был дураком, он же на самом деле считал, что кадры решают все, — вставил Мальцев.

— Это там у нас в две тысячи двадцатом он «не был» и умер давно. А здесь он есть, жив и здоров прямо сейчас. Ты понимаешь, Петя? Там снаружи за аркой, где мы воюем, власть усатых, там Сталин противостоит Гитлеру, — проговорил Кудряшов, снимая с крючка очередную пойманную рыбину.

— Вот поэтому, Вася, я думаю, нам надо перетягивать на свою сторону оттуда таких людей, как этот Мерецков. Ведь получается, что именно он всеми советскими войсками вокруг нас командует, — проговорил Мальцев, забрасывая удочку в очередной раз.

— То же самое сказать хотел и я. Надо нам срочно придумать, как такое дело обставить. Вот только осторожно действовать придется, а то у Мерецкова жена и сын, считай, в заложниках у Берии находятся, — произнес Кудряшов.

Профессор Игнатов работал у себя в новом гранитном офисе, когда ему тоже пришло мысленное сообщение от Сомова, что приехал Мерецков. Как человек с отличным образованием, Аркадий Игоревич неплохо знал и историю. Он сразу понял, что скоро придется контактировать с одним из сталинских генералов. Что это за фигура, Игнатов имел представление. Генерал, пострадавший от репрессий, но никогда не высказавший публично ни одной претензии к Сталину. Значит, либо Мерецков слишком предан вождю, либо слишком запуган. В любом случае, лучше сделать его союзником, нежели врагом. Не очень хорошо представляя, как лучше строить общение с таким человеком, профессор мысленно попросил совета у Хозяйки Камня. И та появилась перед ним в образе Люды. Присев в гранитное кресло напротив, она мысленно сказала:

— Все происходит к определенному сроку. Строящийся новый мир симбиоза людей и Живого Камня ускорил энергетические процессы. Как я уже говорила тебе, Аркаша, психическая энергия людей пробуждает Живой Камень. Без этой психической энергии он спал миллионы лет в этом девственном запасном мире. Но, как только сработал мой Хтиом, как только он подключился к Живому Камню, а рядом появились высокоразвитые разумные существа, которые способны генерировать мыслеволны определенной силы и спектра, Камень пробудился и все процессы внутри него сразу убыстрились. Ведь кремниевый организм Живого Камня резко активизируется именно при взаимодействии с подходящими биологическими объектами. Мыслеволны и психическая энергия, исходящая от биологических существ, вызывают резонанс в его структурах.

И Камень начинает отвечать добром на добро, подстраиваясь под этих живых разумных существ, защищая их и даже выполняя их желания. Симбиоз мыслящего кремния и мыслящей биоформы с названием «человек разумный» развивается. И вот уже влияние выходит за границы этого резервного мира Новой Гипербореи, экспансия распространяется и в другой мир, в воюющую Советскую Карелию, начиная сталкиваться там не только с врагами, но и с властями. И это нормальный процесс взаимодействия.

— Но, я не очень понимаю, с чего следует начать общение с этими самыми местными властями? Как нас воспримет этот Мерецков? Надо ли ему говорить о Живом Камне, или пока не время? И что тогда ему говорить? — спросил профессор.

— Подумаешь, властитель нашелся, — улыбнулась Люда. И пояснила:

— Мерецков этот, насколько я знаю из вашего интернета, никакой особой властью не обладает. В том же Петрозаводске, несмотря на осаду, власть, как и везде в Советском Союзе, находится в руках партийного руководства и опирается на НКВД. А Мерецков лишь военачальник и исполнитель партийных решений. Ему дали приказ защитить город. Он этот приказ и старается выполнить. Положение самого Мерецкова шаткое. Его недавно арестовывали, а сейчас он под негласным надзором со стороны НКВД.

Кстати, я просканировала личность того штабного капитана, которого сюда привозил Васильев и угощал супом. Этот Проскурин работает на их контору, осуществляет тот самый надзор за генералом. Так что для генерала будет лучше и безопаснее, если мы подключим его к Живому Камню. Но, Мерецков сам должен сделать такой выбор, потому что насильно к Живому Камню подключить разумное существо нельзя. Человек должен потянуться к Камню всеми фибрами своей души. Только тогда и получается Подключение.

Собираясь посетить секретный полигон, Мерецков не взял с собой Валентина Проскурина, приказав ему продолжать инспекцию позиций Гиперборейского полка в компании майора Романенко. «Неужели почувствовал, что я наблюдаю за ним? Не должен, вроде бы. Хотя, кто знает, может, ему этот Сомов шепнул. Он, вроде бы, большая шишка в ГБ и много к чему допуск имеет. Вот только проверить все это следует», — рассуждал капитан Проскурин, направляясь к своему грузовику в наступивших сумерках. Стараясь подойти незаметно, пробираясь за кустами, сотрудник службы Государственной Безопасности, внедренный в штаб седьмой армии под легендой армейского капитана, крадучись преодолел последние метры и внезапно выскочил перед самой машиной, порядком напугав задремавших бойцов, которые запоздало встрепенулись и потянулись к оружию.

— Что, опять заснули, мерзавцы! Где ваша красноармейская бдительность? — накинулся на них капитан. Тут же Проскурин дал указание связисту:

— Зяма, кончай дремать. Включай свой агрегат и прогревай лампы. Шифровку в штаб надо передать.

И Проскурин принялся за составление очередного шифрованного сообщения. Только на этот раз использовалась иная шифровальная таблица, а шифрограмма предназначалась для особого отдела:

«Воробей — Коршуну. В холме 168,5 возле Красной Пряжи обнаружен скрытый полигон Особого Подчинения, место базирования Гиперборейского полка. Командует полигоном майор ГБ Сомов Николай Павлович. Запрашиваю проверку сведений».

Разумеется, в короткой шифровке Валентин Проскурин, которого на самом деле звали совсем не так, не стал излагать собственные впечатления от посещения секретного полигона. Это не имело смысла, если начальство было и без того в курсе. А совершенно секретные сведения, например, о новейших боевых машинах, согласно последним инструкциям, не рекомендовалось пересылать даже в зашифрованном виде. Имелись подозрения, что немецкие службы радиоперехвата взламывают любые шифры, а также, что вражеские шпионы могли проникнуть и в саму Контору. Потому сначала все непонятное следовало проверять.

А этот полигон под холмом оказался местом совершенно непонятным. Одни только каменные великаны чего стоили! Да и остальное там удивляло не меньше. Но, если начальство в курсе, тогда надо, конечно, о таком помалкивать. Во всяком случае, так решил для себя капитан, дожидаясь, когда вышестоящие товарищи проверят все, как положено. Ведь главное — это вовремя сообщить куда следует. Что он и сделал.

Немецкое подразделение, расположившееся лагерем на окраине Сортавалы, не предназначалось для ведения боевых действий, хотя и имело необходимое вооружение. Здесь занимались поиском, сохранением и изучением каменных следов исчезнувшей страны Гипербореи с целью заполучить какие-нибудь древние знания или артефакты. Кое-что очень интересное на эту тему удалось узнать, выйдя на каменных великанов. Пришлось даже выдержать целое сражение с этими каменными монстрами, факт существования которых отныне был неопровержимо подтвержден не только многочисленными свидетелями, а и ужасным разгромом, учиненным чудовищами из камня финским войскам к западу от Петрозаводска. В результате длительного сражения, великанов все же удалось поразить тяжелыми бомбами. После чего в руки исследователей из Аненербе попали материальные остатки. Так, во всяком случае, докладывал в Берлин начальник группы штурмбанфюрер СС Карл Шнитке. И руководство Черного Ордена даже похвалило его за рвение.

Но, как оказалось в процессе тщательного исследования с помощью микроскопов, эти материальные остатки, изъятые с места последнего боя трех каменных великанов возле поселка Эссойла, имели лишь все признаки обычного гранита. Только немного более рыхлого, чем обычно. И было абсолютно непонятно, как же гранит мог складываться в великанов, приобретая антропоморфную форму, мог не только ходить, но и эффективно сражаться? Имела место какая-то магия или древняя технология. Специалисты в лагере пришли к выводу, что, возможно, великанов создавало из камня и вело какое-то поле неизвестной природы, наподобие магнитного. А как только оно исчезло, так великаны рассыпались, снова сделавшись обыкновенным камнем.

Параллельно с исследованием камней, оставшихся от великанов, и расплавленных кусков металла, оставшихся от их оружия, группа Шнитке пыталась найти тот самый вход внутрь скал, откуда эти великаны пришли и куда сбежали все узники из концентрационного лагеря. Начальник экспедиции решил, что это событие очень важное и непосредственно связано с тайнами Гипербореи. Достаточно было вспомнить, что сами эти каменные великаны штурмовали концентрационный лагерь. Значит, люди им для чего-то были необходимы. Вот и не верь теперь в легенды про кровожадных каменных троллей!

«Получается, что живут все-таки в скалах Карелии мифические существа, которые существуют на самом деле, а совсем не в сказках. И которых можно условно назвать гиперборейцами. Наверняка эти гиперборейцы собираются на ритуалы и приносят людей в жертву, чтобы создавать каменных чудовищ с помощью магии. Теперь понятно, куда до этого делись и те крестьяне из ликвидированного колхоза. Ведь эти великаны появились именно после того, как триста крестьян пропало. Похоже, что принесли их там, внутри холма, в жертву жрецы Гипербореи, а сразу после этого великаны вышли из скал. Значит, их создали после жертвоприношения. Так получается», — рассуждал Карл Шнитке. Ведь никакой другой древней технологии, кроме магии крови и смерти, эсэсовец не знал и даже представить себе не мог.

Потому Шнитке и решил, что, разобрав завал скалистого берега возле водопада, образовавшийся там после взрыва, устроенного группой Гельмута Руппеля, можно будет узнать, куда делись пропавшие люди. Он считал, что где-то там, наверняка, спрятан вход в огромную древнюю пещеру или систему пещер, где гиперборейцы до сих пор прячутся. А уж эта древняя пещера, если ее обнаружить и пленить тех, кто в ней обитает, даст ключ к гиперборейским тайнам и технологиям создания огромных боевых машин из гранита. Штурмбанфюрер вызвал гауптштурмфюрера Руппеля и сказал ему:

— Вот что, Гельмут. Когда случился самый первый инцидент с этими гранитными великанами, мы в руководстве, признаться, подумали, что вы сошли с ума. Потому и приняли некоторые меры, чтобы изолировать вас и отстранить от командования вашей группой. Но, обстоятельства прояснились. Мы пришли к выводу, что вашей вины нет, раз великаны эти существуют на самом деле, а не только в вашем воображении. Потому вы полностью реабилитированы в глазах руководства. И вот вам новое задание. Вашу группу усилят саперами и выделят достаточно взрывчатки. Возвращайтесь на прежнее место и взрывайте скалы у того водопада до тех пор, пока не найдете внутри гиперборейскую пещеру. Возможно, что там в скалах и не один вход замаскирован. Ищите, ройте землю носом, грызите гранит, но найдите мне вход туда. Вы поняли, Гельмут?

Сомов проводил Мерецкова внутрь здания из розового гранита. Внутри все поверхности стен, полов и даже потолков блестели, будучи отполированными почти до состояния каменных зеркал. А вся мебель тоже оказалась выточенной из гранита с невероятным мастерством и изяществом. Кирилл Афанасьевич бывал в лучших кремлевских залах, но такой роскошный интерьер из сплошного полированного гранита видел впервые.

— Да, тут у вас прямо какие-то буржуйские хоромы, — сказал он Сомову.

Когда генерал, сверкая золотой звездой Героя Советского Союза, вошел в просторный кабинет Игнатова, там вместе с профессором находилась Хозяйка Камня. Но, Аркадий Игоревич не растерялся, представившись сам, сразу представил гостю и ее:

— Это Люда, моя жена и помощница. Не беспокойтесь, она имеет допуск к секретности, как и все присутствующие здесь.

Мерецков внимательно посмотрел на красивую молодую блондинку в облегающем фигуру бордовом платье с черными разводами под цвет интерьера, вздохнул и проговорил:

— А моя супруга и сын сейчас в Москве находятся.

Аркадий Игоревич пригласил Мерецкова, Сомова и Васильева присаживаться, когда в помещение, запыхавшись, прибежали Мальцев в форме полковника и Кудряшов в форме майора Красной Армии. Бросив рыбалку, они едва успели переодеться в свою реконструкторскую форму.

— Это наши главные разведчики, товарищи Мальцев и Кудряшов, — представил Сомов реконструкторов. Конечно, он импровизировал, но, здраво рассудил, если кто из обитателей двадцать первого века и знает хорошо обстановку в этом времени и месте, так это, конечно же, те, кто занимается военной реконструкцией.

Мерецков сразу перешел к делу:

— Товарищи, времени у меня мало. Не может город в осаде долго оставаться без командующего армией. Потому перейду к задачам, которые хотелось бы решить прямо сейчас, на этом совещании, не откладывая. Ваш полк сумел снять непосредственную угрозу Петрозаводску с запада, но мне нужна поддержка от вашего полка и на юге от города. Не буду скрывать, что я прибыл сюда ради того, чтобы забрать у вас гаубицы, которые нам сейчас позарез необходимы для укрепления обороны именно на южном направлении. Артиллерии у нас не хватает, а с той стороны вместе с финнами на город наступают и немцы. За последние дни они стремительно продвинулись вдоль Свири на восток, перерезали железную дорогу на берегу Онежского озера и вышли к южным предместьям Петрозаводска. И отогнать их почти что нечем.

Пока генерал произносил небольшую речь, которую обдумал по дороге, Сомов, Игнатов, Мальцев, Кудряшов и Хозяйка Живого Камня внимательно слушали, одновременно интенсивно обмениваясь мыслями.

— Разрешите обрисовать обстановку и перспективы обороны Петрозаводска по нашим разведданным, товарищ генерал? — произнес полковник Мальцев.

— Разрешаю, — кивнул Мерецков.

— Люда, пожалуйста, включи нам экран с картой, — попросил Игнатов.

Девушка подошла к стене, коснулась ее, и прямо напротив генерала зажегся в стене яркий экран с цветным четким изображением карты Карелии. И Мерецков удивился, что карта на этом необычном экране выглядит так, словно все это пространство отснято с очень большой высоты на цветную пленку высокого разрешения. Причем, все кадры были настолько тщательно склеены, что на обычную аэрофотосъемку походило мало. «Явно новая техника картографирования применена. Оптика отличная использована. Но, сколько же самолетовылетов надо, чтобы так тщательно всю Карелию отснять?» — отметил про себя генерал, разглядывая необыкновенную карту. Причем, проектор, направляющий на экран световые лучи, отсутствовал. Карта на экране светилась сама по себе вместе с экраном. Таких технических новинок Кирилл Афанасьевич не только нигде не встречал, но даже и не слышал о них. Вдруг легким касанием пальцев девушка, каким-то образом, визуально приблизила зону вокруг Петрозаводска, увеличив ее.

— Людочка, а вы не могли бы принести мне чаю. Если можно, то покрепче, — попросил Мерецков, у которого от удивления даже пересохло во рту.

Девушка кивнула и выбежала из кабинета. Когда Людмила проходила сквозь дверной проем, попав на границу света и тени, Мерецкову показалось, что она полупрозрачная. Но, он объяснил такое наваждение собственной усталостью. Вообще-то генерала немного удивляло то обстоятельство, что у пожилого профессора, который занимал важный пост главного по науке на секретном полигоне, такая молодая и симпатичная жена. Ведь в партийной среде негласно осуждались подобные браки, да еще и на семейственность смотрели в партактиве всегда косо. «Тут, конечно, все понятно. Женился старый развратник на молоденькой секретарше», — решил Мерецков.

Между тем, Хозяйка Камня оказалась в непростом положении. Ведь она не имела собственного тела, а могла лишь проецировать голограмму в реальный мир. Иное дело, когда она сама принимала гостей в виртуальном мире Живого Камня. Там она, действительно, могла делать что хотела, изменяя какие угодно параметры по своему разумению, принимая любую форму и внешность, называясь любыми именами, даже создавая собственных виртуальных клонов для гостей своего мира. Например, прямо в этот момент ее клон с параметрами, подкорректированными под восприятие Дмитрия Матвеева, занималась с ним любовью в той виртуальности.

Во внешнем мире возможности Хозяйки, напротив, оставались весьма ограниченными. Например, она не могла сама пойти заварить чай и принести поднос в помещение, где происходило совещание. Она вообще могла появляться лишь внутри тех помещений, в структуру которых проник Живой Камень. Поэтому, выйдя из кабинета, Хозяйка вошла в камень и, вспомнив ту женщину, которая уже частично была подключена, вышла прямо перед ней из стены пещеры.

Мария Алексеева, которую оставили в этот день дежурной по пещере, в это время мыла посуду, налив воду в большой медный таз и добавив туда кипяток из чайника, нагретого над очагом, чтобы вода получилась теплой. Она так испугалась от неожиданности, что встрепенулась и чуть не выронила фаянсовую тарелку.

— Не бойся. Я Хозяйка Живого Камня. Вспомни, я уже являлась тебе во сне. А теперь и наяву пришла, — сказала молодая незнакомка в бордовом платье, сидящем точно по фигуре, подчеркивая тоненькую талию красивой блондинки.

Ни таких платьев, ни таких красивых девушек Маша, прожившая всю свою жизнь в карельском селе, никогда не видела. Потому уставилась на девушку во все глаза. Ее образ казался смутно знакомым. «Может, действительно, она мне снилась?» — подумала Алексеева, глядя на странную посетительницу. А та по-прежнему стояла в тени возле каменной стены и внимательно рассматривала ее саму.

— Так ты из сказки, что ли? Как та Хозяйка Медной горы? — спросила обалдевшая Маша.

— Только я не Медной горы Хозяйка, а Живого Камня. Ну, вот этого, — и блондинка погладила гранитную стену пещеры, из которой только что появилась.

— И что, ты зачаруешь меня? — испугалась Маша.

Хозяйка улыбнулась и проговорила:

— Нет, конечно. Мне просто нужна помощь, вот и пришла к тебе. Других знакомых женщин у меня здесь пока еще нету.

— А, разве мы знакомы? — удивилась Алексеева.

— Ну, я пыталась мысленно с тобой разговаривать, пока ты спала возле этой стенки пещеры. Я, например, знаю, что тебя зовут Маша Алексеева. Может, ты и не запомнила тот сон, но я подсказала тебе, что майор Васильев к тебе неравнодушен, — поведала Хозяйка.

— Это ты, значит, подсказывала мне? — улыбнулась Мария, вспомнив о своем возлюбленном, которого совсем недавно покормила ухой вместе с его боевыми товарищами.

— Так и есть, — кивнула блондинка. И добавила:

— Я желаю тебе счастья. И Васильеву тоже. Вот как раз пришла попросить тебя чай крепкий заварить и отнести в кабинет профессора Игнатова. Там сейчас Васильев на совещании. И Сомов тоже там вместе с Мальцевым и Кудряшовым. Генерал к ним приехал. Это он чай и попросил.

— Хозяйка Камня — это должность такая, что ли? А звать-то тебя как? — поинтересовалась Алексеева.

— Профессор Игнатов Людой зовет, Людмилой, — поведала Хозяйка.

— Так, возьми, Люда, сама. Подготовь все, а я посуду домою теплой водой, пока не остыла. И сразу отнесем вместе. Вон там, в нише на деревянной полке в железной банке заварка. А стаканы с подстаканниками на каменной полочке сверху достань. Там и поднос есть трофейный, серебряный. У нас даже хрустальная вазочка на полке есть, можешь пакет с пряниками из ниши тоже достать и в нее немного отсыпать. Чайник горячий, вскипел пять минут назад. Надо только заварочный чайничек вымыть и новую заварку в нем заварить.

— В том-то и беда, что я сама ничего не могу, — пожаловалась Хозяйка.

Маша окинула ее осуждающим взглядом, сказав с укором:

— Белоручка, значит? Буржуйская дочка? Ну, тогда все понятно с тобой, Люда. Вот, садись тогда и жди. А я сперва закончу посуду мыть, а потом уже и чаем для командиров займусь.

Хозяйка объяснила:

— Не в этом дело. Ты не поняла, Маша. Я не белоручка и не дочка буржуя. Сама бы все сделала не хуже тебя, просто у меня тела нету.

— Как нету тела? Ты что, приведение? — Мария снова испугалась и отшатнулась, а очередная тарелка, которую она мыла в этот момент, выскользнула у нее из рук и разбилась о каменный пол пещеры.

— Прости, не хотела тебя напугать, — сказала Хозяйка. И попыталась растолковать крестьянке свое положение:

— Я живу внутри камня. А сюда могу выйти только вот в таком виде. Как приведение, наверное. Но, настоящие приведения, которые от тьмы, света боятся, а я не боюсь. Вот, смотри.

Она решительно отошла от стены и встала рядом со входом в пещеру, прямо там, куда падал солнечный луч. И Маша обалдела еще больше, увидев, что фигура блондинки сделалась полупрозрачной, а солнечный свет проходил через нее насквозь, не отбрасывая тени.

— Ну, убедилась? — выпалила полупрозрачная девушка. И добавила:

— А теперь смотри, Маша, что происходит, если я хочу что-нибудь взять.

Она подошла к маленькому очагу возле входа и попыталась взяться за ручку большого чайника, но его ручка прошла насквозь через ее пальцы, которые схватили лишь воздух.

— Теперь тебе понятно, почему сама не могу им чай отнести?

— Да, поняла, — пробормотала оробевшая Маша. И спросила:

— А что будет, если я до тебя дотронусь?

— И не боишься, что я тебя зачарую? — улыбнулась Хозяйка Живого Камня.

— Не боюсь, — решительно произнесла Алексеева, переборов свой страх.

— Ты точно этого хочешь? — спросила блондинка, заглянув Маше в глаза. И этот взгляд пронзил Алексееву до самого сердца, послав в него волну тепла, любви, доброты и света. Прислушавшись к новым ощущениям, крестьянка сказала:

— Очень хочу.

— Ну, что ж, свой выбор ты сделала. Теперь сможешь понять многое обо мне и не только, — сказала Хозяйка Камня и потянулась ладонью к Маше. А та протянула ладонь навстречу. Когда руки их встретились в воздухе, ладонь Хозяйки вошла в руку Марии. В этот самый момент всю фигуру колхозницы охватило золотистое свечение и произошло ее Подключение. А блондинка сказала:

— С этого мгновения ты моя сестра и Сестра Живого Камня. Отныне ты получаешь защиту от воздействия враждебных энергий, от пуль и от холодного оружия, от болезней и от многих других враждебных воздействий, а мы с тобой будем чувствовать друг друга гораздо ближе, чем родные сестры и сможем разговаривать мыслями в любой момент и на любом расстоянии.

Слово предоставили майору Кудряшову, заместителю начальника разведки Гиперборейского полка. Мерецков слушал его и поражался, насколько хорошо осведомлен этот человек не только о положении на фронте вокруг Петрозаводска, но и о событиях на всех остальных фронтах. Более того, он отлично знал и положение у противника, рассказав, что Финляндия, штурмуя Петрозаводск, идет на риск, бросив на передний край все свои лучшие силы. Страна находится не только на пределе своих военных возможностей, но и возможностей экономических. Со снабжением войск финны скоро перестанут справляться. И, если удастся организовать достаточно серьезный контрудар в Карелии, то финны просто не смогут удержаться на достигнутых рубежах. А также Кудряшов рассказал много чего такого, о чем генерал и понятия не имел, например, о том, какой лютый бардак творился на переднем крае в те два первых месяца войны с Германией, которые Кирилл Афанасьевич провел под арестом.

При назначении командующим седьмой армии Мерецкова, конечно, посвятили в сложившуюся обстановку, которая, в сущности, сделалась уже критической для Советского Союза, потерявшего за эти пару месяцев огромные территории, но никаких подробностей того, как войска дошли до столь бедственного положения, никто не излагал. Наоборот, отовсюду шикали, особенно Мехлис с Булганиным, чтобы даже и спрашивать об этом не смел. Ходило много слухов, причем, самых неприятных. Опять, конечно, все просчеты пытались списать на предателей и шпионов.

Однако, Кирилл Афанасьевич быстро составил собственное мнение о качестве командования и снабжения на примере той самой седьмой армии, куда его спешно кинул Сталин затыкать дыру, образовавшуюся в обороне Карелии из-за неуклюжих действий генерала Гореленко, который только и делал, что отступал, доотступавшись до самого Петрозаводска. Хорошо еще, что полного разгрома армии удалось избежать. Этот факт и спас Гореленко от ареста, он отделался понижением в должности всего на одну ступень. В то время, как самого Мерецкова за последнее время понизили довольно сильно. Сначала поперли с должности начальника Генштаба, потом из заместителей Наркома обороны, потом арестовали, а после освобождения из тюрьмы назначили командовать разбитой, в сущности, армией, вместо того, чтобы, хотя бы, дать должность командующего фронтом. Ведь было руководство виновато перед ним. Но, просто сказали, что, мол, ошибка вышла. Никто даже не извинился. Наоборот, теперь не доверяли и проверяли каждый шаг, как будто мало для него оказалось мучений, перенесенных в тюрьме ни за что, ни про что.

И как же повезло, что вовремя на помощь пришел вот этот самый Гиперборейский полк! Мерецков ни секунды не пожалел, что приехал на позиции. Наоборот, он пребывал в отличном расположении духа. Ведь этот полк, в отличие от воинских частей седьмой армии, оказался полностью укомплектованным личным составом и прекрасно вооруженным. С собственной мощной артиллерией и даже с новейшими шагающими танками из гранита. И, самое главное, этот полк уверенно побеждал врагов, гнал их обратно на запад. И, конечно, такую завидную боеспособность полка генерал просто не имел права не использовать для обороны столицы Карело-Финской ССР. А потому Мерецков внимательно слушал не только данные разведки и сведения по общему положению на фронтах воюющей страны, но и прислушивался к предлагаемым планам. И не только оборонительным, а и наступательным.

А эти военные люди знали, что говорили. Все их предложения казались Мерецкову очень обоснованными и правильными. Сидя напротив странного цветного экрана на удивительно удобном гранитном стуле-кресле в комнате из гранита и опираясь локтями на полированный гранитный стол, Кирилл Афанасьевич все более отчетливо чувствовал правоту в словах всех этих командиров с секретного полигона. Они все выступали перед ним друг за другом. И генерал не перебивал их, а лишь внимательно прислушивался к их видению обстановки. С каждой минутой у Кирилла Афанасьевича появлялось странное чувство, что все здесь настроены к нему очень доброжелательно. И доброту излучают не только люди, но и сами стены этого необычного помещения из гранита.

Чай очень долго не несли. Наконец-то дверь открылась, и следом за Людмилой вошла статная моложавая женщина в крестьянской одежде с простым, но миловидным лицом. Она поставила серебряный поднос со стаканом в серебряном подстаканнике и с пряниками в хрустальной вазочке прямо перед Мерецковым и сказала:

— Угощайтесь на здоровье, товарищ генерал!

Когда крестьянка подавала чай, Люда стояла в стороне, возле большого окна, и Мерецков не мог не залюбоваться ее красотой. Но, глядя на тонкую талию девушки, генерал вдруг заметил такую странную вещь, что непроизвольно дернул рукой, когда-то раненой еще на гражданской войне, пролив чай на идеальную поверхность гранитного стола. То, что он увидел, плохо укладывалось в сознании. Золотистый луч солнца, падающий из окна, проходил сквозь Людмилу насквозь, не создавая тени. Словно бы девушка эта была привидением.

Люда, похоже, поняла, что Мерецков заметил эту ее странность. Но, ничуть не смутившись, она сама взглянула ему прямо в глаза своими лучистыми глазищами, в которых переливались серебристые искорки, быстро превращаясь в странный поток серебряного сияния, от которого генералу уже невозможно было оторвать взгляд. И вместе с этим потоком света на Мерецкова снизошло Понимание. Он мгновенно осознал ситуацию совсем по-иному, такой, как она есть. Поняв суть происходящего, Кирилл Афанасьевич произнес:

— Ах, вот оно что! Да вы все тут сговорились! Это же самый настоящий заговор! Мало того, что вы сами прибыли сюда из будущего, так еще и спелись с Живым Камнем и с его Хозяйкой! Вступили в контакт с древней инопланетной разумной жизнью и молчите. Никогда бы не подумал, что подобное возможно. Но, это же все меняет!

Неожиданно он улыбнулся и попросил:

— А можно и мне тоже присоединиться к вашему дружному коллективу?

— Вы точно этого хотите, Кирилл Афанасьевич? — на всякий случай спросила Люда. Ей и так уже все было ясно, но, как Хранительница с огромным стажем, она все-таки следовала древнему протоколу Подключения. Ведь сознательный выбор человека был для нее очень важен.

— Совершенно точно, — кивнул Мерецков, уже продумывая план стратегической наступательной операции с использованием боевых каменных великанов.

— Ну, тогда добро пожаловать в наш мир Живого Камня, в Новую Гиперборею! — сказала Люда.

После чего она решительно пошла к нему, а генерал поднялся из кресла ей навстречу. И девушка обняла Мерецкова, прильнув к нему всем своим полупрозрачным телом и войдя прямо в него своей необычной энергетической голограммой, отчего вся фигура генерала засветилась золотистым сиянием.

Михаил Синельников еле успел на встречу с Мерецковым. Ведь, закончив бой за Святозеро, Михаилу пришлось вести каменных бойцов обратно к Красной Пряже, чтобы поставить их на подзарядку возле скал рядом с аркой портала. Именно там, где располагались арки проходов, Живой Камень создавал активную зону, замещая своей структурой обыкновенный камень. Расширяя ее, он закреплял собственные якоря в разных местах времени и пространства.

И подобных якорей Живого Камня в мире сорок первого года имелось пока всего два. Первый находился на дороге, в нескольких километрах от разгромленного концлагеря, а второй — в склоне высоты 168,5. Других таких якорных переходов пока не создали. Не было еще накоплено достаточно энергии в Живом Камне Новой Гипербореи. И вдруг Синельников почувствовал, что энергетический уровень сразу подпрыгнул. Одновременно с этим событием, ему пришло мысленное сообщение, что произошло нечто важное, а потому нужно поспешить. Едва поставив своих каменных бойцов возле арки на подзарядку, Михаил, как был в форме капитана Красной Армии, так и выскочил из центрального поста. А вскоре он уже вбежал в просторный кабинет Игнатова.

— Это мой заместитель по технической части, главный инженер полигона Михаил Синельников, — представил его Сомов Мерецкову. Командарм кивнул ему, и присутствующие продолжили обсуждение, как лучше передислоцировать гаубицы, сколько времени это займет, и какое понадобится прикрытие.

И Синельников сразу внес предложение:

— Я считаю, что надо просто сделать новый переход.

Все уставились на него, а Сомов сказал:

— Так ты же сам совсем недавно говорил, что энергии на это пока недостаточно.

Михаил объяснил:

— Теперь кое-что изменилось. Живой Камень говорит мне, что с подключением товарища генерала энергетическое наполнение возросло. Ведь люди, которые смогли дослужиться до столь высокого ранга, часто обладают очень мощной энергетикой. И Кирилл Афанасьевич именно такой человек. А потому мы теперь с помощью Живого Камня сможем создать еще один якорный портал с аркой, например, прямо в Петрозаводске.

Генерал тут же поддержал военного инженера:

— Это было бы замечательно! Тогда и гаубицы нам не придется далеко буксировать, да и опасности воздушных атак по дороге избежим. К тому же, как я понимаю, если сделать еще одну арку, то каменные великаны смогут переместиться отсюда к городу очень быстро. Да и бойцов мы сможем перебрасывать незаметно для противника между этими направлениями. И у нас появятся возможности одновременно отразить наступление финнов и немцев на Петрозаводск с юга, а также отрезать противника рассекающим ударом в сторону Ладожского озера с тем, чтобы окружить и добить между Ладогой и Онегой.

Все присутствующие одобрительно закивали головами. Ведь положение у финского 6-го корпуса и у немецкой 163-й стрелковой дивизии сложилось, в сущности, очень опасное. Слишком далеко они выдвинулись на юг и юго-восток, растянув свои боевые порядки вдоль реки Свирь. Сейчас вражеские войска контролировали полосу возле речного русла. Но, эта полоса имела в глубину не более двух десятков километров. К тому же, они продвигались к Петрозаводску от Свири на север вдоль берега Онежского озера, еще больше растягиваясь и совсем не заботясь о том, что позади них на десятки километров, до самого Святозера, зияла оперативная пустота, прикрытая на отдельных участках возле дорог и населенных пунктов лишь несколькими ротами финских егерей, распределенных между опорными пунктами, значительно отдаленными друг от друга.

А на южном берегу Свири, между тем, уже разворачивались дополнительные силы Красной Армии. Ставка направила туда из своего резерва 114-ю, 314-ю и 368-ю стрелковые дивизии. К тому же, держали там оборону и морские пехотинцы вместе с танкистами 46-й танковой бригады, у которой имелись не только устаревшие легкие танки с противопульной броней, а и двадцать пять танков Т-34. Благодаря усилиям этих войск, Лодейное Поле и даже плацдарм возле него на северной стороне Свири удалось удержать. Бои там сковывали силы дивизии немцев и шестого финского корпуса, несколько сдерживая их наступательный порыв в сторону Петрозаводска. И, если бы у Красной Армии имелись силы ударить в этот момент в тыл оккупантам, на перешейке между Ладогой и Онегой мог состояться разгром противника.

Донесение о том, что русские решительной контратакой от Красной Пряжи за один день продвинулись на многие километры, выбив финнов из района Святозера, заставило командира 163-й пехотной дивизии вермахта генерала артиллерии Эрвина Энгельбрехта начать нервничать по-настоящему. Союзники финны в последнее время воевали все хуже, а моральный дух в их войсках постоянно падал. Особенно после того, как Маннергейм отказался вместе с немцами штурмовать Ленинград в начале сентября. Энгельбрехт понимал, что и потери, конечно, в наступлении финны понесли немалые. В некоторых ротах у них осталось по сорок человек. Но, по данным разведки, у русских, которые оборонялись, а не наступали, потери имелись значительно большие.

Первые месяцы войны отчетливо продемонстрировали, что войска Красной Армии оказались плохо подготовленными к боевым действиям. Даже имея превосходство в людях и в количестве танков, русские не могли нормально всем этим воспользоваться себе на пользу. Связь у них в войсках применялась, в основном, проводная, что делало ее весьма уязвимым местом. Ведь перерезать провода способен любой диверсант. А, не имея возможности связаться со своими войсками, командиры просто теряли управление ими. Хотя отдельные части, даже не имея связи со своим командованием, оказывали ожесточенное сопротивление.

В некоторых местах Карелии русские дрались умело и ожесточенно. Например, противник стойко держался на Суорярвском выступе 52-м полком 71-й стрелковой дивизии, угрожая тылам и левому флангу наступающего корпуса финнов. В августе Маннергейм обратился к немецкому командованию, попросив помощь у союзников. Пришлось дивизии Энгельбрехта решать и эту боевую задачу. Как раз в это время русские предприняли отчаянное контрнаступление в направлении Суорярви и к станции Лоймола, погнав свои танки через леса и болота и угробив там еще два своих танковых батальона, которые стали легкой добычей финских егерей, забросавших их бутылками с зажигательной смесью и гранатами на узких лесных дорожках. Сам же выступ продержался до конца августа.

Но, такое сопротивление получалось очаговым, а стройная система управления частями на передовой у красных рассыпалась. И не только из-за проблем со связью. Плохо у большевиков было и со снабжением фронта, и с фронтовой авиацией. Артиллерия их стреляла неточно и имела недостаточный запас снарядов. Да и танки у красных постоянно ломались и оставлялись экипажами, причем, службу эвакуации техники с начала войны они так и не наладили. Не было у русских и войск, специально предназначенных для войны в лесу, вроде финских егерей. И это все вместе заставляло Красную Армию постоянно отступать.

Финские войска тоже испытывали большие проблемы со снабжением, да и танков в начале войны почти не имели. Тем не менее, они умудрялись пополнять свой танковый парк, забирая себе по дороге те машины, которые бросали советские танкисты. Финны пытались отремонтировать каждый трофейный танк и любую бронемашину, доставшуюся им. Потому в сражении за Петрозаводск они смогли задействовать даже больше бронетехники, чем имелось у них в первый день войны в Карелии. Вообще, к этой новой войне финны готовились тщательно, учтя свой опыт противостояния русским во время недавней Зимней войны. И, несмотря на то, что ресурсов у финнов имелось значительно меньше, они уверенно побеждали русских, решительно наступая на Петрозаводск.

Решительность финнов радовала немецкое командование до начала сентября. Но, тут внезапно Маннергейм заявил, что отказывается от участия в штурме Ленинграда. И с этого момента в финских войсках начал падать боевой дух. Последствия чего сейчас наблюдал генерал Энгельбрехт. В начале сентября финны еще очень неплохо наступали, а шестой финский армейский корпус, прорвав оборону русских, уверенно продвинулся вместе с дивизией Энгельбрехта к реке Свирь, за три дня преодолев больше восьмидесяти километров. Правда, противостояла им на этом участке лишь группа генерала Цветаева, собранная из дивизии народных ополченцев, двух полков РККА и остатков бригады морских пехотинцев, уже сильно потрепанной при отступлении от Сортавалы. Артиллерии у них почти не осталось, а у ополченцев имелась одна винтовка на троих, и сопротивление красных на этом участке получилось вялым.

Свирь, к которой финны и немцы вышли стремительным маршем, представляла собой широкую протоку между Ладожским и Онежским озерами. И преодолеть эту водную преграду сходу представлялось трудной задачей. Потому наступающие войска, стараясь не терять темпа, сразу же двинулись вдоль нее на восток в сторону Онежского озера и 8-го сентября возле станции Свирь перерезали стратегически важную Кировскую железную дорогу, по которой в Петрозаводск шло снабжение. Одновременно с действиями 6-го финского корпуса, поддерживаемого немецкой 163-й дивизией и развивающего успех на Свири, 7-й корпус финской армии успешно наступал от Ладожского озера на восток. Эти финские войска 8-го сентября взяли поселок Красная Пряжа, стоящий на перекрестке дорог, а севернее вели бои в окрестностях станции Виллагора.

Непосредственный штурм Петрозаводска уже почти подготовили, когда финны начали подводить. Сначала они потерпели поражение возле Красной Пряжи. Причем, они уже заняли поселок, когда красные неожиданно не только выбили их оттуда, но и погнали на запад, отбросив почти что к Крошнозеру. Одновременно русские провели успешную атаку и севернее, отогнав финнов от Виллагоры к Сямозеру. Более того, красные атаковали и южнее, вышвырнув финских егерей из окрестностей Святозера.

Все это произошло стремительно. Буквально за сутки русские, сидящие до этого в глухой обороне, которая уже у них трещала по швам, рванулись в атаку, пройдя за день с боями более двадцати километров, громя финнов, толком не успевающих даже организованно отступать. В результате финны полностью потеряли две дивизии, предназначенные для штурма Петрозаводска. И этот факт просто бесил немецкого генерала. Ведь угроза того, что красные могут такими темпами за пару дней выйти к Ладожскому озеру, отрезав шестой финский корпус и приданную ему немецкую дивизию от снабжения, вызывала у Энгельбрехта изжогу.

А самым ужасным генералу представлялся факт использования Красной Армией нового оружия, шагающих танков из гранита, которых поначалу принимали за злобных сказочных великанов. Это уже не вызывало сомнений, потому что три подобные боевые машины попали под бомбежку возле поселка Эссойла и были уничтожены пикировщиками люфтваффе, о чем генералу сообщили по радио из немецкого штаба. Да и финские офицеры сообщали о том же. Как противостоять новейшему оружию русских, Энгельбрехт просто не знал. Полевая артиллерия гранитные танки не брала, тяжелых орудий у генерала не имелось, а немецкие пикировщики до Онежского озера пока не долетали. Оставалось только надеяться, что, в связи с последними событиями, авиагруппу «Истребителя великанов» майора фон Гегенбаха, которого генерал знал лично, побыстрее переведут на аэродром поближе.

После того, как у квадрокоптера разрядились аккумуляторы, Виталий Покровский достал из лодки и запустил портативный инверторный бензиновый генератор, мощности которого вполне хватило для подзарядки всех необходимых гаджетов. Один из матросов на берегу подстрелил лань, которая пришла на водопой. И поужинать участникам экспедиции удалось свежим мясом, поджаренным на костре.

Помимо квадрокоптера, Виталий Покровский извлек из своего багажа еще несколько технических устройств из двадцать первого века, которые выдал ему в дорогу профессор Игнатов. После чего весь вечер капитан Фадеев и его матросы, свободные от караульной службы, выслушивали инструктаж, обучаясь пользоваться тепловизором и прибором ночного видения. Если не считать, что, благодаря этим приборам, в ночи матросы подстрелили двух немаленьких хищных кошек, пытавшихся прокрасться вдоль берега к палаточному лагерю, то можно было считать, что первая ночь для экспедиции прошла спокойно.

Утром бегемоты опять оказались на том же месте. Перегородив русло реки, они все еще продолжали сидеть в воде и ловить рыбу своими огромными ртами. Тогда Фадеев принял решение их спугнуть, пробравшись с матросами вдоль берега и кинув пару гранат. От громкого звука и взрывной волны все огромные водяные лошади выскочили из реки и ломанулись в кусты на берегу, уже через считанные секунды скрывшись в подлеске. И лодки продолжили свое путешествие вниз по реке среди мертвых рыбин, всплывших кверху брюхом после взрыва.

Скоро за очередным поворотом река разлилась пошире, а в заводи обнаружилось странное сооружение. Небольшой природный заливчик, расположенный у левого берега и примыкающий к месту впадения в реку небольшого лесного ручейка, оказался отгорожен самой настоящей плотиной из древесных стволиков и глины, а посередине, на островке, сложенном из камней и ила, находилась хижина, похожая на большой шалаш.

— Смотрите! Там кто-то живет! — воскликнула Марина, пока капитан Фадеев молча рассматривал сооружение в бинокль. Никого снаружи шалаша не наблюдалось. Убедившись в отсутствии опасностей, капитан распорядился причаливать. Он предполагал, что они нашли жилище каких-то дикарей. Но, зоолог Георгий Иванченко высказал иное предположение:

— Вы там поосторожнее, уж очень сильно напоминает жилище бобра, только очень большого. Днем они спят. Не спугните, а то укусить может спросонья.

Палеонтолог Лев Мурашевский тут же поддержал:

— Да, вполне возможно, что это хатка бобра.

— Что-то великоват шалаш для хатки. Хата метра три высотой, не меньше, — проговорил Виталий Покровский.

Зоолог объяснил:

— Просто форма характерная. Такие постройки, обычно, строят бобры.

— Это какой же должен быть бобр? — удивилась Марина.

Мурашевский объяснил:

— Так ведь водились в раннем плейстоцене гигантские бобры, которые до двух с половиной метров вырастали. А резцы у них бывали до пятнадцати сантиметров. Правда, обитали такие животные в Северной Америке, а не в Карелии.

— Тут все может быть. Фауна вдоль реки попадается нетипичная. Вспомните, хотя бы, того гигантского орла, что на Марину налетел, — сказал зоолог.

Как только причалили к берегу рядом с плотиной, Александр Фадеев с двумя матросами выдвинулся на разведку, приказав больше никому пока не покидать лодки. Вот только разведать, кто там сидит в этом странном шалаше, оказалось не так просто. Никакого входа нигде не виднелось. Бобер, похоже, забирался в свое жилище прямо из-под воды, выныривая внутри своей хатки. Хитер бобер, ничего не скажешь.

После совещания у Игнатова, Синельников, Мальцев и Кудряшов вернулись в центральный пост. А Мерецков с Сомовым вышли к бойцам Гиперборейского полка, которые тренировались на небольшом полигоне. Генерал провел смотр. Поговорив с младшими командирами, он выяснил, что полк сформирован заново не просто из разрозненных отрядов военнопленных, а из состава вполне боеспособного кадрового подразделения, сдавшегося в плен после окружения на Карельском перешейке, даже не успев понести значительных потерь в боях.

Виновным в бесславной сдаче в плен все называли командира полка. Вместо того, чтобы организовать сопротивление, полковник приказал сложить оружие и сдаваться финским войскам. Младшие командиры объясняли такой факт, возможно, тем обстоятельством, что прежнего комполка вместе с заместителями арестовали перед самым началом боевых действий. Новый же командир полка оказался бездарностью в военном отношении, да еще и предателем-пораженцем. Хотя сам он объяснял сдачу в плен желанием избежать напрасной гибели личного состава, когда полк попал, с его точки зрения, в безнадежное положение. До того, как финны их окружили, полк входил в состав дивизии, которая активно воевала в Зимней войне под командованием самого Мерецкова. И генерал знал, что опыт боевых действий у многих из этих бойцов и командиров имелся. А среди старшин и сержантов оставалось немало сверхсрочников. Несмотря на месячное пребывание в плену, полк сумел сохранить почти полный штат личного состава.

Оккупационные власти создавали концентрационный лагерь в спешке из-за того, что пленных просто некуда стало девать, и потому целый полк РККА, попавший в плен, не успели растащить по разным местам. Враги лишь отделили комиссаров, партийных и комсомольских активистов, расстреляв человек двадцать. Остальных, разбив на отряды, финны сразу начали использовать для фортификационных работ и лесозаготовок вместе со всеми остальными узниками концлагеря. К счастью, для того, чтобы военнопленные копали землю и валили деревья достаточно продуктивно, финны не забывали их один раз в день покормить баландой. Потому большинству бойцов и удалось более или менее сохранить физическую форму.

А вот с формой одежды имелись проблемы. Все, что накопил клуб реконструкторов военной истории, которым руководили Мальцев и Кудряшов, пошло в дело. А новой такой формы давно уже в двадцать первом веке не шили. Потому многие бойцы Гиперборейского полка до сих пор выглядели только немного лучше военнопленных. Им уже вернули пуговицы, ремни и знаки различия, обеспечили обувью и касками, но до полного решения проблем с вещевым довольствием полка оставалось еще далеко. Стрелковым оружием тоже пока обеспечили только два батальона, причем, в основном, трофейным. Те два батальона, разместившихся в палаточном лагере возле реки, которым оружия не досталось, прежде, чем идти в бой, в ожидании новых поставок вооружения, усиленно тренировались, занимаясь тактической подготовкой и оттачивая навыки стрельбы под руководством инструкторов.

Подключившись к Живому Камню и получив возможность мысленного диалога с командованием полигона из двадцать первого века, Мерецков получил доступ к огромному количеству информации. Например, он сразу понял, что часть оружия прибывает в Гиперборейский полк из будущего, но стараются присылать такое, которое подходит для исторической эпохи. И это обусловлено тем соображением, чтобы оружие из будущего не попало к финнам и немцам. Исключение пока делалось только для артиллерии и систем управления огнем. При этом, все гаубицы и зенитки из будущего тщательно охранялись от проникновения диверсантов и не выдвигались вплотную к линии боевого соприкосновения с противником.

Кирилл Афанасьевич почувствовал душевную боль и скорбь, узнав о чудовищной цене победы в войне с Германией, когда двадцать семь миллионов советских людей погибло. И эти огромные потери, в конечном итоге, привели к тому, что в будущем Советский Союз перестал существовать. Лучшие люди страны пали на войне, а после смерти Сталина власть захватили карьеристы, формалисты и приспособленцы. Горько было понимать старому большевику, что в результате предательства высшего руководства во главе с Горбачевым, в конце двадцатого века победила контрреволюция и произошла реставрация капитализма с потерей Россией огромных исторических территорий, всех республик СССР. Причем, установилась самая жесткая форма рыночного капитализма, быстро сложившаяся в олигархию из-за грабительской приватизации народного достояния и средств производства.

Узнал генерал и то, что сейчас Сомов и Синельников действуют на свой страх и риск. Их командование до сих пор не поставлено в известность об открытии мира Живого Камня, потому что сильно опасаются подполковник и майор, что мало кто из будущего, имеющий власть, захочет помогать советским людям из сорок первого года. А если и решат капиталисты вкладывать в этот мир свои средства, то построят здесь, опять же, хищническое общество. Да и с Живым Камнем олигархи вряд ли подружатся, а, наоборот, могут и войну с ним начать. Ведь Живой Камень, следуя своей природе, подключает к собственной системе только людей определенных личностных качеств, обладающих совестью и чувством справедливости. А еще кремниевый разум поддерживает светлые помыслы и доброе отношение между людьми внутри социума Новой Гипербореи. Живой Камень охраняет принципы целесообразности и разумной достаточности, добра, света и справедливости. И грабить собственный мир он точно никому не позволит. Закроет проход в двадцать первый век, да и все дела.

К этому моменту профессор Игнатов с коллегами уже абсолютно точно выяснил, что изменения, производимые людьми из двадцать первого века в этом 1941-м году, никак не влияют на их собственную будущую реальность. Следовательно, в результате вмешательства потомков возникает новая параллельная и альтернативная ветка истории, никак не влияющая на мир 2020-го года, в котором живут они сами. А кто из серьезных капиталистов захочет в такое вкладывать средства? Олигархи, если узнают о новом мире, будут заинтересованы лишь в его разграблении. И только патриоты старой закалки, вроде Сомова и Синельникова, энтузиасты от науки, вроде профессора Игнатова, либо энтузиасты от военной истории, вроде реконструкторов Мальцева и Кудряшова, по-настоящему заинтересованы не только в помощи людям сорок первого года, но и в налаживании их жизни на новом месте. Более того, они твердо намерены воссоздавать в промежуточном мире целую страну, основанную на социальной справедливости, Новую Гиперборею.

Что же касается вопроса военной помощи воюющему Советскому Союзу от Российской Федерации из двадцать первого века, то командиры полигона, которые, оказывается, как узнал Мерецков, с сорок третьего года, указом Сталина, снова обрели статус офицеров, пребывали в пессимизме. Они передали по мысленной связи Мерецкову массу фактов о «безальтернативных» Минских соглашениях, когда власти даже не нашли в себе сил в 2014-м году открыто прийти на помощь Донбассу и покарать тех, кто устроил бойню русских людей на Украине и сжигал живьем сторонников Русской Весны в Доме Профсоюзов в Одессе. Интересы олигархов оказались важнее справедливости.

Потому Сомов и действовал пока тайно. Да и Игнатов, который обеспечивал поставки всего необходимого из двадцать первого века, взяв на себя, в сущности, чистую благотворительность, и тратя на это свое собственное немалое наследство, никому не афишировал цели закупок. Но, Мерецков, конечно, сразу предупредил их, что такой вопрос нельзя подвешивать в воздухе, что специальные службы государства РФ все равно все узнают чуть раньше, или чуть позже. И тогда неприятностей избежать не удастся. А потому нужно готовиться и к такому развитию ситуации, к тому, что выход в двадцать первый век в любой момент может быть перекрыт.

Сам же Мерецков теперь, получив полную информацию о ходе войны с Германией, о масштабе репрессий и других ошибок власти, и о дальнейшем пути развития Советского Союза, приведшем ни к победе коммунизма, а к противоположному результату, обдумывал свою собственную стратегию действий. Он склонялся к тому, чтобы рассказать все товарищу Сталину, лично переговорить с ним о Гиперборее, которую Советскому Союзу надо принять, хотя бы, как тайного союзника в войне. Вот только диктовать свою волю такому союзнику у товарища Сталина не выйдет. Ведь, опять же, Живой Камень может в любой момент закрыть все выходы и в сорок первый год. Потому Мерецков собирался способствовать равноправному союзничеству. Если Сталин и Гиперборея смогут как-то ужиться вместе, то Живой Камень позволит победить Германию меньшей кровью и постепенно получит влияние и на весь Советский Союз, улучшая его на своих гиперборейских принципах.

Узнав, что Валентин Проскурин подослан к нему, чтобы следить за каждым шагом, генерал порадовался, что вовремя оставил этого капитана снаружи вместе с майором Романенко. Хотя, конечно, майор Васильев сделал ошибку, притащив Валентина вместе с собой в Гиперборею, но, нет худа без добра. Таким образом, Живой Камень смог просканировать его личность и точно установить, что Проскурин шпионит. И Мерецков еще раз подтвердил для себя то, что ему сильно не доверяют.

Кирилл Афанасьевич думал о том, как же тогда рассказать товарищу Сталину о Живом Камне? Да и как ему сказать, что случится с Советским Союзом? К такому неприятному известию вождя готовить надо, нельзя ему просто так подобное выпалить. Не поймет, подумает, что свихнулся, да и прикажет снова арестовать. Надо подводить к таким откровениям осторожно. И пока непонятно, сколько времени потребуется, чтобы все объяснить, ведь сейчас даже напрямую с вождем не соединяют, постоянно говорят, что сильно занят. А когда Мерецков звонит в Ставку, телефонистки почему-то перенаправляют его звонки к «кураторам», к Мехлису или к Булганину. Значит, такой приказ дал им сам Сталин. Не хочет пока разговаривать с Мерецковым, как бы намекая, что полное доверие сразу не восстановится.

Генерал понимал, что никакой реальной власти у него самого не имелось даже в Петрозаводске. Он, конечно, возглавлял оборону города, а партийный актив уже эвакуировался почти полностью, но ведь НКВД в городе осталось. А это ведомство и вело надзор за ним по указанию Берии. «Значит, сначала докажу делом свою пригодность, да и возможности Живого Камня продемонстрирую на поле боя. А потом уже поговорим. Сталин и сам очень заинтересуется, если противника в Карелии разобьем. Верховный точно знает, в каком плачевном состоянии седьмая армия. Вот он первый и удивится, если каменные великаны нашинкуют финнов и немцев, как капусту!», — решил Мерецков.

Капитан Фадеев и его матросы попробовали подойти поближе к жилищу бобра по плотине, которая выступала над водой сантиметров на пятнадцать и имела полуметровую ширину. Лезть в воду, чтобы доплыть до хатки, никому не хотелось. Ведь оттуда мог выскочить в любой момент гигантский грызун. Матросы уже подняли стволы винтовок, готовясь дать залп по бобровому шалашу, но Александр Фадеев жестом остановил их. Он поднял с плотины один из камней и запустил в шалаш-хатку. И матросы последовали примеру командира. Капитан решил, что бобер, если он там спит, то проснется, испугается и вылезет наружу. Но того, что произошло, не мог ожидать никто.

Они продолжали кидать камни, когда неожиданно в нескольких метрах перед Фадеевым вынырнул из воды и стремительно вылез на бобровую плотину высокий человек, обросший шерстью. Внешность его напоминала гориллу. Только этот прямо стоял на двух ногах, а руки его не казались такими длинными. Да и лицо больше напоминало человеческое, хотя кожа и имела серый цвет, как у обезьян, но нос и глаза выглядели такими же, как у человека. При этом, мощная челюсть и скошенный назад узкий лоб походили больше на звериную внешность, а разлет плеч говорил о силе не меньшей, чем у обычной гориллы. Под серой мокрой шерстью, покрывающей тело, бугрились мощные мышцы. А желтые глаза существа излучали ярость. Весил навскидку человек-обезьяна не меньше полутра центнеров. И он негодовал, что какие-то чужаки посмели нарушить его покой.

Поймав взгляд Фадеева, самец разинул пасть и издал глухой рев, словно разъяренный медведь, одновременно демонстрируя пятисантиметровые клыки и ударяя кулаками себя в грудь. Но, увидев за спиной Фадеева матросов, сразу не кинулся, а быстро наклонился и ловко поднял с плотины припрятанный там заранее каменный молот. Несомненно, существо демонстрировало разумность. Удлиненный булыжник килограммов десяти весом, привязанный чем-то вроде лозы к массивной палке метровой длины, представлял собой неплохое оружие. Владея таким каменным молотом, можно было успешно выдержать бой против крупного хищника. Но, конечно, не против людей с винтовками. Вот только Фадеев оказался на линии огня, закрывая матросам своей спиной сектор обстрела. И потому они не стреляли, боясь попасть в своего командира.

Между тем, двуногий зверюга, продолжая реветь, уже размахивался своей каменной кувалдой. И Фадеев понял, что не успевает выхватить пистолет. Александр попытался уклониться от удара, но поскользнулся и упал в воду. Тут же грянул винтовочный залп. Вот только человека-обезьяну пули не смогли остановить сразу. Оставшись на ногах, он заревел еще громче и ринулся в атаку, несмотря на ранения, сокрушив своим молотом передних матросов.

А тем временем, в воде на Фадеева накинулась еще одна тварь. И это оказалась женщина. Самка с большими грудями. И в руке у нее был острый каменный нож из черного вулканического стекла, которым она сразу ткнула Александра в грудь. Он попытался извернуться, и каменное острие, порвав черную форменную одежду моряка, скользнуло по ребрам на левом боку, причинив ему рану. А женщина-обезьяна оказалась очень проворной и сильной. Ростом и комплекцией она хоть и уступала своему супругу, но не была меньше самого Фадеева, а весила, наверное, даже больше моряка. Потому в борьбе посередине запруды она брала верх, а капитан мог только отбиваться.

Сама запруда немного напоминала плавательный бассейн глубиной по шею Фадееву, огороженный вместо бортика бобровой плотиной, сделанной из камней, глины и палок. И Фадеев отчаянно пытался оторвать от этого сооружения хоть что-нибудь, чем можно было бы обороняться. А звероженщина не давала ему передышки, атакуя своим каменным ножом, от ударов которого капитан пытался закрыться левой рукой, одновременно правой выдирая из запруды какую-то ветку. Наконец, Александру удалось ударить веткой навстречу, попав самке прямо по лицу. После чего он сразу нанес удар и по руке с ножом. Попал точно, хрупкое обсидиановое лезвие сломалось. Но, самка разинула пасть и попыталась укусить капитана за левую руку. Но сверху, с плотины, пуля прилетела ей прямо в темечко. Оставшиеся матросы все-таки добили людей-обезьян.

От лодок быстро прибежали все остальные участники экспедиции. Фадееву помогли выбраться на берег. Кровь текла по его левому боку, а левая рука, изрезанная обсидиановым лезвием, бессильно повисла и с нее капали крупные красные капли. Прибежавшая с большой сумкой-аптечкой Марина распорола медицинскими ножницами изрезанный форменный рукав, обработала и забинтовала глубокие порезы. При этом, матросам досталось еще хуже, чем их капитану. Человек-зверь убил двоих, а третьего сильно ранил, сломав ребра.

Прибыв на полигон РХБЗ на своей служебной машине с водителем, генерал-майор Борис Петренко обнаружил полный бардак еще на въезде. На узкой подъездной дороге, ведущей на полигон от шоссе, оказалась самая настоящая транспортная пробка. Гражданские автомобили с какими-то грузами, не имеющими отношения к уставной деятельности полигона, постоянно въезжали на территорию и выезжали с нее. Едва въехав за КПП и выйдя из автомобиля, генерал немедленно потребовал вызвать начальника полигона. Но, вместо подполковника Сомова прибежал прапорщик Кузьмин, который, оказывается, расположился в кабинете начальника в его отсутствие. Прапорщик вытянулся перед генералом и снова, как и по телефону до этого, доложил, что подполковник Сомов находится на новой территории, а все грузы тоже едут туда через ворота в скале.

— Да что еще за территория такая, что Сомов все инструкции нарушил? Он же, мать его, даже меня не вышел встречать! — гневно прокричал генерал прямо в самое ухо прапорщику.

Петренко наклонился к нему, чтобы учуять, пьян ли Кузьмин. Но, запах разочаровал генерала. От прапорщика пахло лишь потом и дешевыми сигаретами. Вид у него был в меру лихой и придурковатый, но форма, застегнутая на все пуговицы, сидела на его долговязой фигуре хорошо, как положено. Устроить разнос подчиненному повода пока не нашлось, ведь прапорщик выполнял приказ подполковника. Да и слишком мелкая сошка этот прапорщик, чтобы тратить на него генеральский гнев. Да и не пьяный он, вроде бы. Кузьмин отшатнулся от Бориса Петренко и сказал:

— Товарищ генерал, это ученые сделали под скалой проход на новую неучтенную территорию. И теперь все наши начальники там, изучают местность.

— Кто сделал проход? Аркашка Игнатов этот чокнутый, что ли? И где же эта территория? И почему она неучтенная? — удивился генерал.

— Так точно. Профессор Игнатов экспериментировал и получил арку в скале, наполненную туманом, — объяснил прапорщик.

— Что еще за арка с туманом? — спросил Петренко.

— Через нее путь на новую территорию проложен. Это вроде нового географического открытия большого пространства, — сообщил прапорщик.

— Насколько большого? И что там есть? — задал вопрос генерал, уже заинтересовавшись.

— Я пока там не был, но ученые сказали, что после эксперимента пространство и время искривились, и там под скалой получился выход куда-то в доледниковый период, в неисследованную местность. Возле выхода есть речка, лес с доисторическим зверьем и скалы из розового гранита. Но, насколько знаю, дальше нескольких километров от арки в скале пока не продвинулись, — поведал прапорщик.

— А что за грузы туда гонят? — поинтересовался генерал.

— Это грузы профессора Игнатова. Аркадий Игоревич там руководит освоением местности. И фуры тоже ему принадлежат. Так что мы ничего не нарушаем. В договоре с его конторой сказано, что он любые грузы имеет право к себе в лабораторию завозить, а все машины и водители внесены в списки допуска, — сообщил Кузьмин.

Борис Петренко подумал: «Подсуетился уже этот хитрец Игнатов. Хочет воспользоваться своим открытием по полной. Но, вообще-то, все это, возможно, и к лучшему. Такую новую неучтенную территорию нужно для собственной пользы использовать. Надо бы только все это дело срочно взять под контроль. С Игнатовым хорошо бы как-нибудь договориться и доли определить от выгоды. Ведь любой квадратный метр площади стоит каких-то денег. Да и древесина, если лес попилить, тоже выгодный актив. А гранит, если он розовый и красивый, то можно продавать, как дорогой отделочный материал. Надо бы посмотреть и что за зверье там живет. Охоту же можно платную организовать. Ведь и звери тоже, получается, неучтенные, а никаких лесничеств нету! А может быть, там еще найдутся какие-нибудь ценные полезные ископаемые». Быстро прикинув в уме возможные выгоды, генерал, до выяснения обстоятельств, решил сменить гнев на милость и спросил спокойным тоном:

— Что же мне сразу о таком важном открытии не доложили?

— Наверное, из-за того, что точно не определились еще, какой там год, — предположил прапорщик.

— Ладно, разберемся. А сейчас проводи меня туда, — сказал генерал-майор.

Глубокой ночью в Петрозаводске произошло небольшое землетрясение. Виной всему был оползень на юге города, который разрушил склон горы Кукковка, обнажив скальное основание, в котором обнаружилась арка, заполненная туманом. Все произошло настолько внезапно, что в ночи никто из городских жителей не заметил, как из арки, едва она появилась, вышла целая рота автоматчиков, быстро организовав оцепление. А следом за автоматчиками прямо из скалы справа и слева от арки с каменным грохотом начали выходить великаны. И под их поступью земля продолжала содрогаться, но уже намного слабее, чем в момент оползня.

Сначала появился пятиметровый каменный великан, а следом за ним явились девять поменьше. Все они имели красные звезды на головах, светящиеся в ночи, и выстраивались в шеренгу. Потом из арки начали выходить шестиноги. Каждый из них выглядел, как гранитная платформа размером с танк, но вместо гусениц имел шесть каменных ног, а еще и кузов с каменными бортами, в котором сидели бойцы орудийных расчетов. Ведь каждый шестиног являлся одновременно бронетранспортером и тягачом, и буксировал пушку. После артиллеристов передислоцировались и зенитчики, тоже оснащенные шестиногами, а за ними выдвинулся стрелковый батальон, вместе с которым из арки в скале прибыл и сам командарм седьмой армии.

Прежде, чем принять решение о перегруппировке, Мерецков вместе с командирами секретного полигона утвердил план не только контрудара на юг от Петрозаводска, но и одновременного наступления в сторону Ладоги, от Святозера на Олонец. Придумали они и вспомогательный отвлекающий удар на Ведлозеро. Мерецков предложил, чтобы избежать путаницы и лишних вопросов от НКВД, считать каменных великанов шагающими танками уже официально. И тридцать легких шагающих танков ЛШТ-1 составляли, конечно, не пехотный взвод, а целый танковый батальон Гиперборейского полка. Кроме этих боевых машин, в батальоне имелись и два сверхтяжелых шагающих танка СШТ-1.

Майор Синельников повел в бой двадцать легких великанов. Две роты ЛШТ-1, которыми командовали Синельников и Матвеев, пошли на Олонец, а еще одна, которой командовал Сомов, вышла из горы Кукковка. Двумя большими великанами, оставленными для развития наступления на Ведлозеро, управляли Мальцев и Кудряшов. Прибыв в Петрозаводск, Мерецков немедленно явился в штаб седьмой армии и приказал срочно готовить не глухую оборону, а наступление всеми силами следом за новейшими шагающими танками, которые только что прибыли в город в качестве подкрепления вместе с гаубицами и зенитками по секретному тоннелю, скрытому в самой высокой возвышенности Петрозаводска с отметкой на карте 180 м. «Все вопросы обсудим потом, а сейчас следует немедленно атаковать всеми силами!» — приказал командарм, когда кто-то из комиссаров политуправления армии попробовал возражать, что к наступлению совсем не подготовились, а про шагающие танки бойцы даже никогда не слыхали.

Из штаба армии разослали соответствующие распоряжения, а уже на рассвете шестидюймовые гаубицы, замаскированные в лесу на горе Кукковка, начали артподготовку по неприятелю, выдвинувшемуся с юга к станции Орзега и рвущемуся к станции Ужесельга по берегу Онежского озера вдоль автомобильной дороги. Через некоторое время артиллеристы перенесли огонь в сторону поселка Лососинского озера, по берегу которого тоже пытался наступать враг. Налет финской авиации уверенно отбили зенитным огнем, сбив три самолета. После чего в наступление по железной дороге от станции Ужесельга пошли шагающие танки.

На ходу стреляя с двух рук из анбиляторов, десять гранитных великанов создавали впереди себя сплошную стену мощных разрывов, от которых во все стороны летели деревья, комья земли, куски построек, финские солдаты, автомобили, орудия и даже танки. Уже минут через двадцать противник не выдержал и начал отступать. Но, рота шагающих каменных танков не оставляла финнам даже шансов спастись, уничтожая все, что двигалось впереди на полкилометра. 51-й финский полк за это время полег полностью. А великаны восполняли свою массу, немного уменьшающуюся с каждым залпом, тем, что подбирали гранитные валуны по дороге и сгрызали их своими черными сверхпрочными зубами.

После артподготовки на Лососинное пошла в атаку стрелковая бригада Авакумова. Почти две тысячи красноармейцев при поддержке орудий и танков, высвободившихся с западного направления городской обороны, выдвинулись против финских батальонов полковника Бьеркмана и егерей полковника Лагуса, рвущихся к городу. Финны упирались, но неожиданная и ожесточенная атака с левого фланга двух полков 37-й стрелковой дивизии РККА, брошенной Мерецковым в бой в качестве резерва, опрокинула боевые порядки противника. Вскоре сам полковник Бьеркман был убит прямым попаданием шестидюймового гаубичного снаряда, от разрыва которого вместе с полковником погиб и весь его штаб. А красноармейцы захватили передовые позиции неприятеля возле Лососинного озера и продолжали теснить финнов на юго-запад.

В это самое время шагающие танки Сомова выбили противника с высоты 94,7 возле станции Орзега и развивали наступление к берегу Онежского озера, вскоре освободив от оккупантов село Деревянное и выйдя к Уйской губе. Финнам не помогли даже несколько танков Т-28 и Т-34, захваченных ранее у РККА. Анбиляторы каменных великанов быстро разнесли их на куски. Финская артиллерия пыталась огрызаться, но шестидюймовые гаубицы успешно подавляли ее. Вскоре боевые великаны вышли на позиции вражеских орудий, устроив для их расчетов настоящий огненный ад, потому что каждый из шагающих танков для ближнего боя на полигоне РХБЗ оснастили еще и огнеметом. А те финские солдаты, кому посчастливилось выжить, сходили с ума от вида каменных чудовищ, разбегаясь по лесам. Но, следом за великанами наступала 3-я дивизия народного ополчения, бойцы которой зачищали территорию от оставшихся малочисленных групп противника. Вместе с ними вдоль железной дороги наступал и 52-й Кировский стрелковый полк НКВД, поддерживаемый орудиями бронепоезда БЕПО-52.

Одновременно с наступлением Красной Армии на юге в пригородах Петрозаводска, успешно шло наступление и на Олонец. Две роты ЛШТ-1, которыми командовал майор Синельников, поддерживаемые пехотинцами 313-й дивизии, преодолевали на своем пути любые преграды, сходу уничтожая опорные пункты финнов и переходя вброд водоемы. К середине дня от противника удалось очистить не только Олонец, но взять все деревни по реке Олонка, выйдя вдоль нее к берегу Ладожского озера. Таким образом, стратегический замысел Мерецкова по отрезанию противника на перешейке между Ладожским и Онежским озерами реализовался.

Шестой финский корпус и немецкая дивизия попали в окружение. А остатки седьмого финского корпуса на помощь к ним подойти не могли, потому что едва сдерживали натиск двух огромных каменных великанов и пехоты Гиперборейского полка возле Ведлозера. Даже немецкие пикировщики на этот раз ничего не смогли сделать, потому что оба великана еще не успели разрядиться, а потому стреляли быстро и точно, сбивая «лаптежники» в момент пикирования на цели. К тому же, великанов прикрывали зенитки, установленные в кузовах шестиногов, несколько которых наступали в качестве огневой поддержки на этом направлении.

Кроме решительных ударов к югу и юго-западу от города, Мерецков направил силы седьмой армии, приготовленные для обороны ближних подступов к Петрозаводску, на запад, в атаку на поселок Эссойла, и на север. Ведь и на севере финны тоже пытались продвигаться к городу, просачиваясь среди лесов, озер и болот. Но, теперь сил в распоряжении командарма-7 оказалось вполне достаточно, чтобы не только отогнать неприятеля, но и преследовать его на этих направлениях, не давая закрепляться на рубежах, с которых враг мог бы в дальнейшем снова угрожать городу. К исходу суток стало совершенно ясно, что военная удача улыбнулась седьмой армии, а финны разбиты и отброшены от Петрозаводска на всех направлениях. Столица советской Карелии была спасена. Теперь Мерецкову оставалось лишь разгромить окруженного противника на реке Свирь, да отогнать финнов на севере подальше от Кировской железной дороги. А потом можно попробовать развивать успех, наступая в западном направлении дальше.

— Даже непонятно, кто же это такие. Я не могу сказать, что перед нами неандертальцы, хотя бы по той причине, что неандертальцы значительно мельче. Не могу сказать, что перед нами и питекантропы. Хотя бы потому, что те имеют другую форму черепа. Я даже предполагаю, что вот именно такие гуманоидные существа науке неизвестны, — заявил палеонтолог, осмотрев трупы зверолюдей.

— Значит, будем считать, что мы сделали еще одно научное открытие, — констатировал Покровский, снимая трупы в разных ракурсах на свой смартфон.

— Вы лучше скажите, Виталий, как же мы сможем продолжить путь? Ведь у нас теперь двое раненых. Наш капитан много крови потерял, а матросу Петру Иванцову нужна немедленная операция, — сказала Марина.

— И двое наших товарищей, Пиневич и Таращевский, погибли, — вставил старший матрос Данила Степанов, который остался за начальника лодочного каравана вместо раненого капитана Фадеева, который дремал в лодке после перевязки и приема обезболивающих препаратов из двадцать первого века, которые выдал Александру Виталий Покровский из своей аптечки.

— Да, согласен. Придется поворачивать обратно, — кивнул научный руководитель.

Степанов сказал:

— Если лодочные моторы запустим, то быстрее против течения дойдем, чем по течению шли на веслах. Вот только, что же с мертвыми делать?

— Пиневича и Таращевского в полиэтиленовые пакеты завернем, а там уже похороним, как полагается, — проговорил Виталий.

— А с этими что? Так оставим? — спросил старший матрос, кивнув в сторону убитых зверолюдей.

— Ни в коем случае! Они представляют огромный интерес для науки. Тела нужно исследовать тщательнейшим образом, а потом обязательно сохранить скелеты, — вмешался Лев Мурашевский.

— Давайте ради науки их тоже завернем и в лодки погрузим, — предложил зоолог, поддержав коллегу.

— Даже не знаю, есть ли такая техническая возможность, чтобы еще и этих покойников с собой брать, — засомневался Покровский.

Но, Степанов сказал:

— У нас, получается, последняя лодка освободится. Канистры с топливом, которые она везла, мы сейчас распределим по остальным. А ее на буксир возьмем.

Приняв решение, начали собираться в обратный путь. Запаковали и погрузили покойников. Самое большое затруднение, конечно, преодолевали во время погрузки зверочеловека, весящего под сто пятьдесят килограммов. Его, как самого тяжелого, погрузили в лодку первым на дно, как сказал старший матрос, для остойчивости. Остальные тела положили сверху. И вскоре лодочный караван, отчалив от берега, запустил моторы. Развернувшись в обратном направлении, суденышки оглашали окрестности ревом двигателей внутреннего сгорания. Подобных звуков местные обитатели никогда прежде не слыхали. Звери, на всякий случай, разбегались подальше от берега.

В первой лодке полулежал капитан Фадеев, раздетый по пояс, с перебинтованным левым боком и левой рукой. Рядом с ним сидела Марина, время от времени заботливо поправляя на нем одеяло. А на корме управлял моторкой Данила Степанов. На второй лодке Виталий Покровский лично наблюдал за состоянием тяжело раненого матроса, а управлял лодкой Лев Мурашевский. В третьей по-прежнему находились зоолог и геолог, а управлял матрос Богдан Грищенко. Их суденышко на буксире тащило четвертую лодку, нагруженную покойниками почти до предела грузоподъемности и с выключенным мотором. В сущности, экспедиция прошла вниз по течению Кусачей не так уж и мало километров, сделав даже несколько интересных открытий. Вот только никто из участников, конечно, не ожидал столь трагического финала. Все, разумеется, надеялись на более благоприятный исход этого научного мероприятия.

После того, как командовать седьмой армией назначили Мерецкова, Верховному Главнокомандующему поначалу докладывали только о тяжелом положении, сложившимся под Петрозаводском. И вдруг через сутки из Генерального штаба Сталину сообщили, что враг отброшен от столицы Карело-Финской ССР по всем направлениям. Более того, финские и немецкие войска попали в окружение на реке Свирь, и их постепенно добивают бойцы Мерецкова, а фронт откатывается на запад. Эти события, конечно, не могли Иосифа Виссарионовича не порадовать.

Но, зная о плохом состоянии седьмой армии, отступавшей с самого начала войны и уже наполовину разгромленной противником, Верховный не сразу поверил сообщениям о победах, распорядившись перепроверить информацию. Тем более, что сообщали о каком-то Гиперборейском полке, якобы переброшенном в Петрозаводск из резерва Ставки, причем, вместе с зенитками, с гаубицами и с батальоном каких-то шагающих танков. Что за такие маневренные резервы появились у Мерецкова? Что за шагающие танки? И что за Гиперборейский полк? Сталин не любил вопросы без ответов. Он удивился этим известиям. Ведь ни о чем подобном он никогда раньше не слышал. Какие еще шагающие танки, в самом деле? Да и как такое могло получиться, что Мерецков, едва получив назначение, сразу начал громить и гнать врагов в Карелии, а на других фронтах все складывалось пока очень печально, и Красная Армия никак не могла остановить неприятеля?

Неужели Мерецков оказался гениальным полководцем? Но Сталин, зная Кирилла Афанасьевича достаточно хорошо, в полководческий талант, открывшийся внезапно в этом генерале, просто не мог поверить. Конечно, он был очень неплохим военачальником, сумевшим организовать прорыв линии Маннергейма, но к гениям военной науки не относился. Тогда он выпросил сотню тяжелых орудий из резерва Ставки, вот и прорвал финскую оборону. Но, разве не смог бы сделать это любой другой генерал РККА, имея в распоряжении столько орудий?

Верховный до сих пор сомневался в Мерецкове. Сталин прекрасно помнил, как по его распоряжению еще совсем недавно этого генерала привезли в Кремль, только что освободив из тюрьмы Лефортово. И тогда Мерецков, вошедший в сталинский кабинет, представлял из себя весьма жалкое зрелище. Войдя к Сталину в тот раз, генерал едва держался на ногах после побоев. Выглядел он разбитым и несчастным, но старался бодриться и не предъявлял никаких претензий власти за несправедливость, хотя имел на это право.

Сталин в тогда сделал обиженный вид, давая понять, что невиновность генерала под вопросом, она не доказана, несмотря на тот факт, что сам Верховный распорядился освободить его из-под ареста. Сталин намекнул, что Мерецкову надлежало заново доказать свою верность партии. И командовать обороной Петрозаводска Иосиф Виссарионович назначил Мерецкова вполне осознанно, уже предчувствуя потерю этого города. Армию Кирилла Афанасьевича просто требовалось разменять на время, чтобы остатки войск под его командованием смогли хотя бы оттянуть на себя силы неприятеля. Это дало бы еще пару недель, то есть время, необходимое для развертывания резервов, отправленных Ставкой на Свирь. И вдруг этот самый Мерецков демонстрирует такие великолепные результаты, которых от него никто в Ставке и не мог ожидать. Что-то тут было не так. И Сталин отчетливо чувствовал подвох. Еще раз внимательно перечитав пару последних донесений из Петрозаводска, Верховный взял телефонную трубку и сказал в нее своему помощнику Поскребышеву:

— Вызовите сюда Наркома Внутренних Дел. Предупредите, что хочу поговорить про положение у Мерецкова. Он поймет.

Сталин предполагал, что Берия по своим каналам тоже уже получил подобные доклады из Карелии. И по линии НКВД информация может оказаться даже подробнее, чем та, которую предоставили военные Верховному Главнокомандующему. Все указывало на то, что кто-то непонятный, представляющий некую третью силу, пришел на помощь командарму. И за этой внезапной помощью от неизвестных чувствовалась пугающая мощь. А значит, с Берией будет, что обсудить с глазу на глаз прежде, чем звонить Мерецкову и требовать от него ответы на все возникшие вопросы.

Очередной вызов в Кремль Лаврентия Павловича врасплох не застал. Из окрестностей Петрозаводска Берия начал получать странные сообщения еще с того момента, как командир 15-го полка НКВД доложил, что возле поселка Виллагора появились каменные великаны. А вслед за этим пришли донесения, что подобные чудовища замечены и около Красной Пряжи. Потом была получена шифровка от агента госбезопасности, которого внедрили для наблюдения за Мерецковым. Он доносил об обнаружении какого-то непонятного полигона под высотой 168,5 и просил проверить некоего майора ГБ Сомова Николая Павловича. А когда проверили, то выяснилось, что такой сотрудник в кадрах не значится. Да и полигона такого не существует.

Когда генерал-майор Борис Петренко прибыл на новую территорию, то сильно удивился. Было чему. Положению солнца на небе, указывающему на иной часовой пояс с более ранним временем. Летней жаре и удивительно прозрачному воздуху, лишенному пыли. Откормленным воронам, которые не только кружили в вышине, но и важно расхаживали по берегу реки в поисках пищи. Шкурам больших и страшных зверей, развешанным возле скал. Солдатам в форме РККА и с оружием, соответствующим историческому периоду Великой Отечественной. Босоногим мальчишкам, удящим рыбу палками с леской. Самой этой рыбе, которая ловилась с завидным постоянством и выглядела весьма подходящей для генеральского стола. Рабочим в оранжевых комбинезонах, общающимся между собой на иностранных языках. Крестьянкам в косынках и залатанных платьях, которые стирали белье возле реки в деревянных корытах. Госпиталю, встроенному прямо в гранитные скалы, к которому грузовики «Опель Блиц» подвозили раненых. Да и всему остальному генерал удивлялся, стоя у поручней металлической аппарели и разглядывая эту непонятную территорию, так неожиданно открытую профессором Игнатовым.

Прапорщик Кузьмин уже сообщил Сомову, и подполковник должен был выйти навстречу собственному начальнику. Вот только генерал удивился еще сильнее, когда увидел Сомова, одетого в раритетную форму.

— Это что еще за маскарад! — возмутился генерал.

— А это и не маскарад, — произнес Сомов, подойдя поближе. Подполковник взглянул Петренко прямо в глаза и добавил:

— С этой стороны арки другое пространство и время. Здесь командую я. И, мой долг, как начальника Государственной Безопасности Новой Гипербореи, арестовать вас, как вора и коррупционера. О ваших махинациях я все знаю. Доказательства собраны железные.

Генерал-майор попробовал дернуться, но двое широкоплечих парней в форме НКВД, незаметно зашедшие с обеих сторон, зафиксировали его руки, заломили за спину и повели в тюрьму, которая находилась неподалеку внутри скалы.

Берия знал, что Сталин не выносит, если кто-то задерживается. Вождь советского народа нервничал из-за любого опоздания, он ценил время и не любил растрачивать его попусту. Потому Лаврентий Павлович прибыл в кабинет Хозяина так быстро, как только смог. Как и многие другие люди из ближайшего окружения вождя, Берия всегда думал о Верховном, именно как о хозяине огромной страны. Нет, с царем или с олигархом Сталин ни у кого не ассоциировался, скорее, «Хозяином» его именовали за истинно хозяйское отношение к стране, которую он старался развивать, как мог, в меру своего понимания исторического процесса, даже несмотря на все трудности.

От момента вызова прошло не более получаса, и Сталин встретил Берию словами, произнесенными по-грузински:

— Заходи, присаживайся, рассказывай, что там у тебя по Мерецкову. Как положение вокруг Петрозаводска и в самом городе? Правдивы ли слухи про наступление седьмой армии в Карелии?

Нарком опустился на стул для посетителей, поставив свой портфель рядом с его ножкой, Берия извлек и протянул Сталину бумагу с напечатанным расшифрованным сообщением от агента с оперативным псевдонимом «Воробей», внедренного госбезопасностью в окружение Мерецкова для тайного наблюдения за генералом. И Верховный прочитал короткий текст: «Воробей — Коршуну. В холме 168,5 возле Красной Пряжи обнаружен скрытый полигон Особого Подчинения, место базирования Гиперборейского полка. Командует полигоном майор ГБ Сомов Николай Павлович. Запрашиваю проверку сведений».

— И что показала проверка? — спросил Сталин, пробежав глазами документ.

— Такой человек в рядах чекистов не состоит. А полигона там нет и никогда не было. Полк с таким названием тоже не существует, — доложил Берия.

— Тогда что же перед нами? Агент передает намеренную дезинформацию? Но, с какой целью? — задал вопросы Верховный.

Берия ответил:

— Нет, товарищ Сталин. Наш агент действительно обнаружил какой-то неучтенный объект в указанном холме. Да и этот майор ГБ Сомов вместе с Гиперборейским полком тоже не выдумка. Есть там и некий Сомов, есть и полк с полигоном. Вот только откуда они и как там появились, нам пока установить не удалось. Но, мы обязательно точно установим в ближайшее время.

— А что там у Мерецкова? Мне доложили, что делает неожиданные успехи Кирилл Афанасьевич, — сказал Сталин, глядя на Берию прищурившись и набивая свою курительную трубку табаком из раскрошенных папирос «Герцеговина флор».

Нарком не смутился, надев пенсне на нос, он достал из портфеля еще один документ и зачитал:

— Особый отдел седьмой армии сообщает, что за истекшие сутки продвижение на всех направлениях существенно. На западном направлении финские войска отброшены от Петрозаводска к рубежу Сямозеро — Ведлозеро — Устье Тулоксы. На юге противник отодвинут к рубежу Кварцитный — Ладва — Михайловское — Самбатукса и, фактически, окружен в районе реки Свирь. На севере снята угроза Кировской железной дороге. В боях особо отличился Гиперборейский полк, шагающие танки обеспечили быстрый разгром противника.

Иосиф Виссарионович на несколько секунд задумался, перестав набивать трубку, потом сказал:

— Мне тоже поступили подобные сведения. Вот я и хочу узнать у тебя, Лаврентий, что за шагающие танки появились в Карелии?

Пулеметный взвод младшего лейтенанта Владимира Рокотова снова пригодился в атаке. На этот раз пулеметные точки разместили на шестиногах. Эти шагающие бронированные тягачи-транспортеры, ШБТТ-1, сделанные из гранита, внешне напоминали огромные коробки с каменными ногами. В каждом из их кузовов, защищенных с боков толстыми бортами из полуметровой гранитной брони и оборудованных внутри длинными каменными скамьями, могли разместиться до двадцати красноармейцев со стрелковым вооружением. В основном, такие боевые машины в Гиперборейском полку использовали для перевозки пехоты, чтобы во время наступления пехотинцы не отставали от шагающих танков. Но, на некоторые шестиногие машины устанавливали и орудия, в том числе зенитные, а на другие — рассаживали пулеметчиков, создавая мобильные огневые точки высокой защищенности.

Прежде, чем получить в распоряжение пулеметного взвода три шестинога, Рокотов прошел несколько часов обучения на полигоне. Шестиноги управлялись очень легко, проще, чем обыкновенный автомобиль. Надо было лишь четко командовать голосом: «Шестиног, направо!», «Шестиног, налево!», «Шестиног, быстрее!» или «Шестиног, стой!» И боевая машина все понимала, слушаясь командира не хуже, чем любой из его бойцов. Этим Владимиру новая техника сразу понравилась. Конечно, скоростью шестиноги уступали автомобилям и даже обычным танкам, но они могли бегать со средней скоростью обычной лошади, да еще и с грузом по пересеченной местности. Чего вполне хватало. Проходимость обеспечивалась отличная, а массивные двухметровые гранитные ноги с широкими ступнями позволяли преодолевать большинство препятствий.

Бойцам, сидящим в кузове, шестиног обеспечивал защиту почти от любого оружия. В отличие от стальной, эта гранитная броня при попаданиях вражеских снарядов не крошилась острыми осколками с внутренней стороны, что являлось причиной ранений многих танкистов. В бою, если не подпускать противника на бросок гранаты, в шестиноге можно чувствовать себя, словно в каменной крепости. А если нужно вести огонь с какой-либо стороны, то достаточно ткнуть пальцем в нужное место и приказать: «Шестиног, создать стрелковую амбразуру!» И амбразура откроется в гранитной броне именно там, где нужно.

Младший лейтенант радовался, что такая мощная, умная и полезная техника теперь есть у Советского Союза. Сам майор Васильев вручил Рокотову и его взводу три новеньких шестинога, сказав, что ШБТТ-1 — это самая новейшая разработка. Да и прекрасная получилась машина еще и потому, что она не шумела двигателем и не изрыгала мазутную вонь, а работала совсем тихо, лишь издавая звук перекатывающихся камней во время движения каменных ног. Как объяснил майор Васильев, двигатели применялись электрические. Они еще и обслуживания не требовали. Только подзаряжать надо было не забывать эту технику каждые двадцать часов.

Васильев предупредил, что забывать про подзарядку нельзя, иначе внутренний электрический заряд иссякнет, и машина развалится на бесполезные каменные булыжники прямо там, где стоит. По мере разряда, движения каменной машины замедляются, а ее мощность начинает падать. Для того, чтобы не доводить разряд до крайности, перед местом командира имелись прямо в граните три маленькие лампочки: зеленая, желтая и красная. Как только желтая загоралась, следовало выходить из боя и возвращать машину к месту подзарядки. Младший лейтенант быстро освоил новую технику, как и двое его подчиненных сержантов, которые командовали двумя другими боевыми машинами со вторым и третьим отделениями пулеметного взвода. Теперь весь взвод Рокотова, ощетинившись пулеметами, ехал на шестиногах вперед. Поддерживая пулеметным огнем шагающие танки ЛШТ-1, они атаковали врага, попавшего в окружение между Ладожским озером и озером Онежским.

Подполковник Николай Сомов принял окончательное решение. Он решил использовать все свои возможности не только для налаживания мирной жизни в Новой Гиперборее, но и для помощи Советскому Союзу в войне с Германией. Пусть даже профессор Игнатов и объяснил ему, что тот мир 1941-го года является параллельным, и потому изменения в нем никак не скажутся на той версии будущего, из которой они сами попали туда. Но, Сомов упорно желал изменить к лучшему хотя бы этот внезапно обнаруженный параллельный Советский Союз военного времени. Ему хотелось поскорее прогнать оккупантов, чтобы избежать тех чудовищных потерь, которые понесла страна в их собственной реальности. Но, не только военной победы хотел добиться Сомов. Он желал улучшения и мирной жизни населения. И в этом вопросе он полагался на распространение влияния Живого Камня, на его экспансию в мир сорок первого года.

Вот только Живому Камню требовалось накапливать энергию. Он все-таки сохранял свою каменную природу. Хоть он и был разумным древним кремниевым организмом, но процессы в нем, даже усиленные резонансом с психической энергией людей, протекали недостаточно быстро. Живой Камень мог создать армию каменных великанов, способную сражаться вместо людей, но строилась эта армия очень медленно. А враг в мире сорок первого года не ждал. Если в Карелии Гиперборейский полк достиг победы достаточно малыми силами, благодаря тому, что немногочисленные каменные великаны наступали вдоль немногочисленных дорог, прогоняя противника с позиций, то в других местах, где местность не была столь болотистой, пришлось бы увеличивать силы кратно. А пока для этого возможности не имелось. Недавно пробудившийся Живой Камень, постепенно наращивающий собственную энергетику, еще не мог обеспечить необходимое количество каменных бойцов.

Но, Сомов нашел временный выход. Он пересчитал те запасы вооружения, которое в тайне от своего начальства скопил на полигоне РХБЗ генерал-майор Борис Петренко. Накопленного вполне могло хватить для существенного усиления седьмой армии Мерецкова. Много старой артиллерии собрал Петренко. Он разработал и проворачивал вместе со своими подельниками преступную схему, списывая орудия после испытаний на артиллеристских полигонах и отвозя пушки, якобы неисправные и подлежащие утилизации, на полигон РХБЗ, составляя акты уничтожения пушек, а на самом деле припрятывая их. По такой же схеме списывал генерал-майор и боеприпасы к орудиям. Будучи начальником полигона РХБЗ, Сомов прекрасно знал обо всей этой противозаконной деятельности. Он закрывал на это глаза многие годы в обмен на денежное поощрение. А теперь, после подключения к Живому Камню, совесть не только начала мучить Сомова из-за этого молчаливого соучастия в махинациях генерал-майора, но и требовала от него немедленно положить этому конец. Потому он и организовал арест собственного начальника, как только тот появился на новой территории.

Конечно, формально в своем 2020-м году он не имел на это никакого права. Вот только на новой территории Сомов все больше входил в роль властителя. Ведь после Подключения он действовал от имени и в интересах Живого Камня и Новой Гипербореи. В сущности, Сомов сделался верховным военным правителем, совместив обязанности министра обороны и начальника государственной безопасности независимой страны, обладающей собственной территорией, собственным населением и собственными ресурсами в размере целого мира. Да и полный свод законов Гипербореи уже существовал в базах данных, сохраненных внутри кремниевого организма. Для утверждения полноценной государственности оставалось лишь создать герб, флаг и гимн новой страны.

Помимо желания восстановить справедливость, Сомовым двигала и корысть. Но, не личная, а корысть ради достижения скорейшей победы в войне Советским Союзом, который находился по другую сторону арки в скале. Ведь Сомов собирался передать все эти орудия, припрятанные Петренко, армии Мерецкова. И пусть в 2020-м году все эти пушки, скопленные в отстойнике полигона РХБЗ, считались устаревшими и служили для генерала Петренко товаром второго сорта, хорошо продаваемым только куда-нибудь в Ливию, то для Мерецкова это были отличные пушки, новейшее оружие, которое в том времени, где он вел войну, еще даже не начали разрабатывать.

После подключения к Живому Камню Мерецков был посвящен во все эти планы Сомова. Ближайшие задачи перед Мерецковым стояли непростые: прогнать противника из Карелии и от Ладожского озера, освободить Карельский Перешеек и снять блокаду Ленинграда. Но, все это представлялось вполне посильным, потому что Новая Гиперборея стояла за спиной командарма-7, постепенно увеличивая помощь седьмой армии великанами из гранита. Кириллу Афанасьевичу предстояло лишь продержаться небольшое время, грамотно распределяя имеющиеся силы, до того момента, как Живой Камень достаточно напитается энергией, а уже тогда каменные великаны, оснащенные анбиляторами, и шестиногие гранитные тягачи-бронетранспортеры начнут поступать в его войска регулярно и в больших количествах. Но даже те немногие подразделения каменных бойцов, которые уже имелись, наводили на врагов самый настоящий ужас, заставляя не только планомерно отступать, но и просто бежать в панике. И, самое главное, немецкий военный гений пока не мог противопоставить атакам каменных великанов, числящихся в документах шагающими танками с гранитной броней, ничего существенного.

К концу сентября 1941-го года положение 163-й пехотной дивизии вермахта, поддержавшей шестой финский корпус в стремительной атаке в сторону реки Свирь, сделалось просто безвыходным. И генерал артиллерии Эрвин Энгельбрехт, командовавший немецкой дивизией, ежедневно получал все более неприятные донесения. Его дивизия вместе с остатками финских войск, отброшенных большевиками от Петрозаводска на юг, попала в окружение. Войска, растянутые вдоль русла реки, оказались словно между молотом и наковальней.

Наковальней являлись те дивизии Красной Армии, которые теснили немцев и финнов с юга и от Лодейного Поля. А в роли молота выступали части русских, прорвавшие фронт на юге и юго-западе от Петрозаводска и наступающие в сторону Свири с севера. И противодействовать их напору становилось невозможно, хотя бы потому, что все снабжение немецко-финской группы войск русские уже перерезали. Соединившись к северу от Лодейного Поля на берегу Ладожского озера, южная и северная группировки красных уверенно наступали вдоль Свири. Финны и немцы все еще огрызались, но их все сильнее прижимали к Онежскому озеру.

Энгельбрехт просил помощи у немецкого командования, он все еще надеялся на удар красным в спину на юге от Свири со стороны войск группы «Север». Внезапный удар, наверное, мог разблокировать окруженные войска, хотя и на это шансы имелись призрачные, ведь от немецких войск, наступающих на Тихвин, группу Энгельбрехта отделяло почти две сотни километров. Дни проходили, красные продвигались, а помощь все никак не шла. Группа армий «Север» накрепко завязла, скованная большевиками в боях под Ленинградом. А финский седьмой корпус под напором красных откатывался все дальше на запад. Похоже, сдерживать натиск Красной Армии финнам становилось все труднее. В сложившейся ситуации о каком-либо финском контрнаступлении оставалось лишь мечтать. И Эрвин начинал осознавать, что ничего, кроме окончательного разгрома, его дивизию и остатки шестого финского корпуса не ожидает.

В его голове крепли мысли о поражении: «Наверное, мы все здесь погибнем. И будет это событие очень скоро. Красные вышли на оперативный простор и продвигаются невиданными темпами. Их немного сдерживают только многочисленные болота. Мы оказались в настоящей ловушке между больших озер. Мы сами зашли в нее, а теперь, едва красные смогли успешно контратаковать, остались без снабжения. Что ж, результат закономерный из-за нашей собственной самонадеянности. Теперь мы отрезаны, боеприпасы у нас на исходе. А штурмовые части у большевиков, наступающих со стороны Петрозаводска, оснащены новым невиданным оружием, шагающими танками с гранитной броней, которую не берет полевая артиллерия. Орудия этих новых танков создают невероятную силу разрывов, сопоставимую с действием главных калибров линкоров. И как только у большевиков получается впихивать в этих гранитных уродцев столь мощные пушки? Да и как гранитные машины большой массы могут так быстро перемещаться? Что у них за двигатели такие мощные? И какие же это танки? Раз они умеют ходить, то техника совсем иная, не шагающие танки, а, действительно, самые настоящие боевые великаны, против которых ничего нельзя сделать. Мы уже пробовали отсекать их минными полями и стрелять из пушек в упор из засад, но все тщетно. Даже если великаны и падают, отброшенные разрывами, то сразу снова встают и продолжают атаку. И как с такими бороться? Может быть, пикировщики-асы майора фон Гегенбаха и помогли бы, но мы оказались теперь слишком далеко даже от них, загнав самих себя в западню».

Происходящее плохо укладывалось не только в голове у Эрвина Энгельбрехта, но и вообще плохо вписывалось в немецкие представления о возможностях военной промышленности Советского Союза. Между тем, все это теперь являлось страшным фактом новой реальности, где СССР начинал брать верх в войне против Германии и ее союзников. Но Эрвин не боялся, просто отчетливо осознавал, если не принять меры против этих русских каменных великанов, то вскоре обозначится стратегический перелом не в пользу Германии. От осознания этого, немецкий генерал чувствовал гнев и сжимал кулаки. Но, ярость его оставалась бессильной. С одной стороны, он прекрасно понимал, что сопротивление бесполезно, но с другой — ему совсем не хотелось умирать никчемной и глупой смертью на этой чужой, холодной и неприветливой земле Карелии. Но и сдаваться в плен, становясь первым немецким генералом на этой войне, сдавшим существенные силы красным, Энгельбрехт тоже пока не собирался. Внешне он старался оставаться спокойным и невозмутимым, понимая, что нельзя демонстрировать перед подчиненными собственные сомнения и слабость. Хотя и знал, что многие старшие офицеры из его окружения испытывают подобные предчувствия скорого разгрома.

У союзников все обстояло с моральным духом еще хуже. Полковник Бьеркман погиб под Петрозаводском, а полковник Лагус был убит севернее этого города, пытаясь возглавить атаку своих егерей на Кировскую железную дорогу. Финский генерал-лейтенант Аксель Хейнрихс, командующий армией «Карелия», в ответ на все просьбы Энгельбрехта о деблокирующем ударе, отправляемые в зашифрованном виде по радио, только жаловался на то, что его армия несет очень высокие потери и вынуждена отступать с каждым днем все дальше. Когда в самом конце сентября Хейнрихс сообщил Энгельбрехту, что фронт теперь проходит под Сортавалой, немецкий генерал понял, что битва за Карелию проиграна. Петрозаводск красные не только удержали, но и переломили ситуацию. Отбросив противника, большевики перешли в решительное наступление в сторону Ладожского озера, оставив потрепанную дивизию Энгельбрехта и остатки шестого финского корпуса у себя далеко в тылу, полностью окруженными и лишенными каких-либо шансов на спасение.

Результаты экспедиции не сильно порадовали профессора Игнатова. Конечно, находка золотых самородков и золотого песка прямо в реке впечатляла, но, разработку золота еще только предстояло налаживать. Да и схему реализации добытого драгоценного металла в двадцать первом веке обдумать Игнатов пока не успел. Хотя налаживание золотодобывающих артелей могло в перспективе вывести все понесенные затраты на самоокупаемость. Не порадовало Аркадия Игоревича наличие нетипичных форм животного мира. В самом деле, откуда здесь взялся гигантский орел и непонятные зверолюди?

В то, что из двадцать первого века артефакт пробил проход сквозь время и пространство именно в Карелию периода плейстоцена, верилось все меньше. Предположение, развенчивающее первоначальную гипотезу, вскоре получило подтверждение, когда в одну из ночей облака не собрались на небе в сплошной плотный покров, а сквозь проплешины в них наблюдались созвездия совершенно необычных звездных конфигураций. С этого момента стало понятно, что мир Новой Гипербореи — это не Земля, а какая-то иная планета земного типа, раз космическое пространство, наблюдаемое вокруг нее, выглядит совсем по-другому. Сразу получила объяснение и странность с часами, замеченная учеными с самого начала. Сутки на новой территории оказались короче на три минуты. И эта ошибка, сначала не бросаясь в глаза, постепенно накапливалась.

Обратный путь в Петрозаводск для капитана Проскурина оказался трудным. Сразу тронуться назад не получилось по весьма банальной причине. В штабе Гиперборейского полка Валентина вечером хорошо накормили и напоили, отчего он заснул на месте носом в тарелку. А поутру выяснилось, что генерал Мерецков уехал в ночи в Петрозаводск, даже не подумав о том, чтобы прихватить с собой собственного штабного помощника.

Впрочем, пьяного капитана могли не взять в машину командарма вполне сознательно. Это Проскурин понимал. Но, уже ничего исправить не мог. Была у него слабость к выпивке. Тем более, почему бы и не выпить после проверки, когда уже можно расслабиться, тем более, если угощают? Проскурин думал, что и Мерецков должен присоединиться к ужину, а, значит, генерал потом заберет капитана в Петрозаводск на своей машине. Но, все вон как нехорошо получилось!

Утром выяснилась и еще одна неприятность. Полуторка, на которой капитан прикатил в расположение полка, неожиданно сломалась и не хотела заводиться никакими силами. На просьбу предоставить другой транспорт, начальник полкового штаба майор Романенко отказал, дав понять, что вот-вот начнется большое наступление, и никакого лишнего средства передвижения у него не имеется, все в дело пойдет, чтобы перевозить бойцов и тылы. Все же удалось Валентину выпросить себе телегу со старой клячей, едва переставляющей ноги. Отдали ее по причине полной непригодности для наступления. Но, Проскурин обрадовался и такому «подарку».

На гужевой транспорт из сломанной полуторки перегрузили радиостанцию 5-АК-1М с разобранной антенной, усадили радиста Зиновия Розенфельда ее охранять, а на место кучера уселся рядовой Матвей Прошкин. Сам Проскурин взгромоздился сзади него, улегшись на сено, накиданное кем-то в эту телегу заранее. Наверное, она до этого перевозила фураж. Оставив полуторку с водителем в расположении полка и устроившись на лошадном транспортном средстве, они поехали по фронтовой дороге на восток, в сторону столицы Карелии. Старая лошадь с тощими боками шла медленно, к тому же, навстречу все время ехал со стороны Петрозаводска на запад транспорт и маршировали колонны бойцов. Приходилось встречных пропускать, потому продвигались еле-еле и дотащились до города только ближе к вечеру.

За время отсутствия Валентина Проскурина обстановка в городе сильно изменилась. Когда он уезжал, повсюду чувствовалось уныние. Горожане и бойцы наблюдали, как руководящие работники партийных учреждений и организаций советской исполнительной власти спешно эвакуировались на пароходах через Онежское озеро. Желая поскорее попасть из осажденного города на «большую землю», они старались прихватить с собой собственное имущество, мало отличающееся от буржуйского, да еще и взять на борт не только членов семей, но и любовниц. А на опустевших городских улицах хозяйничали мародеры, криминальные личности, повылазившие из подворотен по той причине, что и милицейское начальство сбежало. К тому же, в пригородах замечали финских диверсантов, которые нападали на различные объекты, поджигали продовольственные склады, убивали охрану, выводили из строя железную дорогу. Руководители городских хозяйств, эвакуируясь в панике вместе с семьями и приближенными, бросали свои учреждения без всякого присмотра. Магазины не работали. Продуктов в Петрозаводске почти не осталось. Повсюду ощущался хаос. И все это жалкое зрелище бодрости защитникам города, конечно, не прибавляло.

Теперь же повсюду патрулировали дружины из ополченцев, имеющие приказ расстреливать саботажников, мародеров и диверсантов на месте, а регулярные войска, подготовленные к обороне, пришли в движение и уходили из города в сторону переднего края, который отодвинулся уже так далеко, что и канонады в самом Петрозаводске не было слышно. Все на постах только и говорили, что о наведении порядка командармом и о решительном наступлении Мерецкова, которое, вроде бы, развивалось вполне успешно. Прибыв в штаб, капитан Проскурин убедился, что те командиры, с которыми он разговаривал на дорожных постах, не соврали. Наступление на самом деле имело место. Причем, шло оно сразу по нескольким направлениям.

Вечером уже отовсюду в штаб армии поступали донесения, что противник разгромлен и бежит, отступив от города на десятки километров. Одновременно с бодрыми победными настроениями начали распространяться и какие-то невнятные слухи о каменных великанах, которые внезапно пришли на помощь защитникам города и переломили ситуацию, погнав финнов. Впрочем, Проскурин уже не удивлялся. Посещение Гиперборейского полка и секретного полигона под холмом прояснило для него и этот вопрос.

Поздно вечером капитана Валентина Проскурина вызвали к заместителю начальника Особого отдела седьмой армии подполковнику Валерию Долгину. До войны он служил в НКВД следователем, теперь же сделался контрразведчиком, заодно курирующим агентов, засланных не в тыл противника, а для наблюдения за своими. И Проскурин изложил ему в рапорте то, что видел на секретном полигоне под холмом высоты 168,5. На основании рапорта агента подполковник написал собственное донесение. А уже к полуночи в Москве, на письменном столе в кабинете Берии, появился новый документ, переданный шифром из Петрозаводска, расшифрованный и напечатанный:

«По вашему личному распоряжению проводится тщательное расследование в отношении показаний агента «Воробей», который возвратился с задания из поселка Красная Пряжа, куда выезжал по указанию Мерецкова для подготовки визита самого командарма.

Агент докладывает:

1. Под холмом 168,5 возле Красной Пряжи обнаружена арка в скале, заполненная туманом неизвестной природы, представляющая собой вход на обширный объект, который условно назван «Полигон».

2. Обнаружен командир «Полигона», некто майор Сомов Николай Павлович, выдающий себя за майора ГБ с соответствующей формой одежды.

3. Обнаружен некий полк с названием «Гиперборейский».

4. Обнаружен командир полка, некто Васильев Станислав Николаевич, выдающий себя за майора РККА.

5. На объекте «Полигон» обнаружен военный лагерь, госпиталь и административное здание, встроенные в скалы, автопарк с техникой незнакомых моделей, перевалочная база с имуществом и материалами, и сельское поселение, расположенное в пещерах. Территория, на которую сумел проникнуть агент, представляет собой открытое пространство вдоль берега реки, ограниченное скалами и смешанным лесом. Погода наблюдается теплая, летняя. Солнце в небе над «Полигоном» занимает иное положение, чем снаружи от въезда.

6. «Гиперборейский полк» представляет собой регулярное воинское подразделение, численностью не менее двух тысяч бойцов, одетых в форму РККА. На вооружении полка находится много автоматического стрелкового оружия, в том числе трофейного, а также гаубичная и зенитная артиллерия. Кроме того, имеются шагающие танки, сделанные из гранита, вооруженные мощными орудиями неизвестного принципа действия.

Достоверность сведений, переданных агентом, подтверждается многочисленными свидетелями (список в приложении). Оснований для подозрения «Воробья» в дезинформации нет.

Примечание 1: Генерал Мерецков прибыл на броневике к высоте 168,5. Там он был приглашен на «Полигон» и встречался с командованием «Гиперборейского полка», но агенту запретил ехать вместе с ним, отправив на это время инспектировать позиции.

Примечание 2: Арка в скале (подобная той, которую обнаружил агент «Воробей» в склоне высоты 168,5) сегодня утром обнаружена и на окраине города Петрозаводска в склоне горы Кукковка (высота 180). Вход охраняется автоматчиками Гиперборейского полка. Достоверно установлено, что оттуда ночью в город прибыли части этого полка с артиллерией и шагающими танками, которые сразу начали наступление в направлениях на юг и на юго-запад, что позволило нашим войскам отбросить на указанных направлениях противника от города».

Утром Берия докладывал Сталину результаты собственного расследования по событиям в Карелии. И результаты эти пока выглядели довольно скромно, порождая больше вопросов, чем ответов на них. Доказать удалось лишь то, что Гиперборейский полк никакого отношения ни к частям РККА, ни к структурам НКВД не имеет. Как не имеют и шагающие танки с гранитной броней никакого отношения к промышленности СССР. Управление Специального Строительства сообщало, что никаких туннелей и иных подземных сооружений внутри холма 168,5 возле Красной Пряжи и в горе 180 на южной окраине Петрозаводска никогда не строилось и даже не проектировалось.

— Посмотри на карту, — сказал Сталин, тыча своей трубкой в район столицы Карело-Финской ССР.

Когда Берия подошел поближе и внимательно взглянул сквозь пенсне на карту, Хозяин советской страны проговорил:

— Между поселком Красная Пряжа и горой на юге Петрозаводска десятки километров, но есть общее обстоятельство. В обоих случаях мы видим возвышенность с какой-то аркой в склоне, откуда появляется этот Гиперборейский полк. Это не может быть совпадением, Лаврентий. Но ты говоришь, что тоннелей не было ни в первом случае, ни во втором. Так что же получается, этот полк прямо из подземного царства выходит? А как же тогда донесение этого твоего Воробья, о том, что там внутри река, лес, скалы и светит солнце? Как такое может наблюдаться внутри обыкновенной возвышенности?

— Могу предположить, товарищ Сталин, что возвышенности не совсем обычные. Возможно, внутри них находились какие-то древние сооружения, не обнаруженные еще археологами, и как-то связанные с Гипербореей, если судить по названию полка, — высказал мнение Берия.

— Что еще за Гиперборея такая, Лаврентий? Ведь это страна из древнегреческих мифов и легенд, насколько я знаю, — произнес Сталин, нервно покручивая свою трубку.

Берия подтвердил:

— Да, товарищ Сталин, это легендарная северная страна, давно погибшая, наподобие Атлантиды или Лемурии, которых не существует уже многие тысячелетия, а остались лишь названия в древних мифах. Но, никаких материальных свидетельств, подтверждающих легенду, не находили.

— Так вот же тебе материальные свидетельства, Лаврентий, Гиперборейский полк и шагающие танки из камня. Или тебе и таких свидетельств мало? — сказал Сталин, прищурившись.

— Может, стоит арестовать бойцов этого полка и допросить? — предложил Берия.

Сталин внимательно посмотрел на наркома и проговорил:

— Нет. Я против, Лаврентий. Не вздумай действовать жестко! Это уже сфера международных отношений затрагивается. Если предположить, что Гиперборея существует, а этот полк является частью ее вооруженных сил, то, считай, что мы де-факто вступили в союзнические отношения с иностранным государством. И мы даже не знаем, что эти иностранцы еще могут. Если эта та самая древнейшая страна, то у них, наверняка, сильный военный потенциал. Вспомни, что их шагающие танки за пару дней разбили несколько финских дивизий под Петрозаводском. И непонятно пока, как эти гиперборейцы из-под холмов появляются. Там тоже какая-то особенная технология применена. Попробуй разведать, но осторожно, дров, смотри, не наломай. В любом случае, раз они помогают нам бить неприятеля, значит, точно не враги. Да и то, что говорят по-русски, меня обнадеживает. И я чувствую, что за ними стоит сила. Да и на белогвардейцев, вроде бы, они не похожи, раз носят нашу форму и красные звезды. А вот насколько они искренние друзья Советскому Союзу, мы еще посмотрим. Меня сейчас больше волнует, что на прямой контакт с ними вышел Мерецков, ничего нам не доложив. Получается, что за нашей спиной договорился. Нехорошо с его стороны. Что нового по нему тебе известно?

Берия сказал:

— Ничего особенного, кроме того, что я вам зачитал. Командарм-7 навел порядок в Петрозаводске, действуя быстро и решительно, пустив по городу вооруженные дружины ополченцев с полномочиями расстрельных команд, что позволило преодолеть хаос в городе. А еще Мерецков явно о чем-то с гиперборейцами договорился, раз они прислали помощь к Петрозаводску сразу после посещения генералом их полигона возле Красной Пряжи. Кстати, кроме шагающих танков, у гиперборейцев замечены и необычные каменные бронетранспортеры с шестью ногами.

— Хм, с шестью ногами, говоришь? Это интересно. Даже немцы ничего подобного не разрабатывали. Есть предложение позвонить товарищу Мерецкову и послушать, что он нам расскажет, — сказал Верховный.

Подключившись к Живому Камню, командарм получил множество новых возможностей. Будучи человеком практическим, крестьянского склада, Мерецков сразу решил обратить свои новые способности и умения для пользы всей своей армии. Обнаружив у самого себя интересную особенность, позволяющую подключать к системе Гипербореи новых людей, он первым делом решил вопрос со связью. Проблема управления войсками, постоянно возникающая из-за отсутствия возможности в критический момент передать важные сообщения и распоряжения, от которых зависели жизни людей, давно уже волновала генерала.

Вызвав командиров, которым доверял, пройдя с ними еще Зимнюю войну с финнами, Кирилл Афанасьевич пожал каждому из них руку, передав через рукопожатие заряд, пришедший к нему от Живого Камня. И уже через несколько секунд все эти командиры получили возможность связываться друг с другом телепатически. Они стояли ошарашенные, не зная, что и сказать, прислушиваясь к словам генерала, звучащим прямо внутри головы. А командарм передавал им мысленное сообщение:

— На помощь нашей седьмой армии неожиданно пришли союзники из Новой Гипербореи. Это страна, которая находится в параллельном мире. Там живут такие же русские люди, как и мы. Но у них, в отличие от нас, есть еще древний и очень мудрый Живой Камень, разумное существо с кремниевым организмом, которое поддерживает людей и стремится к симбиозу с ними. Узнав, что у нас идет война, они сделали переход в наш мир и прислали не только свой Гиперборейский полк с отличной артиллерией и с шагающими танками из гранита, но и дали нам свои удивительные технологии. Благодаря им, мы теперь сразу избавимся от проблем с нашей ненадежной связью и сможем передавать друг другу мысленные сообщения на любом расстоянии. Такую связь враг не только не сможет подслушать, но и помешать ей никак не способен. И пусть каждый из вас пришлет ко мне своих доверенных людей, чтобы я мог подключить и их к этой новой системе связи и управления войсками.

В это время в своем штабе под Сортавалой штурмбанфюрер СС Карл Шнитке писал в очередной докладной записке для руководства Аненербе:

«В сражениях на земле Карелии мы столкнулись с абсолютно новым типом боевых машин, с шагающими танками из гранита. Впервые против немецких и финских войск русские применили подобные танки, возвышающиеся на 12 — 15 метров и вооруженные автоматическими пушками калибром 2,3 см. На поле боя эти многотонные машины из камня продемонстрировали почти полную неуязвимость. За время всей нашей военной кампании, начиная с 1939-го года, мы еще никогда не сталкивались с таким серьезным превосходством техники противника.

Наши противотанковые орудия и другая полевая артиллерия оказались бессильны остановить продвижение подобных боевых машин. Их монолитную броню не способны пробить даже зенитные орудия калибром 8,8 см, которые хорошо зарекомендовали себя против тяжелых русских танков КВ. Эффективность продемонстрировали лишь бомбы массой в полтонны, примененные пикировщиками люфтваффе. Точной бомбардировкой тяжелыми бомбами самолетам майора фон Гегенбаха у населенного пункта Эссойла удалось уничтожить три подобных шагающих танка русских. Но, конструкцию изучить не удалось, поскольку все три машины имели очень эффективную систему самоликвидации, которая превратила тяжелые шагающие танки в обычный гранит.

Все это тем более опасно, что точное происхождение этих шагающих боевых машин из камня до сих пор не установлено. Разведка до настоящего момента не смогла прояснить этот вопрос. У офицеров моей группы имеется рабочая гипотеза, что нам противостоят каменные чудовища, имеющие происхождение из древней страны Гипербореи, с которой русские наладили контакты и вступили в какой-то сговор. Но и это наше предположение пока не доказано. Между тем, в последние дни приходят тревожные сообщения с линии боевого соприкосновения, из которых ясно, что противник уже располагает не только высокими тяжелыми шагающими танками, но и подобными машинами поменьше и полегче, высотой, примерно, 4-5 метров, а также шагающими бронетранспортерами с гранитной броней. Учитывая все эти факты, считаю необходимым в кратчайшие сроки разработать оружие для противодействия вражеской шагающей технике».

Обратный путь лодочного каравана Фадеев помнил плохо. Руководитель экспедиции Виталий Покровский делал ему уколы с обезболивающими препаратами, отчего почти все время Александр находился в полубессознательном состоянии, проспав большую часть пути, который лодки прошли на моторах против течения Кусачей. Тогда ему снились кошмары. Люди-обезьяны наступали на него со всех сторон, вооруженные даже не каменными молотами и обсидиановыми ножами, а самыми настоящими немецкими автоматами. Да еще и каски у них на головах были надеты немецкие, но почему-то оборудованные рогами. И эти зверолюди наседали со всех сторон, но не стреляли, а зачем-то пытались схватить его своими клыкастыми пастями.

После неудачного завершения экспедиции, капитан второго ранга Александр Фадеев очутился в госпитале. Некоторые из порезов, нанесенных ему в схватке у бобровой плотины звероподобной женщиной, оказались очень глубокими. К тому же, в раны попала инфекция, отчего воспаление охватило всю левую руку. Началась лихорадка, а рука ужасно распухла, сильно болела и перестала слушаться. Как сказал хирург Виктор Сергеевич Семенов, главный врач госпиталя, лично осмотревший моряка, как только моторные лодки возвратились к деревянному причалу, выстроенному напротив пещер колхоза Красный Посев, очень острый нож из обсидиана перерезал сухожилия. Левый бок у капитана тоже пострадал, но порезы там воспалились не сильно, потому что не были столь серьезными, как на левой руке.

В госпитале Александру Фадееву немного полегчало. Его положили на удобную койку в палате интенсивной терапии, вкололи какие-то лекарства и поставили в вену здоровой руки иглу капельницы с длинной трубкой, идущей от большого прозрачного пакета с жидкостью, свисающего с высокой металлической стойки. Вокруг стояли какие-то необычные приборы с цветными экранами. А медицинский персонал оказался спокойного и доброжелательного нрава. Никакой суеты не ощущалось, атмосфера казалась совершенно умиротворенной. В то же время, во всем чувствовалась четкая организация лечебного процесса. И лечение помогало. Лихорадка постепенно проходила, отек спадал, а боль в левой руке уменьшалась.

В интерьере госпиталя повсюду был природный камень. Стены, потолки и полы блестели полированным гранитом, подсвеченным мягким электрическим светом точечных светильников, утопленных в потолочную поверхность. Лежа на койке, Фадеев чувствовал ужасную слабость, но находился в сознании и постоянно мысленно снова и снова прокручивал ту нелепую ситуацию, где он отчаянно защищался от звероженщины, вооруженной обсидиановым ножом. Он не успел тогда выхватить пистолет из кобуры, да еще и неловко свалился в воду, оказавшись один на один с дикаркой полуобезьяньего вида. И самые жестокие удары ее ножа приняла в тот момент на себя именно его левая рука, которой он пытался парировать атаку. Конечно, благодаря этому, обсидиановое лезвие причинило мало вреда телу капитана. Вот только в отношении того, что он сможет владеть левой рукой, как прежде, врачебные прогнозы не предвещали ничего утешительного. Успокаивал себя Фадеев лишь тем, что и у товарища Сталина левая рука больная. Ходили слухи, что он в детстве угодил под фаэтон, но были и другие, которые сообщали, что Сталин пострадал в пору революционной юности на демонстрации рабочих, приняв на себя удар конных жандармов.

Жуткое лицо местной жительницы с длинными рыжими волосами, зачесанными назад, с вполне человеческими большими серыми глазами, с густыми бровями и длинными ресницами, с достаточно тонким курносым носом и с веснушками на щеках, но с обезьяньей челюстью, со звериным оскалом и крупными клыками, до сих пор стояло перед Александром. Жуткая баба возникала перед ним всякий раз, едва он закрывал глаза. И мысленно он еще и еще раз внимательно рассматривал ее, вспоминая все подробности, серую кожу, покрытую мокрой рыжей шерстью, и пухлые розовые груди с крупными малиновыми сосками, торчащие вперед, словно мордочки каких-то отдельных животных, выглядывающих из-под волосяного покрова, покрывающего тело агрессивной аборигенки.

Происшествие у бобрового домика выявило всю серьезность ситуации, в которой оказались переселенцы, перебравшиеся в новый мир из 1941-го года, да и те, кто пришел из 2020-го, тоже разделяли опасения. Ведь выяснилось, что на неисследованной территории проживает местное население. И это, пусть и дикари, но не какие-то пигмеи, а огромные и очень сильные человекообразные существа, внешне напоминающие помесь людей с гориллами. Но, вполне разумные, в отличие от обезьян, умеющие изготавливать, по крайней мере, каменные молоты и ножи из обсидиана. И эти местные дикари весьма агрессивны к пришельцам. Пусть даже огнестрельное оружие решило на этот раз исход схватки в пользу людей, но все помнили, что двое матросов в этой стычке погибли, разменяв свои жизни на жизни аборигенов. Да еще и двое раненых у людей оказалось: сам Фадеев и матрос Иванцов. И это при том, что со стороны дикарей напали лишь двое. А если их целое племя нападет, то сколько тогда будет жертв?

Сначала Фадеев лежал под простыней совершенно голый, но после того, как Александру немного полегчало, ему выдали синюю госпитальную пижаму, а медсестра сообщила, что все его немногочисленные вещи остались в специальной камере хранения. Вскоре в госпитальной палате его навестили Виталий Покровский и Марина. Они рассказали раненому капитану, что бобровую хижину все же исследовали тогда перед самым отплытием. И в ней нашли от гигантских бобров только бобровые кости и шкуры, которые использовались дикарями в качестве подстилок и одеял. Получалось, что пара аборигенов прикончила хозяев плотины и заняла их удобный домик, окруженный водной преградой. Как понял Фадеев из разговоров с посетителями, состояние раненого матроса по-прежнему оставалось тяжелым.

Марина и Виталий принесли фрукты, которые произрастали в окрестностях. Пока они находились в экспедиции, крестьяне, оказывается, осваивая прилегающие пространства, уже набрели не только на привычные ягоды и орехи, но и на дикие сады яблок, абрикосов, инжира и апельсинов, а также обнаружили высокую банановую траву с мелкими, но сладкими бананами. И теперь в колхозе Красный Посев царило такое пищевое разнообразие, словно коммунизм колхозники уже построили. Все объедались местными фруктами и насыщались витаминами сколько хотели.

Дела у Поликарпа Нечаева с каждым днем шли все лучше. Владения колхоза расширялись и благоустраивались, а колхозники все больше прислушивались к советам бухгалтера, к которому они поначалу относились с некоторым подозрением, припоминая, что его старший брат Еремей воевал на стороне белых в Гражданскую, да еще и пеняя Поликарпу, что он беспартийный. Партактив до сих пор пытался саботировать некоторые его решения, стараясь навязать коллективу избрание нового председателя. На место Нечаева хотели выдвинуть партийного активиста Сергея Терентьева, которого решением партсобрания уже назначили начальником всех охотников и заготовителей. Но, Нечаева спасало от расправы партийцев то важное обстоятельство, что его непосредственно поддерживал Аркадий Игоревич Игнатов.

А профессор чем дальше, тем помогал Нечаеву все больше. Игнатов не только организовывал поставки колхозу всего необходимого для поддержания жизнедеятельности, но и старался делать очень многое ради развития хозяйства. Лично выезжая для осмотра новых территорий, расчищенных от леса в излучине реки, профессор определялся на месте, что еще следует добавить из оборудования. Последним и очень важным подарком колхозу явились шестиногие каменные машины. Конечно, поначалу все шарахались от такой необычной техники. Но, колхозники быстро привыкли к ней, потому что управлялась она совсем легко, простыми голосовыми командами, не требовала никакого обслуживания, а лишь подзарядку возле скал. И подобная техника с ногами вместо колес или гусениц показала себя чрезвычайно полезной.

Гранитные шагающие машины выполняли в колхозе много различных функций, заменив трактора, грузовики и экскаваторы. Четко повинуясь голосовым командам, они могли выдвигать вперед ковши-ножи, как у бульдозеров, только каменные. С их помощью шестиногая техника расчищала и выравнивала территорию, а также делала насыпи и рыла траншеи там, где необходимо. А еще шестиноги использовались в качестве очень вместительных грузовиков для перевозки не только людей и грузов, но и скота по пересеченной местности. Они передвигались не быстрее обычных лошадей, но проходимость по бездорожью демонстрировали просто удивительную. К тому же, своими каменными ногами шестиноги могли прекрасно утрамбовывать грунт, создавая ровные площадки, необходимые под строительство домов, и прокладывая грунтовые дороги. Сельчане понимали, что и пахать на такой шагающей технике можно будет легко. Вскоре все колхозники не просто привыкли к новинкам, но и отчетливо осознали полезность нового вида транспорта. Оценив преимущества мощных и неприхотливых гранитных шестиногов перед обычными тракторами, люди уже не могли нарадоваться каменным машинам.

Разумеется, профессор Игнатов не просто так озаботился созданием каменной техники для гражданских нужд. Необходимость интенсификации всех работ назревала по мере роста населения Новой Гипербореи. Ведь потоки беженцев постоянно приходили снаружи из разоренных войной поселков и деревень. До войны в местах боевых действий Гиперборейского полка населения имелось не так уж и много, да и большинство из жителей успели эвакуироваться. Но, все равно, мирных людей на тех территориях Карелии, где приходилось продвигаться гиперборейцам, оставалось еще немало. Нищие и оборванные, обворованные и униженные оккупантами, испуганные и голодные они вынужденно ютились по полуразрушенным домам и погребам.

Игнатов, Сомов и Васильев понимали, что в таком состоянии никак нельзя было бросать людей перед зимой. Ведь уже к концу сентября в Карелии установилась холодная и дождливая погода. Потому гиперборейские командиры сразу предлагали всем желающим эвакуироваться в теплое и безопасное место. Жители разоренных населенных пунктов соглашались с радостью, отчего население Новой Гипербореи постоянно прирастало. По-прежнему пополнялось оно и пленными. Всех, разумеется, прогоняли через фильтрационные мероприятия, но рамка личностного детектора из Живого Камня не оставляла врагам возможности проникнуть на территорию нового мира незамеченными.

В тот момент, когда Мерецкову неожиданно позвонил сам Сталин, попросив рассказать об обстановке в Карелии и просветить, что там за Гиперборейский полк и шагающие танки, Кирилл Афанасьевич, конечно, напрягся, но ответил на вопросы Верховного прямо, изложив суть:

— Извините, товарищ Сталин, что сразу не доложил вам о налаживании контактов с правительством Гипербореи. Я не был уверен, что этот контакт на самом деле получится установить. Да и сам я не сразу поверил в наличие каменной шагающей техники, о которой мне доложили. Только сейчас, когда я лично во всем убедился, а эта техника и бойцы Гиперборейского полка проявили себя с самой лучшей стороны в боях, я собирался докладывать вам. И, прошу заметить, что я уже несколько раз звонил в Ставку, но меня почему-то все время перенаправляли к Булганину или Мехлису, которым я не мог изложить ситуацию по причине особой государственной важности.

— Хорошо, товарищ Мерецков, принято решение прислать к вам в Петрозаводск товарища Берию, который разберется на месте, — сказал Сталин, сразу же положив трубку, а Мерецков остался в недоумении, не понимая, чего следует ждать от приезда столь грозного наркома.

Когда сделали проход, выводящий из Новой Гипербореи сквозь арку в склоне горы Кукковки прямиком в южный городской пригород Петрозаводска, Мерецков, едва только каменные танки отогнали врагов от города, распорядился организовать на этой высоте 180 свой новый штаб. И это позволяло ему, при необходимости, быстро переместиться на гиперборейскую территорию. Нужно было лишь пройти или проехать сквозь арку в скале и плотный туман, постоянно клубящийся внутри нее. А выход с внутренней стороны находился все в том же скальном массиве возле палаточного лагеря. Просто образовалась там еще одна арка рядом с двумя предыдущими.

Теперь один арочный выход вел на дорогу к разоренному концентрационному лагерю, находящемуся на Карельском перешейке, второй выводил из Новой Гипербореи к поселку Красная Пряжа, а третий, самый новый проход в скале, вел непосредственно к Петрозаводску. Других пунктов выхода пока еще не сделали, но Живой Камень, прорастая в мир сорок первого года, уже позволял Мерецкову самому определять и создавать в скалах на территории Карелии пункты подзарядки для каменной техники. И командарм активно использовал эту свою новую способность, выезжая ближе к фронту и отыскивая там подходящие скальные массивы для того, чтобы с передовой не приходилось каждый раз гонять далеко в тыл на подзарядку боевые шагающие машины.

А парк этих гранитных машин начал пополняться с каждым днем. В склоне горы, обнажившем скальное основание после оползня, образовался своеобразный производящий карьер. За сутки там из скал выдвигались два новых шестинога и один легкий шагающий танк. При желании Мерецков, который мысленно заказывал это производство умных изделий из камня, мог бы попросить раз в сутки вместо трех разных единиц одну тяжелую шагающую боевую машину. Но, пока особой потребности в огромных гранитных великанах не имелось.

В сущности, все ближайшие боевые задачи, стоящие перед седьмой армией, на данный момент успешно выполнялись участием в боевых действиях легких каменных танков и шестиногих бронетранспортеров. К тому же, для сверхтяжелых машин из гранита почему-то не предусматривалось собственного вооружения, наподобие анбиляторов, которые входили в комплект ЛШТ-1. А установка обыкновенного оружия на СШТ-1 имела определенные технические трудности, что создавало неудобства. Хотя, вроде бы, ничего не мешало сразу делать сверхтяжелые гранитные танки с мощными орудиями, вмонтированными в гранитное тело.

Вот только без коррекции боевой программы самого Живого Камня тут было не обойтись. А допуск к этой программе, как выяснил генерал, имел пока только один человек, военный инженер из двадцать первого века Михаил Синельников. И Мерецкову предстояло посовещаться с ним лично, а не по мысленной связи, которая, в сущности, являлась аналогом телефонных переговоров без шнуров и аппаратов. Чтобы решить вопрос с наиболее эффективным вооружением шагающей техники, Кирилл Афанасьевич вновь прибыл через арку на совещание штаба военных руководителей Новой Гипербореи.

Мерецков уже знал, что настоящий штаб находится не в конторе у Игнатова, а располагается внутри скалы неподалеку от военного лагеря. Генерал согласовал свой приезд по мысленному каналу коммуникации. Едва он вышел из того самого трофейного «Опеля Адмирала», на котором он в первый раз посещал Новую Гиперборею, подаренного ему после той памятной поездки руководством страны Живого Камня, навстречу поспешил майор Васильев. Он и провел командарма в Центральный Пост. До этого Мерецков еще не бывал в этом бункере, расположенном внутри скалы. Его сразу поразил артефакт, светящийся серебряными рунами. А еще генерал не переставал удивляться большим цветным экранам. Подобный он уже видел в кабинете профессора Игнатова. Но сам Мерецков не имел способностей создавать посредством Живого Камня те изделия, устройство которых не понимал. В сущности, все новые каменные танки и бронетранспортеры, которые теперь регулярно появлялись из скал в районе карьера, создавал тот же военный инженер Михаил Синельников, а генерал их только заказывал у него по мысленной связи. Потому и нужно было обсудить именно с этим майором вопросы вооружения для новой техники. Ведь, в сущности, уже готовыми к бою создавались лишь легкие шагающие танки. А тяжелые не имели никакого штатного вооружения, как и шестиногие бронетранспортеры. И с этим предстояло что-то решать.

Еще совсем недавно наступление немецкой дивизии и финского шестого корпуса развивалось очень успешно. Русские упорно сопротивлялись в районе Лодейного Поля, но и только. Берег реки Свирь оказался занят довольно быстро. Да и все донесения разведывательных групп сообщали о том, что ничего не мешало захватывать пространство между Ладожским и Онежским озерами. После поражения на берегу Ладожского озера, плохо вооруженные русские части рассеялись по лесам и болотам, а советская седьмая армия, обороняющая Петрозаводск, не имела ни достаточного количества артиллерии, ни необходимого запаса снарядов. И финские войска уже готовились к решающему штурму Петрозаводска. Передовые части завязали бои за город, когда все пошло совсем не так, как задумывало немецкое и финское командование. А причиной явилось неожиданное появление у русских новой мощной боевой техники.

Теперь же все вокруг рушилось. Шестой финский корпус под Петрозаводском понес серьезнейшие потери. Потрепанные части в беспорядке отходили все дальше от этого города. Многие финские командиры из шестого корпуса погибли в боях. Чтобы пресечь начавшийся хаос, немецкому генералу Эрвину Энгельбрехту пришлось взять командование остатками финских дивизий на себя. Он получил одобрение на это из оперативного командования вермахта по радио. Вот только ОКВ было наплевать, что войска отрезаны красными и остались без снабжения. Начальство приказывало генералу держаться, сколько сможет. Ему недвусмысленно намекнули, что настало время пожертвовать собой во славу Великой Германии. И нужно не сдаваться, а достойно умереть ради того, чтобы отвлечь на себя как можно больше сил русских. Приняв официальное назначение командующим группой войск «Онега», состоящей из немцев и финнов, генерал сразу попытался создать оборонительные позиции в треугольнике возле Свири и Онеги, восьмидесятикилометровой гипотенузой которого сделался рубеж от села Важины до поселка Кварцитный. А основные опорные пункты находились в самом Кварцитном, в Ладве, Пае и Важинах.

Но, оборона, спешно выстроенная генералом артиллерии с севера, северо-запада и с запада от надвигающегося противника, оказалась бессильной. Эрвин Энгельбрехт мог лишь отмечать на карте стремительное продвижение русских, о котором ему докладывали отовсюду. Части Красной Армии совершили на этом участке военного противостояния стремительный бросок, хотя заболоченная местность, перемежающаяся с реками и озерами, для быстрой переброски войск обычными транспортными средствами абсолютно не подходила. Но, русские очень активно применяли новую шагающую технику, сделанную из камня, а не из стали. И для этой техники, казалось, никаких преград не существовало вовсе.

Шагающие танки противника запросто переходили по дну даже глубокие водоемы. А там, где по болотам и вовсе до этого невозможно было продвинуться из-за топей, ила и болотной грязи многометровой глубины, новые шестиногие бронетранспортеры красных все равно умудрялись идти вперед. Они превращались в огромные грузовые машины, которые шагающие танки, сопровождаемые этими каменными бронетранспортерами, при помощи своих манипуляторов, сделанных в виде рук, по-видимому, ради устрашения неприятеля, быстро наполняли булыжниками, работая, подобно экскаваторам. После чего шестиногие грузовики скидывали весь этот груз в болото, создавая перед собой гати, по которым и переходили самые заболоченные места даже под плотным огнем немецкой полевой артиллерии, которая оказалась не в состоянии помешать подобной технике перемещаться даже через топи.

Снаряды отскакивали от гранитной брони, не пробивая ее, а снарядных осколков машины из камня и вовсе не боялись. Русская рота шагающей техники сметала на своем пути все. От огня их орудий невозможно было надежно укрыться, хотя калибр стволов и казался небольшим. Вот только красными применялись какие-то новые боеприпасы, обладающие просто невероятной силой разрывов и оставляющие в местах попаданий огромные воронки, сравнимые с теми, что появляются после обстрела из сверхтяжелых орудий или при применении бомб, массой не менее тонны. Причем, каждый из каменных танков с ногами стрелял на ходу сразу из двух подобных пушек неплохой скорострельности, которые русские инженеры вмонтировали прямо в каждую руку этих танков-великанов.

Впервые наблюдая в стереотрубу за новой русской боевой техникой со своего наблюдательного пункта возле поселка Кварцитный, Энгельбрехт понимал, почему финны сначала говорили именно о великанах, а не о боевых машинах с каменной броней. Сумрачный военный разум русских конструкторов действительно придумал некое подобие великанов, а не что-либо другое. Эти боевые машины из гранита имели облик самых настоящих каменных чудовищ человекообразной внешности. Руки, ноги и голова создавали иллюзию, что на тебя движется не боевая машина, а самый настоящий оживший каменный великан из сказок. И один лишь вид подобного монстра вносил в ряды солдат ужасающую панику. Видимо, проектируя подобные каменные механизмы, красные на это и рассчитывали.

Русские явно старались деморализовать противника страшным внешним видом своих новых изделий. Но, генерал Энгельбрехт позаботился напечатать и раздать в войска соответствующие памятки. Генерал обязал офицеров провести разъяснительные инструктажи, что это всего лишь новая советская техника, а не настоящие каменные великаны из легенд. А с техникой, какая бы она ни была мощная у врага, солдатам, конечно же, морально гораздо легче бороться, чем с ожившими мифическими чудовищами, непобедимыми и бессмертными.

Вот только как бороться, если почти ничего из имеющегося оружия не брало эти новые русские каменные машины? Ответа на этот вопрос генерал не знал до сих пор. Все знакомые ему методы ведения боя оказывались бессильными против этой новой напасти. И это при том, что против них вышла пока всего лишь одна рота шагающих уродцев с красными звездами, пылающими на гранитных лбах. А что будет, если Красная Армия выставит на поле боя целый механизированный корпус, состоящий из подобных каменных механизмов? Эрвин Энгельбрехт не хотел даже думать о такой кошмарной перспективе, приказав своим войскам отходить с передовой линии на запасные позиции.

Когда штурмбанфюрер Карл Шнитке побывал в штабе у финнов, он понял, насколько стремительно меняется ситуация в Карелии. Еще несколько дней назад казалось, что Петрозаводск вот-вот падет. А теперь линия фронта все ближе придвигалась к Сортавале. Русские перешли в наступление со стремительностью, совершенно не свойственной им еще совсем недавно. Выбив финнов из окрестностей Сямозера и заняв Эссойлу, красные одновременно проломили оборону вдоль берега Ладожского озера и вплотную подошли к рубежу Суоярви — Лоймола — Питкяранта. А это уже означало прямую угрозу и для Сортавалы, поскольку расстояние на карте по прямой до Питкяранты лишь немного превышало сорок километров. И никто из финских офицеров толком не мог объяснить, как же подобное произошло. Снова все их объяснения сводились к тому, что каменные великаны свирепствуют на поле боя, сражаясь на стороне русских. И подобные высказывания командного состава не могли, разумеется, способствовать улучшению морального духа солдат. Наоборот, все эти домыслы порождали у личного состава лишь чувство страха и безысходности.

Как специалист из Аненербе, Карл Шнитке пытался разъяснять финским командирам, что это вовсе не великаны в привычном понимании, а некие каменные машины, созданные, вероятно, по древней технологии, известной со времен Гипербореи, в тайны которой непонятным образом удалось проникнуть русским, в то время, как немцам это никак не удавалось. Возможно, потому, что поиски Гипербореи Аненербе начало слишком поздно, уже после того, как большевики вступили в контакт с этой забытой цивилизацией, сохранившейся где-то под холмами Карелии. Но, финские офицеры не желали ничего слушать. У них имелось на этот счет собственное мнение, что, дескать, древние великаны проснулись в Карелии, почувствовав слишком много крови, пролившейся на землю по причине этой войны. И такие настроения в среде финского офицерства показались штурмбанфюреру СС политически опасными и весьма провокационными. Он даже пока точно не знал, как подобные проявления малодушия среди союзников следует пресекать. Руководствуясь чувством долга, он тщательно изложил все это в своем очередном рапорте, отправленном в Берлин, приведя фамилии финских сторонников новой вредной политической пацифистской теории пробуждения и гнева великанов, вышедших из скал, чтобы мстить финнам за их грехи и жестокое отношение к русскому населению.

А, между тем, самого Карла Шнитке удача не баловала. Группа Гельмута Рупперта, посланная штурмбанфюрером взрывать скалы возле того водопада, где впервые появились эти каменные чудовища, пока никак не могла добраться до входа в пещеры. Никакого результата пока даже и не просматривалось. И это несмотря на то, что взрывчатки саперы Рупперта извели уже целый вагон!

Сам Мерецков даже и не думал, что наступление, начавшись от Петрозаводска, начнет развиваться столь стремительно. Боевые машины из камня превзошли все его ожидания. На поле боя гранитная бронетехника показала себя с самой лучшей стороны. Даже в тех местах, где не смогла бы проехать обыкновенная техника, шагающие танки, несмотря на свою массу, проходили запросто, да еще и держали маршевую скорость. А там, где им преграждали путь непроходимые болота, шестиноги легко могли выполнять функции инженерно-строительных машин, сходу насыпая перед собой переправы, по которым, следом за ними шли каменные танки.

Очень помогала Мерецкову и прямая мысленная связь с командирами разных частей наступающих войск. Действуя согласованно, они уверенно теснили врагов, вынуждая финнов откатываться все дальше. А тех, кто не желал отступать, зажимали в огневые мешки и уничтожали. Так, например, возле Салми каменные великаны прижали к Ладожскому озеру и разгромили финский велосипедный батальон. И никакие заградительные действия противника не могли помешать этому новому наступлению седьмой армии, поддерживаемой гранитной шагающей бронетехникой. А все попытки контрнаступлений противника фланговыми ударами быстро купировались.

Конечно, финским егерям иногда еще удавалось прорываться в тылы наступающих советских частей, просачиваясь по лесам. Финны мастерски прятались по кустам и укрывались в кронах деревьев. Но, и с этим явлением научились бороться плотным огнем из автоматического оружия, которое использовали специальные отряды СМЕРШ, созданные Мерецковым именно для борьбы с подобной «лесной» тактикой противника и его просачиванием в тылы. Эту идею генералу подсказал Сомов, предоставив полную информацию о создании службы с таким названием в 1943-м году.

После подключения к Живому Камню, Мерецков боялся сам себе признаваться в новых ощущениях, которые все больше проявлялись внутри него. Внезапно он ощутил в себе талант истинного полководца. Не просто генерала, одного из многих, а именно Полководца с большой буквы, который способен взять на себя огромнейшую ответственность и выиграть войну. Возможности, которые предоставил ему Живой Камень, значительно расширили не только мировосприятие Мерецкова, мгновенно наделив его знаниями ранее абсолютно недоступными, но и вселили уверенность в собственные силы, которой генералу так не хватало для проявления инициативы. А еще Живой Камень мысленно советовал, как следует поступать в тех или иных ситуациях, исходя из принципов наибольшей целесообразности и разумной достаточности.

Для окружающих новое качество Кирилла Афанасьевича проявлялось в том, как он уверенно руководил войсками, отдавая только такие приказы, которые могли быть выполнены без неоправданных потерь личного состава. Он начал воевать не числом, а умением, по заветам Суворова. Мерецков твердо вознамерился сделать из своей армии образец для других советских командиров. И все те, кто его окружал в штабе армии, сразу обратили внимание на такую перемену в командующем. Генерал Мерецков начал демонстрировать настоящую решимость и волю к победе, вселяя уверенность в людей одним своим присутствием. Мощная харизма появилась в нем, которую невозможно было не почувствовать. Ум его сделался гибким и быстрым, способным к решению любых самых сложных и нестандартных задач.

И в штабе радовались такой перемене в командующем. Ведь все, кто знал его раньше по службе, слыша сплетни о том, что волю Мерецкова сломали в застенках НКВД, опасались, что во главе армии окажется рохля, человек, потерявший интерес к жизни и не способный на толковое руководство войсками. Но, их опасения оказались напрасными. С приходом Кирилла Афанасьевича на должность командующего, наоборот, сильно потрепанная седьмая армия быстро стала преображаться, на глазах превращаясь в дисциплинированную военную силу, способную не только отступать, вяло обороняясь, но и уверенно идти вперед, громя противника и заставляя его бежать.

По мере лечения, Александру Фадееву становилось получше, отек и воспаление прошли, порезы заживали, но левая рука по-прежнему висела плетью, утратив чувствительность. Он немного удивился, когда сам главный врач госпиталя пришел его осмотреть и заговорил с ним о новом методе лечения, об уникальных свойствах местного камня и его целебном воздействии на организм. Поначалу моряк не мог понять, куда клонит хирург. Но, вскоре до Александра начало доходить. Виктор Сергеевич Семенов предполагал, что новый метод поможет восстановить работоспособность левой руки даже после повреждения сухожилий!

Врач рассказал, что открыл уникальный метод «камнелечения», который мог применяться только здесь, в этом госпитале у скалы. И этот новый метод обещал головокружительные перспективы. Он позволял не только диагностировать болезни и лечить их, но и эффективно омолаживать весь организм. Ничего подобного современная медицина раньше не знала. Потому требовалась тщательная разработка новой методологии лечения и подведение научной базы. Учитывая свойства уникальной целебной скалы, возле которой построен госпиталь, Семенов планировал постепенно пристроить к госпиталю еще и санаторий для выздоравливающих, а в дальнейшем и создать целый оздоровительный центр. Но, пока все очень скромно. На данный момент завершено оборудование только первой процедурной. Впрочем, это не помешает начинать лечение руки Фадеева прямо сейчас, в плане эксперимента. И Александр, конечно, согласился, сказав, что с радостью опробует это «камнелечение» на себе. Терять-то ему нечего, рука совсем не шевелится, а так, глядишь, хоть какая-нибудь чувствительность в ней появится. И Фадеев подписал согласие на эксперимент.

А уже через час после обеда в процедурной закипела бурная деятельность. Когда Фадеев разделся до пояса и улегся на каменную кушетку, медсестра положила его левую руку на специальный каменный подлокотник, сделанный в виде каменной тумбы, верх которой имел желоб, выполненный как раз по форме, подходящей для его руки. Внезапно сам хирург подошел к лежащему, положил руки ему на голову и закрыл глаза. Удивленный Фадеев почувствовал в этот момент, что мир вокруг него словно бы наполняется золотистым туманом, который искрится маленькими золотыми всполохами. И этот туман охватывал все его тело, а не только больную руку. И вместе с этим золотистым туманом на Александра нисходило понимание, что он здесь не просто так, а для того, чтобы подключиться к древнему, разумному и доброму Живому Камню.

Над Петрозаводском стояла ясная осенняя погода, когда народный комиссар внутренних дел Лаврентий Берия спустился по трапу правительственного «Дугласа». Он прилетел в столицу Карелии неожиданно, предупредив лишь своих доверенных сотрудников на месте, да командование ВВС. Конечно, Лаврентий Павлович знал, что Мерецков уже предупрежден о его прибытии Сталиным, но не хотел, чтобы его встречал сам генерал прямо у трапа. Берия отлично понимал, что его отношения с Мерецковым, которого лишь недавно освободили из застенков, где следователь Всеволод Меркулов с помощниками издевался над арестованным, вряд ли могли наполниться добросердечием. Скорее, наоборот, скрытая неприязнь генерала к наркому гарантировалась. Впрочем, она была взаимной. Берия никогда не испытывал к подследственным теплых чувств. Даже к бывшим высокопоставленным арестантам, кого выпускали по личному указанию Сталина.

Берия собирался получить фору хотя бы в пару часов, необходимых ему для четкой ориентации в обстановке, сложившейся в Петрозаводске. Он хотел иметь дополнительные козыри в предстоящей беседе. Было бы полезно упрекнуть генерала чем-нибудь, надавить ему на совесть. Тогда и секреты его общения с этими мифическими гиперборейцами будет легче выведать. Берия радовался, что свой прилет удачно подгадал к моменту, когда Мерецков выехал в очередной раз куда-то на передовую. А доверенные люди самого наркома уже работали в городе по теме почти неделю, с того самого момента, как только поползли слухи о каменных великанах. Для исследования вопроса Берия сразу тайно откомандировал в Петрозаводск начальника седьмого специального отдела НКВД Павла Яковлевича Мешика. И всю необходимую информацию для наркома за это время подготовили.

Берия уже знал, что местное партийное начальство и руководство городских предприятий поспешно эвакуировались, как только возникла угроза штурма Петрозаводска финнами. И пока никто из партийного и советского актива не спешил возвращаться обратно. Потому наркома встречали люди из госбезопасности, а охраной занимались части 15-го полка НКВД. К трапу Лаврентию Павловичу подали скромный черный автомобиль, известный в народе, как «Эмка». Все легковые автомобили классом повыше, имевшиеся в столице Карелии перед осадой, местные власти позабирали с собой в эвакуацию. Народный комиссар вынужденно втиснулся в маленький салон, и автомобильчик, отъехав от аэродрома, понесся, урча мотором, как мог, сопровождаемый эскортом охраны, по неровной дороге, встряхивая на кочках и выбоинах высокопоставленного пассажира.

Прибыл Берия сначала не в официальное правительственное здание в центре города, а на конспиративную квартиру своей тайной службы, расположенную в уютном особняке постройки девятнадцатого века. Устроившись в просторном кабинете с отделкой из панелей красного дерева, приготовленном для него заранее и оснащенном всем необходимым, он потребовал от своих людей доложить о текущей ситуации прежде, чем ему придется говорить с Мерецковым. По требованию наркома, держа в руке папку с бумагами, вошел мужчина в штатском с высоким лбом и умным лицом.

— Докладывайте, товарищ Мешик, как обстановка в городе? — попросил нарком, бросив взгляд на штатского поверх пенсне. Впрочем, сам Берия тоже предпочитал носить гражданскую одежду.

— Все спокойно, происшествий за последние сутки не случилось. Несмотря на отсутствие руководящих партийных и советских работников, а также милицейского начальства, порядок восстановлен. Мародерство и разгул криминальных элементов пресечены. По распоряжению генерала Мерецкова, все важные объекты взяты под усиленную охрану, а вооруженные дружины народного ополчения круглосуточно патрулируют улицы, — доложил начальник 7-го спецотдела НКВД.

Берия такого поворота не ожидал, надеясь услышать о каких-нибудь безобразиях, к которым можно было бы сходу придраться. Насупившись, он коротко спросил:

— Что известно по шагающей технике?

— Мы сделали фотографии. Вот, взгляните, — штатский вытащил из папки и разложил несколько фото перед наркомом.

Качество изображений оставляло желать лучшего, но все равно на фотографиях отчетливо просматривалась непонятная каменная техника, аналогов которой нигде, никто и никогда до этого не встречал. И Берия знал это совершенно точно. На снимках шагающие танки выглядели слишком человекообразными. К тому же, их ноги и руки не имели явных шарнирных соединений, характерных именно для механизмов. И напоминали они, скорее, неких живых существ с каменной кожей. Но, разве могут быть существа из камня? Этим вопросом и задался нарком, спросив у своего помощника:

— Так вы уверены, что это все-таки механизмы, а не животные?

— Полной уверенности пока нет ни в том, ни в другом. Они выполняют функции машин. При этом, принцип их устройства инженерам моего спецотдела пока не понятен. Но и животными назвать эти гранитные танки с ногами тоже никак нельзя. Хотя бы потому, что никаких отходов жизнедеятельности они не производят. Да и не дышат они. Перед нами нечто необычное, это однозначно. Но, вопрос требует дополнительной разработки, — сообщил Павел Мешик.

— Не до конца, значит, разобрались. Задача вами не решена. Надеюсь, узнали хотя бы то, откуда они появляются? — недовольно проговорил Берия.

— Так точно, товарищ народный комиссар. Один выход находится в холме у поселка Красная Пряжа, а второй обнаружен на юге Петрозаводска, в склоне горы Кукковка. Вот оттуда и выходят.

— Там что, берлоги у них? — пробурчал Берия.

— Никак нет. Внутри возвышенностей имеются некие полости, которые через арки, наполненные туманом, ведут на территорию, принадлежащую древней стране Гиперборее, — сообщил подчиненный.

— Выходит, сообщения агентов подтвердились? — уточнил нарком.

— Так точно, товарищ Берия, — кивнул начальник 7-го отдела.

— Вам удалось проникнуть сквозь эти арки? — спросил Лаврентий Павлович, поправив пенсне.

— Нет, товарищ нарком. Там усиленная круглосуточная охрана. Никого лишнего к аркам не пропускают, даже наших сотрудников заворачивают. А внедрить нового агента пока не получилось, — честно сказал Мешик.

— Ладно, тогда поехали. Хочу сам вблизи на эти шагающие куски гранита взглянуть, — произнес Лаврентий Павлович, приняв решение. Для себя он сделал вывод о том, что Мерецков, похоже, ничего не соврал по телефону про Гиперборею. А это означало, что и самому наркому вскоре придется общаться с представителями таинственной страны.

Генерал Мерецков не горел желанием встречаться с Берией. Подключившись к Живому Камню, Кирилл Афанасьевич уже получил исчерпывающую информацию обо всех деяниях наркома, подсказанную людьми из будущего. В историю Лаврентий Павлович вошел одновременно и палачом, возглавлявшим репрессии, и эффективным менеджером, как называли талантливого руководителя в двадцать первом веке. В заслугу Берии ставили создание для Советского Союза атомной бомбы. Действительно, подготовительные работы по атомному проекту он организовал в кратчайшие сроки, привлек лучших ученых, многих из которых сам же до этого репрессировал, чтобы работали в «шарашках» и в закрытых городках, словно рабы, и не рыпались никуда. Под наблюдением у Берии не забалуешь и государственной тайны не выдашь.

Методы Берии оставляли желать лучшего, но, необходимые результаты он Сталину выдавал. А история судит строго, и приговор определяет по результатам деятельности. И потому самому Мерецкову хотелось остаться в ней просто Победителем. Чтобы потомки помнили не Жукова, отправлявшего на смерть живые волны плохо вооруженных красноармейцев, бесконечно атакующих в лобовых атаках какие-нибудь немецкие укрепления под Ржевом, погибая десятками тысяч. Пусть лучше запомнят его, Мерецкова, Победителя немцев и финнов малой кровью при помощи шагающей техники из гранита.

Как полководец, Кирилл Афанасьевич почувствовал в себе амбиции, едва лишь подключившись к Живому Камню. Осознав происходящее и получив знания о будущем, он сразу понял, что с новыми возможностями, открывшимися у него, он действительно сможет побеждать и поэффективней того же Жукова. Но, эти новые амбиции Мерецкова ограничивались желанием сберечь родной народ, чтобы погибших сограждан стало в этой войне как можно меньше. Чтобы не заплатила родная страна чудовищную кровавую цену. Чтобы сберечь для мирного послевоенного строительства как можно больше людей. А всю самую тяжелую работу на поле боя пусть делают каменные великаны, раз уж они теперь не только объективно существуют, но и имеются в наличии. Мерецков рассуждал про себя о том, что нужно постепенно заменять армию людей армией великанов, раз уж такая возможность представилась. Ведь каменные бойцы не знают усталости, не чувствуют боли и не страдают от ран. Знай только, вовремя подзаряжай их, да используй тактически грамотно, чтобы всегда находились в досягаемости от пунктов подзарядки.

Едва узнав из докладов новой службы радиолокационного наблюдения, организованной военными из двадцать первого века, что самолет с Берией уже летит и скоро приземлится, Мерецков выехал из Петрозаводска в расположение Гиперборейского полка. Генерал рассудил, что там будет находиться в полной безопасности, а каменные великаны надежно защитят, даже если Берия явится арестовывать его вместе со всеми своими бойцами НКВД, расквартированными в Петрозаводске. Кирилл Афанасьевич твердо намеревался разговаривать с Берией, если и не с позиции силы, то, по крайней мере, на равных. Мерецков, конечно, понимал, что за спиной Лаврентия Павловича стоит товарищ Сталин, но, знал он и то, что сам может рассчитывать на поддержку Живого Камня. Поэтому ни в чем Берии уступать не собирался. Впрочем, Мерецков решил, что и открытого противостояния тоже следует избегать, а лучше бы найти какой-нибудь разумный компромисс, который устроит все заинтересованные стороны. Ведь на войне, несмотря на личную неприязнь, им предстоит сражаться на одной стороне.

Младший лейтенант Владимир Рокотов действовал в наступлении уверенно. Его пулеметный взвод поддерживал огнем каменные танки, скашивая очередями через амбразуры в гранитных бортах своих шестиногов тех финских военнослужащих, которые сумели ухитриться не попасть под разрывы танковых снарядов. А это было весьма непросто. Красноармейцы не переставали удивляться мощи этих боеприпасов, которые, вроде бы, имели калибр всего-то миллиметров пятьдесят, а создавали в местах попаданий такие воронки, словно бы прилетел «чемодан» с линкора. Они с легкостью сокрушали даже железобетонные доты, а все остальное от их воздействия просто рассыпалось на мелкие кусочки. Да и скорострельность танковые пушки показывали высокую, могли даже очередями стрелять, образуя впереди из вражеских позиций полнейший хаос и нагромождения обломков вперемешку. И шестиногам приходилось, наступая на противника, постоянно обходить широченные воронки. А легкие шагающие танки оказались настолько проворными, что могли, при необходимости, идти напролом, спускаясь в эти огромные ямы с одной стороны и поднимаясь наверх по противоположному склону, не сбавляя темпа. И все преграды им были нипочем.

Шестиноги тоже проворно бежали за танками, но препятствия все-таки старались обходить. Ведь в шестиногих машинах, в отличие от танков из камня, сидели люди. А сам Рокотов уже знал, что все эти шагающие танки управляются дистанционно, и что операторы их находятся в надежно защищенном бункере далеко от передовой. Потому Владимир и не удивлялся, когда ЛШТ-1, преодолевая реки или озера, проходили их прямо по дну, иногда надолго погружаясь с головой. Шестиноги же переходили вброд лишь водные преграды глубиной до двух метров, а там, где попадалась более глубокая вода, бойцам приходилось вылезать из кузовов и пользоваться надувными лодками, которые перед походом предусмотрительно выдали каждому отделению. Причем, такое форсирование водных препятствий применялось лишь после того, как шагающие танки подавляли на противоположном берегу водоема всякое сопротивление противника. После чего шестиноги переходили на другой берег по дну, а люди спокойно переплывали на надувных лодках. Потом из лодок бойцы выпускали воздух, сворачивали их и снова грузились в каменный кузов, вылив из него остатки воды.

Прорвав оборону противника, передовая ударная группа каменных танков и бронетранспортеров двигалась слишком быстро. И обычная пехота, идущая сзади за ними, просто не успевала поддерживать подобный темп. Но, от пехотинцев этого и не требовалось. Они всего лишь занимали местность, очищенную от большинства врагов, добивая только случайно уцелевшие мелкие группы. Впрочем, те финские солдаты, которым каким-то чудом удавалось выжить после сокрушительной атаки шагающих танков, охотнее сдавались в плен подходящим красноармейцам, чем сопротивлялись. От пленных становилось известно, что боевой дух в финской армии падает тем больше, чем больше на фронте появляется каменных чудовищ, которых, оказывается, финские военнослужащие считают проклятием Карелии, древними великанами, пробудившимися из-под скал от войны и пролитой крови.

Новые шагающие танки красных прорвали оборону и ворвались в оперативную глубину, круша на своем пути все, уничтожая огневые точки, полевые орудия, технику, блиндажи и солдат в окопах. Причем, действовали они абсолютно хладнокровно и безжалостно. Даже танковая рота, брошенная генералом Энгельбрехтом в контратаку, ничего не смогла добиться. А все танки вскоре разлетелись по полю боя разорванными кусками стальной брони после убийственных попаданий противника. Финские солдаты, едва завидев каменных чудовищ с красными звездами, теряли присутствие духа и разбегались, несмотря на наличие спешно организованных заградительных отрядов. Немцы еще старались держаться, но уже отчетливо понимали, что ни снаряды, ни, тем более, пули никакого вреда новой ходячей технике русских причинить не могут. А противник делает, что хочет, убивая всех, кто проявляет волю к сопротивлению.

Поначалу, когда разведка сообщила, что каменные танки оторвались от основных сил красных и слишком сильно вклинились в оборону группы «Онега», генералу пришла мысль ударить с флангов и замкнуть прорвавшиеся подразделения в огневой мешок. Ведь противник продвигался весьма ограниченным числом боевых машин. Но, не тут-то было. Вражеские шагающие механизмы рассредоточились и ощетинились таким веером залпов из своих сверхмощных орудий, что фланговые атаки захлебнулись даже толком и не начавшись. И после этого разгром обороны оказался предрешен. Да и не предполагал генерал артиллерии, когда наспех создавал оборонительную линию, что враги могут сходу форсировать глубокие водные преграды и быстро передвигаться по бездорожью через лесистую местность. Не снижая скорости своего продвижения, новая техника большевиков опрокидывала любые инженерные заграждения и шла напролом через минные заслоны, оказываясь в тылу у немецких и финских войск, обороняющихся на плацдарме возле реки Свирь.

Вскоре Эрвин Энгельбрехт понял, что защититься практически невозможно. Лишь высокая плотность огня крупнокалиберной артиллерии могла бы, наверное, помочь против наступления русских каменных чудовищ. Вот только подобной артиллерии в распоряжении генерала не имелось. А все попытки обороняться приводили лишь к увеличению бессмысленных потерь, потому что наступающие подавляли любое сопротивление своей неимоверно мощной артиллерией. При этом, снарядов у них, похоже, имелось в избытке. Масштаб опасности, с которой столкнулись войска группы «Онега», не оставлял шансов не то чтобы победить, но даже просто удержать какую-либо оборонительную линию. Финны начали бросать оружие и поднимать руки, массово сдаваясь в плен, а остатки немецкой дивизии вынужденно отступали под давлением шагающих танков с красными звездами.

Будучи старым и опытным большевиком, Мерецков привык подчиняться партийной иерархии, пока не осознал всю неоднозначность своего собственного положения, подключившись к Живому Камню. Теперь, после получения всей полноты информации, Кириллу Афанасьевичу стало совершенно ясно, что нынешний путь развития коммунистической партии приведет в тупик, прямо к гибели Советского Союза. А этого Мерецков допускать не собирался ни в коем случае. Он пришел к выводу, что необходимы серьезнейшие изменения, которые обеспечат существенное улучшение жизни простых людей. И только тогда, когда жизнь простых граждан действительно начнет улучшаться, народ сможет понять на самом деле, а не на словах, преимущества социализма над капитализмом, преимущества справедливости над стяжательством.

Кирилл Афанасьевич решил для себя, что, конечно же, теперь не допустит такого огромного количества жертв в этой войне. И он, разумеется, сделает все возможное, чтобы страна сохранила свой человеческий потенциал. Но, без переделки самой коммунистической партии ничего кардинально улучшить не выйдет. Просто по той причине, что вся власть в советской стране находится не у каких-то там советов народных депутатов, которые называются властью, но существуют номинально, а непосредственно в руках коммунистов, которые и есть настоящая советская власть. Партия окончательно подменила собой советы.

Получив информацию от потомков, Мерецков четко понял, что произошло с партийной верхушкой к моменту крушения СССР. Погрязли партийные руководители в пустых лозунгах, а сами не делали ничего для удовлетворения насущных потребностей народа. Зато эти номенклатурщики посчитали себя лучше других и, фактически, воспользовавшись служебным положением, подгребли все средства производства под себя, а потом сами же затеяли приватизацию, чтобы легализовать этот факт, став капиталистами уже вполне официально. Так красные директора в один момент превратились в миллионеров и миллиардеров, смотря сколько и чего позволило приватизировать конкретное положение в партийной и советской иерархии.

Мерецков осознал, что схема перехода от социализма обратно к капитализму получилась у этих предателей и перерожденцев очень простой. А никто из генералов не помешал той тихой контрреволюции по причине собственной заинтересованности получить долю от раздела собственности Советского Союза. Возобладал в позднем СССР подход власти к общественному добру просто хищнический: раз общее, значит ничье, а раз ничье, значит, возьму себе и будет мое и моих детей! А самое ужасное, что и на своих рабочих местах народ начал придерживаться таких же взглядов. Потому никто и не протестовал, когда начали «пилить» народную собственность, ведь каждый надеялся прихватить кусочек для себя.

Вот и получилось, что стяжательство победило справедливость. И предотвратить такое развитие событий могли лишь серьезнейшие изменения не только внутри партии, но и в самой советской модели социализма. У самого Мерецкова пока никакой программы социальных преобразований не имелось. Но, в вопросах дальнейшего партийного и советского строительства Кирилл Афанасьевич теперь полагался на мудрость Живого Камня, под влиянием которого уже строилась в Новой Гиперборее маленькая модель будущего справедливого общества.

Перед тем, как встречать Берию, Мерецков решил поговорить про него с Сомовым и Игнатовым. Собравшись на очередное совещание в просторном кабинете профессора, им предстояло обязательно выработать какую-то общую линию. Все трое понимали, когда задействуются такие важные фигуры, как Берия, начинает пахнуть уже не решением военных задач, а самой настоящей политикой. А большой политикой Мерецков никогда и не занимался, как не занимался ею и Сомов, да и Игнатов политиком не был. Тем не менее, каждый из них кое-какое представление о политике имел. Первым высказался Аркадий Игоревич:

— Во-первых, мы объявим Берии, что представляем государство Гиперборея. И, поскольку оно древнее всех государств, то гиперборейцы имеют законное право и на свои исторические территории. Этот факт сразу будет нашим козырем в переговорах с советским руководством. А то, что некоторые из нас прибыли из двадцать первого века, наркому знать совсем необязательно. Да и про Живой Камень лучше нам пока помалкивать. Пусть теряются в догадках о наших возможностях. В конце концов, наши каменные машины говорят сами за себя. Ведь у СССР нет возможности построить что-то подобное. Вот и пусть оценивают нашу мощь по каменным великанам. Во-вторых, предлагаю заключить с Советским Союзом официальный военный пакт, где мы будем именоваться союзниками, а основную цель сформулируем, как уничтожение гитлеровского нацизма и совместную защиту от иных внешних угроз.

Николай Павлович дополнил:

— Давайте тогда отдельно оговорим в договоре, что мы вправе для целей скорейшего разгрома общего противника создавать свои военные базы на территории СССР там, где сочтем необходимым. В сущности, каждая наша арка выхода с пунктами подзарядки для каменных машин и есть такая база.

Аркадий Игоревич кивнул:

— Это хорошие предложения, товарищи. Вот только нам тогда срочно необходимо представить Берии свое правительство. А у нас его, в сущности, до сих пор нет. И с кем же Советский Союз будет договор заключать?

— Как это нет правительства? А мы с вами на что? — улыбнулся Сомов.

— Тогда вам надо официально утвердить высшие должности, чтобы распределить их. Но, прежде, следует ответить самим на вопрос о том, что же тут за общественный строй, — сказал Мерецков.

— Я думаю, что Сталин неохотно пойдет на союз с капиталистической демократией или с монархией. Потому предлагаю объявить Гиперборею обществом военного коммунизма. Тогда и руководству СССР мы будем понятнее. Да и по сути мы пока чем-то таким и являемся. У нас тут централизованная система распределения, а не товарно-денежные отношения. Их, по сути, еще и нет на новой территории. Например, все колхозники у нас за свой труд получают лишь условные трудодни, которые конвертируются нашим государством в блага для них же. Считайте, что заработали уже наши крестьяне себе и на дома, и на участки, и на средства производства. Вообще, предлагаю декларировать, что строим мы социалистическое общество равных возможностей и среднего достатка, базирующееся на принципах целесообразности и разумной достаточности, — высказался профессор Игнатов.

Выслушав ученого, Мерецков, тем не менее, вернулся к поднятому вопросу:

— Да, Аркадий Игоревич, общественное устройство страны Живого Камня сейчас такое, как вы говорите. И положение, кстати, следует как-то закрепить документально. Например, хорошо бы написать что-нибудь вроде конституции Новой Гипербореи. Это же очень важно для понимания целей развития страны народом. Но, мой первый тезис немного не о том. Я про распределение должностей говорю. Вот сейчас приедет к нам Берия и спросит, кто тут у вас Верховный Главнокомандующий? Где Председатель кабинета министров? А кто министр иностранных дел? А вот этот Мерецков, советский генерал, недавний арестант, между прочим, каким боком он тут пристроился? И что тогда Берии говорить?

Ответил Сомов:

— Ну, обязанности Верховного я могу взять на себя. Переоденусь в нашу форму двадцать первого века со споротыми шевронами. И Берия удовлетворится, я думаю. Тем более, что сам товарищ Сталин ходит в военном френче без знаков различия. А Председателем правительства Новой Гипербореи предлагаю назначить товарища Игнатова.

— Я только за! — поднял руку Мерецков по привычке, выработанной партийными собраниями.

А сам профессор согласно кивнул и сказал:

— А вас, Кирилл Афанасьевич, пока определим в Посредники, как доверенного человека из советского руководства, которого мы сами выбрали, и с которым сознательно вышли на контакт. И потому имеем право требовать, как правительство суверенной Гипербореи, настроенной союзнически по отношению к СССР, чтобы вам дали особые полномочия. И, конечно, сразу же объявим Берии, что вы находитесь под нашей защитой. И все переговоры с нами пусть пока ведут исключительно через вас. Что же касается иных правительственных должностей Гипербореи, то для Берии не стоит пока ничего конкретизировать. Может, мы сейчас готовы вести переговоры только таким составом? Да и чем плохо для них договариваться сразу на уровне нашего Верховного? Или на уровне Председателя нашего правительства?

— Между прочим, Председатель правительства может и совмещать пост министра иностранных дел, как и Верховный может совмещать пост министра обороны. Вот вам и целое правительство, — вставил Сомов.

— Тогда, будем считать, что с правительством Гипербореи решили, а вот если Берия спросит, как называется столица? — задал вопрос Мерецков.

— Прямо сейчас и придумаем. Давайте, например, назовем наш городок на берегу реки Кусачей Гиперборейском, — предложил Сомов.

Такое название и утвердили, учредив город Гиперборейск, столицу Новой Гипербореи.

Внезапно из гранитной стены вышла Хозяйка Камня, сразу вмешавшись в разговор мужчин.

— Это еще что такое! Уже все главные должности Гипербореи поделили без меня! — возмутилась полупрозрачная девушка.

Но Игнатов разрядил обстановку, сказав примирительно:

— Ну, что ты, Люда, для тебя есть отличная должность Главы Верховного Совета. Будешь всем нам советы давать, как и всегда. А еще и Старейшиной Женского Комитета при правительстве можешь быть одновременно.

— Это ты, Аркаша, на мой возраст так намекаешь? Вот уж точно, старейшина я самая старая и есть. Но, ничего, побуду еще тут руководительницей. А то за всеми вами, за мужиками, приглядывать нужно обязательно. Главой Верховного Совета и Женского Комитета я стать не против. Предложение принимается, — проговорила она, улыбнувшись.

Мерецков, кажется, не собирался возвращаться в город. Берии докладывали, что находился он в своем новом штабе, расположенном на горе Кукковка. И этот штаб командарм-7 разместил именно на том месте, где обнаружилось одно из расположений гиперборейцев. Мерецкову, конечно, уже было передано, что прибыл народный комиссар внутренних дел, который желает его видеть. Но, генерал не торопился приезжать на встречу с Берией, сославшись на занятость из-за руководства наступлением, происходящим на фронте. И, вроде бы, упрекнуть его формально повода не имелось. Наступление на самом деле развивалось успешно.

Берия не собирался задерживаться в провинциальном городе надолго, потому решился все-таки поехать сам. Любопытство съедало его. Очень уж хотелось Лаврентию Павловичу поскорее взглянуть своими глазами на каменных великанов. Вот только поехать на такую важную встречу с гиперборейцами было не на чем. Вернее, транспорт, конечно, имелся, но в распоряжении НКВД в Петрозаводске остались лишь несколько неновых «Эмок». А на них наркому не хотелось появляться перед представителями могущественной древней страны.

В конце концов, Берия решил, что лучше поедет на броневике. Хотя в нем и совсем тряско, но все же посолиднее выглядит снаружи, чем обычная «Эмка». Одевшись в свое гражданское пальто и в хороший костюм индивидуального покроя, Лаврентий Павлович вскоре залез в броневик БА-3 через маленькую дверцу и выехал с эскортом из центра города к горе Кукковка. Еще издалека, с дороги, за полосой зеленых насаждений через смотровую щель броневика Берия приметил какое-то странное движение возле склона. Там, на расчищенной площадке возле высокой и широкой арки в скале выстраивались в два ряда напротив друг друга по обеим сторонам от хорошо утрамбованной грунтовой дороги самые настоящие каменные великаны метров до пяти высотой со свирепыми лицами и горящими электрическим свечением глазами.

Сотрудники не соврали наркому. На самом деле даже вблизи было непонятно, машины ли перед ним или же существа из камня? Как бы там ни было, а выглядели они очень грозно и даже устрашающе. От них исходила какая-то необычная мощь, древняя и даже внеземная. Ничего подобного никто и никогда не встречал, если только не верить в сказки про каменных великанов. Впрочем, кто-то из видных ученых говорил Берии, что все сказки народов земли имеют общие корни, уходящие в такую глубокую древность, когда не возникло еще у людей алфавитов, чтобы писать, но, тем не менее, они передавали важные знания между поколениями устно. А, следовательно, изначально то, что сейчас все современные люди считают сказками, когда-то могло иметь место в реальности. И вот эти каменные великаны, словно бы вышедшие из старинных легенд, произвели на наркома очень сильное впечатление.

Теперь все последние сомнения в существовании каменных гиперборейских чудовищ у Берии рассеялись. И, если бы не красные звезды на их гранитных лбах, да не оцепление из автоматчиков, одетых в форму РККА, то, наверное, стоило бы сразу сильно испугаться. Но, Лаврентия Павловича испугать было трудно. Тем более, что его уже встречала возле арки делегация. Когда Берия решительно вышел из броневика, сам Мерецков и двое незнакомых людей стояли лицом к нему перед аркой между каменными великанами. Один из них, который постарше, с короткой бородой и с седыми волосами, одетый в черный костюм классического покроя, но без галстука, произвел впечатление старшего в группе. Второй, высокий и плечистый человек с залысинами, одетый в незнакомую военную одежду без знаков различия, сначала показался наркому телохранителем. Но, Лаврентий Павлович ошибся.

Мерецков поприветствовал наркома почти сразу:

— Здравия желаю, товарищ Берия, разрешите представить вам Верховного Главнокомандующего Новой Гипербореи, товарища Сомова Николая Павловича и Председателя правительства, товарища Игнатова Аркадия Игоревича.

Берия немного опешил, осмотрев главнокомандующего с ног до головы, потом, убедившись, что перед ним самые обычные люди, а не сказочные существа, произнес:

— Здравствуйте, товарищи! Думаю, генерал меня вам уже охарактеризовал. Я прибыл для переговоров по поручению Верховного Главнокомандующего Советского Союза, товарища Сталина.

Внезапно из арки позади делегации вышел на шести ногах огромный полированный гроб из красноватого гранита.

— Транспорт подан! Добро пожаловать в Новую Гиперборею! — объявил Игнатов, когда шестиног опустил прямо к ним свой кузов, открытый сзади, приглашая всех внутрь на каменные скамьи.

И в этой ситуации Берия уже не мог отказаться проехаться на шагающем транспорте вместе с гиперборейцами, чтобы не потерять лицо. Как только прошли сквозь туман, висящий в арке внутри скалы, нарком сразу заметил иное положение солнца на небе и по-летнему жаркую погоду. Но, сделал вид, что вовсе не удивлен. Впрочем, удивлялся на самом деле не слишком сильно, потому что читал отчет агента под псевдонимом «Воробей», побывавшего в этом месте. Тем не менее, все это заинтриговало Берию, он никак не мог понять, как такое возможно. Когда шестиногая машина остановилась и присела на все шесть ног, выпуская пассажиров, Лаврентий Павлович обратил внимание на гранитный фасад здания, как бы вмурованного в скалу. Они туда и прошли, поднявшись на второй этаж по широкой лестнице с полированными перилами из гранита. Да и все остальное в этом роскошном интерьере было сделано из камня, даже предметы мебели. А подсветка радовала мягким светом, льющимся из точек, разбросанных по потолку наподобие ярких звезд.

В просторном кабинете на втором этаже их встретила красивая молодая блондинка лет двадцати двух на вид, одетая в платье под цвет гранита и в туфлях похожей фактуры. Берия подумал, что это какая-нибудь секретарша или стенографистка, но Мерецков удивил его, представив девушку:

— А это Людмила, Глава Верховного Совета.

Лаврентий Павлович засмотрелся на девушку, подумав: «Хороша, чертовка! Но слишком молодая для такой высокой должности. Или же выглядит так, а самой, наверное, за тридцать. Иначе просто не было бы у нее времени такую потрясающую карьеру сделать. Скорее всего, дочка кого-то очень влиятельного, который и помог продвинуть ее на самый верх. Надо бы с ней поближе познакомиться». Любил нарком общаться с симпатичными девушками, а тут и повод появился прекрасный, переговоры на таком высоком уровне обещали тесное общение.

Каменные палаты, куда Берия пришел вместе с местными руководителями, не давили вычурной позолоченной роскошью и анфиладами парадных залов, но стоимость гранитного интерьера была не меньшей, чем в лучших дворцах. В отделке преобладали строгие линии, а полированный камень блестел почти зеркальными поверхностями. «Сколько же труда надо было вложить, чтобы так тщательно отполировать каждый сантиметр? А сколько стоят все эти огромные гранитные вазы, выполненные в виде раковин и цветов? А сколько стоит подобная каменная мебель? А каким образом сделано освещение из множества ярких точечных светильников, вделанных прямо в гранит? А что это за плоские устройства с клавиатурами и без, стоящие на поверхностях столов?» — удивлялся Берия, осматриваясь.

— Прошу садиться, — произнесла девушка, коллега старика Калинина.

И нарком опустился в каменное кресло. Он не ожидал, что оно окажется настолько удобным, да и не холодным, а к тому же будет легко двигаться по полу, если, например, хочется сесть ближе к столу. Устроившись в кресле, Берия по-прежнему не спускал взгляда с этой Людмилы, которая так ему понравилась. Она уселась за главный стол, как самая настоящая хозяйка, сразу взяв на себя руководство переговорами. Воспользовавшись паузой, пока все остальные рассаживались, нарком спросил ее:

— Простите, я еще не знаю вашего отчества и фамилии.

Девушка на мгновение замялась, потом произнесла:

— Людмила Гиперионовна Гиперия.

— Очень приятно! Вы — Гиперия, а я — Берия. Фамилии наши созвучные. Быть может, вы тоже из Мингрелии?

— Нет, я местная, гиперборейская, — сказала девушка, снова слегка улыбнувшись ему.

«Надо же, такая молоденькая, а уже уверенно правительством страны руководит», — думал нарком, не подозревая, что уселась она во главе стола просто для того, чтобы скрыть свою прозрачность в затененном углу помещения от наблюдательного гостя.

— Для начала я включаю экран с картой, — произнесла Хозяйка Камня, чтобы отвлечь навязчивое внимание гостя от собственной персоны.

И прямо напротив наркома засветился яркий цветной экран в половину стены, показывающий карту Советского Союза. Нарком оглянулся, но окна для проектора не обнаружил, а проекционных лучей нигде не виднелось. Этот экран просто зажегся в самой поверхности камня. Версия у Берии осталась лишь одна, что с другой стороны стены имелась комната с проектором, который и светил на этот экран оттуда, изнутри комнаты. Вот как только такое сделано, если они проходили мимо той стены перед входом в помещение, а сама стена на вид не толще полуметра? Какая-то оптическая иллюзия, наверное? И даже если так, то тогда куда же подевалась поверхность камня на этом месте, что вместо нее теперь экран?

Пока нарком с удивлением рассматривал яркое изображение с картой необычного вида, представляющей собой как бы тщательнейшим образом склеенную аэрофотосъемку, сделанную на цветную пленку с удивительной четкостью с огромной высоты. Подобной карты, насколько Берия знал, а он знал многие государственные тайны Советского Союза, никогда не существовало. Вернее, работы по аэрофотосъемкам велись, карты из фотографий, полученных во время полетов, делали, но ни такой четкости, ни такого охвата пока и близко не добились. Не говоря уже о том, что снимки местности производили на черно-белую пленку. Еще больше удивило наркома, когда Председатель Игнатов подвинул к себе один из непонятных плоских приборов, немного напоминающих Берии большие раскрытые серебристые портсигары, оборудованные клавиатурой и плоской крышкой с черным стеклом на внутренней стороне, и включил его легким касанием пальца. Поскольку Председатель гиперборейского правительства сидел к Берии вполоборота, нарком увидел, как на приборе зажегся экран с точно такой же картинкой, как и на стене, только небольшой и плоский, что еще больше удивило Лаврентия Павловича.

— Мы сейчас находимся в этой точке, — сказал Игнатов, одновременно сделав что-то с клавиатурой, отчего область карты мгновенно приблизилась, а зона Петрозаводска увеличилась, заполнив экран по самые рамки.

— Как же так? Тут домов и улиц гораздо больше, чем сейчас! — воскликнул Берия, вглядевшись в карту города.

— Так это карта предполагаемого развития СССР, — нашелся Сомов, поняв, что они даже толком не успели подготовиться к беседе с советским наркомом, показав ему карту из двадцать первого века с ноутбука профессора.

— Да, да. Именно. Наши аналитики вычислили, что выглядеть все будет именно так к 2020-му году, — поддержал Сомова Игнатов, тоже понявший собственную ошибку.

— Как же такое возможно? У ваших аналитиков, наверное, развился дар предвидения? — задал вопрос Берия.

Ему ответил профессор:

— Понимаете ли, Лаврентий Павлович, наука Новой Гипербореи ушла далеко вперед от уровня развития ваших 1940-х годов. Мы освоили электронно-вычислительные технологии и многое другое. Например, вот этот небольшой прибор, который сейчас транслирует на экран картинку, может производить миллионы операций в секунду. А наши аналитики пользуются сверхскоростными вычислительными машинами, которые делают за секунду многие триллионы операций. Вот они и составили прогноз развития Советского Союза. И этот прогноз очень серьезен и мало утешителен.

Берия заинтересовался, сразу попросив:

— Вы не могли бы сообщить мне основные тезисы из этого прогноза?

Аркадий Игоревич кивнул и сказал:

— Разумеется. Мы как раз и собирались предупредить вас. Так вот, без нашей помощи СССР потеряет в этой войне с Германией и ее союзниками двадцать семь миллионов людей. А военные действия затянутся до мая 1945-го года. Потом вам еще предстоит вступить в войну с Японией, а после будете тридцать лет ликвидировать последствия войны, но, демографию вы так и не поправите. К тому же, втянетесь в гонку вооружений, обусловленную противостоянием с бывшими союзниками англо-саксами, которые получат в сферу своего влияния всю Западную Европу, создав Северо-Атлантический альянс. Они будут стараться победить в Холодной войне, поощряя внутренних врагов СССР. И в 1991-м году произойдет контрреволюционный переворот, который вернет власть капиталистам. Советский Союз распадется на отдельные республики, на национальные государства. И они начнут враждовать между собой, поощряемые все теми же англо-саксами. Вот такие перспективы у страны рабочих и крестьян, если вкратце. Вместо построения коммунизма, вы придете к реставрации капитализма с рыночной экономикой и с влиятельной олигархией.

— Очень мрачную картину ваши аналитики для нас нарисовали. В такое я не могу поверить, — проговорил Берия, вытирая испарину на лбу носовым платком.

Тут в разговор вмешался Сомов:

— А вы разве не знаете, какое на самом деле положение на фронтах? И разве не знаете цифры потерь Красной Армии? Фактически, она разгромлена почти полностью за три месяца. Лучшие кадровые части утратили боеспособность. Танковые войска понесли грандиозные потери. Вражеская авиация господствует в воздухе. Ленинград окружен. И сейчас прилагаются огромные усилия, чтобы притормозить немецкое наступление на Москву. В бой против немецких танковых клиньев кидают всех, кто способен держать оружие, а огромные территории заняты неприятелем. Или не так?

— Вы словно повторяете сейчас вражескую пропаганду, — буркнул Берия, понурившись и опустив взгляд.

Разумеется, он прекрасно знал, что все именно так, как говорит этот гиперборейский Верховный. Но, как народный комиссар СССР, Лаврентий Павлович не мог позволить себе показывать никакого намека на пораженчество. Тем более, что все эти «прогнозы аналитиков» ему не просто так прямо сразу выложили. «Куда же клонят эти товарищи? Что Советский Союз надо немедленно спасать не только от внешних врагов, но и от внутренних? Уж не от всех ли тех, кто сейчас им руководит? Даже в затерянной непонятно где Гиперборее знают, насколько плохо мы подготовились к войне с Германией и какие потери понесли. Позорище, конечно, но это внутреннее дело СССР. А чего хотят эти гиперборейцы? Вмешаться во внутренние дела, переворот в Москве с его помощью устроить? Не выйдет!» — рассуждал Лаврентий Павлович.

А Сомов продолжал:

— Это не вражеская пропаганда, а объективная реальность, о которой вы хорошо информированы, хотя и делаете сейчас бодрый вид. И, если бы мы не вышли на товарища Мерецкова, чтобы предложить свою помощь, то и Петрозаводск тоже сдать пришлось. Но, наши каменные боевые машины вовремя переломили ситуацию, хотя и с опозданием, конечно. Просто и у нас есть технические трудности. Совсем не легко прокладывать отсюда проходы в ваш мир. Иначе, мы могли бы прийти на помощь раньше. И мы пришли, как только сумели, а наблюдали за развитием ситуации уже давно, стараясь пробить пути к вам сквозь колоссальное расстояние. Все же, ценой долгих усилий, гиперборейской науке удалось решить сложную проблему. И потому прямо сейчас наши шагающие танки добивают на реке Свирь остатки неприятеля. Там нашими силами окружены тысячи немцев и финнов. Так что не вам нас упрекать во вражеской пропаганде, товарищ Берия.

— Не понимаю, с этой вашей помощи для нас вам-то самим какая выгода? — прямо спросил нарком, внимательно посмотрев в глаза Сомову поверх своего пенсне в золотой оправе.

Но, Николай Павлович спокойно выдержал колючий взгляд Лаврентия Павловича и проговорил:

— Мы друзья и союзники Советскому Союзу, потому что мы народ одной крови. Между прочим, мы тоже строим социализм у себя в Гиперборее, немного другой политически, не совсем такой, как у вас, но целью и для нас является построение справедливого общества. Вот вы, конечно, заметили, что мы тут все по-русски говорим. Потому что вся Карелия и Заполярье, а также северные области РСФСР — это наши исторические земли. И хотя наша страна переехала на другую планету, спасаясь от оледенения в Ледниковый период, мы со своими исконными территориями до сих пор связаны ментально, хотя эту связь вам, наверное, трудно так сразу понять. Потому бросить свой народ и свою страну в трудный момент мы просто не имеем права. Как только смогли, так на помощь и поспешили. А за это время наша разведка собрала и о вас, и о товарище Сталине, и о других партийных и советских руководителях исчерпывающие сведения. Многое мы знаем о ваших законах, равно, как и о беззакониях, о перегибах с коллективизацией, о раскулачивании, о системе Главного Управления Лагерей, о репрессиях невиновных. Много разных подробностей знаем таких, которые не знаете даже вы, товарищ Берия. Знаем мы и расположение всех заводов, складов и аэродромов СССР. А про ваши месторождения полезных ископаемых знаем даже намного больше вас самих.

— Ах вот оно как! То-то солнце у вас по-иному расположено и время года другое. А то я уже терялся в догадках. Значит, вы жители иной планеты, инопланетяне, так получается? — пробормотал нарком, пораженный новой информацией, свалившейся на него словно ведро воды, выплеснутой на голову с балкона и попавшей за шиворот, от чего сразу сделалось тревожно и неуютно. А мысли в голове у наркома бешено закрутились в попытке оценить ситуацию. «Да, их научные достижения впечатляют. И теперь понятно, откуда такое техническое развитие, раз даже между планетами путешествовать научились. Историю ведут от Ледникового периода, а то и раньше. И разведка у них, и аналитики с вычислительными мощностями. Куда уж нам. А этот их Сомов просто акула. Взгляд хищника. Силен у гиперборейцев Верховный. Воля железная чувствуется. Такому палец в рот не клади, сразу откусит и прожует, не подавится. Еще и всю руку съест. Ссориться с ним не стоит. В порошок стереть может. Пройдет своими каменными великанами хоть до Кремля, и не остановим ничем. Лучше такую силу использовать, чем идти против нее. Тем более, раз они сами предлагают», — подумал Берия. И добавил уже примирительным тоном, выдавив из себя улыбку:

— И какую помощь вы можете нам предложить, товарищи инопланетяне?

— Ну, мы не совсем инопланетяне, скорее, временные эмигранты, сбежавшие на другую планету от ледников. А предлагаем мы сотрудничество и военную помощь, — сказал Сомов.

— И на что именно Советский Союз может рассчитывать, если согласится вашу помощь принять? — уточнил нарком.

— На победу. Если вы воспользуетесь нашей помощью, то мы постараемся сократить число потерь и сроки войны раз в пять. Кстати, мы обладаем полной разведывательной информацией и о ваших противниках. А также о планах коварных англо-саксонских союзников Советского Союза, которые только и ждут, когда русские ослабнут в этой бойне с немцами, чтобы потом сокрушить СССР. Так что решайте, выгодно ли вам воспользоваться помощью от Гипербореи, — сказал Сомов.

— И на каких условиях вы готовы предоставлять нам свою помощь? Чем мы за нее должны будем платить? — поинтересовался Берия.

Ответил Игнатов:

— Мы готовы немедленно заключить союзный договор, военный пакт Гипербореи и СССР, а главным условием будет развитие сети наших военных баз на территории Советского Союза. Да и это исключительно ради вашей защиты. Есть и еще одно маленькое условие. Все мелкие вопросы, не требующие согласования на уровне правительств двух стран, как и оперативные военные вопросы, мы хотели бы решать через товарища Мерецкова, который первым вступил с нами в контакт, а потому находится под нашей защитой.

— Надеюсь, вы понимаете, что я сам ничего решить не могу, даже в отношении товарища Мерецкова. Но, я как можно скорее доложу о ваших предложениях товарищу Сталину. И буду очень признателен, если вы дадите мне материалы нашей беседы в печатном виде, — сказал Берия, который так и не увидел за всю встречу ни одной стенографистки или секретарши, да и никого из обслуживающего персонала тоже не заметил, кроме оцепления из автоматчиков внизу возле входа в здание.

А это лишь подтверждало предположение Лаврентия Павловича, что беседа с первыми лицами Гипербореи имела в высшей степени секретный характер. Это для него объясняло и тот факт, что встреча проходила совсем не в главных правительственных зданиях и не в центре столицы, а где-то на отшибе, в сельской местности, возле какой-то реки, там, где недалеко располагался проход сквозь арку в скале, ведущий, как оказалось, с одной планеты на другую. «Интересно, как они тут без стенографисток обходятся?» — задался вопросом нарком, привыкший к обязательному наличию какого-нибудь персонала, всегда готового услужить важному начальству.

Но, долго гадать не пришлось. Игнатов нажал что-то на своей плоской машинке, и в углу зашуршал какой-то небольшой аппарат прямоугольной формы, выдавая листы белой бумаги один за другим, словно типографский печатный станок, только совсем маленький. При этом, Председатель правительства сам встал из-за стола, чтобы собрать эти листы в красную папку, сделанную, похоже, из тончайшей пластмассы. Потом он закрыл ее и протянул Берии со словами:

— Здесь материалы по нашей беседе, включая весь обмен мнениями.

Лаврентий Павлович недоверчиво спросил, взяв папку и пролистав страницы с очень четко напечатанным текстом:

— Как же вы записали, если я не увидел ни одной стенографистки?

— Очень просто.

С этими словами Игнатов развернул к Берии свой плоский приборчик с клавиатурой, щелкнул пальцами какую-то комбинацию клавиш и продемонстрировал на плоском экране цветное кино со звуком.

— Ах вот что! Вы снимали все это время документальный фильм. Значит, где-то тут у вас еще и кинокамера спрятана? — удивился нарком.

Игнатов проигнорировал вопрос про камеру, но объяснил:

— Это не кино в обычном понимании, а видео, электронное изображение, не пленочное. Что касается напечатанного текста, то специальная программа обработки выделила наши голоса из контента, распознала слова и отправила результат на печать.

Уходя, Берия хотел поцеловать руку девушке Людмиле, которая ему очень понравилась, хоть и занимала в Гиперборее одну из высших должностей. Но, она даже не вышла из-за огромного гранитного письменного стола, лишь кивнув наркому издалека, прощаясь с ним. Застеснялась, наверное, что только раззадорило Берию, которому, обычно, дамы не отказывали. И всю дорогу обратно он думал об этой необыкновенной блондинке.

Два усталых и почти совсем разряженных великана, которыми управляли полковник Мальцев и майор Кудряшов, медленно двигались в сторону Кукковки, чтобы подсоединиться к гранитным скалам для подзарядки. Они возвращались с боевого задания, выполняя которое, много часов подряд крушили на переднем крае оставшиеся дивизии финнов, стреляя теперь уже не из «зушек», а из анбиляторов. Накануне военный инженер Синельников дооснастил ими и самых высоких из великанов. Он получил от Живого Камня допуск к еще нескольким полезным военным программам, позволяющим интегрировать в гранитные шагающие танки пару дополнительных разновидностей гиперборейского оружия. Например, для ближнего боя теперь применялись мощные заряды каменной дроби, выстреливаемой через специальные сопла, расположенные по окружности на поясе великанов. И залп такой дроби, каждая дробинка которой имела свой микрозаряд антивещества, не оставлял ничего живого в радиусе сотни метров.

Уставшие, но довольные, на обратном пути Мальцев и Кудряшов разговаривали между собой с помощью мыслеволн телепатической связи о положении Красной Армии к началу октября. Кудряшов сел на свой любимый конек военной истории и рассказывал:

— Насколько помню, наступать непосредственно на Москву вермахт начал с тридцатого сентября. Гудериан со своими танками при поддержке второй полевой армии группы «Центр» ударили на левом фланге Брянского фронта. А второго октября главные немецкие силы атаковали позиции Западного фронта и фронта Резервного. У немцев в тот момент имелась там довольно большая плотность войск, каждая дивизия занимала примерно три километра по фронту, да и превосходство в бронетехнике имелось у них значительное. А у Красной Армии, наоборот, на Западном фронте боевые порядки выглядели жидко, по одной дивизии на пятнадцать километров. А по Резервному фронту приходилось одиннадцать километров на дивизию. Да еще и слабо подготовили оборону по этим фронтам в плане инженерного обеспечения. К тому же, недостаток боеприпасов и противотанковых средств сыграли роль в том, что оборона рухнула. И нет ничего удивительного, что там немцы смогли прорваться и вклинились сразу километров на тридцать. Да еще и бомбардировщики люфтваффе разбомбили штаб Западного фронта, отчего сразу же потерялись связь и управление войсками. Кинули затыкать дыру на Западном фронте оперативную группу генерал-лейтенанта Болдина, что немного немцев задержало под Холм-Жирковским, где сожгли немало вражеских танков. Но, восстановить фронт не удалось, вот и отступили наши спешно на новые позиции, а немцы заняли Юхнов и Мосальск. Хорошо еще, что Можайскую оборонительную линию уже под самой Москвой у нас успели подготовить…

Мальцев перебил:

— Так и не только под Москвой дела плохо сложились у Красной Армии к началу октября. Повсюду нехорошо к этому времени, что на юге, что на севере. Ленинград в осаде, Мурманск атакуют, под Киевом разгром, под Вязьмой котел, Одессу скоро сдадут, Украину теряют, Крым под угрозой, на Донбассе бои. Еще и Петрозаводск чуть не потеряли.

Когда уже подходили к скалам, Мальцев увидел людей, вылезающих из длинного полированного красноватого кузова представительского шестинога, остановившегося недалеко от броневика БА-3. Присмотревшись сквозь приборы наблюдения, Мальцев сказал Кудряшову:

— Смотри-ка, а ведь это, похоже, сам Берия стоит рядом с Мерецковым, с Сомовым и с Игнатовым.

Огромные великаны, в три раза выше тех, которых Лаврентий Павлович уже видел, испачканные после битвы копотью пожарищ и брызгами крови врагов, приближались медленно и величественного. И от каждого их шага вздрагивала земля, происходило маленькое землетрясение. Нарком уставился на каменных чудовищ, открыв рот. А они остановились, отдали ему честь, нависая над ним всей своей мощью, и громовыми голосами прогрохотали:

— Здравия желаем, товарищ народный комиссар!

От неожиданности Лаврентий Павлович аж присел, но вовремя взял себя в руки, попрощался с сопровождающими и бочком втиснулся в свой броневик.

Закончился очередной день войны с Германией, наступило пятое октября. Сталин стоял в своем кабинете возле большой карты, нервно вертел в левой руке курительную трубку и напряженно думал о том, как улучшить положение Красной Армии, где и чем укрепить оборону. Положение на фронтах продолжало ухудшаться. Из Генерального штаба в Ставку поступали тревожные сообщения. Печальные события под Вязьмой и под Брянском грозили разгромом.

Танки Гудериана из немецкой группы «Центр» прорвали оборону тринадцатой армии, вырвавшись на оперативный простор и за пару дней продвинувшись на шестьдесят километров. А вторая немецкая армия прорвалась сквозь оборонительные порядки пятидесятой армии Брянского фронта, продвинувшись на многие километры ближе к Москве. И, судя по всему, советские части попадали в окружение и под Вязьмой, и под Брянском. А немцы развивали успех. Группа армий «Центр» угрожала Западному и Резервному фронтам. Германские войска атаковали на Духовщинском и Рославльском направлениях, части вермахта накануне взяли Орел, несмотря на отчаянную попытку Ставки спасти город воздушным десантом. Больше тысячи десантников, переброшенных на аэродромы в последний момент, дрались с врагом яростно, но, по причине отсутствия тяжелого оружия у десантников, это не сильно задержало наступление немцев, которые все-таки вошли в Орел к вечеру 3-го октября. Одновременно немцы создали угрозу Брянску и окружали Вязьму. Сталин был расстроен. Только что ему пришлось утвердить решение об отводе войск на Ржевско-Вяземский оборонительный рубеж.

На юге из последних сил держалась Одесса, окруженная с суши. Немцы взяли Киев, ударили на Харьков и вышли к Крыму. На Донбассе происходило тяжелое сражение. Враги рвались в направлении Воронежа. На северо-западе замкнулось кольцо блокады вокруг Ленинграда. Еще севернее финны и немцы пытались наступать в сторону Мурманска. Враги хотели взять сходу и Петрозаводск. Вот только столица Карело-Финской ССР сумела удержаться, а ударная группировка противника попала в окружение в районе реки Свирь. И это стало первым окружением крупных вражеских сил за все время боевых действий. Если успех Красной Армии где и был, так это под Петрозаводском. Битву за столицу советской Карелии финны и немцы проиграли. Но, на всех остальных направлениях пока нанести серьезное поражение оккупантам и повернуть противника вспять у красноармейцев не получалось.

В углу кабинета, словно нашкодивший школьник с папкой подмышкой, стоял Лаврентий Павлович. Он не решался начинать свой доклад. Хозяин был явно не в духе, раз даже не предложил наркому сесть. Так они и стояли несколько долгих минут, Сталин возле карты, а Берия — в углу у входа в помещение. Наконец, Верховный насмотрелся на карту и бросил Берии:

— Какие вести привез, Лаврентий? Проходи, выкладывай.

Подойдя к столу, народный комиссар вынул из папки и разложил несколько черно-белых фотографий. Потом проговорил:

— Пока я вел переговоры, мои подчиненные сумели сфотографировать гиперборейские шагающие машины.

Сталин сразу заинтересовался, даже не стал садиться, а подошел вплотную и принялся внимательно разглядывать каждый снимок при свете своей настольной лампы. С фотографий на него смотрели самые настоящие чудовища с мощными каменными телами, с довольно короткими толстыми ногами, с длинными руками, с горящими глазами и с мерзкими хищными рожами. И, если бы не звезды на их лбах, то Иосиф Виссарионович решил бы, что перед ним самые настоящие сатанинские отродья, демоны, поднявшиеся из ада. Как бывший студент духовной семинарии, недоучившийся совсем немного, он хорошо помнил описания нечистой силы. Верховный ткнул своей трубкой в одну из фотографий и спросил:

— Что ты об этом думаешь, Лаврентий? Что за уродцы такие?

— Это и есть боевая техника Гипербореи. Она сделана из гранита, товарищ Сталин, — ответил Берия. И добавил, показывая на снимки:

— Вот легкие шагающие танки ЛШТ-1 высотой до пяти метров, а вот сверхтяжелые шагающие танки СШТ-1 высотой до пятнадцати метров. А на последних двух фотографиях шагающие бронированные тягачи-транспортеры ШБТТ-1. Вот эти, похожие на гробы с шестью ногами.

— И много там у них подобной техники? — поинтересовался Верховный.

— Во время посещения гиперборейцев я видел шесть ЛШТ, два СШТ и пять ШБТТ. На одном из «шестиногов» меня провезли до ближайшей правительственной резиденции и потом вернули обратно к моему броневику, — рассказал нарком.

— А что сами эти гиперборейцы собой представляют? Тоже каменные? — спросил Верховный.

Нарком ответил, указав на одну из фотографий:

— Нет, товарищ Сталин. Там живут самые обычные люди. Они говорят по-русски. Да и считают себя одним народом с русскими. Вот их руководители на снимке рядом со мной и Мерецковым на фоне арки в скале. Слева стоит Председатель правительства Гипербореи Игнатов Аркадий Игоревич. А справа — это Верховный Главнокомандующий Сомов Николай Павлович.

Сталин внимательно вгляделся в не очень четкую фотографию, сделанную сотрудниками НКВД, сопровождавшими наркома в поездке, прищурился, что-то вспомнив, и проговорил:

— А не тот ли это Сомов, про которого ты мне уже докладывал, что за майора ГБ себя выдает?

Берия кивнул:

— Тот самый. Он, оказывается, лично производил разведку на нашей территории, потому и маскировался таким образом.

— Так что же получается, Лаврентий? У гиперборейцев Верховный сам ходит в разведку? Какой храбрый человек! — удивился Сталин.

— Да, на меня Сомов произвел впечатление храброго и жесткого лидера, — кивнул Берия.

А Сталин попросил:

— Расскажи-ка, Лаврентий, что их Гиперборея из себя представляет? Какой у них общественный строй? Какая там промышленность? И вообще, как им удавалось столько времени от всех скрываться под своими холмами?

Берия начал с последнего вопроса:

— Они не под холмами находятся. Как я понял, в склонах холмов у гиперборейцев лишь выходы на нашу территорию проделаны. А сами они где-то на другой планете живут. Даже пока не знаю, на какой именно. Они не сказали название. Секретность соблюдают, похоже. Не хотят, наверное, свой народ волновать нашими проблемами. Потому и встречу со мной провели поблизости от этого прохода через арку, в которой туман постоянно висит.

— Неужели все время туман висит в арке? Как же сквозняк не выдувает его оттуда? Разве такое бывает? Это же против законов физики, — заметил Сталин.

Лаврентий Павлович кивнул, соглашаясь:

— Да, товарищ Сталин, мне тоже такое явление показалось весьма непонятным. Но, нужно брать во внимание тот факт, что наука Гипербореи настолько далеко вперед от нашей ушла, что умеют они даже прокладывать ходы сквозь пространство между планетами. Как они это делают, я не знаю и не понимаю. Потому что это тоже противоречит тем законам физики, которые мы знаем. А потому вопрос, конечно, требует выяснения. Возможно, наши лучшие ученые смогут подсказать, как же такое возможно, выдвинут какие-нибудь гипотезы. Но, тут возникает и объективная сложность для понимания гиперборейских технологий из-за разницы научно-технического уровня. Они очень древние, ведут свою историю еще с Ледникового периода. Времени на исследования во всех областях знаний у них было очень много.

Что же касается их промышленности, то я могу судить о ней только по их изделиям, которые видел. Раз способны создавать огромные каменные машины, значит могут производить очень многое. Я видел у них интересные приборы, которые весьма универсальны и, в то же время, имеют совсем небольшие размеры. Гиперборейцы их называют электронно-вычислительными машинами, которые производят миллионы математических операций за секунду и могут использоваться, например, для записи и воспроизведения цветных кинофильмов высочайшего качества, только не пленочных, а электронных, как они мне объяснили. А по поводу общественного строя могу вам сказать лишь то, что слышал от них. Говорят, что классово близки нам, что строят социализм, справедливое общество. Но, не совсем такое, как наше.

— Ты хочешь сказать, что гиперборейцы до сих пор коммунизм не построили за многие тысячи лет, если от Ледникового периода считать? — удивился Верховный.

Нарком кивнул:

— Так получается, товарищ Сталин. Они на своих умных вычислителях прогноз сделали, в котором предрекают, что и мы коммунизм не построим.

— А что же построим? — заинтересовался Сталин.

Берия сказал:

— Гиперборейцы говорят, что в 1991-м году Советский Союз развалится на национальные республики, а мы снова придем к реставрации капитализма. Так высчитали их умные машины.

Вождь народов помрачнел, снова нервно затеребил свою трубку и спросил с нотками раздражения в голосе:

— И о чем ты с ними еще говорил? Протокол беседы привез?

Народный комиссар молча открыл свою папку и положил на стол рядом с фотографиями напечатанные листы. Иосиф Виссарионович быстро пробежал текст глазами, и по его выражению лица Берия сразу понял, что содержимое заинтересовало Вождя народов СССР. Сталин вчитался внимательно и не произнес ни единого слова, пока не дочитал документ до конца. Потом сказал наркому:

— Прогноз, конечно, дают гиперборейские товарищи неважный. Плохой прогноз. Но, это отдельная тема для тщательного изучения. Надо очень серьезно проанализировать, что же мы делаем не так. И, если у нас есть ошибки, то надо нам постараться искоренить их. А для этого нужно докопаться до причин этих ошибок. Трудная работа предстоит. Что же касается остального, то скажу тебе прямо, Лаврентий. Это то, что нам сейчас очень нужно. Раз гиперборейцы предлагают свою помощь, то пусть и помогают. Тем более, что уже и успешно начали. Разгром противника под Петрозаводском — это же их рук дело, а вовсе не нашей седьмой армии. Но, заслуга Мерецкова есть, хотя бы в том, что вовремя он вышел на них. Может, кто-нибудь другой и не смог бы сориентироваться в такой необычной обстановке, а он сумел, да еще и вот эти переговоры организовал на самом высшем уровне. Даже Молотов вряд ли быстрее все подготовил бы в подобной ситуации. Любят у нас товарищи дипломаты тягомотину разводить. А Мерецков решил дело по-военному четко и ясно. Вот и оставим командарма-семь там нашим представителем, как просят гиперборейцы. Ты же знаешь какое сейчас трудное положение. На фронтах все трещит по швам. Готовим оборонительные рубежи под Москвой. Но, удержимся ли? А удар гиперборейцев на северо-западе прямо сейчас мог бы отвлечь значительные силы немцев.

Что касается коварства наших союзников англо-саксов, о котором гиперборейцы предупреждают, то скажу тебе вот что. Первого числа на Московской конференции по вопросам военных поставок представители американцев и англичан обязались передать нам много чего. До середины следующего года обещают подвезти восемьдесят пять тысяч грузовиков, четыре с половиной тысячи самолетов, три с половиной тысячи танков и около тысячи орудий. Кроме того, дадут стратегическое сырье, алюминий и броневую сталь. Вот только воевать вместо нас и даже вместе с нами на нашей земле они не собираются. Да и как перевезут обещанное? Все ли их конвои дойдут до нас морем в условиях войны? Да и плату потом с нас потребуют. А вот Гиперборея собралась не только помогать, но и воевать плечом к плечу вместе с нами прямо сейчас. Да и уже воюют гиперборейцы против немцев и финнов. Очень успешно воюют. И есть мнение, что такую помощь нельзя отвергать.

Боевые порядки остатков 163-й пехотной дивизии вермахта рушились один за другим. Только что адъютант доложил, что русские вышли к последнему рубежу. И генерал артиллерии Эрвин Энгельбрехт отчетливо понял, что для него все кончено. Оставалось выбирать для себя плен или смерть.

Он почти не спал несколько ночей, находясь сутками в штабном блиндаже и очень редко выбираясь на воздух. И все это время он нервничал так, как еще не нервничал никогда раньше. От всего этого его лицо приобрело сероватый оттенок, почти слившись с цветом мундира, а левая щека начала дергаться в нервном тике. Есть он тоже нормально не мог. Пища не усваивалась, куски ее просто не лезли в горло, вызывая лишь отвращение.

Энгельбрехт мог только пить, уничтожая остатки трофейного коньяка. Страшная тоска накатывала на генерала. Рассматривая карты местности пьяными глазами, он уже даже не видел их содержимое, зато перед ним вставали картины из прошлого. Он вспоминал взлет своей карьеры, как в январе 1939-го получил звание генерала, а в начале апреля 40-го возглавил штаб войсковой группы, предназначенной для захвата Норвегии. Вспомнилось и то, как чуть не утонул тогда на погибающем тяжелом крейсере «Блюхер», потопленном береговыми батареями норвежцев возле Осло. Впрочем, Эрвину в тот раз сильно повезло, потому что сумел покинуть тонущий корабль и вплавь добраться до берега. Вспомнил он и поход через Швецию, который был предпринят ради присоединения его дивизии к войскам Финляндии. Вспомнил и победное вторжение в Восточную Карелию. Такое недавнее, но уже, увы, тоже оставшееся в прошлом.

А настоящее надвигалось на генерала неумолимо вместе с приближением новой шагающей техники русских, от поступи которой уже явственно подрагивала земля. Судя по звукам боя, приближавшимся с каждой минутой, ждать оставалось совсем недолго. И в голове у Эрвина на фоне всей пьяной путаницы из обрывков воспоминаний пульсировала только одна ясная мысль: «Это полный провал!». Энгельбрехт понимал, что его последняя битва проиграна, что финские союзники разбежались, а его дивизии, как боевой силы, больше нет. И это понимание только усиливало для него страшную тоску и безысходность.

Тем более было обидно немецкому генералу, что совсем недавно положение его войск казалось просто прекрасным, ведь немцы так успешно развивали наступление вместе с финским шестым корпусом. Но, все слишком быстро переменилось, и удача изменила им. Они сами себя загнали в угол своим слишком стремительным продвижением. И вот результат: русские отрезали их от тылов и разбили в самом настоящем котле, прижатыми к Онежскому озеру. Какое отвратительное завершение карьеры для немецкого генерала!

Энгельбрехту оставалось лишь застрелиться. Эрвин вытащил пистолет из кобуры. Но, руки его уже плохо слушались. И оружие, выскользнув из пьяных трясущихся пальцев, упало на пол. Пистолет отскочил от сапога, больно ударив генерала по ступне левой ноги, и с грохотом отлетел куда-то далеко под широкий стол с картами. В этот момент снаружи послышался шум и раздались выстрелы, а через несколько секунд в штабной блиндаж ворвались красноармейцы, угрожая ручными пулеметами и крича: «Хенде хох!» Так Эрвин Энгельбрехт попал в плен к бойцам младшего лейтенанта Владимира Рокотова.

Через сутки после отъезда Берии из Петрозаводска, Мерецков доложил в Ставку, что шестой финский корпус и 163-я немецкая пехотная дивизия полностью разгромлены в районе между руслом Свири и Онежским озером, в плен взяты почти две тысячи финнов и около тысячи немцев вместе со штабом во главе с немецким генералом Эрвином Энгельбрехтом. Остальной личный состав вражеской группировки «Онега» уничтожен. Через несколько часов после этого доклада Кириллу Афанасьевичу позвонил сам Сталин. Вождь был немногословен, сказав командарму-7 всего лишь несколько слов:

— Мы удовлетворены вашими действиями, товарищ Мерецков. Принято решение назначить вас командующим всем Карельским фронтом от Баренцева моря до Ладожского озера. Вместе с нашими новыми союзниками из Гипербореи решительно гоните врагов на запад.

Вскоре прислали и директиву Ставки Верховного Главнокомандования, в которой говорилось, что в состав Карельского фронта под командование Мерецкова передаются, помимо 7-й армии, еще 14-я и 23-я армии. А боевой задачей фронту поставили разгром противника на всем Северном стратегическом фланге. Получив обширные полномочия и приободрившись, Кирилл Афанасьевич взялся за дело с утроенной энергией. Три армии, пусть и потрепанные боями, представляли собой все-таки немалую силу, которой оставалось лишь распорядиться по-умному в интересах скорейшего приближения победы. Начав с налаживания мысленной связи между командирами, Мерецков вскоре добился невероятно четкого управления войсками. Благодаря подключению к Живому Камню, теперь он мог отслеживать ситуацию и передавать приказы почти мгновенно.

Достаточно было генералу мысленно опросить несколько человек, находящихся на передовой, как он уже владел обстановкой на конкретном участке фронта в реальном времени. А командиры на местах навсегда избавились от проблем взаимодействия с соседними подразделениями, наоборот, они получили возможность действовать сообща в непрерывном режиме, постоянно обмениваясь мыслями по телепатической связи, к которой их подключил Мерецков. К тому же, подобным способом наладили взаимодействие и с фронтовой авиацией, что сделало ее удары гораздо более эффективными и губительными для врага, а вот досадные случаи, когда советские летчики по ошибке сбрасывали бомбы на красноармейцев, полностью прекратились. Также, как прекратились и обстрелы собственными зенитчиками своих же самолетов. Благодаря мысленной связи между командирами, система опознавания свой-чужой прекрасно заработала.

Расходование сил личного состава пехоты впустую тоже сразу прекратилось. Штурмов и бессмысленных атак с людскими потерями на Карельском фронте теперь повсеместно избегали. Основную боевую работу по разгрому противника на передовой все больше брали на себя каменные машины. А красноармейцы лишь занимали и зачищали от остатков противника те рубежи, с которых врагов уже выбили гранитные шагающие танки Гипербореи. И каменной бронетехники становилось с каждым днем все больше и больше. А сопротивление финских войск, наоборот, делалось все более вялым. И все это вскоре привело к решающей битве за полное восстановление советского присутствия на Ладоге.

Получив в свое распоряжение усиленное подразделение саперов, гауптштурмфюрер СС Гельмут Руппель взялся за дело решительно. Обнаружив, что и русские, и каменные великаны ушли, а опасности нет, он снова организовал свой лагерь на прежнем месте. Гельмут со всем рвением хотел доказать начальству свою правоту, что он не ошибся тогда, уже с самого начала, почувствовав необычность этой самой расщелины еще до того, как оттуда начали вылезать чудовищные великаны из гранита. И по распоряжению гауптштурмфюрера саперы снова приступили к подрыву скал возле водопада.

Там, где когда-то была лишь трещина, после десятка подрывов уже зияла огромная дыра. Порода крошилась, но никаких полостей внутри скалы все еще обнаружить не удавалось. И Гельмут впадал в ярость от медлительности саперов и от отсутствия результатов. Все указывало на то, что он действует в правильном направлении. Своей интуицией начинающего мага Руппель четко чувствовал эманации древней силы в этом месте. Но, добиться с помощью взрывов проникновения в гиперборейские пещеры пока не получалось.

Одновременно Гельмут пытался найти и второе место. Имелись показания выживших финских охранников концентрационного лагеря, разгромленного каменными великанами. Троим из финнов удалось во время боя сбежать и спрятаться в лесу. И эти дезертиры видели, как мимо них куда-то в придорожные скалы уходили длинные колонны освобожденных. Следом за людьми туда уехали машины, а потом ушли и великаны. Вот только какие именно это скалы, охранники лагеря точно запомнить не смогли. Стояла ночь. Да и они, прячась в лесу, близко к тому месту подходить боялись. Они же, наоборот, старались скрыться. Просто случайно заметили все это движение, пробираясь по лесу вдоль дороги, о чем теперь и сообщили представителям Аненербе.

Потом, поутру, когда беглецы пересидели всю ночь за кустами, трясясь от страха, они все же рискнули выйти на ту дорогу. Но, никого там уже не обнаружили. Ни великанов, ни людей на дороге не осталось. Как и не нашли они каких-либо ворот в скалах. Но, что в скалы под конвоем великанов тогда ушло множество людей, беглые охранники видели совершенно точно. Да и не похоже было, чтобы они врали, потому что все население концентрационного лагеря, несколько тысяч человек, а также все более или менее ценное лагерное имущество вместе с транспортом и вооружением, действительно исчезли в неизвестном направлении. И теперь солдаты из подразделения Гельмута Руппеля тщательно обследовали скалы на всем протяжении дороги, безуспешно пытаясь найти те самые скальные ворота еще одного входа в Гиперборею.

Получив повышение, Мерецков решил сразу согласовать свои действия с руководством Новой Гипербореи уже в качестве командующего фронтом. Вскоре руководители снова собрались в кабинете профессора Игнатова. После отъезда Берии в прежнем маскараде уже не было никакого смысла. Ведь они де-факто утвердили правительство Новой Гипербореи, которое вовсе не являлось лишь номинальным. Обстоятельства сложились так, что у Сомова и Игнатова действительно появилась вполне реальная власть. У Хозяйки Камня власть имелась изначально, но только в мире Живого Камня. Теперь же, поделившись своей властью с людьми из двадцать первого века, она и сама получила гораздо больше возможностей для влияния. Ведь влияла она на мир не непосредственно, а через людей, подключаемых к системе Живого Камня. И с каждым новым человеком, подключенным к системе кремниевой жизни, возрастала и власть Хозяйки.

Новое государство строилось буквально на глазах, укрупняясь территориально по мере освоения новых земель целого мира, который раскинулся вокруг них. Стремительно увеличивалось и население. Если первоначально оно насчитывало лишь три сотни колхозников, то теперь количество гиперборейских жителей быстро приближалось к десяти тысячам. И новые поселенцы постоянно прибывали. Жители Карелии, лишенные крова из-за войны, с большим удовольствием переселялись в теплые края Новой Гипербореи. А Живой Камень, все больше активизируясь от притока новых людей, создавал для их расселения вдоль реки все новые и новые пещерные помещения. И работа находилась для всех прибывающих. Ведь предстояло осваивать территорию целой планеты. Пленные тоже использовались ради общественной пользы в качестве бесплатной рабочей силы.

Ресурсов вокруг оказалось много. Геологи уже нашли в окрестностях месторождения железа, угля, меди и даже серебряных руд. А река Кусачая оказалась золотоносной. К тому же, в ближайших болотах обнаружили нефть. А сколько имелось разнообразной флоры и фауны! К тому же, природа наделила это место мягким комфортным климатом, похожим на субтропический. Дело оставалось за малым: распределить оставшиеся государственные должности, утвердить флаг, герб и гимн страны, разработать конституцию, утвердить программу развития и нарастить армию.

И, конечно, предстояло продолжать экспансию. Ведь участок, обжитый людьми, до сих пор не превышал полукруг в радиусе десяти километров от выхода из двадцать первого века. При этом, противоположный берег реки Кусачей, а также ее берега выше и ниже по течению все еще оставались неисследованными. Требовалось отправлять новые экспедиции. Но, пока, первым делом, решали военные вопросы.

— В районе Сортавалы у нас уже есть выход. И почему бы нам снова не использовать его? — задал вопрос Сомов. С ним согласились все, включая Мерецкова. Переброска шагающих танков прямо в тыл противника на Карельский перешеек за Сортавалой обещала отличный эффект внезапности. И вскоре боевые каменные машины, перебрасываемые прямо из Петрозаводска, начали выходить из скал возле дороги.

На позициях перед городом финские и немецкие солдаты наблюдали, как каменные великаны вынырнули из-за длинного холма, поросшего лесом, и растянулись по полю цепью. Они приближались не слишком быстро, почти не страшные на большом расстоянии. Но, их темные силуэты неумолимо надвигались, становясь крупнее с каждой минутой. Казалось, что они принадлежат животному миру Карелии, настолько их движения походили на походку живых существ.

Стоя на наблюдательном пункте вместе с финскими офицерами, штурмбанфюрер Карл Шнитке рассматривал в цейсовский бинокль силуэты каменных чудовищ. Дела на фронте в Карелии складывались так плохо, что в бой на передний край для усиления бросили даже подразделение Аненербе, каждый боец которого числился в войсках СС. После разгрома под Петрозаводском, боевой дух армии Финляндии упал настолько, что немецкое командование теперь всерьез опасалось массового бегства финских солдат с поля боя. Тем более, что гранитных шагающих монстров русские в этот раз выставили много. Не отдельные каменные чудовища, а целая механизированная группа надвигалась на финско-немецкие позиции беспощадной каменной поступью.

Немецкая разведка за это время выяснила, что русские называют эти машины из гранита шагающими танками. Те, которые поменьше — легкими, типа ЛШТ-1, самые большие — сверхтяжелыми, СШТ-1, а шестиногие каменные гробы красные называли бронированными тягачами-транспортерами ШБТТ-1. Собственно, только это разведка пока и выяснила. Само происхождение всех этих каменных механизмов по-прежнему оставалось окутано тайной. И те предположения о гиперборейском происхождении этой каменной техники, которые Карл Шнитке высказал руководству, являлись пока единственными источниками, принятыми в Берлине к сведению. Тем не менее, никакого специального оружия против каменных чудовищ в войска до сих пор так и не поступило. А тем, что есть, каменных монстров не остановить. Это Шнитке понимал прекрасно. Но, деваться ему было некуда. Предстояло выполнять приказ и принимать бой, стараясь относиться к происходящему со всем нордическим хладнокровием, которым так кичилась арийская раса, к которой себя причисляли немцы, особенно те из них, кто состоял в рядах СС.

Впереди наступали легкие шагающие танки, а позади них торчали настоящие исполины сверхтяжелых шагающих машин. За ними на некотором отдалении шли шестиногие гранитные бронетранспортеры. И всей этой техники было не меньше, чем на целый танковый полк. На головах каменных исполинов пылали электрической подсветкой яркие красные звезды, а глаза излучали холодный зеленый огонь. Монстры крутили головами, видимо, в поиске целей. А у самых высоких на головах вращались антенны радаров. И Карл Шнитке ощутил, что огромная сила движется прямо на них.

Штурмбанфюрер опустил бинокль, понимая, что вряд ли эти ходячие скалы, надвигающиеся на город, можно уничтожить имеющимися средствами. Великаны шли уверенно, без всякой пехотной поддержки и без прикрытия с воздуха. К тому же, тылы их оставались оголенными, а фланги — незащищенными. Но, судя по всему, они не боялись действовать в отрыве от своих основных сил. В эту минуту Карл подумал, что те, кто управляет шагающими танками, очень храбрые воины. Они еще не знали про тяжелую артиллерию, которую приготовили немцы и финны. По команде офицеров солдаты как раз снимали с пушек, установленных в капонирах, маскировочные сетки.

Казалось, что исполинские шагающие танки, идущие вторым эшелоном, двигались медленнее передних легких. Но, впечатление было обманчивым. За счет разницы в длине шага задние гиганты не отставали, даже передвигая свои ноги медленнее передних, но гораздо более низких. А позади шагающих танков бежали самые настоящие каменные гробы, быстро перебирая каждый шестью ногами. Все эти боевые машины из гранита выглядели каким-то мороком, ожившим кошмаром. Вот только Карл Шнитке понимал, что это теперь объективная реальность. И прямо на их позиции движется сама смерть.

Гауптштурмфюрер СС Гельмут Руппель быстро учился на собственных ошибках. Занимаясь поиском проходов в Гиперборею во второй раз, он ни на минуту не упускал из виду возможное новое появление каменных чудовищ. Потому требовал от своих подчиненных быть постоянно готовыми к немедленной эвакуации без всякой лишней суеты. И он проводил соответствующие учения каждые несколько дней, заставляя весь полевой лагерь напрягаться с быстрой погрузкой и разгрузкой. Сам же наблюдал за этой подготовкой с секундомером в руке, прекрасно понимая, что в критической ситуации эвакуацию нужно будет производить очень четко. Ведь Гельмуту совсем не хотелось снова пережить разгром лагеря группы и бессмысленную гибель собственных подчиненных, которые ничего не могли противопоставить мощи монстров из гранита. Так что пусть солдаты повторяют все действия вновь и вновь, доводя свои навыки быстрой эвакуации до автоматизма. И тогда, быть может, они успеют спастись.

Но, несмотря на все усилия гауптштурмфюрера, положение с пониманием сути эвакуационных учений личным составом оставалось неважным. Дело в том, что пока сам Руппель находился в состоянии прострации и, фактически, под арестом после прошлого нападения каменных великанов и понесенных потерь, личный состав его группы командование приказало полностью заменить. А новые солдаты и офицеры, присланные с других участков фронта, в существование каменных великанов не слишком верили. Потому они и не понимали, чего следует опасаться, а только опасливо косились на самого Руппеля. Ведь среди них упорно ходили слухи, что им назначили чокнутого командира, одержимого бредовыми сказками про великанов.

Руппелю приходилось буквально вдалбливать всем этим новым людям, что им просто жизненно важно овладеть методикой экстренного бегства, если не хотят погибнуть, потому что никакого средства противодействия этим великанам в войска до сих пор не поступило. Гельмут точно знал, что лишь авиация и тяжелые бомбы давали результаты против чудовищ из гранита. И, кроме асов-пикировщиков, надеяться, по сути, его группе было не на кого. Но, никакие самолеты не успеют прилететь до того, как чудовища, вырвись они из скал неожиданно, уничтожат лагерь Аненербе недалеко от водопада. И Гельмут хотел, чтобы даже самый тупой солдат из его подчиненных понял степень опасности.

Уже зная, что каменные великаны не могут догнать автотранспорт, Руппель приказал всем водителям поддерживать постоянный режим готовности к выезду и располагать свои машины таким образом, чтобы иметь возможность в любую минуту запустить мотор и поехать. Ведь, если великаны вновь пойдут на штурм лагеря, то нужно будет действовать очень быстро, буквально в считанные минуты придется сажать в кузова людей и грузить наиболее ценное оборудование прежде, чем рвануть с места. Поиски входа в Гиперборею, несомненно, были занятием весьма опасным. И это ощущение постоянной опасности, с одной стороны заставляло Гельмута все время нервничать, а с другой — влекло его, притягивая, словно магнитом, в попытке все-таки разгадать тайну входа в Гиперборею.

Однажды это случилось. В тот вечер Руппелю доложили, что наконец-то найдены четкие следы у каменистой дороги между двух скал. И он поспешил туда, чтобы убедиться лично. И точно: в одном месте рядом с дорогой имелась застарелая лужа, в которой скопился ил. А в последние дни дождя не было, и вода в луже немного подсохла, обнажив на ее дне следы протектора от автомобиля «Опель Блиц», которые раньше скрывались под водной поверхностью. А еще там были отпечатки обуви. И эти следы уводили прямо в скальную стену, находящуюся между двух почти симметричных скальных утесов, высотой метров по пятнадцать каждый.

Гельмут сразу обратил внимание, что вся эта конфигурация, если рассматривать ее в комплексе, напоминала ворота, ограниченные двумя утесами по обеим сторонам. Подобные места в скалах вдоль этой дороги уже попадались. Но там не удавалось обнаружить какие-либо следы. На камнях, из которых состояла дорога, их просто не осталось. Здесь же, благодаря слою ила на дне старой лужи, они не только имелись, но и прямо указывали на путь сквозь скалу, куда ушли люди из концлагеря и каменные великаны. Руппель подошел к скальной стене и, приложив обе ладони к ее шершавой поверхности, закрыл глаза, попытавшись ощутить тончайшие эманации, исходящие от камня. И, сосредоточившись, он отчетливо почувствовал, что нашел вход в Гиперборею.

Тщательно прислушавшись к собственным ощущениям и убедившись, что на этот раз ошибки быть не может, гауптштурмфюрер приказал саперам немедленно готовить взрывчатку. Вот только усталые за день саперы не успели до наступления темноты переместить от водопада все необходимое оборудование. А уже через несколько часов, в полночь, возле найденных каменных ворот заклубился непонятный плотный туман. Внезапно он заискрился в ночи серебристыми искрами, после чего оттуда с каменным грохотом полезли наружу гиперборейские великаны.

И все, что успели сделать саперы, пока были еще живы, так это поднять тревогу, подорвав несколько зарядов, которые уже приготовили, но так и не установили в нужное место. Впрочем, великанов эти взрывы не задержали. И Гельмуту Руппелю пришлось срочно задействовать свой план эвакуации. Но, учения не пропали даром. Даже те, кто скептически относился к предупреждениям Гельмута, бросились эвакуироваться. Едва поняв, что великаны совсем не его выдумка, а страшная реальность, эти скептики похватали вещи, оборудование и оружие, стремительно запрыгнув в армейские грузовики. И машины унеслись в ночь прямо под носом у свирепых каменных чудовищ.

Генерал-майор Йохан Хегллунд, который командовал седьмым финским корпусом, спешно отступал с остатками своих войск к Сортавале под напором русских шагающих танков с гранитной броней, движущихся с востока, со стороны Питкяранты и Лоймолы. Свои бежавшие войска финны кое-как собрали возле Сортавалы, но их боевой дух уже рухнул. И генерал-лейтенант Эрик Хейнрикс, командовавший финской армией «Карелия», срочно требовал от немецких союзников помощи в обороне. Немцы предоставили финнам, что смогли. Так и появились возле города на Ладоге немецкие тяжелые орудия и еще один спешно переброшенный пехотный полк вермахта.

К началу войны с Советским Союзом орудия калибром 150-мм имелись у немецкой армии в достаточном количестве. А вот у финнов с тяжелой артиллерией было плоховато. Однако, в ходе своего наступления в Карелии, финские войска захватили немало тяжелых орудий, оставленных при отступлении Красной Армией. Были среди них и знаменитые «сталинские кувалды», с помощью которых Мерецков прорывал линию Маннергейма. И вот теперь, по приказу немецкого и финского командования, многие из этих пушек установили под Сортавалой, в надежде остановить возле города продвижение новых шагающих танков русских.

Этот город на Ладоге финны считали своим, потому что он и принадлежал им еще до Зимней войны. Правда, они совершенно упускали из виду тот исторический факт, что до революции вся Финляндия вместе со всеми своими населенными пунктами принадлежала Российской Империи. Сортавала представляла собой небольшой городок, в котором до войны проживало около пяти тысяч жителей, но, там располагался стратегически значимый порт на Ладоге. К тому же, к городку сходились дороги с разных направлений, в том числе и те, которые вели в тыл финским войскам, обеспечивающим блокаду Ленинграда с севера. А еще от Сортавалы можно было прорваться по дорогам в центральную часть самой Финляндии.

Если с востока дорожная сеть была жиденькой, то к западу от города дорог расходилось достаточно много. Таким образом, главной целью финской оборонительной операции, проводимой вблизи северной оконечности Ладожского озера, была защита важного узла коммуникаций. Потому потерять этот населенный пункт, имеющий стратегическое значение, финны позволить себе никак не могли. И они изо всех сил старались укрепиться там всеми остатками своего седьмого корпуса, который откатился к городу после неудачного наступления на Петрозаводск, обернувшегося разгромом и бегством.

Оборону города финны спешно укрепляли еще и частями, снятыми с фронта под Ленинградом. Но, никто из финских военачальников не думал, что русские неожиданно прорвутся к городу с северо-запада. Если бы гауптштурмфюрер Руппель вовремя не доложил о появлении каменной техники противника в районе разгромленного концлагеря, то финны и немцы просто не успели бы подготовить оборонительную линию. Нормально оборудовать позиции у них все равно уже не получалось, но смогли все же перенаправить пушки, да выкопать окопы, в которые посадили всех, кто был под рукой у командования. Больше ничего уже не успели сделать, хотя генерал-лейтенант Хейнрикс, заблаговременно уехавший в тыл, находясь в командном бункере в горе Филина, требовал оттуда по телефону от генерал-майора Хегллунда немедленной организации флангового удара. Военачальник, похоже, плохо понимал, что сил для такого маневра у седьмого корпуса, уже потерявшего в боях к этому моменту больше половины личного состава, просто не осталось.

Комиссия из Москвы прибыла на полигон РХБЗ неожиданно. Накануне пропал генерал-майор Борис Петренко, который курировал несколько полигонов военного ведомства в этом регионе. И никто не знал, куда он подевался. Выехал он с водителем. Но и тот исчез. Позвонили, конечно, спросили дежурного по полигону. Тот сказал нечто невразумительное, мол, был Петренко, проинспектировал полигон и уехал. Чтобы уточнить, попытались дозвониться до начальника полигона Сомова и до главного инженера Синельникова, но с ними связаться никак не удавалось, а дежурный твердил, что они находятся на какой-то новой территории, где еще нет связи.

След генерала Петренко потерялся, а видеокамер на дороге к полигону не имелось. Их специально не ставили из соображений секретности. А этот генерал-майор был очень интересен людям из Москвы, которые вели с ним тайные дела на многие миллионы. И люди эти имели большое влияние. А потому комиссия вылетела на военный объект в срочном порядке. Проверяющих, прилетевших на вертолете, встретил прапорщик. Пьяным он не выглядел, да и по документам все, вроде бы, казалось в порядке. Но, только на первый взгляд. Нарушения выявились сразу. Транспортный поток, который постоянно подвозил грузы для каких-то арендаторов, очень заинтересовал членов комиссии.

Когда остановили и проверили фуры, то в них обнаружился обширный ассортимент товаров различного назначения. Подняли документы, но, арендный договор предусматривал провоз грузов в лабораторию без ограничений, а весь товар и его доставка были оплачены арендатором, как положено. К тому же, при въезде на территорию полигона каждая машина досматривалась. Предоставлялись и все требуемые бумаги на груз. Вроде бы, придраться формально и не к чему.

Вот только членам комиссии сразу стало ясно, что этот арендатор Игнатов совсем обнаглел. В грузовых машинах в его лабораторию, расположенную под скалой на территории полигона, в оптовых товарных количествах везли крупы, макароны, муку, сахар, подсолнечное масло и даже свежевыпеченный хлеб. Все это выгружали из фур электропогрузчики под навесом перед въездом, а потом отвозили дальше в тоннель, ведущий к лаборатории. Но, сразу возникал вопрос: зачем профессору, который занимается исследованиями от Академии наук, столько продовольственных припасов? К тому же, нашли в контейнерах и строительные материалы, и оборудование, и компьютеры, и спецодежду, и даже обыкновенную бытовую технику, вроде холодильников и стиральных машин. Главный проверяющий спросил:

— Этот Игнатов там внутри, наверное, супермаркет открыть собирается?

А заместитель председателя комиссии высказал другое предположение:

— Может быть, он к ядерной войне готовится? В комплекс арендуемых помещений входит и убежище.

Конечно, комиссия сразу начала опрашивать персонал. Но, прапорщик Кузьмин ссылался на распоряжение Сомова замещать его при отсутствии. А должность Кузьмину это позволяла. Имелся у него и письменный приказ. Водители тоже ничего не знали. Они просто ездили на фурах по маршруту, указанному организацией-перевозчиком, и путевые листы вместе с накладными присутствовали, как положено.

А весь персонал, который был занят разгрузкой, числился вольнонаемными работниками лаборатории Игнатова. И никто из них не хотел ничего говорить о причинах происходящего, все стрелки переводили на своего начальника. Мол, по его распоряжению принимают грузы и складируют во внутренних помещениях. Зачем это делается и почему, они понятия не имеют, просто работают, выполняют производственное задание. Члены комиссии поймали пару менеджеров, но те тоже уперлись, сказав, что коммерческую тайну разглашать не собираются. Обстановка накалялась. Но, тут неожиданно из глубины тоннеля появились начальник полигона и профессор. И все трое членов комиссии сразу накинулись на них с вопросами.

— Что вы тут устроили? Почему так безобразно службу несете? Как докатились до такой ситуации, что секретный военный объект превратился в проходной двор? Что за частную лавочку тут открыли? И куда подевался Борис Петренко? — сразу учинил допрос Николаю Сомову главный проверяющий, Егор Ильич Сериков, целый генерал-лейтенант по званию, пожилой седой человек, занимающийся инспекторской деятельностью.

Аркадий Игоревич сразу взял вину на себя, сообщив членам комиссии, что сделал удивительное научное открытие. Но его последствия пока находятся в стадии проверки. Потому официально об этом важном открытии еще никуда не доложено. Ведь надо все сначала выяснить и обеспечить безопасность.

— Понимаете ли, Егор Ильич, в ходе эксперимента в лаборатории удалось создать проход на совершенно неисследованную территорию. Это сродни новому серьезному географическому открытию. И там проживают местные жители, которые остро нуждаются во всех этих грузах. Не подумайте, что я организовал какую-то торговлю или аферу. Я покупаю все эти товары абсолютно легально, на собственные средства, и совершенно бесплатно раздаю людям, живущим там, за аркой в скале, потому что они нуждаются в помощи, — честно признался Игнатов.

— Да вы большой альтруист, однако, Аркадий Игоревич. Или прикидываетесь, — проговорил генерал-лейтенант, недобро сверкнув глазами на профессора. В благотворительность председатель комиссии не верил, но добавил:

— Надеюсь, разрешите нам взглянуть, что это вы там такое наоткрывали у себя в арендованных помещениях?

Любопытство взяло верх над осторожностью. И все трое членов комиссии вместе с Сомовым и Игнатовым направились в глубину тоннеля. Вдоль всего широкого коридора, ведущего к главной лаборатории, стояли поддоны с товарами, которые электропогрузчики постепенно отвозили куда-то внутрь. Вскоре вышли в просторный подземный зал с высоким сводом. Его железобетонные стены выглядели оплавленными. Все указывало на то, что термическое воздействие внутри лаборатории было настолько мощным, что заставило потечь не только материал самого бетона, а даже толстую арматуру, которая расплавилась до такой степени, что в некоторых местах металл свисал с потолка и торчал из пола причудливыми рыжими сталактитами и сталагмитами. А в противоположной от входа стене зияла оплавленная арка в скале высотой метров пять и шириной метра четыре. И в ней клубился плотный туман, искрящийся серебристыми искорками.

Остановившись в нерешительности перед аркой в скале, генерал-лейтенант Сериков крутил головой во все стороны. Оплавленный бетон, потекший по стенам стеклообразными массами, образовав объемные натеки, напоминал генералу о том, что он в пору своей молодости видел на Чернобыльской АЭС, когда принимал участие в ликвидации катастрофы. Там, в результате аварии и взрыва внутри реактора, образовался похожий расплав, названный «кориум». Тогда эта многотонная лава, состоящая из радиоактивных компонентов активной реакторной зоны, вытекла во время взрыва. Расплавив бетон и смешавшись с ним, радиоактивная масса затекла под реактор, постепенно застыв в виде некой «слоновьей ноги». И радиацию она испускала и по сей день. Потому генерал засомневался. Но, словно бы услышав его мысли, профессор Игнатов достал из кармана небольшой дозиметр и всем продемонстрировал, что радиоактивность в этом месте лишь вдвое превышает естественный фон. Что, в сущности, не представляет угрозы.

Вот только генерал никак не мог понять, что же произошло здесь в лаборатории, раз так оплавился интерьер помещения? Если отбросить версию небольшого ядерного взрыва, то последствия напоминали взрывное воздействие с мощным термическим эффектом, словно бы в помещении взорвался разом целый склад термобарических боеприпасов для тяжелых огнеметных систем. Но, если подобный выплеск энергии имел место, да еще и обошелся без радиоактивности, то что же такое для своего опыта использовал профессор? И как же при таком сумасшедшем воздействии выжил сам Игнатов? Или же он проводил свой эксперимент дистанционно, заранее предвидя последствия? И все эти вопросы сразу же были заданы ученому.

Но, профессор ответил совершенно спокойно:

— Нам удалось активировать древний артефакт, который и произвел выброс энергии, образовав пространственно-временную аномалию. А сами мы не погибли, просто оказались в другом месте. Произошел перенос.

— И куда же вы перенеслись? — поинтересовался Егор Ильич Сериков.

— Мы переместились на другую сторону вот от этой арки в скале, оказавшись на берегу реки, — уточнил Игнатов.

— Так там в пещере и река имеется? — удивился Сериков.

Игнатов кивнул и сказал:

— Не только река, а еще и целый мир. Пойдемте, сами увидите.

И, заинтригованные, члены комиссии прошли вперед, окунувшись в серебристый туман следом за ученым.

Наблюдая за приближением каменных чудовищ, Карл Шнитке думал о том, что произошла досадная недооценка противника. И тех командиров немецкой разведки, кто внушал генералам, принимающим решения, байки про ужасное техническое отставание советской армии, следовало немедленно расстрелять за дезинформацию высшего руководства. И теперь по вине этих некомпетентных бездарей допущена ужасающая ошибка: вермахт, готовясь к войне, ничего не знал о каменных шагающих танках. Потому и средства противодействия не разработали немецкие ученые заранее. Но, пройдет несколько месяцев, и промышленность Германии выдаст все, что нужно для победы над каменными монстрами. В этом Карл был убежден, как истинный немецкий патриот он верил в лучшее, но понимал, что нужно теперь все эти месяцы как-то продержаться, не потерпев полного поражения, и все еще, может быть, наладится.

Шнитке заметил, что исполинские шагающие танки из камня даже на значительном отдалении уже наводили ужас на финских солдат. То один, то другой финн порывались убежать из передового окопа, бросив оружие. Но, попав под очереди пулеметчиков заградительного отряда, организованного командованием, эти трусы и дезертиры успокаивались навсегда. Немецкие солдаты пока не убегали, но нервишки пошаливали и у них. Один внезапно выхватил из-за пазухи губную гармошку и заиграл старую австрийскую мелодию «Ах, мой милый Августин», а его товарищи слева и справа тут же начали орать эту песенку во всю глотку гнусавыми голосами. И ближайшему унтер-офицеру пришлось немедленно вмешаться, чтобы пресечь нарушение дисциплины.

Как только расстояние до атакующей механизированной группы русских шагающих машин сократилось достаточно для прицельной стрельбы, тяжелая артиллерия дала залп. Но, шести и восьмидюймовые выстрелы не возымели того эффекта, на который рассчитывали финские и немецкие артиллеристы. Осколков каменные чудовища, похоже, совсем не боялись. А при прямых попаданиях снаряды рикошетировали от гранитной брони. Лишь те, которые взрывались совсем рядом с каменными монстрами, заставляли их валиться на землю. Но, падая в воронки, остающиеся после разрывов, великаны немедленно поднимались и продолжали движение.

Причем, ни один из шагающих танков пока не стрелял. И потому атака каменных машин выглядела еще более зловещей. Похоже, они экономили боеприпасы, продолжая неумолимо приближаться к оборонительному рубежу молча, подобно тому, как приближается к берегу огромная волна цунами, способная весь этот берег смыть за пару минут. Авиацию вызвали вовремя, и вскоре из-за спин немцев и финнов, обороняющихся на последнем рубеже перед Сортавалой, в небе послышался гул моторов. К линии боевого соприкосновения приближались пикировщики. И их было достаточно много.

Когда войска седьмой армии вышли на берег Ладожского озера, сразу возник вопрос с флотом. Все суда финны при отступлении или угнали, или сильно попортили, сделав их полностью непригодными к эксплуатации. А Мерецков, хоть и не имел отношения к флотам, все же прекрасно понимал, что наличие своего флота на Ладожском озере, имеющем размеры почти что самого настоящего моря, больше полутора сотен километров в длину и сотню — в ширину, могло упростить задачи наступления. Ведь неожиданный десант, высаженный где-нибудь на противоположном озерном берегу, в тылу у финнов, мог очень существенно оттянуть на себя вражеские силы.

Командующий фронтом даже подумывал пустить по дну Ладоги каменных великанов. Вот только то расстояние, которое им требовалось пройти под водой, было слишком большим. В воде Живой Камень, из которого состояли шагающие танки, гораздо быстрее терял энергию, чем в воздушной среде. И потому в наступлении по дну Ладожского озера смысла не имелось. Каменные машины полностью разрядились бы раньше, чем сумели бы дойти до противоположного берега по дну водоема. Для десанта требовались корабли. Желательно военные. Ведь нужно же не только перевозить десантников, но и защищать само судно и людей, находящихся на нем, от вражеского огня. А еще лучше, чтобы артиллерия на этом судне позволяла подавлять вражеское сопротивление на берегу уже на подходе, обстрелом с воды.

Разрабатывая наступательную операцию по северному берегу Ладоги в сторону Карельского перешейка, Мерецков принимал во внимание и желательность десанта. Для этого он обращался к командованию Ладожской военной флотилии, но получил ответ, что лишних судов у них нет, а все те, которые имеются, задействованы в обороне Ленинграда, и прислать для нужд седьмой армии они никаких кораблей не могут. Потому Кирилл Афанасьевич на очередном совещании с командованием Новой Гипербореи поднял вопрос и про десант, и про корабли. Услышав о намерениях Мерецкова обзавестись флотом, профессор Игнатов внезапно сказал:

— Ничего не мешает нам изготавливать корабли из гранита.

— Это как? — удивился главком Сомов.

— Точно также как строили корабли из бетона, — объяснил Аркадий Игоревич и добавил:

— Насколько помню, еще в середине девятнадцатого века французский инженер Жан Ламбо начал делать из бетона лодки. Вскоре для армирования он предложил использовать металлическую сетку, а в качестве наполнителя в раствор добавляли щебень. По этой простой технологии впервые и построили железобетонные баржи. А к Первой мировой войне подобные транспортные суда применяли на своих флотах все морские державы, как альтернативу стальным. Во время той войны норвежский инженер Николай Фегнер сделал самоходное железобетонное судно «Намсенфьорд». С тех пор и американцы начали строить из железобетона полноценные морские корабли, начиная с серии сухогрузов «Файт».

После камнелечения капитан второго ранга Александр Фадеев чувствовал себя бодрым и помолодевшим. И, удивительное дело, его раненая левая рука полностью восстановилась. Все зажило, даже и шрамов никаких не осталось. Он не мог нарадоваться собственному выздоровлению и все время благодарил военного хирурга, который его вылечил. Но, тот неизменно отвечал, что сделал это не сам, а с помощью Живого Камня. В госпиталь по-прежнему прибывали раненые, потому никого из выздоровевших долго не держали. Вот и Фадеева с зажившей рукой сразу выписали.

На первом этаже госпитального здания, встроенного в скалу, он получил свои вещи, да еще и комплект новой формы. Он сразу переоделся, вот только не знал, куда идти и что делать. Но, это уже решили за него. К капитану подошел дежурный военный и передал, что надлежит явиться в штаб Гиперборейского полка, который находился рядом. Пока Фадеев болел, по соседству с госпиталем выстроили прямо в скале еще одно здание военного назначения, где и разместился штаб. Вообще, выйдя из лечебного учреждения, Александр заметил, что вокруг жизнь бурлила. И людей прибавилось, и строений, и техники, многие образцы которой Фадеев видел впервые. Дежурный по госпиталю оказался настолько любезен, что проводил его прямо в кабинет Станислава Николаевича Васильева, с которым Фадеев уже был знаком.

Майор спросил его:

— Ну что, капитан, оклемался? Не хочешь ли покомандовать кораблем из гранита?

— Это шутка такая? — не понял Фадеев.

— Вовсе нет. На Ладоге тебя ждет самый настоящий гранитный корабль.

— Никогда не слышал про гранитные корабли, только про бетонные, — честно признался Фадеев.

Васильев улыбнулся:

— Ну, а у нас корабли не бетонные, а гранитные. Что же удивительного? Из чего можем, из того и делаем. Да мы еще и целый каменный флот Новой Гипербореи построим, если будет нужно. Так будешь командовать гранитными канонерками?

— Ну, если Родина прикажет, то буду, куда же я денусь? — улыбнулся и кавторанг.

— Тогда вот тебе приказ об организации вспомогательной флотилии. А вот и твое предписание вступить в командование соединением из двух канонерских лодок, — сказал майор, протягивая Фадееву документы.

— А можно поинтересоваться, что за боевые единицы? Какие силовые агрегаты? Какое вооружение? — спросил капитан.

Майор разъяснил:

— Канонерки пока называются «Номер 1» и «Номер 2». Сам придумаешь им названия еще какие-нибудь. У военного инженера Синельникова все инструкции получишь. Он уже на Ладоге. Ждет, когда мы направим к нему моряков. Время дорого. Наши наступают на Сортавалу, а вы должны поддерживать наступление с воды. Грузовик трофейный с шофером я тебе выдам. А ты быстренько бери своих матросов и прямо сейчас выезжайте. Адрес назначения написан карандашом на предписании. Будешь там принимать новые корабли.

Матросов кавторанг быстро нашел в военном лагере, по-прежнему разбитом возле арок для проезда в 1941-й год. Все моряки сразу обрадовались, увидев Фадеева. Они поздравляли кавторанга с выздоровлением. А когда узнали суть предстоящего дела, то обрадовались еще больше, потому что уже засиделись на суше. Все они истосковались по привычной службе на воде.

Когда уже на машине «Опель Блиц», выделенной Васильевым, подъезжали к причалу, Фадеев увидел из окна кабины грузовика на воде необычные корабли черного цвета. Оба корабля представляли собой небольшие канонерские лодки, короткие и широкие с невысокими бортами. Длина каждой из них не превышала пятидесяти метров, зато ширина доходила до пятнадцати. Из оснащения на каждой из канонерок бросались в глаза по две покатых башенных установки, в которых расположились сдвоенные пушки. Еще на каждом корабле имелись рубка, ходовой мостик над ней и даже мачта. Вот только никаких дымовых труб не предусматривалось. Формы казались прилизанными, обтекаемыми, но, в то же время, опасными и хищными для врагов. Да и сделано все, включая фальшборт, было из темного гранита.

Военный инженер Михаил Синельников встретил Фадеева рядом с деревянным причалом. Когда поприветствовали друг друга, он сказал:

— Это наши гранитные канонерские лодки. Новое слово каменной техники. Живой Камень родил их из скал. А потом они своими ногами ночью пришли сюда и спустились на воду. У них по десять ног, если что, из днища выдвигаются по команде. Потому они и по мелководью могут ходить, и даже на берег выйти сумеют, если надо.

— А как же они управляются? — поинтересовался капитан второго ранга.

— Управляются голосом, наподобие шестиногов. Ну, или даже концентрацией мысли сможете управлять, когда освоитесь. Легкое управление, разберетесь быстро, — проговорил военный инженер. Потом добавил:

— Мне сказали, что вы в госпитале прошли подключение к Живому Камню. Значит, сможете пользоваться внутренним монитором обзора, целеуказания и связи, а также виртуальной картой.

Кавторанг кивнул, хотя пока представлял себе все эти вещи достаточно расплывчато. В госпитале у него, конечно, случались разные ведения. Но, он списывал их на воздействие препаратов из двадцать первого века, которыми его лечили. А оказалось, что все гораздо серьезнее, и его сознание подключилось к системе кремниевой жизни. Живой Камень теперь сделался симбионтом и для него.

Так неожиданно это подключение произошло, что Фадеев еще не свыкся с мыслью о том, что стоит ему только захотеть, и новые необычные возможности раскроются перед ним. А сознание его не только расширится, но и обретет такие новые знания и понимание таких смыслов, что о подобном ему и мечтать раньше не приходилось. И вот теперь, прямо сейчас, ему предстоит все эти новые способности немедленно осваивать, потому что на него надеются и товарищи командиры, и подчиненные.

И, странное дело, к нему пришло понимание, что служит он уже не Советскому Союзу, а другой стране, Новой Гиперборее. Эта страна, конечно, помогает СССР в войне против немцев и финнов, но, все же, является совсем иной страной, расположенной отдельно на своей собственной территории. И у этой страны имеются свои собственные интересы и приоритеты, которые определяют даже не люди, а Живой Камень, взявший всех этих людей, подключившихся к его системе кремниевой жизни, под свое собственное покровительство.

Со смешанными чувствами Фадеев поднялся на мостик каменного корабля, от которого исходила незримая мощь. Кавторанг прочувствовал новый корабль и, приняв его, подключив его к себе силой мысли, осмотрелся. Во всех направлениях перед ним лежали темные воды Ладоги, простираясь от восточного берега на запад, на север и на юг. И всюду под холодным осенним ветерком вода шла крупной зыбью. Берег тянулся влево и вправо, заросший сосновым лесом, кое-где пересекаемым узкими заливами с каменистыми берегами, скалистыми мысами и отмелями с торчащими из воды камнями. Наверное, по причине военного времени никакого судоходства не замечалось. И ни единой лодки не виднелось нигде на озерной поверхности. Лишь первозданная природа распростерлась перед взором Фадеева: лишь лес, скалы, каменистые островки и вода.

Все это создавало обманчивую иллюзию, что никакой войны нет. Но, она была. Суровые сражения продолжались на озерных берегах. Седьмая армия вместе с каменными великанами наступала в направлении Сортавалы по северному берегу озера. А на юге от Ладоги все те резервы Ставки, которые были направлены для купирования вражеского прорыва на Свирь, теперь, после разгрома там немцев и финнов, развернулись и, ликвидировав угрозу Тихвину, вели наступательные действия под Волховом.

Прибыв в населенный пункт Лахденпохья и разместившись со своим штабом на Хуухканмяки, горе Филина, командующий финской армией «Карелия» Эрик Хейнрикс понял, что дела идут совсем неважно. Более того, его армия, потерпев сокрушительные поражения под Петрозаводском и между Ладожским и Онежским озерами, близка к разгрому. Вся армия состояла из двух армейских корпусов, шестого и седьмого, а также была усилена группой «Ойнонен», в которую входили бригада кавалерии и две бригады егерей. Для еще большего усиления союзники-немцы передали финской армии свою 163-ю пехотную дивизию. И теперь получалось, что армия «Карелия» понесла огромные потери, исчисляемые половиной личного состава, вооружения и военной техники.

А ведь все так хорошо начиналось! В самом конце июня сам Маннергейм утвердил план финского наступления, определив направления ударов для армии «Карелия», командовать которой назначил генерал-лейтенанта Хейнрикса. И, следуя этому плану, армия решительно двинулась вперед. Стремительно ворвавшись на территорию Карело-Финской ССР, она нанесла главный удар на северо-востоке от озера Янисярви, затем разбила русские заслоны на направлениях западнее и восточнее этого озера. После чего в самые сжатые сроки финским войскам удалось выйти на линию Яникканиеми — Хямекоски — Суйстамо — Лаймола — Сувилахти. Потом финские силы быстро обратили в бегство войска противника и продвинулись на Салми и Тулемаярви. На левом фланге финны захватили населенный пункт Луисваара и успешно наступали на Порозеро и Сямозеро. Откуда уже пошли шестым корпусом на Свирь, а седьмым корпусом двинулись прямо на Петрозаводск.

Успеху способствовало то обстоятельство, что на некоторых участках наступления Хейнриксу удалось довести концентрацию финских войск до пятикратного преимущества в количестве личного состава. Особенно хорошо действовали егеря, просачиваясь в тылы Красной Армии и перерезая снабжение. Егерской бригаде полковника Лагуса понадобились всего сутки, чтобы от границы выйти к Ладожскому озеру. Благодаря их действиям, финские войска смогли быстро окружить Сортавалу, взять ее и двинуться дальше на восток к предместьям Петрозаводска. Казалось, еще немного, и этот город падет.

Победа была близка, но, что-то пошло не так. Помешали древние каменные великаны, неожиданно восставшие из-под карельских скал. И в войсках все больше распространялись слухи, что это проклятие на голову финнов, проливших слишком много крови на земле Карелии, что и вызвало пробуждение великанов, которые встали на сторону русских и начали мстить. И пресечь эти панические слухи, быстро распространявшиеся не только среди солдат, но и между офицерами, с каждым днем становилось для командования все более трудной задачей.

А самое неприятное, что эти слухи оказались правдивы. Каменные великаны действительно воевали на стороне русских, хотя немецкие союзники и утверждали, что они представляют собой всего лишь машины из гранита, сделанные по какой-то древней технологии, но от этого было не легче. Шагающие каменные чудовища не просто существовали на самом деле, а оказались настолько смертоносными, что справиться с ними никак не получалось. Они двигались вперед неумолимо, помогая русским. И, несмотря на все разъяснения и постоянные инструктажи, в финских войсках солдаты упорно продолжали считать, что против них теперь воюют не какие-то там шагающие танки, как утверждают немцы, а самые настоящие каменные великаны.

Как бы там ни было, а, отбив штурм Петрозаводска, Красная Армия с помощью гранитных чудовищ перешла в наступление на всех направлениях. Окружив весь шестой финский корпус возле Онежского озера и полностью разгромив его вместе с приданными немецкими частями, русские и их союзники-великаны не успокоились на достигнутом. Они прогнали финнов с восточного берега Ладожского озера и двинулись в сторону Сортавалы. И финское командование срочно искало резервы для затыкания дыр, образовавшихся в обороне. Ведь в сражениях под Эссойлой и под Красной Пряжей очень значительные потери понес и седьмой корпус финской армии. А бригада егерей Лагуса вовсе перестала существовать. Ситуация развивалась так, что еще немного, и красные захватят Сортавалу, что поставит под угрозу не только все остальные позиции финнов на берегу Ладоги, но и на всем Карельском перешейке. И требовалось срочно что-то предпринимать, хотя бы как-то отвлечь русских, нанеся где-нибудь неожиданный удар. И тут командующий вспомнил про ладожскую флотилию.

«А что если послать на противоположный берег озера десант? Великанов из камня, как сообщает разведка, у русских немного, да и все они сосредоточены в наступлении. И на такой неожиданный удар у себя в тылу красные, конечно, никак не рассчитывают, а значит, хорошо бы использовать это обстоятельство», — подумал генерал-лейтенант Эрик Хейнрикс. Он решил сразу дать соответствующие распоряжения. Ведь финская Ладожская флотилия, хоть и не имела возможности похвастаться боевой мощью, но все-таки хоть на что-то могла сгодиться. Тем более, если прямо сейчас не использовать все эти вооруженные кораблики по прямому назначению, то, займи русские западный озерный берег, и все эти корыта сделаются ненужным хламом, который еще и придется срочно пускать на дно, задействовав для этого дополнительные силы и средства, чтобы финский озерный флот не достался русским.

Финны начали формировать свою Ладожскую военную флотилию береговой обороны, как только захватили Сортавалу. Даже назначили командующего, целого полковника Эйно Ярвинена. Вот только сколько-нибудь серьезных плавсредств, кроме барж, обычных лодок и старой землечерпалки в распоряжении этого подразделения не имелось. И как с такими судами устраивать десант? Тем более, что русские располагали на Ладожском озере значительным флотом. Советская военная флотилия, сформированная в июне, имела в своем составе восемь канонерских лодок, пять тральщиков, два сторожевика, пять парусно-моторных шхун и два десятка различных вооруженных катеров. Причем, канонерки у русских были хоть и переделанные из шаланд для перевозки грунта, но неплохо вооружены, отчего их даже прозвали «ладожскими линкорами». И финнам об этом было известно. Но, к счастью для них, в эти дни советская Ладожская флотилия, по причине установившейся блокады Ленинграда по суше, в полном составе занималась перевозками и противостоянием с вермахтом в южной части Ладоги. И можно, конечно, было попробовать перекинуть на противоположный берег хотя бы две роты егерей, которые малыми силами наведут панику в тылу у красных.

Гранитный корабль имел странноватый вид. Обыкновенные деревянные сходни и старые швартовочные канаты смотрелись убого на фоне темных, почти черных, полированных снаружи бортов с хищными обводами резких линий, а скошенная назад мачта, наверху которой вращался черный полумесяц радиолокатора, только подчеркивала простую стремительность силуэта. Не было ни палубных механизмов, ни дыма, ни самих труб, ни даже привычного гула машин где-то внутри под палубой. Лишь плеск воды, да причал и матросы, сгрудившиеся на берегу, которые пока даже не решались ступить на борт столь необычной канонерской лодки. Глядя на две необыкновенные канонерки, они тихо перешептывались. Один лишь капитан Александр Фадеев поднялся на головной корабль следом за майором Синельниковым. Желая отдать честь флагу, кавторанг заметил, что и флага еще не имелось.

Взойдя на мостик по каменному трапу, поначалу Александр оробел. Он напряженно осматривался, пытаясь отыскать приборы управления. Ведь ни штурвала, ни компаса, ни машинного телеграфа на мостике не установили. В месте, где он стоял, поднявшись по каменному трапу на площадку ходового мостика, помимо каменного фальшборта ограждения, перед ним имелась лишь одна простая каменная стойка, напоминающая подставку под какой-нибудь пульт. Вот только пустая, словно бы этот пульт в последний момент забыли установить. Но, едва положив на подставку руку, Фадеев сразу почувствовал словно удар током и немедленно включился в управление кораблем, ощутив его так хорошо, словно корабль служил продолжением его собственного тела.

Фадеев сразу отчетливо понял, что может не только управлять этим замечательным каменным кораблем без всяких дополнительных устройств, но и общаться с ним, как с живым существом. Эта новая канонерская лодка из темного полированного камня гораздо больше походила на морское животное, чем на техническое изделие. Втянув все десять ног в днище, гранитный корабль теперь шевелил солидными каменными плавниками, напоминающими огромные ложки, которые проглядывали сквозь воду по пять с каждого борта.

Названия «Номер 1» и «Номер 2» Фадеева не устраивали. Как бортовые номера они, конечно, соответствовали. Ведь это первые корабли флота Новой Гипербореи. Вот только название любому кораблю все равно необходимо. И Александр Фадеев дал им простые имена, первые, которые пришли ему на ум: «Серп» и «Молот». Впрочем, в тот момент он как раз думал о том, что нехорошо, наверное, менять свою Родину Советский Союз даже на Новую Гиперборею. Ну, какой он гипербореец? Самый обыкновенный советский человек, хотя и родился еще при царе, а теперь нежданно-негаданно гиперборейцем заделался. И совесть его за это мучила. Хотя и понимал он, какие удивительные преимущества внезапно открылись ему.

Ведь Живой Камень сразу дал ему потрясающий дар не просто навигационного таланта, а полного ощущения корабля и пространства. Включившись в управление кораблем, Фадеев мог теперь с помощью сенсоров необычного корабля сканировать даже воду, словно сонаром, наблюдая в ней не только глубины фарватера, но и отдельных рыб. А в пространстве он получил возможность видеть сквозь ночь и туман на многие мили вокруг. И никакой компас ему был не нужен, потому что направление возникало прямо внутри мозга, как и карта, причем, объемная. Как говорили люди из двадцать первого века, трехмерная.

Еще Фадеев мог, оказывается, наводить орудия лишь силой мысли. Все делала автоматика корабля, а он лишь давал ей команды. Такой удивительный полностью автоматизированный корабль он раньше и представить себе не мог, а теперь сделался командиром соединения сразу из двух. Фадеев с детства мечтал стать моряком. Он любил флот и корабли, закончил военно-морское училище, сделал перед войной карьеру, командовал эсминцем, но никогда даже не мог представить себя командиром чего-то подобного, настолько удивительного и совершенного, как этот новый гранитный корабль.

Внутреннее корабельное пространство ничем не было занято, и Фадеев, стоя на мостике, мысленным взором видел все, что находится внутри. А там имелось лишь несколько глухих поперечных переборок из камня и одна продольная, делящих внутреннее пространство на десять отсеков. Сами же отсеки оставались пустыми, если не считать каменных уступов, тянущихся понизу с внутренней стороны всего корпуса вдоль бортов. Эти уступы шириной сантиметров в семьдесят можно было использовать в качестве скамеек для экипажа или для тех пассажиров, кого следует перевозить. Переборки были глухими, отчего внутри корабля между ними пассажиры перемещаться не смогли бы. Они могли лишь выбраться на палубу по каменному трапу, который имелся в каждом трюме. Да и то, если капитан прикажет отдраить каменные люки. Впрочем, в случае необходимости, капитан мог приказать кораблю открыть люки и в любой из переборок. Все на борту этого корабля зависело от воли командира в самом прямом смысле.

Все десять трюмных отсеков имели всего один уровень с высотой между палубами чуть больше двух метров. Второе дно если и было, то доступа туда не предусматривалось. Кроме симметричных внутренних бортовых уступов, внутри корабля имелись и две колонны, каждая диаметром около метра, которые являлись основанием башен главного калибра. Но, каждая из них совмещалась с переборками в местах схождения продольной и поперечной, выступая в помещения трюмов лишь четвертями колонн, таким образом, занимая там минимум места. Под рубкой имелось продолжение мачты до самого днища, совмещенное с продольной переборкой, а сама рубка представляла собой надежно бронированный пост управления, имеющий гранитные стенки толщиной двадцать пять сантиметров. Фадеев спустился с мостика, и, приказав кораблю открыть помещение бесшумным сдвиганием гранитного люка в сторону, зашел в пост управления.

Тяжелая корабельная рубка опиралась передней частью под палубой на перекрестье переборок, а также подпиралась продолжением единственной мачты, совмещенной с рубкой сзади. Кроме брони и люка с задней стороны, рубка не имела ни иллюминаторов, ни даже смотровых щелей, но зато была оборудована цветными обзорными экранами и большим каменным креслом управления с подлокотниками, выполненными точно по форме рук. Впрочем, как оказалось, сидя в этом кресле из гранита, Фадеев не испытывал ни малейших неудобств, наоборот, он мог еще больше слиться с кораблем и видеть обстановку снаружи мысленно даже закрыв глаза. Если он садился в это кресло и сосредотачивался, полностью погружаясь собственным сознанием в этот корабль из Живого Камня, то получалось, что он прямо из рубки видит все, что происходит вокруг на все 360 градусов. И для этого даже не надо никуда вглядываться. Большие обзорные экраны выполняли, скорее, дублирующую функцию.

Палуба канонерской лодки тоже была создана из гранитной брони, а пушечные установки главного калибра выглядели и вовсе литыми монолитами из камня, напоминающими перевернутые миски, откуда торчали каменные стволы метра по три длиной, которые могли очень быстро наводиться на цель. Башни вращались бесшумно и имели возможность поднимать стволы хоть под прямым углом к горизонту. А производить указание цели мог, опять же, сам командир корабля, причем, очень просто, совмещая мысленно прицел с целью на своей трехмерной карте.

Силовая установка у корабля отсутствовала, а двигался он за счет взмахов плавников, в которые превращались ноги при складывании. Причем, опрос корабельных возможностей показывал Фадееву, что эти плавники весьма эффективны, и максимальная скорость может составлять почти тридцать узлов. Единственная проблема состояла в том, чтобы вовремя подзаряжать корабль, подводя его к скалам и оставляя там на довольно значительное время. После перехода на Ладогу майор Синельников уже успел зарядить обе канонерки прямо у соседних скал. Теперь же предстояло выполнить новую подзарядку через десять часов.

— Я смотрю, вы тут освоились уже, — прервал военный инженер мысленное общение капитана со своим кораблем, заглянув в открытый люк рубки.

— Так точно, — машинально ответил Фадеев, все еще не разорвав мысленную связь с гранитной канонеркой. Наконец, Александр вышел из рубки и проговорил:

— Вот скажите, для чего такому кораблю нужен экипаж, если я один могу им полностью управлять?

Майор не смутился такому вопросу, сказал просто:

— Экипаж нужен командиру для облегчения его жизни. Вот кто, например, швартовые работы выполнять будет? Или грузы кто будет затаскивать и выгружать? Так что сами определяйте сколько человек вам понадобится для выполнения всех постоянных обязанностей. Кто в экипаже останется, а кто в десант пойдет.

— Я так понимаю, предстоит десантная операция? — осведомился Фадеев.

— А вам Васильев разве не сказал? — удивился Синельников.

— Нет. Он дал мне указание принять новые корабли и выдал предписание выполнять ваши указания до этого момента, — честно сказал кавторанг.

Майор-инженер проговорил:

— Значит, на меня Васильев стрелки перевел. Ну ладно. Тут дело такое. Вам предстоит пересечь озеро и атаковать Лахденпохью, чтобы отвлечь финнов от обороны Сортавалы, создав им угрозу с тыла. Там же следует высадить и демонстрационный десант.

Миновав арку, комиссия прошла по широкому и недлинному тоннелю, очутившись на металлической аппарели с перилами ограждения, плавным разворотом спускающейся к берегу реки. Все трое сразу подошли к перилам этого импровизированного балкона, нависающего метров на пять над достаточно широким каменистым пляжем, распростершимся в обе стороны вдоль реки. Перед ними, конечно, была не Волга, и даже не река Москва, но и эта река казалась достаточно полноводной, а противоположный обрывистый, поросший густым смешанным лесом берег, создавал впечатление нетронутой природы. Воздух в этом месте казался по-летнему теплым, а положение солнца на небе совсем не соответствовало другой стороне от арки в скале. Они удивленно озирались по сторонам на людей странного вида, снующих по берегу в обе стороны в старомодной одежде.

Каждый из троих москвичей внимательно рассматривал военных в старой форме РККА и технику из двадцать первого века, работающую вместе с раритетной техникой из середины века двадцатого. Обратили внимание и на шкуры каких-то больших зверей, производство по выделке которых развернулось прямо возле скал, и на женщин в платках, стирающих вещи прямо на берегу, и на подростков, удящих больших рыбин с деревянных причалов, и на профессиональных рыбаков, ловящих рыбу с лодок. Заметили и жилые пещеры и даже целые здания, вмонтированные в скалы. Услышали и выстрелы, которые производились не только на полигоне, но и в лесу, который не переставали прочесывать бригады охотников и заготовителей. Конечно же, ни один из членов московской комиссии не мог ожидать, что по другую сторону от арки в скале может оказаться самый настоящий иной мир.

— Так это что же за поселение такое? — спросил Егор Ильич Сериков у начальника полигона.

— Здесь разместился колхоз «Красный посев», — ответил Сомов.

— Неужели вы действительно куда-то в прошлое путь проложили? — поинтересовался заместитель Серикова, сухощавый и лысоватый человек небольшого роста по фамилии Пушилов.

— Да, я же говорю, что в ходе эксперимента возникла пространственно-временная аномалия, — объяснил Игнатов.

— И из которого года этот колхоз? — поинтересовался третий член комиссии, усатый толстячок лет пятидесяти пяти по фамилии Кипренко.

— Из сорок первого, — честно ответил ученый.

Кипренко занервничал:

— Что? Из 1941-го? Так вы что же, прорубили окно в самый страшный военный год?

— Мы ничего сознательно не прорубали. Такой эффект вызвал эксперимент с древним артефактом, — терпеливо еще раз объяснил комиссии ученый.

— А где этот артефакт? Взглянуть на него можно? — спросил председатель Сериков.

— Разумеется. Пойдемте, мы все покажем. Если хотите, проведем для вас небольшую экскурсию, — предложил Сомов.

И члены комиссии закивали головами в знак согласия.

— А кто будет второй канонерской лодкой командовать? — спросил Фадеев у Синельникова.

— Петр Иванцов, — ответил майор. И добавил:

— Один из матросов, который с вами в экспедицию ходил.

— Так он же тяжело ранен был той человекообразной обезьяной, которая напала на нас на бобровой плотине. Под удар каменного молота попал. Говорили, что плох совсем. Неужели выздоровел? — удивился кавторанг.

— Еще как! Здоров и весел. Полностью вылечился, благодаря камнелечению, — кивнул майор.

Фадеев протянул:

— Ну, не знаю. Он, конечно, парень решительный, даже героический, не побоялся зверюги, вот только совсем не навигатор. Нету у него специального образования, чтобы судовождением заниматься. Он только десятилетку закончил, да послужил срочную на флоте матросом. Кое-что знает, конечно, но сам управлять сможет не больше, чем шлюпкой. Его бы в училище отправить нужно, чтобы поучился там навигации хотя бы года два, прежде, чем на такую должность ответственную ставить. Это же очень мощная канонерка с гранитной броней. Уж точно самый настоящий ладожский линкор, хоть и небольшой по размеру. Но, то что не шлюпка и не катер — однозначно. Так что простому матросу, вы уж простите, но я бы такую серьезную боевую единицу не доверил.

Синельников усмехнулся:

— Да, понимаю. Кадры решают все, как товарищ Сталин говорил. Но, тут дело деликатное. Просто пока нет у нас никаких других флотоводцев на примете, кроме вас и вот этого матроса, который тоже прошел Подключение, пока лечился. И, смею вас уверить, он получил необходимые знания от Живого Камня. А приказом нашего главкома ему присвоили звание флотского старшины. Так что устанавливайте контакт с вашим подчиненным, который, кстати, приехал сюда вместе со мной и уже принял корабль номер два.

— А что же я тогда никого на борту второй канонерки не вижу? — спросил Фадеев.

— Так он в рубке сидит уже часа полтора, обучается посредством обучающей программы на виртуальном тренажере, — объяснил Синельников.

Фадеев хотел сказать, что даже не знает, что такое «виртуальный тренажер», но осекся, потому что в его сознании, подключенном к Живому Камню, сразу всплыла полная информация о том, что это за понятие такое. Потому кавторанг просто кивнул, пробормотав:

— Хорошо, пусть вторым кораблем командует старшина Иванцов.

Александр Фадеев вспомнил о мысленной связи, которой мог теперь пользоваться, и вызвал Петра Иванцова. И кавторанг отчетливо уловил, как новоиспеченный старшина аж подпрыгнул от неожиданности, получив сигнал прямо у себя в мозгу. Кавторанг тут же передал ему, что на берегу уже заждался экипаж, да и время не терпит, нужно готовиться к выходу в боевой поход.

— Есть готовиться в поход, товарищ командир, — отчетливо услышал Фадеев ответ Иванцова в своей голове.

И через пару секунд на второй канонерке из-за рубки показалась фигура молодого старшины, который крикнул матросам, собравшимся на берегу в ожидании распределения по кораблям, чтобы поднимались на борт.

— Эй, постой, братец! Давай-ка я сам распределю экипажи, как командир соединения, — мысленным приказом остановил его Фадеев, после чего прокричал матросам кто и куда назначается. Список их всех имелся у него в памяти, которая теперь значительно расширилась, превратившись, благодаря Живому Камню, в целую канцелярию, располагающую самыми настоящими картотеками личных дел на каждого из подчиненных.

По зову командира матросы двинулись на причал. Фадеев выкрикивал назначения по фамилиям. И кто-то из них уходил вправо, где стояла пришвартованной первая канонерская лодка, а кто-то шел налево, на канонерку номер два. Конечно, разглядывая диковинные каменные корабли вблизи, матросы не переставали удивляться. Ведь ничего подобного они раньше даже и представить себе не могли. Да и где такое видано, чтобы корабль не только был сделан из гранита, но еще и имел бы плавники? Диво дивное, да и только!

Майор Синельников засобирался покинуть борт, но Фадеев остановил его вопросом:

— А где флаг? Перед боевым походом надлежит флаг поднять. И это обязательно.

— Ну, флаг Новой Гипербореи пока не подготовили, так что разрешаю поднять флаг с серпом и молотом.

— Так и его нету на борту. Тут вообще пока нету ничего, кроме канатов и сходней, — сказал Фадеев, осматривая пустую палубу, на которой в нерешительности стояли матросы.

Майор пробормотал:

— Корабли совсем новые, потому ничего еще и не припасли для них. Ну, не беда. Поднимите на мачту какие-нибудь красные тряпки. И будем считать, что это временный флаг.

— Да и тряпок тоже никаких нет, — заметил Фадеев.

— Тогда начинайте поход без флага, а потом раздобудете и поднимете, — сказал майор.

— У нас на флоте так не положено. Флаг на корабле обязательно должен иметься, — запротестовал Фадеев.

— Мало ли, что не положено? А корабли из полированного гранита с плавниками положены? То-то и оно! Так что отправляйтесь без флага. Это приказ, — отрезал майор.

— А что с десантом? — уточнил Александр.

— Заберете десантников в условленной точке. Рота со всем вооружением уже ждет корабли. Виртуальная карта вам в помощь, там весь план операции расписан и обозначен интерактивно. Все вопросы, если возникнут, можете задавать в любой момент по телепатическому каналу связи. И докладывать мыслями тоже не забывайте, — сказал Синельников на прощание.

Когда майор ушел к машине, Фадеев дал команду своему кораблю и командиру второй канонерской лодки мысленно, а матросам, как обычно, голосом. Экипаж поднял на борт сходни, отдал швартовы, и поход начался. Канонерские лодки весело заработали плавниками, а сзади у каждой имелся еще и солидный черный хвост, похожий на акулий, который выдвинулся, едва корабли оказались на глубокой воде.

Под Сортавалой творилось настоящее светопреставление. Пикировщики майора люфтваффе фон Гегенбаха, усиленные эскадрильей «Мессершмидтов», попытались произвести атаку на шагающую технику русских. Но из этого не вышло ничего хорошего. Когда самолеты с черными крестами на крыльях подлетели достаточно близко, каменные великаны, задрали свои руки кверху. И по немецким окопам прокатился шепот: «они испугались и сдаются!» Но, не тут-то было. Из рук великанов вверх рванулись струи пламени, бесшумно рассыпавшись в вышине над ними тысячами огненных искр.

Это выглядело очень красиво. Было похоже на праздничный салют, вспыхнувший посреди ясного дня в осеннем небе яркими соцветиями ослепительных разноцветных огненных цветов. И эти соцветия зависли на приличной высоте, образовав над великанами удивительный застывший фейерверк. Они не падали, а каждый самолет, которого касались искры этих соцветий, состоящих из капелек высокотемпературной плазмы, прожигался насквозь, независимо от того, служило основным материалом летающих машин дерево, алюминий или даже сталь. В гигантских губительных цветах над великанами погибла большая часть атакующих самолетов. Лишь некоторые пикировщики и истребители сумели вовремя повернуть назад и ретироваться.

Когда воздушный налет не принес ожидаемого результата, попробовали атаковать танками, спрятанными в засаде заблаговременно на краю лесочка. И по сигналу финская танковая рота, состоящая из трофейных советских танков, среди которых имелись даже Т-34 и КВ, пошла вперед. Но, великаны вовремя заметили и их. Военная хитрость не удалась. Эффекта неожиданности не получилось. А неповоротливые танки попали под огонь великанов, вовремя развернувшихся на фланг, и погибли почти все. Лишь двум-трем машинам удалось отползти обратно в лес. Все остальные панцеры были просто разорваны в клочки металла чудовищными снарядами, выпущенными каменными чудовищами из своих орудий, установленных прямо внутри рук.

Все это происходило на глазах у пехоты. И финны дрогнули первыми. Сначала некоторые, но вскоре, когда великаны перенесли огонь своих сверхмощных орудий на позиции пехоты, все финские солдаты повыскакивали из окопов и побежали назад, в панике даже не понимая, что там их поджидают заградительные отряды. Вот только никто уже не стрелял в паникеров, трусов и дезертиров. Объяснение имелось простое: в заградительных отрядах сидели за пулеметами такие же финны, которые поддались общей панике и сбежали раньше остальных. Напрасно немецкие офицеры орали им и даже стреляли в них. Ничего уже не могло остановить этих солдат, превратившихся в один момент из финских военнослужащих в напуганное неуправляемое стадо дрожащих существ. И немецким командирам тоже не оставалось ничего иного, как скомандовать отступление. Удержаться на позициях против русских гранитных чудовищ уже не было никакой возможности.

Комиссия из Москвы свалилась на Поликарпа Нечаева неожиданно, как снег на голову посреди летнего дня. Он сидел в новенькой просторной деревянной избе колхозного правления, построенной из лиственницы, когда неожиданно наведались гости. Они приехали на участок в излучине реки, выделенный для строительства колхозных домов, на машине двадцать первого века, называемой «Патриот». Это был большой черный автомобиль с повышенной проходимостью, сумевший взобраться наверх по распадку между скал, который пока использовался в качестве дороги от временного пещерного поселения на берегу реки к колхозной строительной площадке. А строился теперь не просто колхоз, а целый поселок. И немаленький, не только с домами, а даже с фабриками.

После того, как протянули электричество, на новой территории уже вовсю работала лесопилка, поставляя строительный материал. Новое необычное оборудование, привезенное Игнатовым и установленное его специалистами, позволяло изготавливать не только отличные доски и деревянные балки, но и древесно-стружечные плиты и фанеру, которые можно было использовать хоть для отделки, хоть для изготовления мебели. Камня тоже имелось в достатке, но каменоломню пока еще не организовали. Геологи нашли уголь, который уже начали добывать открытым способом, основав неподалеку в паре километров самый настоящий угольный карьер. Металлы геологи тоже обнаружили, но металлургическую промышленность еще даже не начинали проектировать. А вот самый настоящий мясокомбинат и целая фабрика по выделке кож уже вовсю работали.

Помимо производственных и строительных работ, Поликарпа Нечаева беспокоили и заботы самые обыкновенные для колхоза. Надо было строить побольше птичников, загонов для диких поросят и для бизонов, которые вполне годились пока в качестве мясного скота. А еще председателю необходимо думать и о посевной. Впрочем, с выращиванием нетрадиционных культур тоже предстояло на что-то решаться. Ведь нашли уже в большом количестве интересные породы плодовых деревьев, ягодных кустов и даже банановой травы, дающей урожаи вкуснейших бананов. Местная природа радовала изобилием.

Вот только охотники, которых возглавил новоизбранный секретарь парткома Сергей Терентьев, жаловались не переставая, что работы у них с каждым днем прибавляется все больше, да и риск увеличивается, потому что зона контроля вокруг места колхозного строительства только расширяется с каждым днем. К тому же, хищного зверья на самом деле в окрестностях оказалось очень много. Помимо саблезубых тигров разных пород и размеров, обнаружились еще и пещерные львы. Да и медведи были. Причем, не только пещерные, но и просто большие и голодные. А еще и волков замечали. Тоже очень крупных. И все это зверье выглядело весьма страшно, отличалось агрессивным поведением и постоянно хотело жрать.

Бывали уже случаи не только нападений на скотину, но и убийства людей хищниками. Потому и приходилось срочно оборудовать с помощью мощной шестиногой каменной техники глубокий и широкий ров между колхозным поселением и лесом. Иначе просто жить будет жутковато. Да и теперь непонятно было, как же мирно обрабатывать земли за пределами этой импровизированной засечной черты при таких-то постоянных опасностях нападения? Ведь еще и огромные хищные птицы летали иногда по небу. Но, несмотря ни на что, дела у Поликарпа Нечаева с каждым днем шли все лучше и лучше. Для людей, эвакуированных из Карелии, быстро возводились деревянные бараки. И в рабочих руках никакого недостатка в колхозе не имелось. Причем, все работали на энтузиазме за трудодни. И никто не требовал за свой труд никаких денег. Среди колхозников это давно уже считалось дурным тоном. «У нас все бесплатно, как при коммунизме», — говорили они.

Нечаев как раз обсуждал с умным пожилым агрономом Вадимом Борщевским, эвакуированным из Красной Пряжи, проблему организации банановых плантаций, когда к нему в кабинет пожаловали высшие начальники Сомов с Игнатовым, да еще и притащили с собой троих проверяющих из Москвы. Причем, Нечаев совершенно не представлял себе, как нужно вести себя с проверяющими аж из двадцать первого века. Потому он просто встал со своего места председателя колхоза и вышел навстречу, представившись и пожав руки всем прибывшим.

Два черных корабля скользили по темной ладожской воде, разрезая озерную зыбь каменными форштевнями. Командир канонерских лодок Александр Фадеев выкрикивал команды матросам осматриваться по горизонту и наблюдать за небом. Впрочем, он и сам видел всю обстановку даже гораздо лучше, чем его матросы, которых просто нужно было чем-то занять. Мысленно сливаясь своим сознанием с гранитным кораблем, Фадеев получал прямо в мозг четкую цветную трехмерную картинку, формируемую процессорами корабельного Живого Камня, получающими данные от РЛС на мачте и от гидролокатора, расположенного на днище.

При желании капитан второго ранга мог даже подслушать любые разговоры матросов между собой. Информация стекалась к нему таким широким потоком, что Фадеев с непривычки просто не мог охватить весь объем образов и параметров, открывшихся ему. Живой Камень сильно расширил восприятие его мозга, но все-таки, чтобы впитать все новые знания и освоить необычные умения требовалось время. А времени как раз у него и не имелось. Приказали, что называется, пуститься с места в карьер, осваивая новые способности и необычные корабли по ходу дела.

Каменные канонерки развивали весьма неплохую скорость. До эсминцев по скорости полного хода, конечно, не дотягивали, но, во всяком случае, шли гораздо резвее всех других ладожских канонерок. И они довольно быстро добрались до той точки, где уже их ожидала десантная рота. Как только пришвартовались у ветхой деревянной пристани и еще даже не спустили сходни, с берега какой-то молодой светловолосый парень в форме командира РККА отдал честь капитану второго ранга и прокричал:

— Я лейтенант Владимир Рокотов, командир десантной роты. Разрешите начать погрузку?

Александр Фадеев взглянул на худое конопатое лицо лейтенанта и подумал, что совсем мальчишку прислали десантом командовать, но все-таки разрешил начинать погрузку десантников. Александр думал, что этот парень, как и его бойцы, сильно удивится таким необычным гранитным кораблям. Но, никакой особенно бурной реакции, свидетельствовавшей об изумлении, Фадеев не заметил. Словно бы подобные каменные корабли для этих красноармейцев не являлись какой-то невиданной редкостью.

Вот только не знал кавторанг, что Рокотов не только уже приобрел боевой опыт взаимодействия с каменной техникой из Живого Камня, но и сильно отличился в наступлении вместе с ней. Именно его бойцы недавно взяли в плен весь штаб вражеской группировки «Онега», за что Рокотова вышестоящие командиры сразу повысили в звании и в должности, да еще и представили к ордену, который, впрочем, выдать пока не успели. Да и вся рота, которой командовал Рокотов, состояла из опытных бойцов. Они уже не раз атаковали финнов и немцев вместе с гиперборейской техникой из гранита. И потому никто из них особенно и не удивился каменным кораблям, появившемся на Ладоге. Ведь бойцы уже свыклись с существованием подобной сухопутной техники. А, если есть шагающие танки, похожие на великанов, то почему же не быть и озерным броненосцам с гранитной броней, похожим на морских чудовищ?

В десантной роте, укомплектованной буквально сутки назад, личного состава насчитывалось больше ста человек. Рота состояла из четырех взводов, трех стрелковых и одного пулеметного. Помимо ротного командира, взводами командовали старшины. А в каждом из стрелковых взводов имелись по несколько снайперов, специально подготовленных на полигоне возле реки Кусачей.

Каждый боец стрелкового взвода вооружался пистолетом-пулеметом либо самозарядной винтовкой. Каждому взводу для усиления придавалось минометное отделение с 50-мм минометом, а также ручные пулеметы. А пулеметный взвод состоял из пулеметных расчетов с трофейными немецкими пулеметами. Имелось еще и санитарное отделение, которым руководил военфельдшер, состоящее из санинструкторов и санитаров, которые вооружались пистолетами.

И все это хозяйство вместе с боеприпасами и продовольствием грузилось на каменные канонерские лодки тем октябрьским вечером. Приказав отдраить трюмные люки, Фадеев распределял людей по отсекам и командовал на вторую канонерку, чтобы и там не зевали. Важно было правильно распределить людей и груз на не очень больших кораблях, иначе просто не хватит места, да и крен или дифферент из-за неправильной погрузки получить совсем нежелательно. Как тогда маневрировать, если налетит вражеская авиация? Наконец, загрузились успешно.

Внезапно Рокотов подошел к Фадееву и отдал пакет, сказав, что майор Васильев просил вручить лично. Зайдя в ходовую рубку, Александр вскрыл пакет, похожий на маленькую бандероль из вощеной бумаги с сургучной печатью, обнаружив внутри обычную военную бюрократию: приказ с подписями начальства и план операции с прилагаемой схемой. Несмотря на полученные от Живого Камня способности, в штабе продолжали заниматься дублированием всех решений на бумажках. В силу инерции, наверное. Впрочем, в этой бумажке содержались и кое-какие важные уточнения боевого задания. Сначала нужно было пересечь озеро с востока на запад и, пройдя южнее Валаама, войти в Якимварский залив, где предстояло высадить десант не в самой Лахденпохье, а в четырех километрах южнее нее, у горы Змеиная.

Канонерские лодки должны были обеспечить подавление вражеской артиллерии, а десанту, высаженному на берег в районе горы, предстояло взять под контроль подступы к ней, создав там устойчивый плацдарм. После чего в горе предполагалось наладить еще один арочный проход, который должен включить лично Фадеев с помощью возможностей своего корабля. И это позволит беспрепятственно начать переброску каменных боевых машин Новой Гипербореи прямо в тыл финнам. А уже гранитные великаны разовьют успех, ударив от Змеиной горы через Лахденпохью на соединение с той частью гиперборейской армии, которая наступает на Сортавалу. И обеспечить эту операцию ставилось только первой задачей. А дальше канонеркам предстояло штурмовать Валаам, самый большой остров Ладоги, на котором располагался старинный монастырь, занятый финскими войсками.

Как только в середине августа финская армия взяла под контроль город Сортавала, из ставки Маннергейма пришел приказал создать особый отряд обороны Ладоги. И назначение командовать этим отрядом береговой оборону большого озера получил полковник Эйно Ярвинен, который до этого командовал 3-м полком финской береговой артиллерии. К моменту, когда он принял командование береговой обороной, фронт продвинулся вокруг Ладожского озера уже очень значительно. Но, многие острова все еще находились в руках русских. Полковнику пришлось срочно выяснять обстановку в акватории, организовывать посты наблюдения и воздушную разведку прибрежных шхер. У Ярвинена имелись лишь несколько катеров да барж. А красные располагали на Ладоге целым флотом.

Полковник понимал, что очень затруднительно налаживать систему береговой обороны, когда своего флота нет, да и орудий имеется совсем немного. И тут союзники-немцы сильно помогли финнам, оттянув силы русских на себя. К середине сентября это стало особенно заметно, после того, как кольцо блокады вокруг Ленинграда вермахт замкнул по суше, выйдя на южный берег Ладожского озера и укрепившись там. С этого момента все основные силы большевистской флотилии были задействованы для противодействия немцам в южной части Ладоги и для транспортировки грузов в большой город и из него водным путем. И это обстоятельство очень помогало финскому полковнику.

Вот только покоя ему не давал Валаам, где у русских все еще имелось немаленькое количество войск, численностью до полка, а то и больше. Агентурная разведка точных сведений о количестве личного состава красноармейцев на Валааме Ярвинену не давала. А авиаразведка выявила только то, что советских войск там немало. Но, более тщательному осмотру с воздуха сильно мешал огонь советских зениток, размещенных как на самом Валааме, так и на соседних островах. Полковнику было вполне очевидно, что эти валаамские войска красных, если бы их поддержала военная флотилия, могли доставить много неприятностей финнам на севере озера. В последней декаде августа наблюдатели замечали интенсивное перемещение русских буксиров, барж, гражданских пароходов и даже военных канонерок к Валааму и обратно.

Учитывая силы русских на островах Ладоги, существовала опасность неожиданных десантов красных в разных местах ради попыток нанести урон путям снабжения финской армии, наступающей к Петрозаводску и в сторону реки Свирь. Потому Ярвинен решил, что занимать острова на озере в самое ближайшее время просто необходимо. 7-го сентября финны вышли на катерах из Лахденпохьи и высадились на остров Рахмансаари, где укрепилась советская военная часть. Ожесточенное сражение за этот клочок суши длиной около двух километров, поросший лесом, продлилось трое суток.

Оборону держала целая рота с пулеметами, минометами и даже с 45-мм орудием. Но, финские егеря сумели создать плацдарм на берегу, а затем обойти русских по лесу и окружить их. После чего оставшиеся красноармейцы сдались. Так финны заняли весь остров, но с немалыми потерями, что вынудило полковника Ярвинена на время отказаться от своего плана экспансии на другие острова Ладоги. Он выжидал, потому что разведка сообщала о том, что из-за установившейся сухопутной блокады Ленинграда русские собираются сами эвакуироваться с северных островов Ладоги, чтобы сосредоточиться на обороне южной части озера, что, в сущности, выглядело вполне логично.

Служба наблюдения, организованная Ярвиненом, вскоре подтвердила, что большевики, действительно, интенсивно приступили к эвакуации, начали забирать свои военные части с северных островов. Ночами корабли увозили людей, артиллерию и боеприпасы поближе к Ленинграду. 16-го сентября наблюдатели доложили, что замечено интенсивное движение кораблей. Что-то русские вывозили с Валаама и с острова Ристисаари. С самолета финской авиаразведки удалось засечь три грузовых корабля, охраняемых канонерской лодкой. А в следующие сутки между островами наблюдались русские сторожевые корабли.

К вечеру 17-го сентября над Валаамом заметили высокие столбы дыма. Большевики, похоже, сжигали то имущество, которое не могли или не хотели забирать с собой. 18-го сентября пожары на острове продолжались, а днем в Старо-Никольскую бухту Валаама вошли шестнадцать кораблей, прибывших с южного направления. На следующий день эти корабли начали покидать остров, кроме того, снова наблюдались пожары, горела Иерусалимская церковь Воскресенского скита, расположенная западнее главного валаамского храма. К вечеру с острова слышались сильные взрывы, похоже, красные взрывали оставшиеся старые боеприпасы, которые не могли вывезти по причине опасности их транспортировки.

Утро 20-го сентября принесло полковнику Ярвинену радостное известие. Тщательная авиаразведка показала, что русские ушли с Валаама и соседних островов Валаамского архипелага, полностью эвакуировав все, что хотели. Собственно, финский полковник и не собирался им в этом никак мешать. Как только он увидел признаки эвакуации противника, то подумал, что это и к лучшему, желая поскорее занять самый большой остров Валаам и другие острова поменьше без боя. Ведь даже штурм относительно маленького ладожского острова Рахмансаари дался финским войскам большой кровью. «Зачем же нести потери, если можно немного подождать, чтобы взять все эти острова без всякого сопротивления?» — решил финский полковник.

Еще за несколько дней до окончания советской эвакуации, Ярвинен распорядился начинать подготовку к высадке на Валаам и соседние острова архипелага. Своим приказом полковник создал целый десантный отряд, состоящий из одиннадцати небольших катеров, на которых должна была разместиться целая рота под командованием лейтенанта Ляхде. У этой десантной роты имелись пулеметы и даже легкие пушки. Опасность нарваться на русскую засаду все еще казалась финнам вполне реальной. Но, никакого противодействия высадке не последовало. И финские десантники без потерь высадились на остров в совершенно спокойной обстановке рассвета над Ладогой. После чего на Валаам днем из Сортавалы прибыл на катере и сам полковник.

Когда Эйно Ярвинен ступил на причал Монастырской гавани, то почувствовал себя в этот момент победителем и завоевателем. Ведь все старинные церкви вместе со всеми остальными строениями древнего монастыря оказались в его полном распоряжении, как и немногочисленные местные жители, которые не пожелали эвакуироваться. Они попрятались в момент последней погрузки, чтобы их не увезли с Валаама насильно. Местные не любили ни красных, ни белых, зато обожали свой Валаамский архипелаг и собственные убогие избушки, где многими поколениями жили их предки ладожские рыбаки.

Поскольку противника нигде обнаружить не удалось, полковник принял решение немедленно укрепляться на Валааме, для чего распорядился направить на остров подкрепления с севера Ладоги. До начала октября удалось перебросить довольно значительные силы, целый батальон береговой обороны, которым командовал капитан Тойвиайнен. Русские канонерки в это время занимались перестрелками с немцами возле Шлиссельбурга. А краснозвездная авиация бомбила наступающие порядки и тылы вермахта. И никто не мешал финнам совершать перевозки по северной части озера, что позволило им без всяких потерь перебросить на катерах и баржах все три роты и штаб батальона со всем вооружением, боезапасом и прочими припасами, необходимыми для предстоящей зимовки. Более того, с конца сентября начали завозить на Валаамский архипелаг и орудия, собрав целых две береговых батареи. Каждая состояла из четырех трехдюймовок образца 1897-го года. Первую разместили на Никольском острове или Тупаккасаари, как называли его финны. А вторую батарею установили на мысу Мустаненянниеми. В начале октября Ярвинен распорядился усилить береговую оборону Валаама еще и двумя шестидюймовыми орудиями Кане, вывезенными с Импиниеми и с Ристисаари.

Конечно, после пребывания красноармейцев и краснофлотцев на Валааме, а особенно после их эвакуации, многое пришло в негодность и нуждалось в восстановлении. Но, финны не отчаивались. Они делали ремонт в зданиях монастыря, пострадавших от эвакуационного пожара, приспосабливая их под свои казармы, восстанавливали мостики, тянули телефонные и электрические кабели, осматривали затопленные суда на предмет их возможного применения. В Монастырской бухте финны обнаружили затопленный пароход «Сергий», а в Старо-Никоновской бухте нашли еще один утонувший пароход «Валаамский Монастырь». Вот только оборудования для их подъема и ремонта не имелось. Русские все забрали с собой. Тем не менее, эти затопленные пароходы никому особо и не мешали. Если русские рассчитывали перекрыть ими фарватер, то просчитались. Катера и баржи по фарватеру все равно проходили свободно. Все необходимое подвозилось вовремя, а финские солдаты постепенно осваивались на архипелаге.

И вот теперь, когда полковник Ярвинен получил новый приказ от командующего организовать беспокоящие десанты в тылу у наступающего неприятеля, он сразу вспомнил о войсковой группировке, сосредоточенной им на Валааме. Решение перебросить резервы из Лахденпохьи сначала на Валаам, а уже оттуда организовывать десанты на восточный берег озера напрашивалось. И Эйно Ярвинен решил следовать этому новому плану. Полномочиями полковник обладал широкими. Ведь береговая оборона Ладоги, которой он командовал, подчинялась непосредственно ставке Маннергейма. В сущности, Ярвинена на месте никто не контролировал. Потому он привык выполнять приказы так, как сам считал нужным.

Каменный корабль оказался не просто полностью автоматизированным, а еще и умным. Например, он сам мог поддерживать заданный курс без всякого рулевого. Причем, достаточно было проложить маршрут на виртуальной карте и указать направление, как корабль сам подруливал, чтобы не сбиться в пути. А ведь даже компаса в привычном понимании на гранитной канонерской лодке не имелось. Но, на самом деле, необходимые навигационные приборы были «вшиты» в структуру самого корабля из Живого Камня, составляя вместе целый навигационный комплекс.

И гранитный корабль имел возможность самостоятельно ориентироваться не только по компасу, по радиолокатору и сонару, но и по другим датчикам, показывающим направление и скорость течения, а еще и силу ветра. На экране в ходовой рубке, а также мысленно в любой момент, Александр Фадеев мог наблюдать положение канонерской лодки в пространстве и ее движение на объемной карте в трехмерной проекции, показывающей не только водную поверхность, но и рельеф дна. Так что капитану, в сущности, в походе и делать было почти нечего, а лишь иногда приглядывать за навигационным экраном, чтобы вносить коррективы, если понадобится. Потому, приказав умному кораблю держать курс на автопилоте, Фадеев вышел на воздух.

На время перехода всем пассажирам и большей части экипажа была дана команда не выходить наружу. Но, поскольку трюмные люки задраены не были, то много народу стояло и сидело на палубе. Столпившись у глухого каменного фальшборта метровой высоты, пехотинцы-десантники созерцали красоты Ладоги. Фадеев все-таки не решился запереть людей в трюмах, приказав кораблю не задраивать каменные люки. Хотя он уже знал, что на обеих новых канонерках трюмы являлись хорошо вентилируемыми, даже с системами фильтрации и кондиционирования воздуха. Но, полностью доверять новой каменной технике жизни людей кавторанг пока не рисковал. Хотя Живой Камень и обещал им полную безопасность. Старое флотское правило, что всегда лучше немного перестраховаться, Фадеев хорошо усвоил за годы службы.

Судовые роли Фадеев распределил сразу, потому все вахтенные находились на местах. Впередсмотрящий матрос стоял на носу с биноклем, сигнальщик с набором флажков разместился на корме, наблюдая за движением второй, замыкающей канонерки, и будучи готовым в любой момент сообщить сигнальными флажками команду. Еще двое наблюдателей с биноклями расположились на мостике. Они следили за горизонтом и за небом. А по правому борту на канатной тумбе сидел боцман, наблюдая за порядком на палубе. Вот только машинной команды делать было совершенно нечего, поскольку никаких машин на этом каменном корабле не имелось. Лишь плавники, да хвост, как у самой настоящей рыбины, только огромной, в полсотни метров длиной, которая своим брюхом находилась в воде, выставив над поверхностью черную каменную спину, блестящую полированным гранитом.

Матросы, конечно, никогда раньше даже не помышляли оказаться на подобном каменном корабле. Но, раз уж их назначили, то осваивались. Если поначалу они побаивались свой новый корабль, больше всего напоминающий сказочное морское чудовище, то вскоре, поняв, что работы на новой каменной канонерке гораздо меньше, чем на любой обыкновенной железной канонерской лодке, матросы повеселели и уже не со страхом, а с интересом наблюдали, как их удивительный корабль слаженно работает своими каменными плавниками и большим хвостом, ускоряясь в воде и взбивая пену форштевнем, словно настоящий эсминец.

Глядя на довольных матросов, Фадеев подумал о том, что, в сущности, экипаж здесь словно бы декоративный, ненужный. Ведь он, фактически, в одиночку управляет всеми функциями корабля. Вот если бы кого-нибудь еще из матросов подключить к Живому Камню, чтобы к нему пришло понимание всех корабельных возможностей — тогда другое дело. Раз уж все настолько автоматизировано, то больше трех-четырех человек в команде и держать не стоит. Остальные просто лишние. Но, сам Фадеев пока не знал, как осуществляется это Подключение. Такой информации ему Живой Камень еще не предоставил.

Впрочем, о своих соображениях пока Фадеев никому не говорил, а со старшиной Иванцовым, командиром второй канонерки, общался без единого слова, посылая команды мысленно. Александр уже прекрасно знал, что второй корабль в этом необычном соединении настроен полностью подчиняться первому. И, конечно, никаких флажных сигналов и даже радиокоманд не нужно, потому что и между кораблями, как и между всеми частями Живого Камня, существует телепатический канал, по которому происходит непрерывный обмен информацией в реальном времени.

Кавторанг молча поднялся на ходовой мостик и занял место в его центре, положив руки на каменную тумбу управления. Матросы-наблюдатели стояли справа и слева от него. А сам он смотрел прямо по курсу. Глядя на водную поверхность большого озера, покрытую зыбью и распростершуюся до горизонтов, отражая осеннее небо с плывущими облаками, Александр вспоминал не боевые действия, а ту самую рискованную лодочную экспедицию по реке Кусачей, мыслями все время возвращаясь к Марине.

Он до сих пор был одиноким и неженатым. Вся молодость Фадеева прошла в учебе и на морской службе. И его отношения с женщинами всегда были мимолетными. Хотя романтических приключений в его жизни хватало, но настоящих любовных отношений ни с одной из девушек до сих пор не сложилось. Все время ему попадались какие-то несерьезные любительницы моряков и их подарков. С такими девицами легко пролетали ночи, но долгое общение лишь утомляло. В сущности, подобных девок было полно возле любого порта.

А эта девушка из Ленинграда ему приглянулась не только внешне, но и своей необычной вдумчивостью. Девушек с высшим образованием в области биологии он еще никогда не встречал. Марина была младше Александра, но не слишком сильно, понравившись Фадееву с первого взгляда. Да и она, вроде бы, тоже проявляла к нему какой-то интерес, даже навестила в госпитале. Поэтому Александр жалел, что так и не познакомился с ней поближе. Но, он решил, что обязательно исправит эту свою ошибку. Если, конечно, не помешает война. А как поведут себя новые канонерские лодки в бою, пока никто не знал.

Двигаясь на закат южнее Валаама, корабли набрали скорость, когда наблюдатели заметили впереди по курсу маяк на острове Малый. И в этот момент радиолокатор послал тревожный сигнал Фадееву. Он уловил приближение вражеского самолета с запада. Финская авиаразведка совершала обычный вечерний облет акватории северной Ладоги. Регулярно утром, днем и вечером финская авиация патрулировала небо над озером.

Матросы, наблюдавшие за небом с мостика, вскоре тоже увидели вражеский самолет. Ради того, чтобы потренироваться в стрельбе по воздушным целям, Фадеев дал команду носовой башне прицелиться по азимуту и высоте. Орудийная автоматика, управляемая процессорами баллистических вычислителей Живого Камня, навела оба башенных ствола быстро, точно и бесшумно. А через доли секунды из обоих пушечных стволов вылетели специальные противовоздушные снаряды. И впереди по курсу небесного разведчика вспыхнул в небе красный огненный букет, похожий на салютный фейерверк, отчего весь самолет сразу загорелся, развалился на части и упал в воду горящими обломками.

Опыт уничтожения воздушной цели прошел успешно. Вот только канонерки сразу же привлекли к себе внимание финских артиллеристских наблюдателей с островов Валаама. Финны заметили два черных корабля необычной формы. И командир береговой обороны архипелага капитан Отто Тойвиайнен срочно поднялся на наблюдательную башенку, припав к окулярам стереотрубы. Эти черные корабли разительно отличались от остальных русских канонерских лодок. Обращали на себя внимание их необычные силуэты, отсутствие труб и дыма, низко сидящие в воде корпуса и мачты, скошенные назад. Да еще и вооружение у этих канонерских лодок имелось вполне серьезное. По две двуствольных башенных установки главного калибра располагались на каждой из них.

Хоть флагов видно не было, но сомнений в принадлежности кораблей противнику у Тойвиайнена не имелось. Ведь у всех на глазах они только что сбили финский самолет. И финский капитан решил потренироваться в стрельбе по вражеским кораблям из тех самых шестидюймовых орудий системы Кане, которые совсем недавно по распоряжению полковника Ярвинена привезли с Импиниеми и с Ристисаари, установив на Валааме ради усиления береговой обороны архипелага. Вот только расстояние в четыре морских мили для точной стрельбы из старых орудий с изношенными стволами оставалось довольно значительным. Но, несмотря на это обстоятельство, командир береговой обороны Валаама отдал приказ открыть огонь по вражеским канонеркам из шестидюймовок.

Конечно, шестидюймовые морские орудия Кане, применяемые не только для береговой обороны, но даже на крейсерах времен Первой мировой войны, добивали и до пятнадцати километров, вот только разброс снарядов получался слишком большой. Да и финские артиллеристы не обладали необходимой сноровкой. Потому первые их выстрелы легли со значительным недолетом. Впрочем, командир гранитных канонерок не стал ждать, когда противник получше прицелится, а сразу приказал открыть ответный огонь из всех орудий обоих кораблей. Универсальные радары на мачтах, оснащенные мощными кремниевыми процессорами, мгновенно вычислили по траектории вражеских снарядов откуда они прилетели и передали данные корабельным орудиям.

При проектировании гранитных канонерских лодок инженер Синельников внес значительные доработки в комплекс бортового вооружения, получив еще одну степень допуска от Живого Камня. Собственно, корабельные пушки каменных канонерок представляли собой усовершенствованную версию анбиляторов, которыми вооружались шагающие танки из гранита. С той лишь разницей, что дальность их выстрелов за счет увеличения мощности импульса была повышена до трех километров. И все равно, этого было недостаточно для настоящего корабельного боя. Потому для поражения далеких целей использовались каменные реактивные снаряды с плазменными двигателями и с боеголовками, содержащими антивещество, которые могли лететь на дальность до двадцати километров. И восемь ракет из гранита, красиво прочертив вечернее небо своими огненными хвостами, поразили оба финских орудия с одного залпа, уничтожив не только пушечные стволы и расчеты, но и все вокруг, оставив в тех местах, где стояли орудия, глубокие воронки диаметром в три десятка метров.

От попадания нового оружия русских ладожских линкоров тряхнуло весь остров. А те стекла, которые финны успели вставить, заняв архипелаг после подрывов боеприпасов во время эвакуации красноармейцев, снова рассыпались мелкими осколками. После этого финский капитан Тойвиайнен, который уже собирался дать команду всем остальным батареям Валаама подключиться к обстрелу двух русских канонерских лодок новой конструкции, не стал отдавать приказ. Ведь для оставшихся трехдюймовых пушек расстояние казалось слишком большим для прицельной стрельбы. А противодействие со стороны кораблей выглядело слишком наглядно.

Выполняя приказ полковника Эйно Ярвинена, финская флотилия выдвинулась из Лахденпохьи в сторону Валаама вечером. Они старались успеть засветло. Русская авиация над северной частью озера в последнее время почти не летала, а осенняя погода могла испортиться в любой момент. С востока ветер нагонял облака. Все знали, что Ладожское озеро в октябре непредсказуемо. Спокойная при ясной и безветренной погоде водная гладь может всего за несколько часов измениться до неузнаваемости, если налетит сильный ветер и погонит высокие волны, коварные и опасные, особенно для небольших плоскодонных судов, а других у финнов на Ладоге и не имелось.

Десять катеров и две баржи, нагруженные солдатами и вооружением, медленно двигались на восток. И верхушки церквей Валаама уже показались, когда лейтенант Матиас Ляхде, командовавший караваном, внезапно увидел в небе далеко впереди у горизонта самый настоящий фейерверк. А потом над озером раскатился грохот орудийных залпов, следом за которыми небо прочертили огненные полоски. И через секунды на Валааме что-то грохнуло еще сильнее. Взрывы раскатились эхом по всему озеру. После чего все стихло. Но, что же именно там произошло, Матиас не знал. Он направил бинокль, но это тоже ничего не прояснило, потому что расстояние еще не позволяло разглядеть детали. Лишь над островом в двух местах в воздухе висели высокие дымные столбы.

Продолжая наблюдение, лейтенант вскоре все-таки заметил юго-восточнее на горизонте два черных силуэта, которые шли курсом на сближение. Причем, силуэты встречных кораблей выглядели необычными. Острые носы, обтекаемые рубки, скошенные назад мачты и отсутствие дымовых труб придавали загадочность. И они приближались довольно быстро. Через несколько минут стало заметно, как их форштевни, покрытые черным лаком, пенят воду и гонят волну. Но, сколько ни всматривался лейтенант через свой бинокль, а никаких флагов на необычных скошенных мачтах так и не увидел. Зато бросались в глаза покатые орудийные башни со спаренными пушками и самые настоящие радары, вращающиеся на верхушках мачт. Матиас уже видел нечто подобное на немецких боевых кораблях. Но, откуда такие радары у русских, да и русские ли это корабли, он понять не мог.

Головной катер, на котором находился Матиас, был оборудован радиостанцией. И лейтенант немедленно приказал своему радисту связаться с капитаном Тойвиайненом. Но, радист доложил, что радиостанция не работает по причине каких-то необычных помех. Лейтенант взял наушник и сам послушал эфир. И действительно, на всех диапазонах слышался лишь сплошной треск. Похоже, русские канонерки глушили сигналы. Поняв, что связаться по радио невозможно, лейтенант приказал прибавить ход. И сигнальщик передал эту команду флажками на прочие катера. Вот только обе баржи с солдатами и вооружением, предназначенным для десанта, сразу начали отставать.

Впрочем, до берега ближайшего острова каравану оставалось всего несколько километров, и у Матиаса имелись основания думать, что удастся проскочить мимо непонятных черных кораблей, благополучно разойдясь с ними. Но, он ошибся. Неожиданно что-то просвистело по воздуху, и в воде раздались взрывы, поднявшие на воздух несколько катеров в середине каравана. В чудовищных столбах воды и грохоте разрывов суденышки подпрыгивали на многие метры, переворачивались в воздухе и с грохотом плюхались обратно в озеро, выбрасывая людей и разбрасывая перевозимое военное имущество, после чего сразу шли на дно.

Наплевав на медленные баржи с солдатами, плетущиеся сзади, лейтенант приказал увеличить ход своего катера до максимального. Это был неплохой катерок, построенный по проекту немецкого торпедного катера. Только без торпед. Но, два пулемета все-таки у них были. А на носу имелась даже автоматическая немецкая пушка. И Матиас приказал немедленно открыть огонь по противнику. Но, начавшаяся стрельба не принесла успеха. Следующим залпом русские моряки разнесли финский катер в щепки. Лейтенанту повезло. Его просто выбросило взрывной волной в холодную воду. Оглушенный, он все-таки не утонул. Хотя и погрузился поначалу довольно глубоко, но сумел выплыть на поверхность.

Контуженный взрывом Матиас беспомощно барахтался на поверхности озера, бессильно наблюдая, как русские канонерки добивают его десантный караван. Все произошло очень быстро. А когда на воде уже не осталось ни одного финского судна, а лишь обломки и трупы, плавающие среди них, Матиас рассмотрел врагов вблизи. В кровавом отсвете заката черные корабли проходили совсем близко мимо него, и финский лейтенант подумал, что бредит, увидев у канонерок плавники и хвосты.

Когда комиссия из Москвы следом за Нечаевым, в сопровождении Сомова и Игнатова, подошла к месту большого строительства, то в полном составе остолбенела, увидев шагающую шестиногую технику, которая деловито расчищала территорию под фундаменты будущих зданий, перевозила материалы и копала защитный ров между строящимся в излучине реки поселением и еще неосвоенной территорией, где стоял смешанный лес высоких деревьев, из которого время от времени слышались выстрелы охотничьих ружей. А на строительстве работали вместе с техникой сотни людей. И работа, что называется, кипела. Хозяйство, хотя формально и принадлежало колхозу, размахом напоминало строительство совсем немаленького поселка.

— Так это у них тут и шагающие бульдозеры выпускаются? Из гранита они, что ли? — удивился генерал-лейтенант Сериков, во все глаза разглядывая большие и мощные машины с отвальными ковшами спереди.

— Да, Егор Ильич, местная техника здесь вот такая, из камня, — кивнул Сомов.

— Но, как я посмотрю, у них и обычная тоже имеется, только смешение моделей какое-то непонятное. Совсем старые машины и новые вместе работают, — заметил главный проверяющий.

— Просто много техники из сорок первого года сюда притащили. Да еще есть та, что мы поселенцам выдали, — объяснил начальник полигона.

— Значит, получается, что вы сюда из сорок первого года переселились? — поинтересовался инспектор, обратившись уже к Нечаеву.

— Да, мы все тут беженцы от войны с разных мест Карелии, — кивнул председатель колхоза.

— А местное население где? — спросил генерал.

— Нету их на нашем участке. А подальше, в нескольких десятках километров отсюда, проживают какие-то здешние дикари, очень злые и похожие на больших обезьян. Так сказали нам товарищи ученые, они уже экспедицию посылали на лодках вниз по реке. Но, мы с дикарями этими в своем колхозе не сталкивались до сих пор. У нас пока и с хищным зверьем в окрестностях забот хватает. Вот, слышите выстрелы из леса? Это наша охотбригада хищников отстреливает. И так уже много дней подряд. Но, хищные звери вокруг все никак не заканчиваются. Охотники наши колхозные жалуются, что постоянно новые хищники приходят вместо убитых. Проникают из тех лесов, которые вокруг. А тут столько лесных массивов раскинулось, что зверье в них и за сто лет не перестрелять, — честно ответил Поликарп Нечаев.

Егор Ильич проговорил:

— Что зверья здесь много, так это вам сильно повезло с ресурсами. В таком лесном краю, да еще и при такой теплой погоде прокормиться всегда сумеете. И хищники, конечно, весьма интересные у вас водятся, вымершие. Шкуры их я уже посмотрел. Впечатляют. Получается, что такие звери давно вымерли у нас, а здесь живут-поживают. Это все очень интересно и необычно, конечно, но это вопросы к науке, почему так получилось. А меня сейчас больше интересует, как же вы приноровились шагающие машины делать, да еще и каменные?

— Так это не мы. Мы в колхозе только управлять ими совсем недавно научились. А вот товарищ профессор такие шагающие машины из камня умеет изготавливать, — кивнул Нечаев на Игнатова.

Инспектор недоуменно посмотрел на Аркадия Игоревича, проговорив:

— Вы что же, еще и какую-то новую технологию открыли?

Профессор ответил, как есть:

— Открыли мы не новую технологию, а, наоборот, очень древнюю. Эта технология из Гипербореи. И она позволяет делать машины из гранита.

С наблюдательного поста на Валааме капитан Отто Тойвиайнен видел в свою стереотрубу короткий бой с русскими канонерками. Вернее, то был даже не бой, а самое настоящее истребление финской флотилии. Как только обе канонерские лодки проследовали дальше и достаточно отдалились, Тойвиайнен приказал разъездному катеру и вооруженному буксиру, имевшимся в его распоряжении, немедленно выдвинуться к месту гибели десантного каравана. Нужно было до наступления ночи попытаться спасти хоть кого-нибудь, кто мог уцелеть в воде.

Капитан попытался связаться со штабом полковника Ярвинена. Радиосвязь из-за помех по-прежнему не работала, но провода, проложенные по дну озера финскими связистами, пока оставались целыми. И Тойвиайннен смог доложить о происшествии. Услышав донесение, что самолет-разведчик сбит, десантный караван разгромлен, к тому же, русскими канонерками уничтожены оба шестидюймовых береговых орудия, Ярвинен понял, что дела совсем плохи. Для оценки ситуации на месте он немедленно вылетел на Валаам на гидросамолете. Как назло, погода начала стремительно ухудшаться, ветер сменил направление и подул теперь с севера, усиливаясь с каждой минутой. Полковника замучила болтанка, облачность окутала самолет, но опытный пилот все-таки сумел благополучно приводниться возле Валаама до того, как налетел первый шквал и на озере поднялись высокие волны.

Картина, открывшаяся Эйно Ярвинену на архипелаге, очень расстроила полковника. Шестидюймовые морские пушки системы Кане, доставленные с таким трудом на острова Валаама и установленные поначалу временно на деревянные платформы, до момента заливки бетонных оснований, были разгромлены. От попаданий каких-то невероятно мощных боеприпасов с русских канонерок, сдетонировали даже подземные погреба боезапаса. Уничтожен был и новый большой прожектор, недавно привезенный из Хельсинки.

Судя по показаниям наблюдателей, противник применил какие-то новейшие реактивные снаряды, оставляющие за собой на траектории полета яркий светящийся след. Точность попадания и разрушительный эффект от применения этих боеприпасов впечатляли. Все строительство на Келисаари, который русские называли Оборонным островом или островом Сухой, теперь предстояло начинать заново. И это не считая просто страшного урона, нанесенного десантной флотилии, полностью уничтоженной двумя канонерками.

Пока полковник Ярвинен летел на гидросамолете к Валааму, капитан Тойвиайнен проводил спасательную операцию. Он немедленно выслал к месту гибели десантного каравана все плавсредства, которые находились в этот момент на архипелаге. Но, до того, как начался шторм, живыми удалось поднять из воды всего несколько человек, в том числе и командира десанта Матиаса Ляхде. Вот только лейтенант тронулся умом после контузии и постоянно твердил одно и то же:

— У русских канонерок выросли плавники и хвосты! Я сам видел. Они словно рыбы в броне! Гигантские черные рыбы, которые больше китов! Против нас на Ладоге теперь воюют морские чудовища, вы понимаете?

После боя у Валаама с успешным подавлением финской береговой артиллерии и потоплением вражеских плавсредств, на обеих канонерских лодках экипажи и десантники бурно обсуждали произошедшие события. Победа в первом столкновении с неприятелем вселила уверенность и в Александра Фадеева. С этого момента капитан второго ранга уже не опасался за боевую мощь своих новых кораблей. Ему стало понятно, что она даже избыточная для тех угроз, которые имелись на Ладоге со стороны финнов и немцев. И Александр радовался успеху своих ладожских линкоров, хотя внешне сохранял полное спокойствие и невозмутимость, как и полагается командиру.

Краснофлотцы и красноармейцы смотрели на кавторанга с уважением. Во время боя он не ушел в свою защищенную рубку, а продолжал стоять на ходовом мостике у всех на виду. Разумеется, Александр понимал степень опасности. Ведь береговые орудия успели дать залп по канонерским лодкам, да и финские катера начали обстрел прежде, чем потонули. Вот только Фадеев вспомнил и о том, что Подключение обещало ему не только полное выздоровление от ран и болезней, но и защиту Живого Камня, которая казалась какой-то мистической. Вот он и хотел проверить на себе, как же будет эта защита от пуль и осколков осуществляться на практике. Но, на этот раз не пришлось. Финны стреляли неточно, ни разу не попав. Наверное, они слишком нервничали.

Подключившись к Живому Камню, Фадеев получил доступ и к информации, слитой людьми двадцать первого века, для использования командным составом в оперативных целях. Эта информация была больше, чем просто разведывательная, ведь она состояла из сведений о том, что уже состоялось. Для людей из будущего вся эта информация являлась исторической и архивной. Она не была абсолютно полной и исчерпывающей, но основные моменты о противнике поясняла достаточно подробно.

И теперь Александр знал примерное положение финнов, их намерения, дислокацию частей, количество их сил и средств на Ладожском озере, задействованных к этому времени. Получалось, что уничтожив флотилию из десяти разномастных катеров и двух барж, а также выбив два шестидюймовых орудия, Фадеев сразу лишил противника большей части потенциала, задействованного финнами на Ладоге к октябрю сорок первого года. И этот факт сильно обнадеживал Александра, потому что противодействие десанту, который ему предстояло высадить с канонерок, организовать для противника будет труднее.

А решительный момент приближался, потому что канонерские лодки на хорошей скорости входили в Якимварский залив, длинной в пять с лишним морских миль и шириной от двух до восьми кабельтовых. И выходил залив прямо к поселку Лахденпохья. Залив считался глубоководным. Фарватер его имел от сотни метров глубины в районе устья. И дно постепенно повышалось до двадцатиметровой глубины возле самой Лахденпохьи. Воды залива обрамляли скалистые берега, поросшие лесом. Слева от входа в устье распростерся большой остров Соролансаари, а справа встречал маленький островок Юкансаари, за которым начинался крупный остров Хепасалонсаари, а ближе к Лахденпохье лежал Кюльвяянсаари.

Пока канонерки дошли до залива, короткий октябрьский день кончился, солнце село, а сумерки сгустились уже настолько, что очертания берега лишь угадывались. К тому же, поднялся сильный северный ветер и погнал волну. А вскоре налетел и настоящий шквал, сгибающий деревья по берегам, заставляя их кланяться стихии. Начинался самый настоящий октябрьский ладожский шторм, внезапный и коварный. На утлых суденышках пройти в залив в такую погоду, конечно, было бы очень затруднительно. Тем более, что маяки и навигационные огни на бакенах не светились по причине военного времени. Но, обе каменные канонерские лодки уверенно работали плавниками и хвостами, удерживаясь строго на фарватере, несмотря на бурю и темноту.

Вода хлестала через гранитный фальшборт. Почти все люди ушли с палуб вниз. И лишь вахтенные по-прежнему стояли на своих местах, кутаясь в удобные синие рыбацкие дождевики из двадцать первого века, которые им выдали еще при выезде из лагеря возле Кусачей. Только сам Фадеев был без дождевика. Но, он по-прежнему не уходил с ходового мостика, возвышаясь черной тенью в своем бушлате. Проводку кораблей в этих условиях он не мог доверить даже умной автоматике.

Внимательно наблюдая за обстановкой, видя сквозь темный осенний вечер, чувствуя потоки воды, скорость и направление ветра, благодаря сенсорам корабля из Живого Камня, кавторанг мысленно отдавал команды сразу двум канонеркам подруливать. И они прекрасно справлялись. Вторую канонерку еще и контролировал старшина Иванцов. Но, в сложившихся условиях налетевшей бури, Фадеев напрямую приказывал не только своему, но и ведомому кораблю, перестраховываясь. Якимварский залив в плохую погоду был коварен, как и вся Ладога. И кое-где из него торчали камни, угрожавшие пропороть днище даже очень прочным кораблям.

Прошло совсем немного времени, и с главного фарватера Якимварского залива Фадеев свернул ближе к берегу Соролансаари и пошел вдоль него, чтобы потом повернуть налево, в совсем узенький пролив между мысом Салонпяа и островом Папинсаари, возвышающемся поперек залива. Ведь путь их лежал не прямо в Лахденпохью, гавань которой охранялась орудийными батареями, оборудованными прожекторами, а немного южнее, в залив Тутинлахти, где финны не ждали никакой высадки.

Фадеев предполагал, что с Валаама в штаб Лахденпохьи быстро сообщили о сражении с русскими канонерками. Вот только из-за резкого ухудшения погоды и скорого наступления темноты, их точный маршрут с помощью авиации финны установить не могли. А других способов обнаружения у противника просто не имелось. Никаких радаров финны на Ладоге еще не поставили. Если даже какой-то случайный встреченный кораблик, заметив канонерки, попробовал передать по рации координаты, то сигнал не дошел бы, потому что канонерские лодки глушили все рабочие частоты финских и немецких радиопередатчиков в радиусе пятнадцати миль.

Конечно, береговую оборону, наверняка, привели в повышенную готовность. Вот только у финнов к октябрю оборонительная система еще не была толком выстроена. Полковник Ярвинен еще не успел наладить свою службу. Сил и средств в его распоряжении имелось к этому моменту не так уж много. И Фадеев теперь от этом знал. А потому, когда они прошли узким проливом и оказались в небольшом заливчике, никто их там не ждал, кроме самой Змеиной горы, возле которой им и предстояло создать новый плацдарм.

На Ладоге бушевал октябрьский шторм, но в заливе Тутинлахти вода была гораздо спокойнее. К горе подошли без приключений. Никто не встретил их огнем. Финны, если и ожидали высадку десанта в этом районе, то только на саму Лахденпохью. Меры предосторожности они предприняли к октябрю лишь в плане организации постов наблюдения. Но, в темноте, да еще и в плохую погоду эти посты становились бесполезными. Рядом находилась финская деревушка Сорола, но, с момента эвакуации жителей сразу после Зимней войны, она до сих пор стояла заброшенной. И ни один финн не заметил, как два черных корабля один за другим вышли из воды на берег на десяти ногах и подошли вплотную к Змеиной горе, ткнувшись в нее своими гранитными носами.

Когда финны побежали, а следом за ними вынужденно оставили позиции и немецкие солдаты, спешно отступая в направлении Лахденпохьи и бросив тяжелую артиллерию, оставленную прямо в капонирах из-за невозможности организовать ее вывоз, путь на Сортавалу для наступающих оказался открыт. И шагающие каменные танки, сопровождаемые шестиногими бронетранспортерами со штурмовой пехотой Гиперборейского полка, быстро ворвались в город. Финские жители, покинувшие Сортавалу по итогам Зимней войны с Советским Союзом в 1940-м году и вернувшиеся в город снова через год, после того, как его заняли финские войска, завидев каменных чудовищ, бредущих по улицам, впадали в ступор, а некоторые особенно впечатлительные дамы даже падали в обморок.

Слухи о появлении этих ужасных великанов ходили среди финнов все последние недели. И вот, испугавшись нашествия карельских каменных чудовищ, вставших на сторону русских, финские власти на этот раз сбежали так быстро, что даже не успели заранее объявить об эвакуации мирному населению. Зрелище действительно выглядело пугающим для обывателей. Огромные монстры из гранита, ростом выше домов, от многотонной поступи которых дрожала земля, заглядывали буквально в каждый двор, прикрывая пехотинцев, зачищающих территорию от финских солдат.

Некоторые финские военнослужащие еще пытались оказывать сопротивление. Особенно это касалось снайперов-смертников из егерей, которых называли «кукушками». По распоряжению командования финской армии «Карелия» они прикрывали отступление воинских частей, устроив огневые позиции не только на деревьях, но и на городских чердаках. Впрочем, против каменных великанов не помогали даже самые точные выстрелы, хотя их широкие лбы с большими красными звездами, подсвеченными ярким электрическим светом, казались отличными мишенями. Вот только гранитную броню ни винтовочные пули, ни мощные выстрелы противотанковых ружей, ни даже снаряды полевых пушек не пробивали, бессильно рикошетя.

И большинство из «кукушек» сдавались сами, понимая бессмысленность сопротивления. А красноармейцы, высадившиеся из шестиногих машин, быстро завладевали городскими кварталами и учреждениями. Следом за ударной механизированной группой Гиперборейского полка в Сортавалу входили части 7-й армии, а чуть позже прибыл батальон 15-го полка НКВД. В 19:30 полковник Мальцев, который командовал операцией по взятию Сортавалы, лично управляя самым высоким и мощным гранитным великаном, доложил генералу Мерецкову по телепатическому каналу связи, что город взят.

Длинная Змеиная гора, поросшая лесом, отвесными каменными стенами нависала над заливом Тутинлахти. Обе гранитные канонерки, выйдя из воды на десяти ногах каждая, не просто коснулись Змеиной на расстоянии нескольких десятков метров друг от друга, а проросли в нее носами, запустив процесс создания перехода. Живой Камень каменных кораблей начал ускоренно проникать в материал породы, из которой состояла гора, упорядочивая ее структуру и создавая в ней электрические связи, наподобие тех, что люди двадцать первого века привыкли наблюдать в процессорах своих компьютеров, смартфонов и разнообразных гаджетов. И чем больше таких связей на уровне электронов появлялось, чем глубже они проникали, тем больше оживал камень горы, обретая кремниевую жизнь. Благодаря тому, что в обоих кораблях еще оставался приличный уровень заряда, процесс шел достаточно интенсивно, отчего гранит корабельных корпусов даже начал сильно нагреваться, несмотря на ветер и дождь.

Кавторанг Фадеев к этому времени уже высадил всех десантников и своих моряков на берег. И они создали вооруженное оцепление на достаточном расстоянии, быстро взяв под контроль всю гору Змеиную. Наверху, возле вершины, имелся финский наблюдательный пост, но из-за непогоды и наступившей темноты финские наблюдатели укрылись в землянке. Прожектора им выдать полковник Ярвинен не позаботился. Оттого они просто спали, когда советские десантники тихонько поднялись на гору и взяли финский дозор в ножи. После этого Александр Фадеев мысленно связался с майором Михаилом Синельниковым, доложив, что плацдарм у Змеиной успешно создан.

— Отлично. Тогда приготовьтесь к приему каменной техники. Начинаю создание арочного проема, — телепатически передал военный инженер, курировавший эту высадку на северо-западном берегу Ладоги.

И сразу после его слов скальная стена посередине между двух кораблей заклубилась в ночи серебристым туманом, искрящимся в темноте, который не улетал даже под сильным штормовым ветром, продолжая равномерно искриться, постепенно принимая форму высокой и широкой арки. А справа и слева от нее прямо из скалы полезли наружу каменные великаны. И их силуэты угадывались в ночи на фоне светящегося тумана.

Матросы, стоящие в оцеплении, тихонько разговаривали друг с другом. Стараясь скоротать ночное время, они говорили друг другу прямо в уши, иначе было друг друга не услышать, потому что шум и свист ветра в скалах заглушал все звуки. Эти двое матросов вместе попали в плен, вместе отсидели в концентрационном лагере, потом вместе участвовали в экспедиции по реке Кусачей. Теперь снова служили вместе на одной канонерке. Потому и сдружились. Одного звали Данила Степанов, а второго — Богдан Грищенко. Один говорил другому, глядя издалека на огромные силуэты, появляющиеся на фоне светящегося тумана:

— А знаешь, эти великаны просто возвращаются. У нас в Карелии есть легенды про таких, что жили они тут до людей.

— Да ну, не может такого быть, Данила. Все это сказки, — возразил второй матрос.

— Ничего и не сказки, как видишь. Не больше, чем про каменные корабли с плавниками, ногами и хвостами. Вот же они, великаны эти. Из скал прут. И мне про таких огромных каменных людей бабуля моя рассказывала, которая как раз карельской национальности, и род ее отсюда происходит, с этих земель. Я тогда маленький был и не верил. А сейчас уже не отмахнуться нам от всего этого. Говорю тебе, что возвращаются великаны в Карелию, — сказал Степанов.

Но, упрямого Богдана Грищенко убедить было непросто. Он снова придумал какое-то возражение:

— А почему ты так уверен, что это те самые великаны из сказок твоей бабки? Говорят же нам всем командиры, что это просто такая техника каменная. Шагающие танки с гранитной броней, только и всего.

Но, Степанов стоял на своем:

— Никакая и не техника, а великаны самые настоящие. В любой технике внутри сидит человек, который ею управляет. А тут кто сидит? Я ни разу не видел, чтобы хоть один танкист вылез из этих каменных танков. А раз нету танкистов, то, значит, живые эти великаны сами по себе.

— Ну, не знаю, — неуверенно протянул Грищенко. И тут же все-таки поинтересовался:

— И что же там такое бабка тебе про великанов рассказывала?

Степанов поведал:

— Говорила бабушка, что давным-давно жили-были в Карелии великаны из рода Метелиляйненов. Так их называли от финского слова, означающего шум. Мол, когда передвигались, то шум издавали. Вот и наши тоже издают шум катящихся камней. Разве не так?

— И это все? — удивился Богдан.

Данила продолжил:

— Нет, конечно. Бабуля рассказывала много чего еще. Дай только вспомню. Вот, говорила, что великаны строили каменные крепости на островах и перебрасывались огромными камнями с одного острова на другой. А когда сюда пришли карелы, лапландцы и финны, то великаны уже ушли. Только долго еще находили повсюду их огромные каменные кости и громадные валуны остались там, где эти великаны погибали. Бабушка говорила, что их изгнали духи леса, воды и грозы вместе с ожившими мертвецами. Сами себя великаны называли народом хийси. Они жили еще в допотопные времена, и были они предками атлантов.

— Ну, тогда это не про наших великанов. Эти точно не предки атлантов, — сделал вывод Богдан.

Степанов рассказывал дальше:

— Не знаю, насчет предков атлантов, но вот бабушка мне еще рассказывала о том, как мореплаватель по имени Горм добрался до Белого моря и нашел там поселение внутри облака, окутавшего гору, где находилось много разных сокровищ. Моряки хотели унести оттуда семь бочек, наполненных золотыми монетами, но за ними погнались те самые каменные великаны и растерзали всех, только сам Горм, да несколько матросов ноги унесли. Вот я сейчас подумал, что внутри облака — это же про нас. Вон, посмотри на новую арку в скале, где облако тумана в темноте светится.

Когда территории Карело-Финской ССР были оккупированы финской армией, финское правительство мечтало о создании «Великой Финляндии». Всю Восточную Карелию финские власти собирались сделать территорией, где проживали бы лишь сами финны и родственные им народы: карелы, ингерманландцы, вепсы и саамы. А всех остальных планировалось либо определять в концентрационные лагеря, либо ущемлять в правах. Национальная принадлежность влияла не только на зарплату, но и на снабжение продуктами. А ведь после Зимней войны в Карелию переселилось и много русских.

Фронт под Сортавалой был прорван слишком быстро, а шагающие гранитные танки ворвались на городские окраины стремительно. Вся оборона города рухнула окончательно в течение пары часов. Финны, оставшиеся в Сортавале, поняли, что армия им уже не поможет. И они побежали следом за своими отступающими военными.

Но, далеко не все местное население спешило покинуть городок. Многие уже поняли всю «прелесть» финского управления. Сказки пропаганды Финляндии про освобождение финскими войсками местных от «большевистской деспотии» оказались лживыми. Режим, установленный финской властью, оказался не менее суровым. И уезжать с насиженных мест в Финляндию мало кто горел желанием.

Старались бежать только сами финны и те карелы, которые могли рассчитывать в Финляндии получить землю взамен утраченной в результате советской оккупации. Они в панике метались по улицам города в поисках транспорта, но все транспортные средства оказались изъяты отступающими финскими частями. И горожанам, желающим убежать, оставалось перемещаться только пешком. По дорогам вместе с финнами уходили, в основном, только те из местных, кто боялся ответить перед советской властью за собственное предательство.

К середине октября положение сложилось просто критическое. Окружение советских войск под Вязьмой и их разгром, учиненный немцами менее, чем за неделю, начиная с 7-го октября, усугубили ситуацию. Серьезное поражение под Вязьмой привело к тому, что 12-го октября 1941-го года немцы взяли Калугу и прорывались дальше, все ближе подбираясь к столице СССР. Вермахт занял Калинин и Боровск. Бои уже происходили под Малоярославцем и недалеко от Волоколамска. А резервы из-за Урала все еще не успевали подходить в нужном количестве. Тяжелая обстановка сложилась не только возле Москвы, а и на многих других участках фронта. Положение страны было просто критическим. Немцы продолжали натиск. Заканчивалась эвакуация Одессы. Бился во вражеском кольце Ленинград.

Обстановка на фронтах выглядела настолько плохой, а угроза столице казалась настолько серьезной, что 15-го октября Государственным Комитетом Обороны было принято решение об эвакуации столичных учреждений из Москвы в Куйбышев, о подготовке к подрыву важнейших столичных предприятий, а Генеральный штаб предписывалось эвакуировать в шахты под Арзамасом. Начали вывозить и иностранные представительства. А многие советские учреждения уже к этому моменту переехали в Куйбышев. Простые жители столицы начали подозревать, что дела на фронте идут плохо. И постепенно в массах поднималась паника. Пока еще тихая, она грозила перейти в неконтролируемые беспорядки в любой момент, тем более, что ее усиленно подогревали изнутри вражеские агенты.

От всего этого Верховный Главнокомандующий был в очень плохом настроении. Он весь вечер ходил по своему кабинету из угла в угол, нервно теребя курительную трубку левой рукой, да иногда останавливался возле карты, чтобы еще и еще раз вглядеться в конфигурацию фронта в надежде найти какое-нибудь немедленное решение. Но, быстрого решения, чтобы отбросить неприятеля от столицы не просматривалось. Требовалось лишь методично укреплять оборону под Москвой, да подтягивать резервы, подготавливая встречный удар большими силами. То есть, кроме терпения, Сталин в тот вечер не мог придумать ничего нового.

Вскоре докладывать от военных явился генерал Василевский. Его Ставка собиралась назначить на должность начальника штабной оперативной группы в связи с предстоящей эвакуацией Генерального штаба из Москвы, потому и прислали Василевского к Верховному на смотрины. Но, в сущности, он повторил лишь то, что Сталин уже и без того знал из докладов членов Ставки.

— И какие у вас предложения, товарищ Василевский? — перебил Верховный докладчика, стоя у карты.

— Нужно подтягивать дополнительные резервы, товарищ Сталин. Прямо сейчас в Москве формируем стрелковые дивизии из коммунистов. На подступах к столице население привлечено к строительству оборонительных линий. Обустраиваются новые артиллеристские позиции на окраинах города. Необходимо увеличить количество орудий на танкоопасных направлениях.

— Если резервы и артиллерия подойдут вовремя, то сможете ли отбросить врага? — спросил Сталин, прищурившись.

Василевский не смутился, сказал уверенно:

— Так точно, товарищ Сталин. Генеральный штаб разрабатывает контрудар под Москвой, который отбросит противника от столицы.

— Будем надеяться, товарищ Василевский, — сухо проговорил Верховный. Он кашлянул, отворачиваясь к карте и давая понять, что аудиенция окончена.

Направившись к двери, ведущей из кабинета, Василевский вдруг задержался, снова обернулся в сторону Хозяина и проговорил:

— Не успел вам сказать, что войска генерала Мерецкова сегодня взяли город Сортавала на Ладожском озере.

Сталин тут же бросил взгляд на карту, затем обернулся и сказал заинтересованно:

— Так что же вы не начали свой доклад с такой хорошей новости?

— Виноват, товарищ Сталин, об этом мне сообщили перед самым докладом, — потупился генерал.

Как только Василевский ушел, Верховный потребовал соединить с Мерецковым.

— Как дела? — произнес Иосиф Виссарионович в трубку аппарата ВЧ.

— Здравия желаю, товарищ Сталин, час назад я доложил в Генеральный штаб о взятии Сортавалы, — сказал Мерецков.

— А мне чего лично не позвонил? Постеснялся? — спросил Верховный.

— Так точно, постеснялся вас беспокоить. Городишко же маленький, — проговорил Мерецков.

— Маленький, да удаленький, — сказал Сталин, немного повеселев от хорошей новости. И добавил:

— Есть предложение прямо сейчас ударить оттуда в южном направлении. От этой Сортавалы до линии фронта под Ленинградом не так уж далеко. Если выйти в тыл финским войскам, то северное полукольцо блокады слетит. Тогда немало сил из-под Ленинграда высвободить сможем.

— Я вас понял, товарищ Сталин. Буду действовать в этом направлении, — сказал Мерецков.

Закончив разговор через высокочастотную систему правительственной связи, Сталин поднял трубку внутреннего телефона и проговорил:

— Вызовите ко мне наркома Берию.

Интуиция подсказывала Иосифу Виссарионовичу, что именно со стороны Мерецкова следует ожидать скорых побед. Ведь на Карельском фронте вместе с войсками Красной Армии воевали и загадочные каменные машины Гипербореи. Не потому ли там, в отличие от других фронтов, продолжало развиваться успешное наступление? И, набивая табаком свою любимую трубку, Сталин думал о том, нельзя ли использовать эти непонятные, но очень мощные шагающие танки с гранитной броней против немцев еще и под Москвой? Для того он и вызвал Берию, чтобы немедленно посоветоваться с ним по этому вопросу. Из-за череды неприятностей последних дней на Подмосковном театре военных действий, Сталин совсем упустил из виду эту возможность. Но, теперь, в критический момент, снова вспомнил о ней.

После принятия постановления эвакуировать столицу, Берия совсем не удивился срочному вызову к Хозяину. Он уже виделся с Вождем утром, когда докладывал, что обстановка среди населения Москвы близка к панической. Что немецкие агенты подогревают недовольство москвичей, призывая к свержению власти и пытаясь активизировать действия криминальных элементов. А многие партийные и советские аппаратчики, вместо того, чтобы пытаться укреплять дисциплину во время эвакуационных мероприятий, сами в спешке бегут, вывозя первым делом собственные семьи и имущество, что способствует деморализации трудовых коллективов и еще большему распространению панических слухов среди населения.

— Проходи, Лаврентий, присаживайся, — сказал Сталин, едва Берия переступил порог его кабинета. Когда нарком устроился на стуле для посетителей, Хозяин спросил:

— Какое сейчас положение в столице? Меры приняли какие-нибудь для пресечения безобразий?

Лаврентий Павлович кивнул:

— Да, меры принимаются, товарищ Сталин. Усиливаем вооруженные патрули. Арестовываем паникеров и провокаторов. Расстреляны на месте несколько мародеров. Охрана складов и промышленных объектов обеспечена. На въездах и выездах установлены посты…

Хозяин перебил, недослушав:

— Вот что, Лаврентий. Я тут обдумал кое-что. И хочу вернуться к теме твоей поездки в Петрозаводск. Нам сейчас очень нужны эти гиперборейские гранитные танки. Прямо здесь нужны, под Москвой. Так что немедленно снова выезжай к гиперборейцам и заключай с ними договор. Пока секретный протокол подпиши, что мы согласны на их условия в обмен на помощь нам. Что они там хотят? Базы на нашей территории? Ну, пусть. Предоставим им базы. Они же их уже и без нашего разрешения создали. А если они всерьез возьмутся защищать наш народ, то почему же не предоставить эти базы официально? Что думаешь?

— Я думаю, что вы правы, товарищ Сталин. Вот только я не дипломат. Может, лучше Молотова послать с Гипербореей договор подписывать? — проговорил Берия.

— Нет, Лаврентий. Сейчас время нам очень дорого, а Молотов любит тянуть резину. А еще и объяснять ему придется. Да и в прошлый раз ты отлично справился, контакт с их правительством установил. Теперь появишься там и скажешь, что товарищ Сталин согласен на их условия. Если пришлют под Москву свои танки, то договор мы сразу подпишем. Но, только пока секретный. Нельзя сейчас никому из врагов предоставлять информацию о нашем союзничестве с Гипербореей. Пока отвезешь им черновик договора для согласования. А для подписания документа пусть пришлют вместе с танками свою делегацию в Москву.

Комиссия из Москвы посетила на новой территории не только колхоз, но и военный лагерь Гиперборейского полка, а также госпиталь и здание гражданской администрации, встроенные в скалы. Им показали даже Центр Управления и Артефакт, ставший причиной возникновения пространственно-временной аномалии. В конце экскурсии проверяющим в кабинете Игнатова устроили настоящий фуршет. К этому времени Мария Алексеева под руководством Людмилы Гиперии уже организовала целый коллектив поварих, которые подготовили разные вкусные местные деликатесные угощения, вроде красной рыбы, икры, бизоньих стейков и хамона из плейстоценовых кабанчиков, а также запеченных фазанов и перепелок, сдобренных гарнирами из экзотических овощей и трав. А еще выставили на стол местную выпечку, разнообразные фрукты и ягоды. Ну и водки вместе с коньяком и шампанским не пожалели, чтобы поскорее довести всю комиссию до такого невменяемого состояния, когда вопросы уже и не хочется задавать.

Наевшись и напившись, комиссия, в лице председателя Серикова, выразила желание отбыть обратно. Всех троих ее членов Сомов и Игнатов тотчас отвезли через арку в скале прямо к вертолету, на котором они и прилетели. Начальник полигона и профессор даже помогли каждому из проверяющих забраться внутрь, что давалось гостям с некоторым трудом из-за слишком сильного опьянения. Но, всех благополучно разместили внутри салона, после чего винтокрылая машина прогрела двигатели и улетела, а Сомов и Игнатов наконец-то вздохнули с облегчением.

Как только вертолет с проверяющими растаял в осеннем небе, Сомовым и Игнатовым были даны указания немедленно сворачивать всю деятельность по перегрузке товаров на территории полигона. Все, что успели разгрузить и складировать для последующего использования, срочно затаскивалось внутрь через арку в скале и разгружалось уже на стороне Новой Гипербореи. Пустые фуры уезжали обратно, а новые вместо них уже не приезжали. В интенсифицированных погрузочно-разгрузочных мероприятиях активно помогали не только военнослужащие Гиперборейского полка, но и пленные немцы и финны.

Наконец, когда последние поддоны, мешки и упаковки переместили сквозь арочный проем, Сомов и Игнатов в последний раз спросили всех тех из контрактников и вольнонаемного персонала, кто хотел бы окончательно переселиться из двадцать первого века в Новую Гиперборею. И таких людей оказалось немало. После того, как с выбором определились, дав последние указания прапорщику Кузьмину, Сомов простился со всеми своими подчиненными, остающимися на полигоне, и ушел в скальную арку. Следом за ним то же самое сделал и Игнатов.

А через несколько минут после их ухода арка в скале захлопнулась. При этом, она осталась на своем месте в дальней стене оплавленной профессорской лаборатории. Да и никаких особенных внешних эффектов не произошло. Вот только серебристый туман, который висел в арке все это время, куда-то исчез, а на его месте оказался сплошной монолитный камень. Словно и не бывало никогда никакого прохода в другой мир в этом месте.

Так Сомов и Игнатов воплотили давно задуманный ими аварийный план. Они решили, пусть теперь те, кому доложит комиссия, копают сколько хотят и в прямом и в переносном смыслах. Все равно никогда не докопаются до Новой Гипербореи. А другую арку в двадцать первый век можно будет задействовать в другом месте, которое больше подойдет для перегрузки необходимых товаров и оборудования вдали от посторонних глаз. Ведь Живой Камень оставил в этой реальности надежный якорь. И теперь выбрать другую точку выхода не составляло проблемы, тем более, что Сомов и Игнатов уже подстраховались, заранее сделав еще один арочный портал недалеко от Санкт-Петербурга и тщательно замаскировав его.

Только они проводили комиссию из Москвы двадцать первого века, как Мерецков сообщил Сомову и Игнатову, что в Петрозаводск из Москвы двадцатого века снова летит Лаврентий Берия. Нарком перед вылетом сам звонил Мерецкову по ВЧ и просил генерала срочно подготовить еще одну встречу с правительством Новой Гипербореи, а также сообщил, что везет от Сталина проект договора.

— «Сегодня праздник у ребят, ликует пионерия! Сегодня в гости к нам придет Лаврентий Палыч Берия!» — продекламировал Сомов старый детский стишок, услышав новость по мысленной связи.

— Значит, Сталин заинтересовался перспективой сотрудничества с нами, — заметил Игнатов.

— А что же он тогда присылает нам снова этого кровавого палача, а не дипломата Молотова, например? — спросил Сомов.

Профессор возразил:

— Между прочим, Берия не такой и кровавый палач, во всяком случае, ему очень далеко до того же Ежова. Ведь знаменитые репрессии 1937-го года подготовил и проводил именно Ежов, а вовсе не Берия. Лаврентия на должность наркома внутренних дел только в декабре 1938-го назначили. До этого назначения он больше года занимал должность Первого секретаря Тбилисского горкома в Грузии, а еще раньше, с осени 32-го года до апреля 37-го, был Первым секретарем Закавказского краевого комитета всесоюзной коммунистической партии большевиков, сохраняя еще и должность Первого секретаря Центрального комитета компартии Грузии с ноября 1931-го года и почти до самого назначения в Москву.

Так что Берия на ту самую его известную должность народного комиссара внутренних дел приехал после долгой партийной работы, а не как чекист. И, между прочим, он проявил себя отличным хозяйственником. Грузинские мандариновые сады промышленных масштабов, чайные и табачные плантации именно он организовал. Грузию он из разрухи поднял, многие предприятия построил, четкую работу портов и железной дороги наладил.

Хотя и опыт работы в ЧК у него имелся еще с молодости, со студенческих времен, а с 1927-го по 1930-й Берия был наркомом внутренних дел Грузинской ССР. И этот опыт ему пригодился, когда Сталин назначил его на место Николая Ежова. Потому и назначил, что для Сталина Берия был уже проверенным работой товарищем. Ведь сам Сталин родом из Грузии, потому мог хозяйственную деятельность Лаврентия легко оценить, сопоставив то, что было до прихода Берии в руководство республики с тем, что получилось за годы его управления. Сталин остался очень доволен результатами работы Лаврентия в Грузии, потому и взял его к себе в правительство.

— Да, я тоже про него где-то читал, что хозяйственником, вроде, считался неплохим, атомный проект до ума довел в кратчайшие сроки. Вроде бы, по образованию он инженером был, — кивнул Сомов.

— Это по отношению к двадцать первому веку Берия «был», а тут у нас получается, что он жив и здоров, — поправил профессор. И добавил:

— Конечно, с Лаврентием надо держать ухо востро, потому что он совсем не глуп и весьма жесток. Когда он во второй половине 1938-го года появился в Москве, то Сталин, назначив Берию руководителем Главного управления государственной безопасности, первым делом потребовал от него навести порядок в руководстве наркомата внутренних дел, где пустила корни ежовщина. Лаврентий справился, причем, быстро и эффективно. Уже к ноябрьским праздникам он организовал аресты всей ежовской верхушки и расставил на ключевые должности в НКВД людей из своей команды, которые начали активно разбираться с оставшимися ежовцами, возбуждая против них дела, а кого-то и расстреливая. Таким образом и сменили большую часть командного состава органов. А многие судебные решения, принятые при Ежове, с приходом Берии на должность наркома, пересмотрели, освободив от наказаний десятки тысяч невиновных.

— А я еще помню про него, что создавал какие-то «шарашки», где держал арестованных ученых, инженеров и конструкторов, — вставил Сомов.

— Да, «шарашки» — это изобретение Лаврентия. Подписав приказ в начале 39-го о создании Остехбюро из заключенных, он поставил многих талантливых инженеров-изобретателей, ученых и конструкторов в очень жесткие условия. Но, он все-таки не дал им умереть на лесоповале, а обеспечил работой по специальности. А то, что формально они оставались заключенными, позволяло соблюдать полную государственную тайну их разработок. Ведь иностранные разведки не дремали. И многие обвинения в шпионаже перед войной — это не выдумки сотрудников НКВД. Организовав «шарашки», хитрый Лаврентий, таким образом, убил двух зайцев. Разработчики военной техники не просто содержались у него под колпаком, а и приносили стране пользу. При этом, вражеские разведки имели крайне мало возможностей добраться до секретных чертежей. Да и перебежать на сторону врагов специалисты «шарашек» не могли.

Кстати, Берия и хозяйством СССР продолжает ведать. С марта сорок первого он назначен зампредом Совнаркома и куратором наркоматов нефтяной, угольной и лесной промышленности, а также металлургии. Сталин продолжает считать Берию отличным организатором во многих областях и одним из самых надежных соратников, потому поручает Лаврентию все новые сферы деятельности. Именно по этой причине Вождь Народов и отправляет именно Берию для контактов с нами. Это совершенно ясно. Как ясно мне и то, что в руководстве Советского Союза восприняли нас всерьез, как самое настоящее государство, — сказал профессор.

— А кто там сейчас в руководстве? Кажется, первые лица в Ставке, кроме Сталина, еще Молотов и Ворошилов. Или я ошибаюсь? — задал вопрос Сомов.

Ученый объяснил:

— Ни Молотов, ни Ворошилов ничего глобального сами не решают. Ни один из них не обладает достаточной волей, чтобы гнуть свою собственную политическую линию. Все главные решения принимает сам Сталин. Он, конечно, перед этим советуется со своими помощниками по Ставке и по политбюро. Но, именно с Берией Сталин советуется чаще всего. Их роднит и общее происхождение из Грузии. Потому взаимодействие с Берией для нас означает выход на самого Вождя.

В эту ночь кавторанг Фадеев не ложился спать, как не спали и его подчиненные, готовясь к предстоящему штурму. Да и каменные великаны, которые периодически появлялись из Змеиной горы, спать не давали, создавая каменный грохот. Хорошо еще, что ветер и дождь осенней непогоды гасили звуки, пресекая их распространение на значительное расстояние. Не стоило раньше времени тревожить финские дозоры. Ведь не так далеко располагались неприятельские резервы. Финский военный городок и штаб разместились на горе Филина, которую гиперборейским десантникам тоже предстояло штурмовать после того, как займут Лахденпохью.

Рассвет еще даже толком не осветил горизонт, а десять каменных великанов уже выдвинулись в сторону финского поселка, приютившегося в дальнем углу Якимварского залива. И десантники лейтенанта Рокотова поехали следом за шагающими танками на гранитных шестиногах, которые к этому времени тоже вышли из новой арки, созданной в скале Живым Камнем, подключившим Змеиную гору к системе своей кремниевой жизни.

Накануне вечером финским войскам было не до наблюдения за побережьем. Части армии «Карелия» беспорядочно отступали с севера, размещаясь в поселке и вскоре заполонив всю Лахденпохью. А следом за военными двигался к поселку огромный обоз, состоящий из многочисленных грузовиков и телег, нагруженных скарбом, вывезенным из Сортавалы. Совсем под вечер начали прибывать пешком гражданские беженцы, которые или тащили скромный багаж на себе, или с трудом везли свои вещи на ручных тележках по дорожным колдобинам.

Финские офицеры пытались организовывать новую линию обороны для прикрытия Лахденпохьи со стороны Сортавалы, взятой красными. Но, личный состав слушался команд вяло, продолжая находиться в низком состоянии боевого духа. Деморализация захлестывала остатки финской армии «Карелия», быстро распространяясь по войскам, подобно настоящей эпидемии. И причину все понимали. Боевой дух солдат сильно упал из-за ужасных непобедимых легендарных каменных великанов, которые почему-то решили в этой войне сражаться на стороне русских. И офицеры не знали, что предпринять, потому что уже не помогали ни заградительные отряды, ни показательные расстрелы паникеров. Более того, тревожность и предчувствие скорого окончательного разгрома наполнили и сердца самих офицеров.

Вечером все ожидали русской бомбежки, которая из-за скученности людей у Лахденпохьи могла собрать обильную кровавую жатву. Но, бомбардировщики с красными звездами на крыльях так и не прилетели. Да и каменные великаны из Сортавалы не бежали со всех ног за отступающими, чтобы уничтожить остатки финской армии окончательно. И офицеры начали немного успокаиваться, кое-как организовав размещение прибывших в поселке и в его окрестностях. Конечно, домов и помещений на всех не хватило, и многие солдаты из отступивших частей вынужденно ночевали в расставленных палатках, в портовых складах и даже на фанерном заводе.

Несмотря на холодную погоду, костры для обогрева командиры разжигать не разрешили по той же причине воздушных налетов, которые могли осуществить русские и ночью. Во всяком случае, опасность такая имелась. Краснозвездная авиация не проявляла особой активности во время сражения за Петрозаводск, но, как только советская армия при поддержке каменных великанов начала брать верх в Карелии над финнами, так и русская авиация снова активизировалась. Потому и опасались налетов финские офицеры.

Напуганные и усталые гражданские, сбежавшие из Сортавалы, спали где придется. Ближе к ночи беженцев все же пустили внутрь большой лютеранской кирхи, построенной в середине 19-го века, закрытой при советах, но открытой вновь финскими властями, вернувшимися в поселок после Зимней войны. Почти все в поселке спали, когда дозоры из финских егерей, предусмотрительно выставленные офицерами на всех направлениях, услышали с южной стороны от Лахденпохьи грохот. Вскоре выяснилось, что это каменные великаны движутся к поселку оттуда, откуда никто не ожидал появления опасности.

Посты немедленно подняли тревогу. И финские офицеры спешно попытались организовать оборону поселка. Вот только артиллерия в отступивших частях почти полностью отсутствовала. Все надежды финских командиров на спасение теперь возлагались лишь на те резервные части, которые размещались не в самой Лахденпохье, а недалеко от поселка, в трех километрах к северу, в военном лагере возле горы Филина, где в это время находилось командование всей армией «Карелия» во главе с генерал-лейтенантом Акселем Хейнрихсом. И, разумеется, генералу сразу же доложили о неожиданном вторжении гранитных чудовищ в Лахденпохью.

Но, вопреки ожиданиям офицеров, Хейнрихс приказал не обороняться, а немедленно снова отступать еще дальше. На этот раз в сторону городка Кексгольм, который финны называли Кякисальми, а местные карелы звали Корелой. Такое решение генерала обуславливалось донесениями разведки, что русские при поддержке каменных шагающих танков выдвинулись из Сортавалы и движутся на Лахденпохью еще и с севера. Из-за сходящихся ударов противника имелась реальная угроза окружения остатков армии в районе поселка. А организовать достаточно серьезное сопротивление имеющимися силами было невозможно. Поэтому всем финским войскам надлежало немедленно уходить из Лахденпохьи. Иначе грозила гибель или плен.

Выполняя приказ командующего, финские военные в спешке покидали Лахденпохью. Но, вырваться оттуда удалось далеко не всем. Железнодорожную станцию великаны и русские пехотинцы, которые ехали за ними, сидя в шестиногих каменных гробах, заняли очень быстро. В поселке царил полный хаос. Гражданские метались в панике, финские солдаты стреляли непонятно куда и в кого, повсюду слышались крики, взрывы и лошадиное ржание, горели постройки. В сером рассветном холодном мареве, насыщенном мелкими каплями моросящего дождя, пылью и частицами гари от взрывов и разрастающихся пожарищ только огромные каменные фигуры шагающих танков с горящими электрическим светом красными звездами неторопливо и целенаправленно двигались к тем целям, которые надлежало взять под контроль.

Финны снова бежали, на этот раз они потеряли почти весь обоз, но большая часть их войск все-таки ушла из Лахденпохьи в Кексгольм. Правда, в районе горы Филина отступающим пришлось снова бросить тяжелые орудия, склады с боеприпасами и даже неотремонтированные танки. В сущности, и то, и другое, и третье было захвачено у русских финской армией «Карелия» в ходе ее стремительного летнего наступления к Ладоге от границы Финляндии и Советского Союза. Теперь же Красная Армия возвращала свое обратно.

Повсюду в окрестностях Лахденпохьи свирепствовали пожары. Какие-то склады и постройки финны подожгли при отступлении, что-то из предприятий и портовых сооружений даже взорвали. А иные пожары вспыхнули от неосторожности, когда, желая побыстрее эвакуироваться, жители и солдаты оставляли зажженные печи и камины в помещениях без присмотра. Деревянные постройки пламя охватывало быстро. И вскоре зарево огромного пожара стало видно даже с Валаама.

Но, десантникам лейтенанта Рокотова огонь не был помехой. Их шагающие транспортеры с гранитной броней уверенно перебирали своими шестью ногами каждый, продвигаясь сквозь пламя пожарищ, охвативших поселок. Ветер налетал порывами, раздувая огонь. Впрочем, все выгореть не успело. Вскоре все небо, начавшее было светлеть, снова заволокло тучами, и пошел сильный осенний ливень, который быстро погасил пожары. Вот только от большей части Лахденпохьи к тому моменту осталось лишь дымящееся пепелище.

Но, гражданские беженцы, которые прятались в кирпичной лютеранской кирхе, уцелели. Сквозь высокие окна с выбитыми взрывными волнами витражами, они в ужасе взирали на то, как мимо по улицам проходили огромные гранитные гробы с шестью ногами, ощетинившиеся стволами пулеметов, а за ними в дыму и потоках дождя с каменным грохотом, словно лавина, двигались каменные великаны, поводя в разные стороны своими страшными огромными головами со свирепыми глазами, горящими зеленым призрачным светом, и с большими красными звездами посередине гранитных лбов.

Все, кто находился в кирхе или в других уцелевших от огня строениях поселка, ждали смерти. Но, эти ожидания оказались напрасными. Каменные чудовища прошли мимо них по направлению к горе Филина, даже не обратив внимания на толпу гражданских, набившуюся в церковное здание. А вскоре на смену ужасающим великанам со стороны Сортавалы в Лахденпохью вошли части Красной Армии. И все беженцы, а также местные жители, и те, кто прятались в кирхе, и те, кто скрывался в других местах поселка, встречали советские войска с облегчением. Ведь теперь перед ними были самые обычные люди, хоть и красноармейцы.

А в это время шагающая гиперборейская техника, выдвинувшаяся со стороны Змеиной горы, уже встретилась с механизированной группой каменных шагающих танков, пришедших от Сортавалы к горе Филина. Таким образом, те финские части, которые по каким-то причинам замешкались, не успев вовремя отступить с остатками армии «Карелия», оказались окончательно отрезаны и окружены на берегу Ладоги между Сортавалой и Лахденпохьей. Впрочем, они даже не сопротивлялись, сразу сдаваясь в плен краснозвездным великанам.

Доложив по мысленной связи майору Синельникову, что боевое задание выполнено, и десант взял Лахденпохью без потерь, Александр Фадеев получил приказ штурмовать Валаам. Но, время у Александра имелось, потому что обе каменных канонерки нуждались в подзарядке. А потому он дал экипажам необходимые распоряжения, а затем забрался в гранитную рубку и там заснул. Ему снова снилось сражение с женщиной-обезьяной на бобровой плотине, а еще он видел во сне Марину, которая манила его за собой пальчиком, игриво улыбаясь и кокетливо поправляя свою соломенную шляпку.

Когда Фадеев проснулся, каменные канонерки уже подзарядились достаточно, чтобы продолжить поход. Вот только ему очень хотелось есть. А на дорогу лично ему майор Синельников не выдал никакого продовольствия, хотя всем краснофлотцам, как и красноармейцам, участвующим в десанте, выдали с собой сухие пайки. И пришлось командиру флотилии, сходив по нужде в кусты и умывшись водой прямо из озера, идти завтракать вместе с матросами.

От костра, вокруг которого прямо под самой Змеиной горой расположились краснофлотцы, исходил соблазнительный аромат рыбного супа. Оказалось, что свободные от караула ребята уже умудрились найти где-то на берегу нехитрые рыбацкие принадлежности и наловили с их помощью немало озерных рыбешек. И командира, конечно, сразу позвали разделить трапезу. Все эти парни давно служили на флоте, уже привыкнув больше к службе на воде, чем на земле. Хотя и на земле воевать тоже умели. Не даром же из них укомплектовали батальоны морской пехоты, которые под командованием Фадеева принимали участие еще в защите и эвакуации Сортавалы, когда финны штурмовали этот город в самом начале войны.

Теперь же все эти краснофлотцы только и говорили о том, что Сортавалу и Лахденпохью снова взяли советские войска. Матросы пока не были подключены к системе кремниевой жизни Живого Камня, а потому в их восприятии мира мало что изменилось, кроме того, что они теперь воспринимали совершенно привычно каменную боевую технику, именуя грозных великанов шагающими танками. И к аркам в скалах, которые вели в Новую Гиперборею из реальности сорок первого года, матросы тоже привыкли.

Они не особенно замечали даже тот факт, что из их ежедневного распорядка исчезла обязательная политинформация и прочие комсомольские и партийные разнарядки, и что никто не назначал к ним ни комсоргов, ни комиссаров. О таких политических тонкостях, что служат теперь другому государству, они даже не задумывались. Парни были простыми и честными, но немного наивными, впрочем, как и большинство советских людей, свято верящих в грядущий коммунизм, как и в то, что вокруг прекрасные душой сознательные соотечественники, каждый из которых для ближнего друг, товарищ и брат, и только и мечтает о том, чтобы прийти на помощь ближнему, погибнув самому, но выручив товарища. И не знали они, чем все может обернуться для страны победившего социализма в конце века.

А Фадеев уже знал. Ведь ему, после Подключения к Живому Камню, стали доступны знания граждан Российской Федерации, пришедших в Новую Гиперборею из двадцать первого века. Вот только не мог кавторанг, конечно, поделиться этим нелегким знанием со своими подчиненными. Лишь Петр Иванцов тоже знал, получив доступ к информации, как и сам Фадеев. Но, старшина, как и кавторанг, не показывал виду, что знает о том, что ждет СССР дальше, предпочитая помалкивать. Получалось так, что Подключенные к Живому Камню становились особой кастой Знающих, отличающихся от остальных не только доступом к огромному массиву знаний, хранящихся в кремниевых структурах, но и необычайными способностями, которые предоставлял кремниевый организм-симбионт людям, наделяя каждого Подключенного даром телепатического общения, быстротой реакций, невероятной регенерацией и защитой от вредных внешних воздействий, а также неимоверно расширяя возможности мозга.

Старшина Иванцов тоже запросто сидел вместе с ребятами. Он весело болтал с ними и наворачивал уху металлической ложкой из своего походного котелка, куда ему плеснул варево из большого старого котла, подвешенного над огнем на треноге с помощью колючей проволоки, снятой с финского берегового заграждения, один из матросов, оказавшийся корабельным коком. Оттого уха и была такой вкусной, что кок точно знал, как ее следует готовить. Он где-то даже умудрился добыть соль, лук, картошку и какие-то приправы.

Как понял Фадеев из разговоров у костра, котел и другое полезное имущество, вроде рыболовной оснастки, ребята успели позаимствовать в ближайшей финской деревеньке, брошенной хозяевами. Но, никаких замечаний Александр делать матросам не стал. Да и зачем лишать парней радости обладания скромными трофеями? Ведь скоро им снова предстояло идти в бой против финских береговых батарей Валаама. Фадеев не знал, насколько успешно удалось подавить береговые орудия во время вчерашней стычки. Сенсоры умных кораблей лишь зафиксировали попадания, после чего обстрел со стороны финнов прекратился. Но, никто пока не мог сказать, удалось ли неприятелю за ночь восстановить свои пушки на островах.

Непогода за это время сменилась обычным октябрьским днем. Он выдался холодным, но ясным, с переменной облачностью. Северный ветер гнал по тусклому небу кучевые облака. И они плыли по воле воздушных течений, время от времени закрывая солнце. Но, через некоторое время светило снова выныривало из-за рваной облачной ваты, золотя пожухлые листья на карельских березах, придавая хвое на соснах вид сочности и свежести, и наполняя окружающее пространство неповторимым осенним светом. А по поверхности озера, успокоившейся после ночного шторма, проходили облачные тени, вызывая интересную игру света на озерной зыби.

Пока капитан второго ранга спал, матросы под командованием старшины Петра Иванцова по-прежнему несли караульную службу в заслонах, выставленных на почтительном расстоянии справа и слева от каменных канонерских лодок и от новой арки в скале, которая образовалась между ними. Впрочем, вход в саму арку, наполненную серебристым туманом, охраняли два не самых высоких каменных великана, которых называли легкими шагающими танками. Их сенсоры улавливали малейшее движение на полкилометра вокруг. Потому в карауле из матросов с винтовками всякая необходимость отпала. И кавторанг дал отбой караульщикам.

Александр Фадеев мысленно приказал своим канонерским лодкам из Живого Камня прекратить зарядку и отстыковаться от скалы. И оба корабля попятились назад, с каменным грохотом вытащили носы из скал и, протопав многочисленными гранитными ногами по мелкой воде, зашли поглубже. Там они подогнули ноги под днища, отчего конечности быстро слились с подводной частью корабля, а снаружи по бортам ниже ватерлинии остались торчать только большие каменные плавники, по пять с каждого борта. При этом, из кормы у канонерок постепенно выдвигались мощные каменные хвосты, выполняющие функцию руля. Его лопасти, расположенные вертикально, напоминали строением хвостовую часть крупной акулы, потому что верхнее рулевое перо было значительно длиннее, чем нижнее. Да и вообще, оба этих каменных корабля больше всего походили на хищных морских чудовищ черного цвета, размером крупнее самых больших китов. А рубки и орудийные башни издалека напоминали какие-то наросты на их черных спинах.

Вскоре матросы поднялись на корабли, и очередной боевой поход начался. Канонерские лодки шли на этот раз к Валааму под флагами военно-морского флота СССР, как положено. Оба флага изготовили матросы самостоятельно из белых простыней, найденных в финской прибрежной деревне. Синькой они намалевали снизу длинную полосу, а звезду и серп с молотом нарисовали красной краской, банку с которой тоже нашли среди финского скарба, как и кисточки. И, удивительное дело, среди моряков нашелся даже собственный художник, который умел рисовать агитационные плакаты. Потому флаги даже получились не очень страшненькими, а звезды и эмблемы не такими уж и кривыми. Во всяком случае, вся матросская братия осталась довольна, когда оба импровизированных флага подняли на мачты каждой из канонерок.

Выходить в боевой поход без флага не вписывалось во флотские традиции и считалось плохой приметой. И если пехота, идущая в бой, обращала мало внимания на собственный флаг, то на флоте всегда все было немного по-другому, чем на суше. Моряки в любые времена считали себя отдельной кастой, придерживающейся определенных традиций. А морские символы, вроде корабельного флага, всегда имели на флоте особое значение.

Окрыленные подъемом флагов на канонерских лодках, матросы не покидали палубу, любуясь, как трепещут под ветром куски материи с красной звездой и с серпом и молотом на белом поле. Никто из краснофлотцев не думал в этот момент, что они, возможно, идут на смерть. Ведь на Валааме засел немаленький финский гарнизон. А после того, как десантники лейтенанта Рокотова покинули их в Лахденпохье, людей на каждой канонерке осталось немного. Из двух экипажей можно было составить лишь полноценный стрелковый взвод, вооруженный четырьмя ручными пулеметами и самозарядными винтовками, да еще и ручными гранатами. Так что слишком грозной силой морские пехотинцы Александра Фадеева не выглядели. Пушек у них не имелось. Потому вся надежда огневой поддержки возлагалась на башенные орудия гранитных канонерок.

Буря, разразившаяся вечером на Ладоге, привела к печальным последствиям. Гидросамолет, на котором на Валаам прибыл полковник Эйно Ярвинен, так и не успели вытащить на берег. Внезапно его подхватило порывом налетевшего шквала и перевернуло, сломав крылья и выбросив на камни. Непогода застала финский гарнизон врасплох. С большим трудом сумели спасти перед бурей несколько человек из каравана с десантниками, разгромленного большевистскими канонерками недалеко от архипелага. Из воды подобрали даже командира конвоя, но контузия повредила бедняге мозг. Лейтенант Матиас Ляхде определенно сошел с ума и постоянно твердил о том, что видел у русских канонерок плавники и хвосты.

Впрочем, канонерские лодки нового типа, которые применили большевики, действительно оказались весьма необычными. То были самые настоящие «ладожские линкоры», которые расправились с финскими военными катерами, как с беспомощными скорлупками. Впрочем, после того, как русские моряки смогли с первого же залпа уничтожить оба береговых шестидюймовых орудия системы Кане, удивляться уже не приходилось. Несмотря на бурю, как только самые сильные порывы ветра немного стихли, полковник вместе с капитаном Тойвиайненом все-таки осмотрел при свете электрических фонарей остатки орудийных стволов.

Сила взрывов снарядов, выпущенных главным калибром большевистских канонерок, была такой, что не только станины, но и стволы, сделанные из качественного толстого металла, разнесло на куски. И они совершенно не подлежали восстановлению, превратившись в металлолом. А размеры воронок, оставшихся в местах попаданий, свидетельствовали о том, что главный калибр, примененный на новых русских канонерках, на самом деле линкорный. От мощных взрывов сдетонировал даже подземный погреб с боеприпасами к шестидюймовкам. Свидетели утверждали, что снаряды, выпущенные с канонерок, больше походили на реактивные, во всяком случае, они летели к целям, оставляя за собой в небе длинные светящиеся следы. Да и грохота русских залпов никто не слышал. Лишь в местах попаданий имели место обычные шумовые эффекты, характерные при взрывах такой силы.

Ночь на Валааме полковник провел неспокойно. Ветер и проливной дождь, барабанящий в окна командирского флигеля, не давали Ярвинену заснуть. Но, главной причиной бессонницы было известие о том, что неприятель захватил Сортавалу. Когда Ярвинен вылетал на гидросамолете из залива Рауталахти, ему сообщали, что за город идут бои. А уже на Валааме, попытавшись позвонить в штаб береговой обороны Сортавалы, полковник услышал в трубке на другом конце провода русское «да», и все у него внутри разом похолодело, а сердце екнуло. Ярвинен понял, что городом овладели красные. А чуть позже ему доложили уже официально из штаба береговой обороны Лахденпохьи, что Сортавала оставлена финскими войсками. Получалось, что северный берег Ладоги, вслед за восточным, заняла Красная Армия.

Хотя в упорные слухи о каменных великанах, поднявшихся из-под карельских скал для мести финнам, Ярвинен и не верил, но вполне допускал, что Советскому Союзу было по силам построить новую шагающую технику с каменной броней. Полковник придерживался рациональной немецкой версии происхождения каменных чудовищ. Как командир береговой обороны, он знал, что, например, из железобетона давно делают корабли. Так почему же не могут делать и танки? Что эти каменные механизмы шагающие, а не ползающие на гусеницах, как традиционные тяжелые боевые машины, тоже удивляло полковника не сильно. Это для него означало лишь то, что русские инженеры решили определенный комплекс технических проблем раньше остальных, и не более того. Ничего необычного Ярвинен в этих шагающих агрегатах с броней из камня не усматривал. Он прекрасно помнил те времена, когда и про самые первые обыкновенные танки, примененные в битве на Сомме англичанами в 1916-м году, суеверные обыватели говорили, что это ожившие чудовища.

Когда шли к Валааму из Лахденпохьи, капитан второго ранга Александр Фадеев по-прежнему стоял на ходовом мостике. И матросы смотрели на него с уважением. Его лицо не было отмечено какой-то особенной красотой. Александр был небритым, с двухдневной щетиной на широком подбородке, отросшей после того, как он последний раз побрился, выписываясь из госпиталя. Но, Фадеев казался матросам не столько красивым, сколько мужественным. Потому они и поглядывали в его сторону, что Александр являл для краснофлотцев пример истинного командира корабля, компетентного и храброго. И он уже доказал эти свои качества, когда не ушел с мостика под вражеским огнем, уверенно разгромив финский караван. А вместе с хорошим командиром матросам и умирать было не страшно.

От кавторанга веяло какой-то необычной внутренней силой. И люди чувствовали ее, потому невольно пялились лишний раз в сторону Фадеева, одетого в черную морскую форму. За годы службы они узнали много командиров, и, рассматривая Александра, матросы понимали, что на этот раз им повезло. Им достался не балабол, а суровый флотоводец, способный четко управлять боем. Краснофлотцы чувствовали, что такой командир никогда не подведет их и не совершит никаких действий, идущих вразрез с представлениями о совести.

Гранитные канонерские лодки уверенно резали озерную зыбь, слаженно работая плавниками и хвостами. Среди бела дня осенний ветер то стихал, то вновь налетал порывами. Облака рассеялись, дымка растаяла, видимость улучшилась, и солнце заискрилось на воде Ладоги, когда впереди по курсу показались верхушки церквей, торчащие над очертаниями Валаама, покрытого лесом. Впередсмотрящий доложил, как и положено, обернувшись с носа канонерки к командиру. Фадеев кивнул ему, но даже не стал сам прикладывать к глазам бинокль. Зрение у него и без того обострилось после Подключения, только он никому не говорил об этом. Вместо того, чтобы вглядываться в окуляры, он сразу объявил боевую тревогу и приказал всей команде укрыться внизу.

Сам же кавторанг остался стоять на мостике, как ни в чем не бывало, словно бы никакой опасности для него не имелось. Хотя все матросы прекрасно знали, что первейшая цель для береговых орудий — это как раз ходовая рубка вражеского корабля. Вот только кавторанг не собирался уходить с открытого места. С молчаливой уверенностью он наблюдал за тем, как матросы один за другим скрываются в трюмах. На второй канонерке команда дублировалась старшиной Иванцовым. Как только люди покинули палубы, Фадеев мысленно приказал орудиям из Живого Камня начать обстрел берега. От майора Синельникова он знал примерное расположение береговых финских орудий. А потому не желал рисковать, входя в зону уверенного поражения.

Артиллеристские наблюдатели заметили русские канонерки в 14:10. Немедленно доложили капитану Тойвиайнену, а после этого капитан сразу доложил полковнику. Когда Эйно Ярвинен поднялся на наблюдательную башенку, замаскированную среди сосен и оснащенную неплохим дальномером, обе канонерские лодки уже четко виднелись на горизонте. Их очертания говорили о том, что красные произвели совершенно новый тип кораблей. Тойвиайнен уже докладывал о появлении у большевиков канонерок абсолютно новой конструкции, видимо, построенных в осажденном Ленинграде. Но Ярвинен не ожидал, что они настолько необычные. Не очень большие, эти кораблики почему-то внушали какой-то непонятный ужас полковнику. Возможно, все дело было в чудовищной точности и поражающей способности их главных калибров?

Черные корпуса канонерок выглядели издалека лакированными, потому что солнечные лучи отражались в поверхностях их невысоких бортов зловещими красноватыми отблесками, словно в каких-то магических зеркалах. На палубах не имелось ничего лишнего. Даже дымовые трубы отсутствовали. Только две покатые орудийные башни и небольшая рубка между ними, похожая на спинной плавник огромной рыбины и смещенная ближе к носу. За рубкой на каждой канонерке торчала скошенная назад мачта, на которой виднелись какие-то приборы, а на самом верху вместо клотика вращался полумесяц радиолокатора, чуть ниже которого развивался военно-морской флаг СССР. Ничего подобного в Ленинграде раньше не строили. Да и откуда у русских взялись корабельные радиолокаторы, которые, насколько представлял себе полковник, имелись пока только на флотах у немцев и англичан? Возможно, блокада, замкнувшаяся недавно вокруг этого города-миллионщика, заставила русских вытащить из своих закромов какие-то секретные разработки? Ярвинен не знал, что и думать.

Первым делом полковник попытался связаться со штабом в Лахденпохье, чтобы запросить воздушную поддержку. Но, когда на другом конце провода телефонистка молодым голосом ответила «Слушаю!» на русском языке, полковник понял, что дело совсем плохо. Лахденпохья пала следом за Сортавалой. Другие проводные линии не работали, Кексгольм не отвечал. А по радио связаться ни с кем не получалось из-за сплошных помех, которые, видимо, ставили новые русские корабли. Полковнику стало понятно, что помощь к нему не придет. И в предстоящем противостоянии с новейшими большевистскими канонерскими лодками ему предстоит надеяться только на береговые орудия Валаама.

Впрочем, финского полковника немного обнадеживало, что русских канонерок только две. «Значит, скорее всего, высадку десанта красные не планируют и на этот раз. Похоже, они вернулись к архипелагу для еще одного обстрела», — рассудил Ярвинен и приказал капитану Тойвиайнену готовиться к артиллеристскому бою. А капитан дал указания командирам батарей немедленно начать пристрелку по канонерским лодкам. Вот только оба они, Ярвинен и Тойвиайнен, понимали, что в распоряжении береговой обороны архипелага, после вчерашних точных попаданий с канонерок в шестидюймовые орудия, остались лишь недостаточно мощные трехдюймовки, которые вряд ли потопят русские корабли с черной блестящей броней. Но, финские артиллеристы честно попытались поразить цели, сделав один залп прежде, чем на их позициях начали рваться страшные сверхмощные снаряды ладожских линкоров.

Снаряды главных калибров канонерских лодок, действительно, больше походили на ракеты. Они оставляли в небе огненные хвосты, прилетая очень точно. Прислуга береговых орудий пыталась спастись, разбегаясь врассыпную и прячась в щели, выкопанные в земле заранее. Но, мало кто из финских артиллеристов на самом деле спасся. Взрывы оказались настолько мощными, что детонировали боеприпасы, укрытые в подземных забетонированных погребах. А на месте попаданий взмывали вверх огромные столбы земли вместе с деревьями и обломками строений. Когда это все падало обратно, широкие и глубокие воронки оставались там, где только что стояли пушки.

Полковник Ярвинен и капитан Тойвиайнен с ужасом наблюдали, как под огнем русских канонерок погибала система береговой обороны Валаама. Расправившись с финскими артиллеристами, ладожские линкоры перенесли огонь на казармы, не трогая лишь главные монастырские здания. Вскоре повсюду пылало, в воздухе стоял запах гари, земли и свежей крови. А реактивные снаряды все продолжали падать на архипелаг, поднимая ввысь землю и сотрясая острова до основания.

Когда замолчало последнее финское орудие, канонерские лодки начали приближаться. Вскоре они уже подошли к островам настолько близко, что и без оптических приборов стало видно, что на ходовом мостике стоит русский морской командир и ухмыляется, глядя прямо в сторону наблюдательной башни, в которой находился полковник Ярвинен. Капитан Тойвиайнен к этому времени уже покинул командно-наблюдательный пункт для того, чтобы оценить на месте потери в личном составе после обстрела. И только Ярвинен видел, как обе канонерки направились не к причалам, а подходили к необорудованному каменистому берегу. Финский полковник решил, что сходит с ума, увидев, как, упиревшись в мели, обе канонерки внезапно приподнялись над водой на десяти ногах каждая и пошли по мелкой воде прямо к берегу.

Уже в Москве, протрезвев, главный инспектор Егор Ильич Сериков доложил наверх о результатах проверки на полигоне РХБЗ. Особое внимание в отчете он уделил открытию профессором Игнатовым выхода в новый неизведанный мир. И этот мир, по словам ученого, представлял собой целую планету, расположенную не только в ином галактическом пространстве, но и в ином времени. И, разумеется, Егор Ильич подробно описывал пейзаж и особенности новой территории, не забыв упомянуть и о существующем там переходе в 1941-й год, и о необыкновенной каменной технике, и об уникальном природном ландшафте, населенном вымершими на земле животными.

Коснулся Сериков в отчете и не до конца понятного социального устройства на землях планеты, открытой Игнатовым. Основу общества там почему-то составляли беженцы из Карелии советского периода. Встречались и люди из двадцать первого века, специалисты, привлеченные туда Игнатовым, а также пленные немцы и финны из сорок первого года, которых использовали в качестве разнорабочих. Все это население было пришлым, но где-то на планете имелись и коренные жители. Вот только аборигены представляли собой неразвитые дикие племена обезьянолюдей.

Причем, составил, конечно, Сериков и фотоотчет для высокого начальства. Вот только четко сфотографировать артефакт так и не удалось. Все электронные снимки выходили сильно засвеченными. И никакими фильтрами и «фотошопами» исправить фотографии артефакта так и не получилось. Виднелось на снимках лишь нечто бесформенное и светящееся. Некий световой сгусток непонятной размытой формы. Но, поскольку большой начальник сам артефакт этот никогда не видел, то все трое членов комиссии решили, что для него сойдет и так.

Вот только у Председателя комитета сразу же появились вопросы к инспектору.

— А форма собственности какая там? — поинтересовался он, выслушав доклад и бегло проглядев фотографии.

— Как я понял, там у них колхоз, — ответил Егор Ильич.

— Что еще за колхоз? А собственник кто?

— Ну, колхоз называется «Красный посев». А владельца нету. Есть только выборный председатель колхоза. Там что-то вроде общины. Все общее у них, — ответил главный инспектор.

— Внутри колхоза, может быть, и все общее. Но я вас, Егор Ильич, сейчас конкретно спрашиваю: земля, биоресурсы и недра новых территорий кому принадлежат?

— Не интересовался, но думаю, что пока ничего еще ни на кого не оформлено, да и реестры собственности не составлены. Этот Игнатов только недавно арку в скале туда проделал из своей лаборатории.

— А почему сразу не доложили по команде? Это же должностное преступление! — возмутился Председатель комитета.

— Начальник полигона и ученый утверждают, что не докладывали из соображений безопасности. Они не были еще уверены, что проход на открытую территорию безопасен, — объяснил Сериков.

Председатель комитета возмутился:

— Так я и поверил! А сами они, тем временем, завели туда людей, завезли оборудование и припасы. Да эти Сомов и Игнатов через голову начальства решили прыгнуть и все в свою пользу приватизировать! Там же ресурсов на триллионы! Шутка ли, если целая планета, как этот профессор утверждает? Делиться не захотели ни с кем, сволочи! Вот в чем причина, почему не доложили нам эти черти! Но, ничего. Немедленно примем меры! Прямо сейчас дам приказ арестовать их и занять там все объекты силами спецназа. Кстати, а генерала-майора Бориса Петренко удалось найти?

— Никак нет, — по-военному ответил генерал-лейтенант Сериков.

— Что-то подсказывает мне про этого хитреца Петренко, что от тоже в доле с Сомовым и Игнатовым. А спрятался, скорее всего, на этих новых землях неизвестной планеты. Ничего, найдем и там! — грозно провозгласил большой московский начальник, хватая телефонную трубку правительственной связи.

На этот раз Берия летел тяжело. Октябрьская погода не отличалась мягкостью, дождь, сильный ветер и сплошная облачность на всех высотных эшелонах заставляли пилотов напрягаться. Правительственный «Дуглас» по дороге в Петрозаводск нещадно мотало в потоках турбулентностей. И важного пассажира неприятно подбрасывало в воздушных ямах. Но, после посадки никакой неожиданности не произошло. Встречали наркома, как положено. Сам Мерецков приветствовал Лаврентия Павловича прямо у трапа. И, кажется, он больше на Берию не сердился.

Во всяком случае, обида генерала, вставшая между ним и наркомом после ареста Мерецкова, теперь не чувствовалась и никак не проявлялась. А Берия всегда остро ощущал такие вещи. Он разбирался в людях и научился распознавать их настроения почти безошибочно. Для себя же он объяснял перемену, происшедшую с Мерецковым, тем, что генералу вернули вполне серьезную должность командующего фронтом, да и сам Сталин в последнее время хвалил его, ставя военные успехи Мерецкова в пример остальным высшим командирам Красной Армии. И некоторое потепление в личных отношениях генерала и наркома, разумеется, должно было поспособствовать общему делу, скорейшему налаживанию контактов с Новой Гипербореей.

Как оказалось, Мерецков тоже времени зря не терял. Как только ему позвонил Сталин и раскрыл суть вопроса, запрашивая гиперборейские шагающие танки для укрепления обороны под Москвой, Кирилл Афанасьевич развил бурную деятельность, пытаясь уговорить Сомова и Игнатова предоставить такую помощь правительству Советского Союза. И ему удалось уговорить их. Результатом договоренности стало то, что Сомов и Игнатов тоже прибыли в город для встречи важного гостя из Москвы. И переговоры с Берией они были готовы провести, даже не отъезжая далеко, а прямо в самом центре Петрозаводска.

Проезжая по улицам в трофейной машине «Опель Адмирал», подаренной генералу Мерецкову правительством Новой Гипербореи, Берия обратил внимание, что в городе быстро восстанавливается мирная жизнь. Уже открылись магазины, столовые и забегаловки, работал общественный транспорт, а прохожие спешили по своим делам по чисто выметенным дворниками тротуарам. Почто ничего, кроме зенитных орудий, стоящих кое-где на перекрестках улиц и площадях, да военных патрулей, не напоминало о идущей войне. Никакой паники, подобной той, что Лаврентий Павлович в эти дни наблюдал в Москве, не замечалось в Петрозаводске. Жизнь в городе текла спокойно и буднично. Из репродукторов местной трансляционной сети, развешенных на столбах, доносились бодрые марши. В сущности, ничего удивительного в том Берия не видел. После того, как 7-я армия, поддерживаемая гиперборейскими шагающими танками, освободила Сортавалу от финских оккупантов, столица Карело-Финской ССР снова оказалась глубоко в тылу.

Вскоре они выехали на проспект Ленина и подъехали к дому 19. Возле трехэтажного здания Правительства к моменту встречи наркома даже выстроили почетный караул. Само здание было новым. Его окончательно достроили только в 1940-м году. И Лаврентий Павлович, уверенно выйдя из автомобиля, смотрел на фасад, украшенный ионическими колоннами, поддерживающими фриз. А наверху развивались государственные флаги: красный с золотым серпом и молотом символ СССР, и второй, триколор с белой, синей и красной горизонтальными полосами, подозрительно похожий на старый царский флаг, известный еще со времен Петра Первого, вот только вместо золотого двуглавого орла посередине сверкала серебряная вязь из трех пересекающихся окружностей, образующих в центре своего пересечения треугольник Рело. Навстречу наркому, одетому в пальто, вышли в гражданских костюмах с галстуками Сомов и Игнатов, а оркестр заиграл в это время гимны двух государств. Сначала послушали «Интернационал», а потом гимн Новой Гипербореи, мелодия которого очень понравилась Берии своим мощным звучанием.

Нарком не знал, что Сомов с Игнатовым не стали особо мудрить. Выяснив у Людмилы Гиперии, что в древней Гиперборее не было таких понятий, как флаг и гимн, а имелся лишь герб, который схематично обозначал три стихии, пересекающиеся в человеческом существе: воздух, воду и землю, решили позаимствовать российский флаг, налепив на него по центру те самые символы гиперборейского герба. С Андреем Андреевичем Власовым и предателями флаг пока ни у кого ассоциироваться не мог, потому что предательство генерала Власова еще просто не состоялось. А в качестве гимна Новой Гипербореи Сомов и Игнатов тоже решили взять российский, только слова про Гиперборею пока не подобрали. В 1941-м году этой мелодии еще не существовало, да и стихов к ней, разумеется, еще не придумали, ведь музыку и стихи к новому гимну СССР напишут по заданию партии только в 1943-м, а до этого момента официально исполнялся на всех торжественных мероприятиях «Интернационал», французская мелодия, посвященная Парижской коммуне.

Глядя на флаг Новой Гипербореи, Лаврентий Павлович вспомнил, что в прошлый раз, во время посещения гиперборейцев на их территории, он уже видел такой, только в виде шевронов у некоторых из их военных. Только знака в виде трех переплетенных окружностей и треугольника Рело там не было. Он еще тогда хотел спросить, почему у некоторых бойцов на форме старый царский флаг обозначен, но так и упустил это обстоятельство из виду, потому что его внимание тогда отвлекли многочисленные красные флаги, развешенные местными колхозниками. Теперь же он все-таки задал вопрос о сходстве трехцветного гиперборейского флага со старым царским. На что сразу же получил ответ от Игнатова. Председатель правительства Новой Гипербореи объяснил наркому, что, поскольку Гиперборея гораздо боле древняя, чем царизм, то трехцветный флаг позаимствован не гиперборейцами от царских чиновников, а наоборот, царскими чиновниками позаимствован у древних гиперборейцев. Да и вообще, Гиперборея — это же прародина России и всего Русского мира.

Несмотря на то, что Берия очень хотел увидеться с Людмилой Гиперией, в этот раз их встреча не состоялась. Как сказали Сомов и Игнатов, она, как Председатель Верховного Совета, не могла покинуть Новую Гиперборею в то время, как два других высших руководителя выехали для встречи с Берией. Тем не менее, встреча прошла успешно. Секретный пакт о сотрудничестве подписали без вопросов, а черновик большого договора между Советским Союзом и Новой Гипербореей взяли для изучения. Гиперборейские руководители пообещали в самое ближайшее время прислать в Москву своего представителя, который будет уполномочен начать организацию военной базы, что позволит перебрасывать каменную технику для защиты столицы СССР.

Договорились, что специальный представитель Новой Гипербореи прибудет в Москву тайно. Ведь вражеские разведки не должны были узнать ничего. В этой связи Лаврентий Павлович выразил обеспокоенность тем, что его встречали в Петрозаводске даже слишком помпезно. Но, Сомов, Игнатов и Мерецков заверили Берию, что все необходимые меры безопасности они предприняли, оцепление выставлялось только из надежных бойцов, а вражеская агентура в городе уже вычищена с помощью гиперборейской контрразведки.

Нарком удивлялся, как это гиперборейцам удается работать эффективнее, чем его собственное ведомство? Ведь Лаврентий Павлович пока и понятия не имел, что Сомов и Игнатов располагают информацией из будущего. Подняв в двадцать первом веке архивы по немецкой и финской агентуре в Петрозаводске, они просто направили по адресам группы захвата, что позволило если и не уничтожить всех вражеских агентов единовременно, то, во всяком случае, обезвредить их шпионскую сеть на какое-то время. Лишенные основных резидентов, радистов и связников, оставшиеся шпионы просто не смогут уже эффективно работать, залягут на дно, выжидая пока на них не выйдут новые связные.

После отъезда Лаврентия Павловича, Сомов и Игнатов решили, что надо послать в Москву одного из Подключенных к Живому Камню. Ведь только такой человек сможет создать новую арку в скале где-нибудь в окрестностях Москвы. Посоветовавшись с Хозяйкой и с самим Живым Камнем, выбрали Кудряшова, как менее занятого, но достаточно компетентного в данном историческом периоде. Ему Живой Камень выдал специальный артефакт, представляющий собой маленькое подобие того самого артефакта, который создал арку в лаборатории профессора.

На вид новый артефакт выглядел небольшим чемоданчиком из полированного черного камня с встроенной каменной ручкой. Когда Кудряшов определит подходящее место, он приложит там артефакт к скале и активирует его, что позволит создать новый арочный переход без огромных затрат энергии. Ведь если пространственно-временной переход создавать сразу с двух сторон, то энергии для пробоя уходит меньше на порядки. В сущности, этот способ позволял открывать новые выходы из Гипербореи в любом месте, где присутствовал в достаточном количестве камень подходящей структуры.

Подобным образом Сомов и Игнатов уже открыли арку в скале в двадцать первом веке. Открыли в тайном месте на всякий случай, загодя, как только почувствовали, что старую арку на полигоне РХБЗ придется закрывать. Они отыскали участок возле скал в достаточно отдаленном и безлюдном месте в сельской местности и, в то же время, не так далеко от Санкт-Петербурга и крупной транспортной развязки. Выбирали с тем расчетом, чтобы логистика была удобная.

Подобрав подходящий участок, купив его и оформив в собственность на одну из фирм, принадлежащих Игнатову, якобы под строительство складского комплекса, начали обустройство. Сначала подвели электричество. Потом построили ангар, пристроив его задним торцом к скале. А уже внутри этого ангара открыли арку в скале, которую снаружи видно не было. А если кто и заходил в ангар, то все равно арку не видел, потому что она скрывалась в глубине ангара за дополнительным тамбуром с раздвижными воротами, где можно было прятать целые фуры, перевозящие грузы в Новую Гиперборею из двадцать первого века.

Во время строительства использовали полезные свойства Живого Камня. При наличии необходимого количества энергии, кремниевый организм умел очень многое, в том числе и замещать строительные материалы, быстро врастая в бетонные конструкции, замещая их и превращая в камень, похожий на серый гранит с черными прожилками. Так, постепенно прорастая, Живой Камень создавал в помещении обогрев, а его структура работала подобно тепловому насосу. И, несмотря на минусовую температуру снаружи, в ангаре вскоре было достаточно тепло. Как оказалось, Живой Камень умел самостоятельно находить воду и качать ее откуда-то из глубины в необходимых количествах, причем, вода была чистая, артезианская, да еще и греть эту воду он научился. Канализацию Живой Камень тоже помог соорудить оригинальную. Он самостоятельно утилизировал все отходы жизнедеятельности, поглощая их в своих резервуарах.

Вскоре к первому ангару пристроили еще три двухэтажных склада. Сделали и отдельное здание для персонала. А по периметру участка построили высокий забор. Для хранения техники оборудовали отдельные сборные навесы. Конечно, наладили и службу безопасности из тех бойцов-контрактников, кто пожелал стать гражданами Новой Гипербореи. Для них рядом с офисным зданием оборудовали гостиницу с отдельными номерами, оборудованными душем и туалетом. Охрану на объекте несли круглосуточно, сменяя друг друга. А администрацию складского комплекса Игнатов набрал из надежных и проверенных специалистов. Получился вполне автономный объект, тайная база Новой Гипербореи в двадцать первом веке, занимающаяся поставками необходимых товаров и материалов через арку, замаскированную внутри главного ангара.

Тем временем, на полигоне РХБЗ царила ужасающая суета. Спецназ, присланный специальной федеральной службой, расследующей по приказу Председателя комитета инцидент с неучтенной аркой в скале и территорией, спрятанной за ней по злому умыслу начальника полигона и ученого-арендатора, прибыл на место, высадившись с двух вертолетов. За считанные минуты вооруженные спецназовцы взяли все объекты полигона под свой контроль. А следователи, которые прибыли вместе с ними, допросили прапорщика Кузьмина, числящегося старшим по полигону. Но, он знал лишь то, что гражданские фуры, которые приезжали к арендатору Игнатову, разъехались в неизвестных направлениях, а сам Игнатов вместе с Сомовым ушел через арку, предварительно отправив туда с помощью электропогрузчиков все свои товары.

Следователи кинулись, конечно, в лабораторию Игнатова. Вот только та самая арка в скале оказалась закрыта глухой каменной стеной. И ее решили взрывать. Вызвали саперов, которые заложили взрывчатку. Несколько взрывов подряд сотрясали руины научной лаборатории. Но, результата не предвиделось. За первым слоем скальной тверди находился следующий. А потом еще и еще.

В конце концов, взрывали до того, что раскрошили с помощью взрывных работ метров тридцать скального массива, соорудив новый подземный тоннель. Вот только он никуда не привел следствие, кроме тупика. К тому же, от мощных взрывов сместились слои пород, и внутрь хлынули грунтовые воды, вскоре полностью затопив и новый тупиковый ход, и арку в скале, и помещение подземной лаборатории.

А в октябре 1941-го года события продолжали развиваться. Немолодой майор Василий Кудряшов отправлялся из Петрозаводска в Москву в качестве представителя правительства Новой Гипербореи. Вот уж не думал он, пожилой одинокий отставник, что дослужится до такой серьезной государственной должности, которая предполагает общение на равных не только с самим Лаврентием Павловичем Берией, а и с Иосифом Виссарионовичем Сталиным. Ему, конечно, было все это немного странно, ведь родился Кудряшов уже после того, как эти двое умерли. Но, Живой Камень приготовил им всем подобный сюрприз, прорубив свои арки сквозь пространство и время в мир, где существовал сталинский Советский Союз. И, хочешь или не хочешь, а приходилось с ними взаимодействовать, раз уж теперь Новая Гиперборея воевала на стороне СССР против Германии и ее союзников.

— Только не скажи там, что ты майор, да еще и отставной, — напутствовал своего друга перед дальней дорогой полковник Мальцев.

— А что мне про себя сказать? — не понял Кудряшов.

— Ну, посолидней надо представиться. Вон, товарищ Сталин прислал к нам целого наркома. Значит, мы должны не менее высокопоставленного представителя к ним отправить, — сказал Николай Сомов, который тоже присутствовал при этом разговоре перед поездкой. Подумав, он добавил:

— Будем считать, что должность нашего Чрезвычайного и Полномочного Посла в Москве как раз подойдет. А звание, если спросят, то пусть будет генерал, кажется, одно другому вполне соответствует.

— Ну, раз наш товарищ Главковерх так решил, то возражать не буду, — улыбнулся Кудряшов.

— Вот еще что, — проговорил Сомов, вытащив из-под стола приготовленный заранее чемоданчик-артефакт. Положив предмет, словно отлитый из черного камня на стол, Николай Павлович открыл его. Как оказалось, внутри имелась полость, как и положено обычному чемодану. А там внутри лежал черный ноутбук без всяких фирменных мулек.

— Подарок для Сталина? — спросил майор, только что произведенный в генералы.

— Нет. Здесь информация по развитию военных действий, которую мы с Игнатовым подобрали для них. Якобы, это информация от нашей гиперборейской разведки о планируемых действиях противника. Кремлевские могут ее посмотреть и, если надо, то переписать к себе. Да хоть перефотографируют пускай с экрана. Только сам ноутбук не надо им отдавать. Снаружи мы все надписи и эмблемы производителей техники удалили, но внутри могут найти нежелательные намеки на импортное происхождение и время выпуска. Этого пока допускать не стоит. Не надо им знать, что мы из двадцать первого века на самом деле. Для них мы жители Новой Гипербореи. И точка, — объяснил Сомов.

Самолет «Дуглас», который вез Кудряшова в Москву, показался ему невероятно старой рухлядью, музейным экспонатом, на котором внезапно решили снова полетать для погружения в историческую эпоху. Такое впечатление сложилось еще потому, что погода была неважной, двухмоторный самолет постоянно мотало, ветер и дождь били по фюзеляжу, а воздушные ямы и турбулентности преследовали весь полет. Сидения оказались жесткими и убогими, в полете никто не кормил, да и стюардессы не имелось. Наконец, в ночи самолет приземлился на аэродроме где-то под Москвой. Подлетая, когда вынырнули из облаков, Кудряшов видел, что город затемнен, уличное освещение выключено, и в окнах домов свет почти нигде не горит. На западе над фронтом вспыхивали залпы и что-то сильно горело в нескольких местах, создавая над горизонтом отсветы пламени.

Посадка прошла успешно, хотя и слишком тряско. Как только моторы заглушили, небольшой трап для единственного пассажира подставили быстро, а внизу возле него уже встречали. Ведь договоренность о прилете гиперборейского представителя была достигнута заранее. Все детали предстоящего визита Сомов и Игнатов уже согласовали с Москвой по телефону. Человек высокого роста в черном пальто и шляпе такого же цвета сразу представился:

— Майор государственной безопасности Медведев. Прибыл для оказания всяческой помощи и содействия.

Кудряшов, пребывающий в прострации после тяжелого полета на воздушном раритете, хотел сказать, что он тоже майор, но вовремя прикусил язык, вспомнив, что, во-первых, майор ГБ соответствовал целому армейскому полковнику, а во-вторых, что сам он теперь уже настоящий генерал. Так и представился:

— Генерал Кудряшов, Чрезвычайный и Полномочный Посол дружественного государства…

На этом месте Кудряшов осекся, потому что не знал, сказали майору про Новую Гиперборею его начальники, или нет. Ведь общение между странами носило пока еще секретный характер. Впрочем, майор сделал вид, что не заметил отсутствия концовки у фразы.

— Как вас величать по имени-отчеству? — поинтересовался Кудряшов, чтобы разрядить обстановку.

— Я Дмитрий Анатольевич, — сказал майор ГБ, неожиданно оказавшийся полным тезкой одного из президентов Российской Федерации, до которой здесь пока еще было очень далеко.

Подали, правда, не какую-нибудь раздолбанную «Эмку», а настоящий раритетный лимузин «ЗИС-101». Про эту семиместную машину Кудряшов, увлекающийся историей, помнил, что прототипом ее являлся американский «Бьюик», а выпускали ее, кажется, с 1936-го года. Внутри имелись кожаные сидения, стеклянная перегородка, отгораживающая пассажиров от водителя, а также было тепло, даже жарко, особенно после того, как Кудряшов замерз в самолете в своем легком сером пальтишке, которое ему выдал на дорогу друг Мальцев. Вообще, первые лица обновленного древнего государства заставили его одеться в гражданское, хоть и дали чин генерала.

Просто генеральскую форму Новой Гипербореи еще не успели придумать. Да и посол, по традиции, должен одеваться в гражданскую одежду. Он же не военный атташе. Вон и Берия тоже в обычные пальто и костюм одет. Да и этот майор Медведев тоже. Дипломатическая и специальная служба обязывают соблюдать определенный дресс-код. С этими мыслями, пригревшись, Кудряшов задремал в машине, но свой секретный каменный чемоданчик он не выпускал из рук ни на секунду. Так и сидел с ним в обнимку в салоне автомобиля всю дорогу. Больше никакой багаж с собой он и не взял. Кое-что из белья влезло в каменный чемодан поверх ноутбука, а все остальное необходимое принимающая сторона обязалась предоставить.

Конечно, дремал Кудряшов в машине вполглаза. Рытвины и ухабы красноречиво свидетельствовали о качестве столичных дорог этого времени. Да и дорожное освещение отсутствовало. Машина ехала с охраной из пары броневиков, пристроившихся спереди и сзади. А откуда-то издалека иногда даже внутри автомобиля слышался отдаленный грохот взрывов. Это немцы бомбили московские пригороды. Кудряшов знал, что война подбирается к Москве все ближе. Врагов все равно погонят вспять, но лучше, чтобы это сделали гранитные шагающие танки Новой Гипербореи. Таким образом можно будет сразу заработать еще больший авторитет в глазах руководства СССР, да и многие жизни бойцов Красной Армии смогут спасти каменные великаны. Потери у Советского Союза в этой войне просто огромные. И гиперборейское правительство приняло решение постараться сократить их максимально, задействуя на фронтах все больше техники из Живого Камня.

А майор государственной безопасности Дмитрий Медведев разглядывал посла и старался анализировать. Опытный чекист обратил внимание, что посол совсем не высокомерен. Обычный человек, но с военной выправкой. Не даром же генерал. Хотя морда и не выглядит холеной и зажравшейся генеральской. Обычное лицо немолодого уже человека, но и не совсем еще старого. Взгляд умный, голос приятный. Ну, а то, что полет неважно перенес и задремал с дороги в машине, так с кем не бывает? Но, все-таки бдит. Вон как крепко чемодан свой черный держит, да в окно одним глазом посматривает иногда. Дремлет, носом клюет, но не дает себе заснуть окончательно. Не прост, однако, приезжий. Впрочем, не зря же его послали. На серьезные задания только серьезных людей и посылают. Обычное правило, что здесь, что там, откуда этот Кудряшов...

А откуда гость прибыл, майор не имел пока ни малейшего представления. Ему никто не сказал ничего, кроме того, что надо встретить «Дуглас» с очень важным пассажиром, организовав ему охрану и содействие. Но, раз этот Кудряшов представился, что является послом из дружественного государства, то, скорее всего, он либо из Великобритании, либо из Американских Соединенных Штатов. Но, по-русски без акцента говорит, да и фамилия русская. «Из эмигрантов этот генерал скорее всего», — сделал вывод чекист. Вот только имелось явное противоречие с этой версией: одежда на госте была обычной, произведенной где-нибудь на просторах СССР, судя по не слишком аккуратному покрою его серого пальто. Впрочем, он же мог и переодеться по дороге, если добирался, например, с пересадками через Мурманск и Петрозаводск?

Когда обе советские канонерки вышли на берег Валаама из вод озера своими ногами, втянув на ходу хвосты и плавники, Эйно Ярвинен вначале даже не поверил своим глазам, думая, что сошел с ума. Вот только, продвигаясь, они еще и стреляли во все, что двигалось. И их покатые башенные установки вертелись невероятно быстро в поиске целей. Если на воде эти корабли не казались очень большими, то на суше они выглядели просто какими-то исполинскими чудовищными насекомыми в мокрых черных панцирях, в которых отражались блики пожарищ. Ломая сосны прибрежного леса, канонерские лодки с ногами двигались прямо в направлении командно-наблюдательного пункта, той самой башенки, оборудованной дальномером, в которой и находился финский полковник.

На безлюдных палубах диковинных кораблей Ярвинен не заметил ни одного матроса. Лишь командир первой шагающей канонерки по-прежнему возвышался над ее ходовой рубкой. Одетый в форму цвета своего корабля, он представлял собой неплохую мишень. Всю финскую артиллерию, размещенную на архипелаге, сверхмощные пушки канонерок уже выбили, но Ярвинен приказал оставшимся в распоряжении капитана Тойвиайнена пулеметчикам открыть по вражескому командиру сосредоточенный огонь. В этот момент произошло еще более удивительное событие, над фигурой командира краснофлотцев финский полковник увидел золотистое сияние в виде купола или даже кокона, от которого искрами отскакивали пулеметные пули, не причиняя человеку, стоящему на ходовом мостике, ни малейшего вреда.

Получалось, что пули не брали врага! Похоже, красные не только построили удивительные ходячие канонерки, но еще и открыли какой-то непонятный эффект, вроде защитного поля, про гипотетическую возможность разработки которого Ярвинен читал еще до войны в каком-то фантастическом рассказе. В тот момент подобная фантазия иностранного автора показалась ему несуразной глупостью. Но, в эту минуту полковник уже так не думал. На него через прибрежный лесок неумолимо надвигались черные канонерки, вылезшие на сушу, да еще и оборудованные не только ногами, плавниками и выдвижными хвостами, но и с защитным полем. И Ярвинен понимал, что ничего не способен предпринять против них. Стреляться финский полковник не собирался. Он просто крикнул своим адъютантам:

— Поднимайте белый флаг! Сопротивление русским бессмысленно! Передайте на все позиции, что мы сдаемся!

Все подчиненные Ярвинена уже и сами видели, что происходит нечто невообразимое. Потому они немедленно начали вывешивать над еще уцелевшими береговыми укреплениями белые тряпки. В дело пошли простыни, наволочки, пододеяльники, нижнее белье, куски марли, бинты и даже портянки. Вскоре ими уже пестрили все уцелевшие строения, включая монастырские здания. А кавторанг Фадеев через четверть часа доложил, что финский гарнизон сдался, и Валаам взят.

Во время приезда Берии в Петрозаводск для встречи с Игнатовым и Сомовым, Мерецков увиделся с наркомом лишь для непродолжительной беседы минут на пятнадцать. Впрочем, он не особо и хотел общаться с Лаврентием Павловичем, хотя при встрече внешне совсем не выказывал никакой неприязни. Генерал преодолел личную обиду только потому, что теперь знал о Берии очень много всего. И это позволило понять, что незаслуженно обидели власти не только одного Мерецкова, конечно. Пришло понимание того, что репрессивная машина, созданная советской властью, огромна по масштабам и прихватывает порой своими жерновами очень много совершенно невиновных людей. Вскрывшиеся факты переводили для Кирилла Афанасьевича личную обиду на Берию и его аппаратчиков в обиду на всю вот эту несправедливую систему.

Причем теперь, узнав подоплеку «сталинских чисток», генерал понимал, что Берии все это хозяйство с множеством сфальсифицированных дел, заведенных против честных людей, возбужденных по доносам завистников и недоброжелателей, досталось от его предшественников, от Николая Ежова и Генриха Ягоды. И объем дел оказался настолько огромен, что разобраться где дела сфабрикованные, а где — вполне обоснованные, сразу не представлялось возможным. Для пересмотра всех дел, открытых при Ягоде и Ежове, ради вынесения справедливых решений, теперь требовались многие годы аналитического труда всего аппарата НКВД. А работы у аппаратчиков хватало и без того. Даже если представить, что они проявили бы внезапное рвение к восстановлению справедливости, легко разобраться, чтобы отличить наветы от настоящей шпионской или антисоветской деятельности того или иного фигуранта, было попросту нереально.

Все эти обстоятельства несколько нивелировали вину самого Берии, потому обида Мерецкова именно на наркома угасла, и они теперь могли спокойно общаться, ведь и нарком почувствовал, что генерал больше зла на него не держит. В личной беседе Лаврентий Павлович даже сказал Кириллу Афанасьевичу, что Сталин Мерецковым в последнее время очень доволен и просил передать, чтобы продолжал гнать финнов и поскорее освобождал Ленинград. На него в Ставке очень надеялись, ставя в пример другим военачальникам, как наиболее успешного на данный момент. Сталин всегда судил о людях по их делам. Правда, бывало и так, что ему перевирали их дела докладчики из ближайшего окружения, подсовывая Вождю неверную трактовку тех или иных событий.

Разумеется, Мерецков очень серьезно отнесся к пожеланиям Сталина. Последние новости о положении под Москвой Берия тоже сообщил генералу. Впрочем, Мерецков и без него уже все знал по дням и даже по часам из информации, поступившей к нему из двадцать первого века. Поэтому он приободрил Берию, уверенно сказав наркому, что Москва обязательно продержится до подхода резервов, а потом Красная Армия начнет гнать немцев обратно.

На очередном ухабе машину подбросило, и Кудряшов перестал дремать. Они как раз въезжали в город. На въезде остановились у блокпоста, рядом с которым стоял танк Т-34 с 76-мм пушкой. Из «Эмки», ехавшей впереди кортежа, состоящего из двух броневиков БА-6 и их представительского автомобиля, в тусклом свете фар со светомаскировочными щелевыми нафарниками, выскочил человек в военной форме и показал такой веский пропуск, что проверяющий вытянулся и козырнул.

После блокпоста «ЗИС-101» въехал в ближний пригород. По сторонам тянулись улочки с маленькими деревянными домишками, похожими на дачные массивы, теряющиеся в темноте. Нигде не горел электрический свет. Но, вдали пылал какой-то достаточно яркий пожар. И его пламя, отражаясь от низких облаков, придавало единственное тусклое освещение местности. По-видимому, немцы разбомбили какой-то склад или предприятие.

Кудряшов знал, что днем пилоты немецких бомбардировщиков старались не рисковать. Потому почти все массированные налеты на Москву люфтваффе устраивали в темное время суток. Но, из-за этого бомбовые удары оказались неэффективными. Затемнение столицы, которое городские власти ввели с самого начала войны, очень помогало. При оповещениях о воздушной тревоге запрещалось включать свет. В случаях, если кто-нибудь нарушал эту норму даже по простой забывчивости, патрули стреляли по лампочкам. А если автомобилисты забывали о светомаскировке, то патрули имели право стрелять и по их машинам. Нарушителя этих правил могли посадить лет на десять. Так что граждане старались тщательно следить за светомаскировочными мерами. Да и столичное ПВО действовало достаточно неплохо. Истребительная авиация и зенитчики добивались того, что основные бомбардировочные силы, бросаемые командованием люфтваффе на бомбежки Москвы, не могли долететь до целей. И лишь отдельные немецкие самолеты пробивались к центру города.

Сам Василий Сергеевич Кудряшов никогда в Москве не проживал. Да и бывал он в столице всего пару раз за всю жизнь. Так уж у него получилось. Родившись на Дальнем Востоке, он окончил в том же регионе военное училище и много лет служил там, а потом перевели его по службе в Карелию на тот самый полигон РХБЗ, где потом возникла арка в скале. Правда, к тому времени, когда появилась арка, он уже вышел в отставку, отслужив положенные календари. Был он к этому моменту совсем одиноким.

С женой он развелся после десяти лет брака еще на Дальнем Востоке. Жена оказалась бездетной, а с другими женщинами Василий тоже детей не заимел. Он пытался начать новые серьезные отношения несколько раз, но все не складывалось. Одной не нравилось, что он временами пьет в компании друзей-сослуживцев, другую не устраивало, что никак не может бросить курить, третья упрекала, мол, не любит детей, четвертая говорила, что маловато он получает для настоящего мужика. Так он и остался один, сделавшись постепенно закоренелым холостяком.

Как одинокому, ему по военному сертификату дали однокомнатную квартирку в маленьком карельском городке, где он и собирался провести спокойную старость, принимая активное участие в деятельности клуба реконструкторов «Война и Родина», куда притащил и своего друга Михаила, который был немного младше и еще служил. Хотя и сам Кудряшов совсем не чувствовал себя особенно старым. Сорок восемь лет ему еще только исполнилось, когда все эти необычные события начались. А все пошло с той новости, которую общий друг и соратник по клубу реконструкторов майор Синельников сообщил им с Мальцевым об этой арке. Потом быстро события закрутились. И вот опять Василий Кудряшов был на службе, только служил теперь Новой Гиперборее. Впрочем, его вполне устраивала нынешняя должность. Ну, где бы он еще так быстро дослужился от отставного майора до действующего генерала и государственного посла?

Та Москва, в которой Кудряшов бывал пару раз в двадцать первом веке, выглядела, конечно, совсем по-другому. Здесь же были темные дома, узкие улицы окраин, даже брусчатка еще во многих местах уложена вместо асфальта. Бросилось в глаза отсутствие транспортных потоков и патрули с оружием на улицах. Проехали мимо какой-то промышленной зоны с разрушенными корпусами. Там что-то горело за длинным высоким забором.

Наконец, машина въехала в более узнаваемые районы города, где на широких улицах стояли сталинские многоэтажки. Вот только названий этих улиц Кудряшов все равно не помнил. Он обратил внимание, что витрины большинства магазинов заколочены досками. Понятное дело: время военное, а враги на пороге. Кудряшов давно интересовался этим временем. Еще находясь на службе, он перечитал много книжек по истории Великой Отечественной, а потом перешел, как и все, в интернет, где прочитал еще больше, пытаясь понять причины неудач Красной Армии в начале войны.

И вот теперь он получил уникальную возможность не только продолжить свои исторические изыскания, не только увидеть этот исторический период изнутри, но и попытаться изменить течение событий в лучшую сторону. Причем, это уже неплохо у него получалось. Управляя огромным каменным великаном во время битвы за Карелию, Кудряшов лично участвовал в разгроме финских дивизий. Так что военная обстановка возле Москвы и тревожное положение в самом городе совсем не пугали его. Тем более, что он знал о предстоящем разгроме немцев под Москвой даже без всякой каменной техники. А если еще и гиперборейские великаны на помощь защитникам столицы подтянутся, то немцам и вовсе придется туго. С такими мыслями он подъезжал к Красной площади.

Генерал Мерецков старался не давать врагам отдышаться. Едва получив донесения, что вся северная часть Ладожского озера вместе с Валаамом до самой Лахденпохьи перешла под контроль Красной Армии, он дал войскам приказ двигаться дальше, идти на Кексгольм. При этом, фронт севернее стабилизировался почти по прежней границе. А с юга против финнов держался советский КаУР, Карельский укрепрайон «линии Сталина».

К началу войны под Выборгом стояли части 23-й армии, 123-й, 43-й и 115-й стрелковых дивизий Красной Армии, усиленные артиллеристскими полками и 19-м стрелковым корпусом РККА. Они готовились отражать удар со стороны финнов. Направление этого удара казалось очевидным: прямо на Ленинград по короткому пути от границы через новый укрепрайон под Выборгом и через укрепления линии Маннергейма к старой границе и дальше к Ленинграду. Вот только второй армейский финский корпус пошел в наступление другим путем. Все четыре дивизии второго финского корпуса двинулись с другой стороны против 19-го стрелкового корпуса. А в стык между 43-й и 115-й дивизиями ударил четвертый финский корпус. Выправить положение ударом вдоль шоссе от Выборга в сторону новой границы не смогли. А из-за отсутствия связи, координация между советскими войсками была нарушена, чем и пользовались финны.

К последней декаде августа второй финский корпус форсировал Вуоксу и вышел в тыл советским войскам к востоку от Выборга. Одновременно с запада наступал четвертый финский корпус. Так и получилось, что части РККА в районе Выборга в конце августа оказались в котле у деревни Порлампи. На помощь со стороны Ленинграда бросили для прорыва окружения с внешней стороны 5-ю бригаду морской пехоты, сформированную из личного состава береговых частей Балтфлота. Но, и это не помогло, потому что окруженцы изнутри котла достаточно сильный удар нанести не сумели. А финны осуществили в это время десантную операцию, перебросив восьмую пехотную дивизию с западного берега Выборгского залива на восточный. Создав плацдарм, они перешли оттуда в наступление к югу от Выборга, отрезав советские части от побережья. После этого из котла под Выборгом окруженцы пытались выбираться по лесным тропам, бросая обоз, артиллерию и боевую технику. Потери были очень существенные, а 1-го сентября генерал Кирпичников, который командовал окруженными войсками, приказал сложить оружие. Разрозненные группы тех окруженцев, кто не желали сдаваться, выходили в район станции Терийоки, бросив матчасть. А финны хвастались обильными трофеями, захватив более трех тысяч пленных, полсотни танков и полторы сотни тяжелых орудий. А с островов Выборгского залива катера Балтфлота вывозили бойцов до самого ноября.

Штаб подразделений, оставшихся на этом направлении после разгрома под Выборгом, к концу августа располагался в двух десятках километров на северо-восток от Ленинграда на берегу Финского залива. Туда же для усиления спешно перебросили 291-ю стрелковую дивизию. В сентябре из Ленинграда, несмотря на непосредственную угрозу городу с юга от немцев, для организации обороны от наступающих финнов на помощь сильно потрепанным 43-й и 123-й дивизиям подошли и другие: 198-я, 265-я и 142-я, а также батальоны морской пехоты и народного ополчения, которые закрепились на линии укрепрайонов старой государственной границы.

Там и удалось остановить оба наступающих финских корпуса к середине сентября, после чего активные боевые действия на этой линии противостояния продолжались лишь ближе к Финскому заливу, где финны без особых успехов пытались форсировать реку Сестра. Им удалось даже захватить Белоостров, но уже 22-го сентября части РККА освободили этот населенный пункт от оккупантов, а к октябрю установилось некоторое затишье, вызванное равновесием сил. Обе противостоящие войсковые группы, как финнов, так и РККА, понеся значительные потери, утратили наступательные возможности, перейдя к обороне. И в этой ситуации Мерецков готовился обрушиться с тыла седьмой армией на потрепанные финские корпуса, занявшие позиции напротив советского Карельского укрепрайона.

Во время личной встречи Берия не только с Мерецковым разговорился, но и передал ему бумагу, в которой не просто подтверждался статус командующего всем Карельским фронтом, но и указывалось то, что Мерецков, как Представитель правительства Советского Союза наделяется специальными полномочиями. А на местах ему обязаны оказывать всяческое содействие и предоставлять запрашиваемые ресурсы по первому требованию. И он имеет полное право требовать исполнения своих приказов от любых советских органов в прифронтовой полосе. Под документом стояла подпись Сталина. Все это делало Мерецкова практически наместником Хозяина в Карело-Финской ССР.

Развивая успех, седьмая армия продвигалась на юг вдоль западного берега Ладожского озера. Тяжелые великаны из гранита, управляемые Михаилом Синельниковым и Петром Мальцевым, вместе с приданными легкими гиперборейскими шагающими машинами и с мотопехотой на шестиногах, шли в авангарде наступления. Если бы у финнов имелись резервы, они могли бы попытаться ударить с запада во фланг наступающим советским войскам, чтобы постараться отрезать их от снабжения. Правда, чтобы помешать этому, на всех перекрестках дорог и в стратегически важных населенных пунктах оставляли опорные пункты, охраняемые парой легких шагающих танков и взводом бойцов. Так что, даже в случае такой попытки, очень быстро финны теперь просочиться в тыл не смогут.

Вот только у финской армии сил для контратак уже не имелось. Моральный дух в финских частях падал с каждым днем, и войска начинали попросту разбегаться. Количество дезертиров превзошло критические показатели. Паника от появления на стороне русских самых настоящих великанов из камня с каждым днем все больше распространялась по фронтам. И даже там, где этих великанов еще никто и не видел, циркулирующие слухи вызывали панику и падение боевого духа не только среди солдат, но и среди офицеров.

Наступлению на Кексгольм со стороны Лахденпохьи, в сущности, ничего не мешало. Те слабые заслоны, которые оставляли за собой отступающие финские войска, не могли эффективно противодействовать войскам Красной Армии, наступающим при поддержке гиперборейских шагающих танков. Оставив все остальные силы Карельского фронта сдерживать финнов и немцев на севере, от берега Ледовитого океана и до Карельского перешейка, Мерецков использовал седьмую армию в качестве ударной силы. Эта армия, пополненная войсками до штатных значений численности и неплохо вооруженная, с оружием и артиллерийской поддержкой, предоставленной Новой Гипербореей, быстро превратилась в грозную силу еще и потому, что сам Мерецков получил дар от Живого Камня подключать людей к системе телепатической связи. А решив проблемы со связью, Мерецков устранил и проблемы с управлением войсками, что позволило использовать буквально каждое отделение максимально эффективно и с минимальными потерями.

Мерецкову от личного состава были нужны не подвиги, а продуманные действия по преодолению сопротивления противника. Кирилл Афанасьевич не желал допускать нештатных ситуаций, когда, чтобы поправить дело, личному составу приходилось действовать героически, идти на самопожертвование. Поэтому генерал старался учесть все нюансы при планировании наступательных действий. Но, конечно, все предусмотреть не представлялось возможным. И в таких случаях совершение подвигов брали на себя гранитные великаны, шагающие танки, как их называли в войсках.

На самом деле каждый такой шагающий великан был не просто машиной, а частью огромного кремниевого организма Живого Камня. Вот только простым красноармейцам знать об этом не полагалось. Впрочем, ни один из гранитных великанов собственным сознанием не обладал, будучи лишь периферийным устройством, подключенным к центральным процессорам, управляющим периферией, для решения достаточно узких задач. Потому и позволял Живой Камень людям воевать этими своими «периферийными устройствами» с убийственными функциями.

Получив от Мерецкова возможность телепатического общения, каждый командир в седьмой армии на всех уровнях управления четко знал, что и зачем он должен делать, а также мог эффективно взаимодействовать с соседями справа и слева, с артиллеристами, танкистами и летчиками. Потому действия именно этой армии в последнее время получались такими четкими и губительными для противника. К тому же, вместе с ее боевыми порядками наступал и Гиперборейский полк, который по численности личного состава, выросшей за счет тех военнослужащих, кого освобождали из плена по мере продвижения, до пяти тысяч человек, уже де-факто превратился в Гиперборейскую штурмовую бригаду, у которой имелась своя мощная шагающая бронетехника из гранита и появилась даже собственная флотилия на Ладожском озере.

Николай Сомов, как Главковерх Новой Гипербореи, повысил в звании Михаила Синельникова от майора сразу до генерала-майора военно-инженерной службы, назначив его наркомом вооружений. А Петр Мальцев, повышенный в звании из отставного полковника до генерала-полковника, получил должность командующего всем гиперборейским воинским контингентом в СССР. Других тоже повысили, например, бывшему леснику и партизанскому командиру Станиславу Васильеву тоже присвоили звание генерал-майора и дали пост наркома безопасности. Желая показать значимость Новой Гипербореи, как государства, Сомов и Игнатов быстро формировали в новом мире самое настоящее правительство. А поскольку у них имелись стратегические планы сотрудничества с Советским Союзом на правах дружественного государства, то и должностям давали похожие наименования, называя членов своего правительства не министрами, а наркомами, как в СССР того времени.

Когда «ЗИС-101» въезжал в Кремль, документы не проверяли. Их уже проверили раньше на стационарном посту перед въездом, оборудованном на Красной площади. Там же остался и весь эскорт, неказистая «Эмка» и оба броневика. В сам Кремль допустили только их машину. Возле дворца автомобиль остановился. А их уже встречал караул из двух автоматчиков с ППШ вместе с капитаном в форме НКВД. Этот капитан и провел их дальше по кремлевской территории, проводив до неприметной дверцы в торце здания.

В самом здании Кудряшов шел за Медведевым. Поднявшись по какой-то неширокой боковой лестнице, они оказались в коридоре с дверями. Медведев распахнул вторую справа и пригласил за собой в помещение. Щелкнув выключателем, он включил большую, но тусклую лампочку, висящую под высоким потолком без всякого абажура.

— Добро пожаловать пока в мой кабинет, — пригласил Дмитрий Анатольевич гостя. Снимая пальто, внезапно он уточнил:

— К вам как обращаться? Товарищ или господин?

— Василий Сергеевич я, и больше привык товарищем называться, — честно сказал Кудряшов.

— Тогда располагайтесь, товарищ генерал. А я пойду докладывать о вашем прибытии, — сказал чекист и ушел, оставив Кудряшова одного в кабинете.

Видимо, раньше здесь находилась какая-то кладовка с одним узким окном. Вокруг стояла раритетная, но простая мебель: обычный письменный стол с картонными папками, громоздящимися на столешнице, и с телефонным аппаратом черного цвета, притулившимся сбоку. А с другой стороны выглядывала настольная лампа. Стульев для посетителей имелось два. В простенке рядом с дверью к высокой вешалке, на которой висело не только пальто, но и форменная шинель майора ГБ, присоседился большой книжный шкаф со стеклом, наполненный точно такими же папками, которые громоздились и на столе. На всех имелась крупная надпись «Дело», а даты указывали на период руководства НКВД наркома Ежова. Похоже, что хозяин кабинета в промежутке между особыми поручениями, вроде встречи засекреченных кремлевских гостей, наподобие Кудряшова, занимался еще и перебором огромного количества материала по делам осужденных. Возможно, он пытался понять, какое из этих дел сфабриковано?

Медведев быстро вернулся и просто сказал:

— Пойдемте. Товарищ Сталин ожидает вас.

На Валааме Александр Фадеев организовывал пленных финнов, первым делом разоружив их под угрозой залпов с канонерок, вылезших на сушу. Команда из трюмов каменных кораблей быстро вылезла наружу и спустилась вниз, чтобы принимать капитуляцию гарнизона. И оставшуюся половину дня краснофлотцы только и занимались тем, что подсчитывали трофеи, да распределяли финских военнопленных по уцелевшим зданиям монастыря, организовывая охрану. Конечно, Фадеев сразу доложил Синельникову, но, пока на берегу нашли какую-то баржу и буксир на ходу, да пока погрузили туда охранную роту, да пока этот караван добрался до Валаама, прошло немало часов.

Пленных пока решили оставить на архипелаге, чтобы использовать их труд для восстановления разрушенных монастырских зданий. А рота НКВД, прибывшая на барже, должна была их охранять. Миссия краснофлотцев в этом месте закончилась. И Фадееву Синельников выдал новое боевое задание идти к Кексгольму. Канонерским лодкам предстояло поддержать огнем части Красной Армии, наступающие на город с севера. Пока стояли на Валааме, канонерки нашли скалу, подходящую для подзарядки и пристыковались к ней. За те часы, что провозились с пленными, обе канонерские лодки достаточно подзарядились и были готовы к новому походу. Краснофлотцы тоже немного отдохнули и подкрепились, поев трофейные финские припасы, которых обнаружили целый продуктовый склад.

На закате гранитные корабли под взглядами удивленных финнов и их охраны с грохотом отстыковали свои носы от скал, и, пройдя по мелководью каменными ногами, опустились в достаточно глубокую воду. А все матросы и командиры заняли на канонерках свои места. И новый поход начался. Курс с Валаама проложили прямиком в Кексгольм.

Когда Кудряшов услышал, что сам Сталин ожидает его, он нервно сжал ручку своего черного чемодана-артефакта. И это не укрылось от цепкого взгляда майора ГБ. Медведев спросил:

— Товарищ генерал, вы что же, собираетесь с этим чемоданом идти?

Кудряшов кивнул.

Но Медведев настаивал:

— Но, так у нас не принято. Боюсь, товарищ Сталин не поймет, если притащите к нему чемодан. Я вынужден попросить вас оставить вашу дорожную кладь здесь.

— Но, там внутри важные документы, — попытался возразить Кудряшов.

Но, Дмитрий Анатольевич был неумолим, обращаясь к гостю уже не как к генералу, а, скорее, как к подследственному:

— Если вы должны отнести какие-то бумаги, то вытащите их и держите в руках. По-другому не положено. И еще, попрошу вас снять пальто и оставить здесь. Товарищ Сталин не любит, когда к нему в кабинет заходят в верхней одежде.

— Я понял, — пробормотал Кудряшов.

Повесив на вешалку свое пальто рядом с шинелью и пальто майора, Кудряшов открыл каменный чемодан. Предъявив взору Медведева свои запасные трусы и носки, он вынул ноутбук, закрыл чемодан и поставил в угол под вешалкой.

— А это еще что за папка из пластмассы? — спросил чекист, показывая на ноутбук.

— А это у нас носитель для документов такой, — в тон ему ответил Василий.

— А можно и внутрь папки заглянуть? — не унимался чекист.

Но, Василий обломал:

— Нет. Это исключено. Я, как Полномочный Посол, имею право не показывать вам секретные документы моей страны. Да и что это вы себе придумали? Я что, по-вашему, террорист какой-то? Слишком уж вы подозрительны, товарищ Медведев.

— Ладно, будем считать, что папка слишком тонкая, чтобы туда пистолет спрятать, — буркнул Дмитрий Анатольевич. И добавил:

— Пора идти. Нас ждут.

В приемной за письменным столом сидел какой-то тип в гражданском. «Поскребышев, наверное», — решил Кудряшов, никогда не интересовавшийся внешностью сталинского секретаря. Поскольку тот не поздоровался с ним, а только молча кивнул и сделал какую-то пометку в журнале, когда Медведев доложил о прибытии, то и Василий тоже не поздоровался, также молча кивнув и пройдя мимо мрачного секретаря в кабинет Хозяина, как многие из приближенных называли Сталина. Причем, Медведев остался в приемной. Не по рангу ему в переговорах такого уровня участвовать.

На вид Сталин оказался примерно таким, как его себе Кудряшов всегда представлял. Чуть ниже среднего роста, немного сутулый, левое плечо опущено, левая рука кажется короче и немного согнута. В ней он постоянно теребит трубку. Лицо с сеткой морщин возле глаз, с крупным носом и большими усами под ним, седоватые волосы не прилизаны, скорее, немного всклокочены, щеки рябые от последствий оспы. Но главное — это пронзительный взгляд карих глаз, похожий на взгляд какой-нибудь хищной птицы, высматривающей добычу. Этот человек многим внушал ужас. Вот только Кудряшов его почему-то совсем не боялся. У него было странное ощущение, что встретился с человеком, который давно уже умер. Впрочем, по отношению к двадцать первому веку, откуда Кудряшов прибыл, так и было.

Сталин, в свою очередь, внимательно рассматривал посетителя. Несмотря на доклады Берии, он ожидал увидеть гиперборейца, то есть какого-то необычного индивидуума. Но, перед ним стоял самый обыкновенный человек возрастом ближе к пятидесяти, ростом повыше самого Сталина, правда, ненамного, но с военной выправкой, бросающейся в глаза сразу. Причем, властности в нем особой Сталин не заметил. Скорее, перед ним стоял армейский командир среднего звена. Вождю, конечно, доложили о статусе гостя.

— Значит, ви генерал Василий Кудряшов? Как долетели? — первым сказал Вождь с легким грузинским акцентом, продолжая смотреть на посетителя очень внимательно.

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович, долетел я нормально, — поздоровался Кудряшов, который поначалу немного растерялся, отчего возникла неловкая пауза. И тут же добавил:

— Передаю вам пламенный привет от правительства Новой Гипербореи, а здесь на электронном носителе для вас секретные документы, подготовленные нашей разведкой.

И Кудряшов раскрыл ноутбук, сразу включив его. Увидев анимированную картинку заставки на цветном плоском экране, Сталин в первый момент даже отшатнулся, но, уже через мгновение, наоборот, придвинулся поближе и внимательно наблюдал за экраном, даже перестав теребить свою трубку. А еще внимание вождя привлекла плоская клавиатура с русской и английской раскладкой. Текстовая программа загрузилась быстро. И Кудряшов, показал Сталину, как листать текст. Вождь попытался взять ноутбук, но из-за неловкости своей левой руки, в которой все еще сжимал трубку, чуть не уронил его.

— Давайте лучше поставлю на стол, а то наш прибор хрупкий, может разбиться, — просто сказал Кудряшов.

Поставив ноутбук перед Вождем народов СССР, Кудряшов уселся и сам на стул рядом с ним, стараясь объяснить Сталину основы работы с компьютером. Между тем, Иосиф Виссарионович внимательно пробегал глазами текст на экране. Читал он быстро. Пролистывая страницы документов с хорошей скоростью, он откуда-то достал чистый лист бумаги и карандаш, сразу делая какие-то пометки для себя. А Кудряшов отметил, что соображает Сталин мгновенно.

Внезапно Вождь спросил:

— Очень интересные сведения. Тут я вижу такие вещи, о которых могут знать лишь люди в высшем руководстве. Это касается не только Германии, но и наших союзников. А еще и о наших делах есть сведения совершенно секретные. Откуда у вас такая информация?

Кудряшов еще раз озвучил заготовленную версию:

— От нашей гиперборейской разведки.

— Но, тогда получается, что ваша разведка нашла пути в самые верха не только Германии, но и ее союзников, а также и наших союзников? И не только к союзникам, но и в наше руководство проникли ваши шпионы. Так получается? — проговорил Сталин, оторвавшись от электронного текста и вопросительно уставившись на Кудряшова.

Василия Кудряшова неожиданно прорвало на разговор. Не удержавшись, он сказал:

— Тут, товарищ Сталин, дело не в том, на какие места внедрены агенты. У нас в Новой Гиперборее разведка особая, аналитическая, которая сквозь время смотреть умеет и прогнозы развития точно строит.

— Как такое возможно? Ви что, пророки? — удивился Сталин.

Василий Кудряшов объяснил:

— Нет, конечно! Просто наша гиперборейская наука разработала точные методы прогнозов с помощью очень мощных электронно-вычислительных машин, которые делают триллионы операций в секунду. Используя технологии нейросетей, они умеют моделировать реальность. И с помощью этих умных машин-суперкомпьютеров, просчитав исходные факты, зная законы развития событий и подобрав соответствующие математические алгоритмы, можно вычислить очень многое. Вот этот хрупкий прибор, носитель электронного текста, который сейчас перед вами, он тоже относится к электронно-вычислительным машинам. Только он недостаточно мощен, до суперкомпьютера ему очень далеко. Но, один лишь этот маленький прибор, называемый у нас записной книжкой, содержит объем информации с целую библиотеку.

— Нэ могу в такое повэрить. Всэ факты учэсть нэльзя, — Сталин занервничал, заговорив с более явным грузинским акцентом.

— Вы можете не верить, Иосиф Виссарионович, но наука и технический прогресс неумолимы. Ведь еще в середине девятнадцатого века не имелось у человечества ни электростанций, ни телефонной связи, ни авиации, ни радио, ни автомобилей, ни танков. Да и много чего еще не имелось, что сейчас у вас тут стало обыденным. И это всего за сотню лет прогресс. А мы в Новой Гиперборее эпоху научно-технического прогресса исчисляем тысячелетиями. И для такого серьезного временного промежутка наши достижения еще очень даже скромные, хотя между пространствами и временами можем переходы строить, — уверенно сказал Кудряшов.

— И что же вам помешало добиться более серьезных результатов? — спросил Сталин, уже без всякого акцента, но с неподдельным интересом.

— На самом деле, история Гипербореи печальна. Наша страна погибла под натиском врагов в далеком прошлом. А оставшиеся вынужденно бежали на иную планету, где пришлось начинать строительство цивилизации с нуля, — поведал Кудряшов то, что узнал от Людмилы Гиперии и от Живого Камня.

— Вот оно как. Вы воевали. Теперь понятно, откуда у вас такие мощные боевые машины. И кто же был столь грозным противником, сумевшим изгнать весь ваш народ, несмотря на всю силу вашего оружия? — поинтересовался Сталин.

— На нас напала страна Лемурия, не менее развитая, чем наша. И гиперборейцы воевали с лемурийцами многие годы. А полем битвы стала вся планета. Страшное оружие применялось, гораздо более ужасное, чем шагающая техника из камня. И в той войне победителей не оказалось. В сущности, победило зло. Обе цивилизации перемололи друг друга в страшных битвах. В результате, Лемурия и Гиперборея исчезли, а последние выжившие носители высоких технологий вынужденно покинули Землю. В результате этой войны на планете наступил ледниковый период. Мест, пригодных для жизни, почти не осталось.

К тому же, расплодились дикари, которые уничтожали оставшихся представителей высокоразвитых цивилизаций, а некоторые по разным причинам не успели эвакуироваться. Ведь без технологий они оказались мало приспособленными к суровой жизни ледникового мира. Я не знаю, как и куда исчезали последние лемурийцы, но тех гиперборейцев, кто не смог или не захотел покинуть родной мир, постепенно уничтожали или ассимилировали дикари, набирающие силу, которые потом и превратились в человеческую цивилизацию.

А развитие Гипербореи застопорилось. В том мире, куда перешли оставшиеся гиперборейцы, пришлось выживать в тяжелых условиях противостояния с природой и все создавать заново. А осталось гиперборейцев после войны слишком мало. Потому и возрожденная страна теперь не Гиперборея называется, а Новая Гиперборея. Ведь все приходиться создавать заново на основе древних знаний. На данный момент у нас даже нет ни одного города, а есть лишь небольшие поселения, — рассказал Кудряшов гиперборейскую историю, как он слышал ее от Людмилы Гиперии. Вот только про Живой Камень он пока не рискнул упоминать. Ведь неизвестно, как воспримет Сталин кремниевую жизнь, да еще и в симбиозе с людьми двадцать первого века. Поэтому Кудряшов пока эти важнейшие составляющие нарождающейся цивилизации Новой Гипербореи решил не озвучивать.

— Все это очень интересно. И отголоски тех событий вашей древнейшей войны остались даже в наших старинных книгах, вроде греческих мифов, библейских историй или индийских преданий, — произнес Сталин, который совсем неплохо разбирался в эзотерике, увлекшись ею еще со времен учебы в духовной семинарии и дружбы с Георгием Гурджиевым.

Между тем, Отец народов СССР продолжал внимательно просматривать текст на экране ноутбука. Соображал он быстро, почти мгновенно научившись прокручивать электронный текст и правильно использовать курсор. В разговоре возникла пауза, когда Сталин снова вчитался в содержимое документов, содержащихся в ноутбуке. Но, наконец, он оторвал взгляд от экрана и произнес:

— Тут у вас много всего собрано по поводу критики нашей Красной Армии, как я посмотрю. И многое верно подмечено: про примитивную связь и про плохое управление и взаимодействие войск, про наше отставание в радиотехнике и радиосвязи, про применение танков без должного технического и тылового обеспечения, без налаженной службы эвакуации и ремонта боевых машин. Но, не просто критика подобрана, а и советы есть, как все нам улучшить за короткое время. Так что попробуем исправлять недостатки.

Еще интересная у вас информация о наших перспективных разработках, результатов которых заранее мы и сами не знаем. Но, ваши гиперборейские умные машины, оказывается, уже знают об этих результатах: про новое оружие, про ракеты, которые даже полетят в космос с людьми, про реактивную авиацию. И личности всех перспективных конструкторов здесь вами перечислены вместе с их состоявшимися и будущими изобретениями, что очень полезно. Про нашу внутреннюю политику, про политику партии и про ошибки, которые были и будут допущены, что может в перспективе привести Советский Союз к распаду на отдельные национальные республики и к реставрации капитализма — это вообще тема архиважная и требующая очень тщательного изучения и соответствующих выводов. А потенциальные предатели, которых ваши аналитики перечислили, понесут наказание после соответствующего расследования.

Про планы немецкого командования и ближайшие события на фронтах важнейшие сведения вы нам предоставили. По немецким вооружениям тоже информация крайне интересная, например, про их ракеты ФАУ и про перспективные танки «Тигр» и «Пантера». О политике наших союзников много сведений есть неожиданных. Очень важно нам знать про подлые и коварные планы англичан и американцев. Значит, будут тянуть с открытием второго фронта против Германии до последнего? А после войны захотят диктовать нам свою политическую волю и пойдут на «Холодную войну»? Очень похоже на них. Прогнозы, думаю, во многом, действительно, верные. Вот только сроки у вас указаны с большим опережением. Непривычно мне такое читать. На предсказания все-таки очень похожи все эти ваши документы разведки. Словно бы вы прямо из будущего информацию получаете.

Кудряшов обратил внимание, что Сталин весьма умен и, в сущности, сразу разгадал природу переданной информации. Но, Василий все-таки продолжал озвучивать заготовленную версию:

— Так это же аналитика перспективного развития и есть. Я же и говорю, что все просчитано на основе обширных разведывательных сведений и исходных данных, загруженных в мощные электронно-вычислительные машины, которые выдают расчеты, как события развиваться будут, какая техника и когда появится, как политики себя поведут. Все учтено нашими суперкомпьютерами вперед на десятилетия.

Сталин прищурился и задал вопрос:

— А что же, если вы такие прозорливые, не могли предсказать результат вашей войны с Лемурией?

— Так это для нас теперь глубокая древность. Тогда и у нас вот именно таких мощных электронно-вычислительных машин еще не имелось, не было и методики подобных расчетов. Но, мы же идем по пути научно-технического и социального прогресса. И теперь у нас появились новые возможности, которых не было раньше, — выкрутился Кудряшов.

— А социальный ваш прогресс в чем заключается? — поинтересовался Сталин. И добавил:

— Как мне доложил товарищ Берия, настоящий коммунизм вы так и не построили.

Но, Кудряшов не растерялся, объяснив преимущества общественного строя Новой Гипербореи:

— Мы строим общество социальной справедливости, основанное на принципах целесообразности и разумной достаточности. А сейчас находимся на стадии военного коммунизма. Например, у нас совсем не используются деньги, а за свой труд все получают условные трудодни, которые обмениваются на материальные блага не по прихоти индивидуумов, а по причинам целесообразности и разумной достаточности ради общественного блага. И в нашем обществе уже отсутствуют нищие. Каждый от государства получает кров, еду и все самое необходимое для жизни, в том числе и бесплатную медицинскую помощь. Разве это не социальный прогресс?

Сталин посмотрел на посла как-то странно, ничего больше не сказав про гиперборейское общественное устройство, а перевел разговор на иную тему, проговорив:

— А, может быть, ваши аналитики и смерть мою уже вычислили?

Василий не побоялся сказать правду:

— Так точно, высчитали. В начале марта 1953-го года вы умрете, если курить не бросите и за своим здоровьем следить не будете.

— А если брошу курить и здоровьем займусь? — спросил Сталин.

— Тогда лишних несколько лет проживете. Но, все будет зависеть от приложенных вами усилий ради здорового образа жизни, — пробормотал Кудряшов, импровизируя.

Сталин, кажется, поверил, кивнул, потом сменил тему:

— Если верить вашей аналитике, то получается, что немцы Москву взять не смогут?

Василий подтвердил:

— Не смогут, но безвозвратные потери Красной Армии в битве за столицу СССР составят почти миллион бойцов.

— А если вы поможете нам с шагающими танками, то насколько снизятся наши потери? — задал вопрос Сталин.

— Точно сказать не могу, Иосиф Виссарионович. Я же сам не электронно-вычислительная машина. Но, предполагаю, что процентов на двадцать. А потери противника увеличатся на сопоставимое число, — проговорил Кудряшов, снова импровизируя.

Сталин посмотрел на свою трубку, снова покрутил ее в левой руке, потом произнес:

— Двести тысяч жизней красноармейцев — это очень существенно. Я не могу отвергнуть шанс сохранить их. Что ж, товарищ посол, давайте к нам сюда своих каменных чудовищ. И пусть они встретят немцев под Москвой.

Каменные великаны продвигались без остановок, выполняя приказ Мерецкова идти на Корелу. В сущности, то было старинное русское название крепости, заложенной на том месте, по легенде, еще самим Рюриком. Но, потом, взяв крепость, шведы основали там городок Кексгольм, который финны после того, как Швеция проиграла России в Северной войне, назвали Кякисалми, создав изрядную путаницу с названиями. Мерецков считал название Кякисалми неблагозвучным, потому в приказах использовал старорежимное «Кексгольм» или совсем устаревшее «Корела».

Уверенно наступая на юг и продвигаясь вдоль берега Ладоги в сторону старинного городка, штурмовая бригада Новой Гипербореи за один день уничтожила финские заслоны возле деревень Лумиваары, Хухтерву и Терваярве, взяв эти населенные пункты под свой контроль. После чего, обогнув Терваярвское озеро, шагающие танки вышли к Отсанлахти и, сходу выбив из деревни неприятеля, вышли к поселку Куркиеки. Уничтожив и там неприятеля и заняв следом деревню Ласанен, они двинулись к поселку Хийтола, находящемуся на важном перекрестке дорог, и только там встретили какое-то подобие организованной обороны, которую, впрочем, быстро подавили. До Кексгольма великанам оставалось всего три десятка километров, когда в бой вступили гранитные канонерки.

Ворвавшись в устье реки Вуокса, они вышли на берег, неожиданно атаковав центр городка уже в сумерках. Кавторанг Фадеев с помощью сенсоров своих кораблей прекрасно видел и ориентировался в ночи. А орудия главного калибра канонерских лодок не оставляли ни единого шанса финнам, пытавшимся организовывать сопротивление неожиданному вторжению с воды. Паника в городке поднялась не меньшая, чем во время недавнего штурма Лахденпохьи шагающими танками. Здесь жители испугались даже больше, когда увидели в сумерках силуэты не просто великанов, а длинных каменных чудовищ, передвигающихся на десяти ногах. Люди с криками выбегали из домов и в панике бежали в сторону леса, пытаясь спрятаться там.

Не в силах организовать нормальную оборону в городке, финские военные вели беспорядочную стрельбу, жертвами которой становились убегавшие гражданские, что еще больше подстегивало панические настроения. В это время матросы Фадеева стреляли с корабельных палуб из ручных пулеметов и бросали гранаты, что способствовало распространению деморализации среды противника. А орудийные башни наносили точные удары огромной разрушительной силы по огневым позициям финнов, быстро подавив все очаги сопротивления. Во всей этой неразберихе немало людей попадало и под ноги каменным монстрам. Не прошло и двадцати минут, как паника уже охватила весь финский Кякисальми. Вернее, он уже перестал быть финским, перейдя под контроль краснофлотцев, десантировавшихся с гранитных канонерок прямо в центре городка. Вскоре жители разбежались и попрятались кто-куда, а солдаты побросали оружие и начали сдаваться. Только из старой крепости Корела еще какое-то время звучали отдельные выстрелы.

После потери Кякисальми, генерал-лейтенант Аксель Хейнрихс, командующий армией «Карелия», теперь уже ее остатками, докладывал Маннергейму. Хейнрихс не имел намерения приукрашивать действительность, а потому говорил все, как есть, доведя до сведения фельдмаршала, что на стороне русских воюют не то невиданные раннее шагающие машины из гранита, не то самые настоящие каменные карельские великаны. И, благодаря этому, красный генерал Мерецков, известный еще прорывом финской оборонительной линии имени самого Маннергейма, сделался просто непобедимым. За последние несколько недель ему не только удалось отбить финский штурм Петроскои, то есть русского Петрозаводска, но и сразу же перейти в стремительное наступление.

Нанеся поражение финским и немецким войскам на перешейке между Ладогой и Онегой, Мерецков организовал успешную оборону на севере Карелии, быстро стабилизировав там фронт и одновременно организовав наступление в западном направлении от Петрозаводска при помощи ударной группы каменных чудовищ. Взяв Сортавалу, 7-я армия Мерецкова стремительно двинулась на юг по западному берегу Ладожского озера буквально на плечах отступающих финнов, сходу оккупировав все населенные пункты в прибрежной полосе. Таким образом, времени на инженерную подготовку новых оборонительных рубежей Мерецков финской армии не дал. А падение Кякисальми и поселка Хийтола создали непосредственную угрозу тылу финских войск, сосредоточенных против русского Карельского укрепрайона. И с этим предстояло что-то делать. И принимать меры следовало как можно быстрее. Иначе финские части могли оказаться в окружении возле Ладоги уже через сутки, а то и быстрее, если красные согласуют свои действия и одновременно атакуют не только с севера, но и с юга. Положение казалось критическим. Выслушав Хейнрихса, Маннергейм задумался, пытаясь найти приемлемое решение.

Отряд морской пехоты капитана второго ранга Александра Фадеева при поддержке артиллерии гранитных канонерок удерживал Кексгольм до тех пор, пока в городок не вошли части седьмой армии. Как только передовые отряды вступили в город, Фадеев приказал продолжить движение. Морские пехотинцы снова поднялись на корабли. И в ночи канонерские лодки выдвинулись по воде дальше в южном направлении к мысу Мустаниеми. Там они подавили финскую береговую батарею и подошли вплотную к подходящим скалам для очередной подзарядки.

В это время шагающие танки и гиперборейские штурмовые части, которыми командовал Петр Мальцев, развивали наступление в направлении деревни Тихверинмяки. Заняв этот населенный пункт почти без боя, они развивали успех до наступления ночи, когда шагающие танки нашли подходящие скалы, начав подзаряжаться от них. А утром обнаружилось, что финские части спешно отступают от Ладожского озера в западном направлении. Оставляя без боя многие населенные пункты, они двигались к Выборгу и в сторону Иматры.

После череды поражений положение в войсках сложилось критическое, и Маннергейм, понимая это, принял решение об отводе остатков армии «Карелия» для укрепления ими обороны. Фельдмаршал намеревался попробовать отбиться от русских на позициях под Виипури, как финны называли Выборг, и на линии укреплений, построенных перед Иматрой. Но, деморализованные финские войска, выходящие со стороны Ладоги, бросив мощный укрепленный район линии Маннергейма на северном берегу водной системы Вуоксы и Суванто, уже не представляли из себя организованную силу. Финские солдаты превратились, по сути, в толпу беженцев, спасающихся от страшного и непобедимого противника.

Объяснялось решение фельдмаршала тем, что фортификационные укрепления, восстановленные совсем недавно, когда армия Финляндии вновь заняла их после Зимней войны, и нацеленные против Карельского укрепрайона красных, не имели достаточной защиты с тыла. А именно в тыл этому укрепрайону линии Маннергейма и выходили сейчас русские шагающие танки. Чтобы спасти солдат от плена или от истребления, фельдмаршалу пришлось отдать приказ на немедленную эвакуацию. В результате много военного имущества, вооружения и боеприпасов оказалось брошено и досталось наступающим в виде трофеев.

Из-за стремительного наступления русских, немногочисленным немецким частям, приданным финнам для укрепления фронта к северу от Ленинграда, тоже пришлось в спешке отступать. Из-за угрозы, что русские шагающие танки выйдут к аэродромам, пришлось даже перебрасывать авиацию на безопасное расстояние от переднего края. И Ульрих фон Гегенбах перелетел с остатками своей авиагруппы под самый Выборг. Части СС, в том числе и подразделение Аненербе, тоже отступили к этому городу.

Карлу Шнитке повезло на этот раз остаться в живых, хотя отступление скорее походило на бегство. Тем не менее, к его докладам в Берлине отнеслись серьезно, отозвав с фронта в столицу Германии для консультаций. Проблема немедленной разработки методов противодействия каменным великанам обозначилась в полный рост. И просто отмахнуться от нее в руководстве уже никак не могли. А такой проверенный эксперт, как Шнитке, стал сразу очень востребованным, сделавшись главным специалистом по карельским великанам из камня во всем Рейхе и, что очень важно, наблюдавший их лично на поле боя под Сортавалой.

Выполняя приказ, поступивший из Ставки, войска 23-й армии Ленинградского фронта, собрав все силы, предприняли решительное наступление от Карельского укрепрайона навстречу 7-й армии Мерецкова, прорвав финскую оборону по берегу Лемболовского озера. Развивая успех вдоль железной дороги, они продвинулись вперед за сутки на 18 километров в северном направлении, создав непосредственную угрозу поселку Рауту, а восточнее вышли к берегу Суходольского озера, которое финны именовали Суванто.

Финские войска поначалу сопротивлялись, но отходили. Видимо, зная уже о том, что их атакуют и с противоположной стороны, финские солдаты не проявляли храбрость. К вечеру перестрелки затихли. А когда наступил следующий день, красноармейские наблюдатели переднего края увидели красные флаги на той стороне, где накануне строчили финские пулеметы из бронеколпаков, а из железобетонных ДОТов били орудия. Теперь же над всем участком фронта вдоль Суходольского озера стояла тишина, потому что финны ушли ночью. Войска Мерецкова за это время вышли к Кивиниеми, перейдя на южный берег. А как только войска 23-й и 7-й армий соединились возле Рауту, блокада Ленинграда с северной стороны перестала существовать.

Получив звание генерал-майора и должность наркома безопасности Новой Гипербореи, Станислав Николаевич Васильев сразу же сделал предложение Маше Алексеевой. И она согласилась. Так что ничего уже не мешало сыграть первую официальную свадьбу в новом государстве. Вот только друзей своих Васильеву очень хотелось пригласить. Да и хватит им уже сидеть на озерном островке вдали от всего происходящего. Ведь столько событий случилось за последний месяц, а они даже не знают!

Вспомнив о друзьях, Станислав Николаевич снова вышел через арку в скале, вновь одевшись партизанским командиром, как и знали его друзья. Впрочем, телепатическую связь с Живым Камнем и с другими Подключенными он прерывать не собирался. Мало ли что может понадобится? Хотя, по желанию он мог эту связь и заблокировать. Разные у него открылись таланты после Подключения.

Например, он стал гораздо лучше понимать природу, слышать то, что раньше никогда бы и не услышал. И видеть то, чего раньше и не увидел бы. Например, в темноте видеть стал, ночное зрение научился включать, если захочет, а слышал теперь звуки на огромном расстоянии, причем, мог вслушиваться ближе и дальше, как бы направляя свой слух по желанию. А еще зверей научился понимать.

Шел Васильев по лесу и слушал, как переговариваются птицы в ветвях, передавая друг другу сигналы о еде, о гнездах, о врагах, об опасностях и даже о нем. Заметили, значит, птахи человека. А он взял, да и напустил на себя невидимость. Теперь он умел еще и это. Много чего уметь стал такого, что обычному человеку даже и не приснится. По следам мог не только приблизительно понять, кто прошел, в какую сторону и когда, но и увидеть образ проходящего. Мог он теперь и точно распознать, врут ему, или говорят правду. И это умение обещало ему очень большие успехи в новой деятельности на посту наркома безопасности. Но в этот момент его больше волновало ушли ли отсюда все немцы и финны? Хоть фронт уже откатился достаточно далеко, но отдельные финские егеря могли все-таки по-прежнему шастать по здешнему лесу. К счастью, обошлось.

До тайного места на озере Станислав Николаевич добрался благополучно. Даже на его условный сигнал откликнулся караульный. Подали друг другу и уточняющие сигналы, громко закрякав по-утиному. И вскоре в его сторону от островка на озере приплыла лодка с самим Громовым.

— Здравствуй, Мишка! Как же я рад тебя видеть! — приветствовал друга Васильев.

— А я еще больше рад, что ты жив и невредим, Стас! Мы тут пару раз не то финнов, не то немцев в лесу видели. Но, обошлось, не нашли они нас. А про тебя думали, что ты или погиб, или в плен попал, раз не показываешься столько времени, — тихо сказал сельский учитель, подогнав лодку и напряженно озираясь по сторонам. На груди у него висел автомат.

— Не волнуйся. Немцы и финны отсюда уже ушли. Погнали их наши войска на запад, — поведал бывший лесник.

— Отличная новость! — обрадовался Громов.

— А я теперь при должности. Целым наркомом меня назначили, — не сдержался от хвастовства Васильев, едва только устроился в утлом суденышке.

— На этом странном полигоне наркомом, что ли? — не понял Громов.

— Так это и не полигон оказался, а целая страна Новая Гиперборея, — поведал Станислав Николаевич.

— Ну и дела! — еще больше удивился Михаил.

Доплыли быстро. На островке все оказалось на месте: избушка, банька, дровник и сарай для скотины. Все обитатели партизанского лагеря тоже находились здесь: Данила Колесников с сыном, бабка Ильинична с дочками Нюрой и Анфисой, да Ваня Шульгин. Увидев Васильева, все обрадовались, обступили его, наперебой начали расспрашивать что, да как. А еще больше обрадовались, когда узнали, что половина Карелии уже от оккупантов освобождена, и никакая опасность им больше не угрожает.

А Васильев все говорил:

— Вот что, друзья-товарищи, надо вам отсюда выбираться. Нету никакого толку вам тут сидеть дольше.

— Да мы прижились уже, можем и всю зиму прозимовать, припасов тут хватит, — сказала бабка Ильинична.

— Нету смысла. Тольку нет партизанить, раз немцы с финнами ушли. Получается, что врагов вокруг нас не осталось. И нам пора возвращаться, — сказал Громов, которому хотелось поскорее вернуться к семье. У него в колхозе «Красный посев», который теперь сделался первым колхозом Новой Гипербореи, осталась молодая жена Василиса с маленьким сыном.

И тут Васильев выложил свои аргументы:

— Я еще вам главного не сказал. Меня наркомом назначили.

— А чего же ты, Николаич, в одиночку по лесу ходишь, без охраны? — усмехнулся Данила Колесников, не поверив.

— Да, товарищ майор, опасно при такой должности пешком по лесу ходить в военное время, — подначила и Анфиса.

Но, Станислав Николаевич пропустил насмешки мимо ушей, продолжив:

— Я теперь уже генерал-майор и командую безопасностью во всей Новой Гиперборее. И мне потребуются помощники из надежных людей.

Петр Иванович Мальцев даже и не заметил, как его указом Сомова неожиданно повысили в звании до генерала-полковника и утвердили в должности командующего войсковым контингентом Новой Гипербореи на территории Советского Союза. Хотя, в сущности, для Мальцева ничего не изменилось. Он по-прежнему сутками не вылезал из командного центра, находящегося в помещении артефакта. Командовал он войсками дистанционно, используя возможности Живого Камня и пользуясь открывшимися телепатическими способностями.

Хорошо еще, что централизованную службу питания для всего персонала Игнатов все-таки успешно наладил. И теперь, стоило лишь поставить великанов на подзарядку возле какой-нибудь подходящей скалы, и подняться из кресла управления, выйдя из состояния камня, как можно было телепатически вызвать Марию Алексееву, начальницу правительственного комбината питания, чтобы попросить у нее прислать что-нибудь вкусненькое. Не проходило и четверти часа, как заказ доставляли на пост охраны. Пока великаны подзаряжались, можно было и отдохнуть, например, пойти на рыбалку. А спать после Подключения Мальцеву не требовалось. Ведь, когда его организм переходил в состояние камня во время погружения в структуру Живого Камня посредством специального гранитного кресла управления, он физически отдыхал и восстанавливался, полностью сливаясь с кремниевым организмом и становясь на это время его частью.

В состоянии камня Мальцев не только руководил войсками, отдавая распоряжения по телепатической связи командирам подразделений и согласовывая свои действия с другими гиперборейскими военачальниками и с самим Мерецковым, но и управлял самым большим каменным великаном, непосредственно штурмовавшим боевые порядки неприятеля на переднем крае вместе с легкими шагающими танками-ботами поддержки. Мальцев просто делал свою боевую работу. Ведь мечта любого настоящего военного — это славные победы на поле боя. А Петр Иванович был военным потомственным. Его отец, дед и прадед воевали, дослужившись до высоких командных должностей.

И, разумеется, в душе Мальцев радовался и новому званию, и новой должности, и возможности бить врагов, уничтожая их своим каменным великаном в огромных количествах. Тем более, что лично для него это не несло никакой опасности. А великан, которым он управлял, научился регенерировать любую свою часть. Впрочем, это и не требовалось, потому что у противника пока не появилось ни одного образца вооружения, способного причинить великанам тяжелые повреждения. Лишь когда заряд слишком сильно снижался, структура камня становилась критически рыхлой, что было чревато повреждениями, например, под вражескими бомбами. Что и произошло однажды возле Эссойлы, когда немецкие пикировщики смогли разбомбить нескольких великанов. Но, с тех пор выводы были сделаны, и за своевременной подзарядкой каменной техники тщательно следили.

Как ни странно, ему по-прежнему помогал молодой аспирант Дмитрий Матвеев, гранитный великан которого вел бой и продвигался вперед рядом с великаном Мальцева. И парень так втянулся в военное дело, что даже забросил свою привычную научную деятельность. Причем, Матвеев оказался весьма изобретательным и, взаимодействуя с Живым Камнем, сделал, например, новую очень эффективную систему противовоздушной обороны над полем боя на основе устойчивых управляемых плазменных разрядов, которые, составляя целые облака. Будучи запущенными однажды, они могли не только висеть в небе, но и перемещаться, сопровождая войсковые колонны. А если вражеский самолет соприкасался с подобным облаком, то мгновенно загорался и падал.

С такой системой ПВО ни один немецкий или финский самолет не имел шансов эффективно атаковать. Ведь управляемое плазменное облако перемещалось не только в горизонтальной, но и в вертикальной плоскости, поднимаясь, при необходимости, на любую высоту навстречу вражеским самолетам. К тому же, эти управляемые облака не сносило и не рассыпало даже сильным ветром, потому что особые плазменные разряды, созданные по древней технологии, подсказанной Живым Камнем, составляли некий полевой каркас, взаимодействуя между собой, они одновременно являлись и микродвигателями с управляемыми векторами тяги. И, разумеется, красноармейские наблюдатели возле Рауту вначале увидели необычное зеленое свечение в октябрьском небе, похожее на северное сияние, только сконцентрированное в одном месте и более яркое. А потом уже они разглядели внизу, на дороге, огромные шагающие танки, впереди которых шли два настоящих исполина, великаны Мальцева и Матвеева.

Местность в окрестностях поселения Рауту, которое к двадцать первому веку давно уже называлось Сосново, Мальцеву была хорошо знакома, потому что там у него в будущем имелась дача. И он прямиком направил великанов подзаряжаться к горе Игора, торчащей возле одноименного озерца. Когда Мальцев послал соответствующий энергетический импульс через Живой Камень, склон обвалился вместе с деревьями, обнажив скалу, в которой сразу заклубился серебристый туман в форме арки. Два легких шагающих танка встали на караул возле проема, а остальные входили в скалу, чтобы, подзарядившись, выйти потом уже в другом месте.

Успешное наступление против финнов состоялось еще и потому, что Мерецкову удалось установить не только связь, но и непосредственное взаимодействие с защитниками Ленинграда. Ведь его в этом городе знали еще с тех времен, когда он в январе 1939-го года получил должность командующего войсками Ленинградского военного округа. Даже самого Жданова Кирилл Афанасьевич хорошо знал. Конечно, слухи об аресте Мерецкова и его опале на какое-то время прервали общение с первыми лицами Ленинграда, но теперь, когда сам Сталин ставил Кирилла Афанасьевича в пример другим, как самого успешного советского полководца, главные ленинградские управленцы и военачальники сами выходили с ним на связь, обсуждая скорейшее налаживание сотрудничества и военного взаимодействия ради освобождения города от вражеской блокады. И Мерецков шел навстречу в прямом смысле, продвигаясь к Ленинграду своими войсками.

Наблюдая успехи Мерецкова, ленинградцы воспрянули духом и тоже приложили усилия для еще одного отчаянного рывка на противника, результатом чего и стала встреча войск Ленинградского и Карельского фронтов возле Рауту. Северное полукольцо блокады удалось сходу сбить, но южное все еще оставалось на месте. «Бутылочное горло», созданное немцами возле южного берега Ладоги с опорой на Синявинские высоты, все еще прочно перекрывало снабжение города, несмотря на то, что резервные части, посланные первоначально Ставкой для купирования прорыва противника к Свири, уже были развернуты в сторону Ленинграда и вели бои, пытаясь прорваться к городу с востока. Мерецков же готовил комбинированный удар не только с суши, но и с воды. Ведь он, как командующий, внимательно наблюдал за всеми действиями гиперборейской флотилии гранитных канонерских лодок, придя к выводу, что при поддержке таких мощных кораблей-амфибий операция по прорыву блокады пройдет быстрее и с меньшими потерями.

Роскошная стометровая яхта «Богиня» уверенно резала воду скошенным вперед форштевнем. Скорость была приличной, отчего пенные брызги высоко взлетали вверх по бортам. Ультрасовременный прогулочный корабль размером с полноценный корвет водоизмещением больше двух тысяч тонн спешил в сторону родных берегов, чтобы избежать ареста в связи с санкциями, которые объявили многим российским бизнесменам, в том числе и владельцу яхты, недружественные государства. В этом рейсе, начавшемся с настоящего бегства от побережья Калифорнии, на «Богине» оказалось достаточно много пассажиров, каждый из которых имел прямое или косвенное отношение к семье владельца яхты.

Борис Дворжецкий, ухоженный круглолицый толстячок с залысинами, возраст которого приближался к сорока годам, простенько одетый в шорты и футболку, был сыном владельца яхты олигарха Семена Дворжецкого. А потому, в отсутствии своего отца, который в это время находился в Москве, Борис чувствовал себя главным на яхте по праву. Любящий поболтать, с неплохим образованием и с претензией на роль интеллектуала, что подкреплялось статусом главы крупной страховой компании, он уже с утра хлебнул французского коньяка без закуски и теперь трещал без умолку. Развалившись в белом кожаном кресле верхнего бара-салона с панорамным остеклением, откуда во все стороны открывался восхитительный вид на океанский простор, он рассуждал о сложившемся положении:

— Все эти разборки на Украине напоминают мне гражданскую войну, хоть и называются СВО. И происходят они из-за того, что мы, на самом деле, один народ, спаянный слишком крепко не только тем, что славяне, не только общей историей, но и многолетними хозяйственными связями на всех уровнях. Мы же вложили серьезные деньги в множество совместных проектов! Причем, с обеих сторон вложения были очень значительные. И когда американцы вместе с англичанами влезли на эту нашу поляну, то все наперекосяк и пошло. И гнать их надо было оттуда сразу. Да вот только подружиться мы с ними хотели, стать своими у них на западе, да дела вести нормально, как люди цивилизованные. Оттого и не выгнали их вовремя, как только гадить они нам начали, натравливая украинцев и русских друг против друга. А теперь они еще и самую настоящую войну развязали против нас. Надо же, до чего дошло! Да раньше и представить такое было немыслимо! А теперь — пожалуйста! Американцы сидят себе за океаном и руки потирают, глядя, как мы тут друг друга убиваем. А еще и дровишки в огонь постоянно подбрасывают в виде поставок оружия, отчего их военно-промышленный комплекс получает огромные прибыли. Понятно, что им все это очень выгодно.

— Но, не стоит забывать, что предпосылки к этому конфликту имелись давно, — вставил свою фразу один из собеседников Дворжецкого, черноволосый и черноглазый мужчина с большим носом, банкир по фамилии Альтман.

— Да и мы сами виноваты. Например, карту Януковича не захотели использовать вовремя по полной. А ведь это был тогда отличный козырь в нашей колоде. До сих пор не понимаю, почему не создали правительство в изгнании, например, — произнес еще один собеседник, промышленник с украинской фамилией Марченко.

Все эти разговоры режиссер Михаил Кардамонов слышал на яхте постоянно. Тема проговаривалась много раз по кругу. И, по мнению Михаила, толку от подобных политических обсуждений не имелось никакого. Он вообще не любил вникать в политику. А потому предпочел выйти на прогулочную палубу. После кондиционированного помещения салона, океанский воздух пьянил свежестью. Кардамонов вдохнул его полной грудью, окинул томным взглядом своих карих глаз нескольких отдыхающих женщин в купальниках, жен и любовниц тех самых мужчин, которые дискутировали в салоне, и подошел к шезлонгу под большим белым зонтиком, где рядом с бассейном, наполненным прозрачной лазурной водой, сидела его собственная жена с планшетом в руках.

— Что-то интернет пропал, Мишенька, — пожаловалась Вера, увидев мужа. И тут же добавила, подняв свои большие серые глаза:

— Может, я снова сбила какие-то настройки? Не посмотришь?

Кардамонов знал, что жена хронически не дружила с техникой. Любая техника постоянно ломалась в руках у Веры. Потому, ничуть не удивившись, он взял планшет и попробовал обновить настройки сети. Но, все оказалось тщетным. Интернет пропал на самом деле. И это казалось Кардамонову весьма странным, ведь на яхте стояло новейшее оборудование, настроенное на спутники. Так что сигнал не должен был прерываться. Тем более, что над яхтой в облачности еще были просветы, хотя прямо по курсу с северо-востока и наползала огромная черная туча циклона, внутри которой время от времени сверкали молнии. Возможно, погодная аномалия, в сторону которой они двигались, уже как-то влияла?

Михаил не был специалистом в вопросах метеорологии, да и в радиосвязи почти ничего не понимал, а потому поспешил на мостик, чтобы спросить вахтенного о причинах отключения сети. Статус мужа дочери владельца яхты позволял Кардамонову чувствовать себя на борту судна совершенно раскованно. Вот только в рубке вахтенный не смог толком ответить ему на вопрос, что же случилось с интернетом. Да и все моряки, которые находились там, выглядели какими-то озабоченными. Впрочем, неудивительно, если спереди быстро приближается сплошной облачный фронт, растянувшийся по всему горизонту.

В ходовой рубке «Богини» тридцатилетний капитан Сергей Самойлов пытался связаться с береговыми службами, чтобы уточнить параметры циклона, наблюдаемого по курсу. Но, на всех диапазонах слышался лишь треск с тех пор, как четверть часа назад внезапно исчезла радиосвязь и пропал интернет. Хуже того, все электронные навигационные приборы начали показывать какие-то глюки. Например, локаторы упорно выдавали информацию, что параллельным курсом в пределах уверенной видимости идет большой корабль. Но, в реальности ничего подобного видно не было, никакого другого корабля заметить не удавалось, сколько ни смотрели в том направлении моряки. Да что там локаторы, если уж и самый обыкновенный магнитный компас взбесился, вращая стрелкой во все стороны.

— Боюсь, что этот циклон нам не обойти, — сказал помощник Тимур Рашидов, который был старше капитана на пять лет и опытнее в судовождении, хотя капитаном на яхту олигарха назначили именно Самойлова по той простой причине, что он приходился дальним родственником семье владельца, хотя и был, что называется, седьмой водой на киселе. Тем не менее, веря в ценность родной крови, Самойлову олигарх доверял, а людей со стороны допускал к себе лишь после очень тщательных проверок.

— Странно, что метеослужбы не предупредили об этом циклоне заранее. Да и о такой сильной магнитной аномалии обязаны оповещать, — пробормотал Самойлов. Потом проговорил:

— Будем держать прежний курс.

Из ходовой рубки, находящейся впереди и чуть выше верхнего салона, открывался почти круговой обзор. К тому же, большие мониторы транслировали сверхчеткие изображения с наружных камер, которые легко дистанционно поворачивались в любых ракурсах вдоль бортов, на носу и на корме. Так что необходимостью выходить на ходовой мостик для наблюдения за обстановкой можно было и пренебречь. Глядя на то, как с каждой минутой увеличивается волнение моря, а приборы сбоят все больше, Самойлов думал о том, что передряга, похоже, предстоит серьезная. Ведь он первый раз шел на судне прямо в центр циклона.

Конечно, как и положено капитану, Самойлов доложил сыну владельца яхты о том, что впереди по курсу плохая погода и штормовой фронт с высокими волнами, едва лишь получил сведения об этом. Но, Борис Дворжецкий запретил изменять курс. Он спешил во Владивосток на какую-то деловую встречу, а остальное ему казалось несущественным. Сын олигарха не страдал морской болезнью и был абсолютно уверен, что огромная суперсовременная яхта его отца выдержит любую непогоду. И технические характеристики довольно нового прогулочного судна, действительно, это вполне позволяли. Вот только внезапно начавшиеся сбои электрооборудования навевали на капитана яхты дурные предчувствия. А ведь они пока лишь слегка коснулись границы зоны циклона. Учитывая возможные риски, Самойлов распорядился оповестить пассажиров, расположившихся на палубах, о приближении непогоды.

Для обслуживания пассажиров на яхте имелись восемь вышколенных стюардесс, которые занимались трудной утомительной работой, ублажая богатую гламурную публику дни напролет, а то и ночами. И подобной публики на яхте олигарха всегда находилось достаточно. Симпатичные девушки из обслуживающего персонала не страдали излишней скромностью, но отличались терпеливостью и умели выполнять прихоти богачей по первому требованию. Труд этих девушек не был легким. Чем активнее пассажиры отдыхали на борту яхты, тем больше стюардессы работали, бегая по палубам с едой и напитками. А, помимо стюардесс, на борту еще имелись четыре кока и четыре бармена. Всего же в команде «Богини» насчитывалось сорок человек. И это еще при том, что высокая автоматизация позволяла сократить экипаж стометрового корабля до минимума.

Сам Самойлов, хоть и числился в родственниках хозяев, стоял вахты по двенадцать часов, заменяя собой рулевого. И у него имелся всего один помощник Рашидов, выполняющий обязанности и старпома, и штурмана, и боцмана. А, например, такой должности, как радист, в судовой роли и вовсе не предусматривалось. Да и матросов оставили самый минимум, как и механиков-мотористов. Почему-то олигарх экономил копейки на зарплатах моряков, не жалея, при этом, средств на развлечения пассажиров.

Чтобы гости на борту не скучали, их даже обеспечивали выступлениями самых настоящих эстрадных звезд, концерты которых стоили бешенных денег. Вот и сейчас одна из таких «звездочек» находилась на борту вместе со своим маленьким музыкальным коллективом, состоящим из гитариста и клавишника. Молодая, но уже очень раскрученная на телевидении и в интернете певица Лаура каждый вечер давала по небольшому концерту в нижнем салоне, который использовался в качестве концертного зала. И, думая о ней, Самойлов потел, чувствуя, что влюбился в эту стройную блондинку с голубыми глазами. Вот только она пока обращала мало внимания на молодого капитана, хотя пару раз и улыбнулась ему, проходя мимо. И эта улыбка вселяла робкую надежду в сердце моряка.

Стараясь думать о хорошем, Самойлов сам вел корабль. Отключив автопилот, он взялся за штурвал, всматриваясь в увеличивающиеся пенные гребни волн, высота которых быстро нарастала. Океан штормило. Но, больше всего капитана по-прежнему волновала неисправность электронной аппаратуры, ведь на этой автоматизированной яхте слишком многое завязано было именно на нее. Оба судовых электрика, Вадим Ростоцкий и Николай Ферзев были вызваны в ходовую рубку. Они внимательно осмотрели аппаратуру, замерив параметры приборами, но доложить ничего внятного не могли, сообщая лишь о том, что причина сбоев, скорее всего, кроется в воздействии магнитной аномалии, возникновение которой, возможно, связано с циклоном.

— А, может, просто уже началось, — пробормотал Вадик, внимательно осматривая электронные платы навигационного оборудования и что-то там замеряя с помощью специальных щупов с проводами, подсоединенных к измерительному прибору, похожему на обычный ноутбук.

— Что началось? — не понял Самойлов.

— Война ядерная, — прогундосил второй электрик Коля Ферзев.

— С чего бы? — задал вопрос капитан.

— Так, слышал, наверное, что Маргарита Симоньян предложила взорвать атомную бомбу над Сибирью? — ответил вопросом на вопрос Коля.

— Ну, это же просто бред какой-то телевизионной бабы. Нельзя к такому серьезно относиться, — вмешался Тимур Рашидов.

— Почему же бред? Чтобы уничтожить натовские разведывательные спутники можно и взорвать такую бомбочку где-нибудь в верхних слоях атмосферы, хоть над Сибирью, хоть над Тихим океаном, — сказал Вадик.

— И вы оба серьезно думаете, что уже взорвал кто-нибудь что-то подобное? — задал вопрос Самойлов, уставившись на электриков.

— Просто другого нормального объяснения, почему аппаратура так неадекватно себя ведет, пока трудно придумать, — объяснил свою мысль Вадик, а Коля кивнул.

Тем временем, волнение океана настолько усилилось, что стабилизаторы качки уже справлялись плохо. Старшая стюардесса Настя Белецкая доложила по внутренней связи, которая пока вполне исправно работала, как и все остальное электрооборудование, кроме навигационных систем с которыми пытались разобраться электрики, что все пассажиры предупреждены о непогоде и покидают палубы. Болтало яхту уже прилично, но пока еще мебель не летала по салонам. А значит у экипажа есть еще немного времени, чтобы все как следует закрепить перед тем, как «Богиня» окажется в эпицентре циклона.

Электрики проверили всю аппаратуру, но, так и не найдя причину сбоев в навигационном оборудовании, все еще не покидали ходовую рубку, словно ждали чего-то. Самойлов смотрел на этих парней и думал о том, что их на суше ждут жены, а вот его самого никто и не ждет. С девушкой, с которой встречался несколько лет, он давно расстался, а новой любви долго не находил, пока не увидел вблизи эту самую певичку Лауру. Вот только Сергей еще не знал, получится ли с ней что-нибудь?

Впрочем, думать о разной ерунде Сергею быстро стало некогда. Его внимание переключилось, потому что в небе в этот момент происходило нечто необычное. Тучи надвинулись на яхту, заволокли все небо над ней, и стало темно. Но тут же высоко вверху вспыхнуло непонятное красное зарево, источник которого находился явно где-то на большой высоте, над толщей облаков, подсвечивая тучи сверху зловещим багровым светом. Прогремел мощнейший раскат грома. Вот только на обычную грозу все это мало походило, поскольку самых обыкновенных молний видно не было, а вместо них по тучам проскакивали разряды, похожие на множество ярких искр. И сердце у Самойлова екнуло. «Неужели и правда ядерные взрывы где-то в космосе?» — промелькнула мысль в голове у Сергея.

Повинуясь датчикам освещения, как только сделалось темно, включились ходовые прожектора, подсветив нарастающие водяные валы длинными лучами. Вскоре волны разрослись так, что форштевень «Богини» начал не просто разрезать их, а вгрызался в массы воды, которые перекатывались через бак и били в остекление палуб, разлетаясь на миллионы пенных брызг. И каждый раз нос яхты выскакивал вверх, чтобы в следующий момент вспороть новую волну. Палуба же ощутимо прыгала под ногами, вставая на дыбы, словно уподобляясь спине какого-то исполинского мустанга, желающего сбросить своего седока.

В достаточно сильные шторма Самойлов попадал и раньше, а вот непонятное искрение и разноцветные вспышки в небе за тучами пугали его, потому что не походили ни на что из тех природных явлений, которые он когда-нибудь наблюдал. Там наверху за первой вспышкой багрового цвета последовала зеленая, тоже сопровождаемая ужасным грохотом. А следом за ней произошли еще три друг за другом: синяя, оранжевая и сиреневая. Они не казались какими-то локальными взрывами, а словно бы вспыхивало сразу все небо над слоем туч. И все это сопровождалось мощнейшими громовыми раскатами.

Лампочки на пультах и картинки на мониторах после первой вспышки мигнули, после второй мигнули еще раз. А после третьей взяли и погасли не только лампочки, но и прожектора. Ужас накатил на Самойлова, ведь он ясно осознал, что в один момент вырубилась вся электрика и электроника яхты. А двигательная установка сразу заглохла.

8-го октября 1957-го года эсминец проекта 56 с бортовым номером 472, носящий мистическое название «Вызывающий», вышел в Тихий океан из Владивостока. Ему надлежало прибыть в заданный квадрат на соединение с другими советскими кораблями для совместной отработки противодействия американской авианосной ударной группе. Корабль был совсем новым. Эсминец вступил в строй всего год назад и только недавно завершил все ходовые испытания и устранение заводских недоделок. А процесс слаживания экипажа и боевой учебы не прекращался с самого начала эксплуатации.

Командовал кораблем капитан второго ранга Павел Петрович Колесников. Несмотря на значительную высоту волн, захлестывающих нос корабля, и сильную качку, надев прорезиненный штормовой плащ, он вышел из рубки на крыло мостика и внимательно рассматривал в бинокль необычные разноцветные всполохи в небе по курсу. Таких он раньше никогда не видел, хотя и повидал за годы службы многое. Видел множество раз мощнейшие грозы, красивейшие полярные сияния, да и взрывов разного рода вместе с пожарами насмотрелся. Но то зрелище в небе, которое он сейчас наблюдал, не оставляло сомнений, что в атмосфере явление происходит весьма необычное. Не просто циклон с грозой, а нечто иное.

По старой флотской традиции Колесникова в экипаже все называли стариком. Но, в сущности, он, по сравнению с большинством членов экипажа, и выглядел стариком на самом деле. К сорока пяти годам седина покрыла всю его голову, обветренное лицо избороздили морщины, да еще и длинный шрам через всю правую щеку, оставшийся на память от осколка немецкого снаряда, портил внешность, придавая Колесникову какой-то зловещий вид, больше, наверное, свойственный какому-нибудь пирату, а не советскому морскому офицеру.

В сущности, приняв командование новым эсминцем, Колесников уже знал, что должность эта станет для него последней на флоте. Репутация правдоруба и человека, имеющего по всем вопросам свое собственное мнение, не всегда совпадающее с мнением высокого начальства, давно бы уже и вовсе загубила его карьеру, если бы не прошлые заслуги. Адмиралы все-таки помнили, что он прошел через три войны. Воевал сначала на Балтике с финнами, потом на Северном флоте с немцами, а уже оттуда был переведен на Тихоокеанский флот, поучаствовав еще и в войне с Японией в качестве командира сторожевика.

А потом принял Колесников участие в секретной операции противостояния американскому флоту в водах Кореи. Командуя минным заградителем, он успешно ставил мины, на которых подрывались американские корабли. Два ордена Красной Звезды и орден боевого Красного Знамени украшали его парадный китель, а медалей тоже имелось немало. И вот теперь Павлу Петровичу готовили почетную отставку, собирались присвоить звание капитана первого ранга и спровадить на пенсию. При новом руководстве СССР, которое возглавил товарищ Хрущев, уже вовсю шло сокращение армии и флота.

Еще Колесникова считали неуживчивым в личной жизни. Два развода для партийного человека дело почти немыслимое! Но, Колесников, казалось, плевать хотел на общественное мнение, приводя в свое оправдание железный довод: обе жены, чертовки, изменяли ему, пока он находился в море на службе Родине. Хотя за глаза, конечно, люди судачили, что раз личная жизнь у него не сложилась ни с первой женой, ни со второй, значит, точно есть в мужике какая-то червоточинка. Наверное, ведет себя, как тиран с женщинами, а, может, он и просто садист домашний. Ведь его сложный неуступчивый характер всем был известен, как в экипаже, так и на берегу.

Но, несмотря на все слухи, в экипаже эсминца его побаивался только молодняк. А люди постарше, грамотные специалисты, познавшие все аспекты военно-морской службы, видели в своем командире надежную опору и умного советчика по любым вопросам корабельной эксплуатации. Несмотря на свой внешний суровый вид, Колесников ни с кем из команды не был высокомерен, а, наоборот, старался проявлять понимание, относясь к своим подчиненным, скорее, как к детям, которых надо учить, передавая им свой собственный опыт. Павел Петрович понимал, что людей с большим боевым опытом на флоте остается с каждым годом все меньше, а угрозы для страны все не уменьшаются, что требует скорейшей передачи опыта прошлого поколения моряков следующему.

Ведь молодые парни, выросшие уже после войны, ни одного настоящего боя еще не видели, а только слышали о войне от отцов, читали о сражениях в книжках, да смотрели кино. А это все не то, конечно, что есть на самом деле. Боевая работа на корабле представляет собой, прежде всего, тяжелый и слаженный коллективный труд с четким распределением обязанностей, результаты которого зависят от подготовки и дисциплины в экипаже, что молодежь не всегда понимает. А коллектив на новом эсминце немаленький: двадцать офицеров и двести семьдесят матросов, старшин и мичманов.

И все те из них, кто находился на вахте, были немало обеспокоены, когда начался шторм, а аппаратура корабля стала барахлить. Компасы вращали стрелками невпопад, электрооборудование работало с перебоями, а радиолокатор показывал, что параллельным курсом на расстоянии не более тридцати кабельтовых идет довольно большой корабль, которого упорно не было видно, сколько не смотрел Павел Петрович в сильный бинокль в том направлении, наблюдая непонятные разноцветные вспышки и искрение в небе, не слишком похожие на обычную грозу. Не нравилось все это командиру эсминца, тем более, что полностью пропала радиосвязь, а там впереди находилась та самая точка рандеву с другими кораблями эскадры, которая значилась в учебно-боевом задании. «Испытывают какое-то новое оружие, что ли?» — задавал сам себе вопрос капитан, не находя пока на него никакого ответа.

Волнение моря ощутимо нарастало, но в верхнем салоне яхты «Богиня» мужчины все продолжали разговаривать. Кто-то из них и хотел бы немедленно уйти в каюту, но, нужно было соблюдать приличия, потому что все знали, сколь злопамятен Борис Дворжецкий. И, если не оказать ему должное уважение, выслушав до конца все, что он хочет сказать, то он это может припомнить потом, например, отговорив своего отца олигарха вести дела с тем или иным человеком. А на престарелого отца сын имел немалое влияние. И все присутствующие в салоне это хорошо знали. Потому и внимали речам толстячка, немного похожего на покойного либерального реформатора Егора Гайдара. А тот все говорил и говорил:

— Разумеется, коммунисты не правы! Не может быть никакого социального равенства. Бедные люди всегда мечтают жить не хуже богатых, но, позвольте спросить, а что они для этого делают? Только не говорите мне, что для этого они грабят богатых, экспроприируя их капиталы и распределяя между собой. Я не про революционеров с кувалдами, а про другое сейчас говорю. Я спрашиваю, что мешает обыкновенному бедному человеку начать сколачивать собственное состояние, начать созидать, в конце концов?

Банкир Альтман попытался ответить:

— Ну, во-первых, отсутствие начального капитала мешает. Если у тебя ничего нет, то и кредит тебе никто не даст. А, во-вторых, не у всех есть способности и желание.

Дворжецкий кивнул, продолжив:

— Пожалуй, вы правы, Абрам Израилевич. Если взять какого-нибудь усредненного Васю из Мухосранска, то что он умеет, кроме того, чтобы пойти на работу, покрутить, например, баранку, прийти обратно, выпить, трахнуть жену и завалиться спать, чтобы назавтра повторить все то же самое? Такой человек, если мерить его по шкале общественной полезности, превращается в простую функцию, которую может выполнять обыкновенный робот. А чтобы вырваться из подобного замкнутого круга никчемной жизни и начать свой бизнес, нужно обладать некоторыми качествами, которые есть далеко не у всех. Потому основная масса людей бизнесом и не занимается, а желает устроиться к какому-нибудь работодателю, чтобы спихивать проблемы ведения бизнеса на него, получая лишь зарплату за какую-то одну узкую функцию и не думая ни о чем другом. А настоящий бизнесмен — это всегда разносторонний человек, который способен сразу выполнять многие функции. Это, если хотите, талант. И как же можно равнять таланты с бездарностями?

Тут вставил фразу и Марченко:

— Еще и внешние условия имеют значение. Например, место, где живет человек. Понятно, что в глухой деревне никакой бизнес не развернешь, нужны коммуникации…

Но, толстячок перебил промышленника:

— Позвольте не согласиться, Олег Викторович, я лично знаю одного фермера, который в отдаленной деревеньке поднял с нуля хозяйство с многомиллионными оборотами. Просто нужно прикладывать усилия для развития, а многие люди этого не желают. Многие просто ленятся что-то менять в своей жизни, а потом брюзжат и выражают недовольство, осознавая свое настоящее место в социуме, но боясь признаться самим себе, что в итоге из-за собственной лени никуда не продвинулись, а стали лишь несущественной однобокой функцией в общественном организме.

Еще один человек, который не принимал участие в беседе, а лишь внимательно наблюдал за присутствующими, сидя на некотором отдалении у стойки бара на высоком табурете, надежно прикрученном к полу, в этот момент подумал: «Легко им рассуждать о бедных людях, морды зажравшиеся. Сами-то свои начальные капиталы от отцов своих получили, а те нажились от приватизации народного добра при развале СССР. Только и всего. А теперь рассуждают тут о талантах к бизнесу, понимаешь ли». Человеком, который подумал так, был Геннадий Андреевич Давыдов, начальник службы безопасности Дворжецкого-младшего, сделавший карьеру офицера сил специальных операций до звания подполковника и получивший эту должность уже после своей отставки. Впрочем, и тут без личных связей не обошлось. Его вторая жена Наташа приходилась Дворжецкому-старшему двоюродной племянницей.

Новая служба оказалась гораздо легче той, к которой Давыдов привык с молодости. Никто, по крайней мере, не стоял теперь у него над душой, кроме хозяина. А тот в дела Давыдова даже не лез, всецело доверив заботу о безопасности собственной персоны после того случая, когда Геннадий лично защитил Бориса от пьяного дебошира в одном из баров Питера, быстро усмирив двухметрового амбала, накинувшегося на Дворжецкого из-за его неосторожных громко сказанных слов про бездарное быдло, тусящее по барам и более ни на что не способное. Впрочем, произошло это несколько лет назад, и Борис с тех пор остепенился, поменяв имидж безбашенного мажора на респектабельное положение главы одной из крупнейших в России страховых компаний, руководить которой поручил ему отец.

С тех пор, конечно, происшествия иногда случались, но всех их можно было смело отнести к разряду незначительных. То своруют что-нибудь, то в ДТП с жертвами попадет кто-нибудь из ближайшего окружения и нужно срочно улаживать проблему, то по видеонаблюдению есть вопросы, то проследить за кем-нибудь нужно. Но, в основном, деятельность СБ в последние пару лет сводилась к обеспечению экономической безопасности самой страховой компании Дворжецкого, к проверке сотрудников и к налаживанию устойчивых контактов с официальными правоохранителями. Хоть иметь дело с коррупционерами Давыдов и не любил, но это тоже входило в его должностные обязанности. А еще он организовал четкое выполнение своими сотрудниками непубличных пожеланий шефа, например, доставку девочек и кокаина к нему в спальню по первому требованию, да и вообще, стал для Бориса решалой по многим деликатным вопросам.

За шесть лет Давыдов настолько вошел в доверие, что воспринимался сыном олигарха в качестве совершенно необходимого очень полезного спутника, заменяющего одновременно и личного телохранителя. Конечно, Давыдов за эти годы подготовил и крепких надежных молодых парней, очень даже годных в телохранители. Вот только Борис Дворжецкий не хотел видеть рядом с собой никого, кроме Геннадия. Хотя, вроде бы, никто пока и не собирался покушаться на Дворжецкого-младшего. Давыдов же постепенно терял хватку и полнел, хотя все еще постоянно тренировался на тренажерах и в тире.

Он давно уже подыскал бы кого-нибудь вместо себя и ушел на заслуженный отдых, вот только нити, которые имелись в его руках, ведущие к нужным людям, а также секреты олигархической семьи просто так передать кому-нибудь представлялось очень проблематичным. Посторонних в такие тайны, связанные с нарушением многих законов, посвящать просто опасно. Да и жена была против, чтобы ее Гена оставлял такое тепленькое местечко. Ведь с барского стола и им неплохо перепадало. Потому и приходилось Давыдову продолжать тусоваться в этой колоде ближнего круга без возможности быстро покинуть должность по своему желанию, несмотря на то, что все эти зажравшиеся рожи давно уже осточертели и вызывали у него изжогу. Геннадию много раз хотелось высказать все, что думает о них, но, он всю жизнь придерживался правила, что молчание — золото. За это его и уважали.

Впрочем, несмотря на отсутствие явной опасности, на всякий случай Давыдов давно наладил не только экономическую, но и физическую безопасность своего шефа на должном уровне, не полагаясь, разумеется, только на себя самого. И совсем неспроста на яхте имелись целых четыре бармена. Все они были, на самом деле, подчиненными Давыдова, готовыми прийти на помощь в любой момент, если понадобится. Хотя на судне, изолированном от цивилизации океанским простором, опасности, вроде покушений, представлялись маловероятными. Но, нельзя было исключать попыток захвата яхты. Тем более, что она находилась под санкциями.

Ордер на арест «Богини» был уже почти выписан, но, благодаря умелым действиям адвокатов, сумевших приостановить процедуру конфискации, яхта в последний момент проскочила перед носом у береговой охраны США, покинув территориальные воды этой страны, внезапно ставшей недружественной, куда олигархическая семья много лет вкладывала свои прибыли от деятельности в России. И факт удачного бегства яхты из-под юрисдикции США, конечно, стал большой удачей. Иначе Дворжецким пришлось бы распрощаться с еще одним весьма недешевым активом. Прогулочный корабль, в отличие от дорогой недвижимости, приобретенной в Калифорнии, на которую уже наложили арест, обладал способностью перемещаться по воде весьма резво. В сущности, служба безопасности под руководством Давыдова провернула целую спецоперацию, организовав с помощью яхты эвакуацию родственников и партнеров семьи, оказавшихся в сходном с Дворжецкими положении и прихвативших с собой кое-какие ценности, которые уже было бы не вывезти из Штатов по легальным каналам. И все бы шло хорошо, если бы не этот проклятый шторм!

Слушая болтовню Бориса и его собеседников, Давыдов уже знал, что дела обстоят неважно, что пропали связь и интернет. Он сразу приказал своим людям, замаскированным под барменов, проверить, что происходит. Сам же, сохраняя полное внешнее спокойствие. Ведь раньше времени никогда не стоит паниковать. Тем более, что технические характеристики яхты не уступали военному кораблю, корвету сходного водоизмещения, а прочность корпуса и мореходные качества позволяли преодолевать любой шторм.

Все системы управления были задублированы, имелись, конечно, запасные генераторы и необходимые спасательные средства, а на корме в ангаре хранился даже небольшой вертолет. Вот только все оказалось настолько ультрасовременным, что как только главные компьютеры вырубились, так и турбины сразу заглохли. А какой толк с вертолета, если палуба ходит ходуном, вставая на дыбы на волнах вместе со всем кораблем?

Едва получив указание от капитана яхты, старшая стюардесса Анастасия Белецкая поспешила к пассажирам. Стройная длинноногая брюнетка немного за тридцать, но все еще сохранившая вполне соблазнительный вид, с аккуратной стрижкой и голубыми глазами, одетая в белую форменную блузку с короткой юбкой такого же цвета, она всегда стремилась выполнять свои обязанности добросовестно, обладая обостренным чувством ответственности. Настя дорожила своей работой, потому что устроиться на подобный корабль весьма непросто. Платили на «Богине» очень даже неплохо, а, самое главное, имелась возможность бесплатно посмотреть многие морские курортные места мира, увидеть потрясающие пейзажи, о чем Настя мечтала с самого детства. Начав карьеру со стюардессы на самолете, она смогла устроиться и на яхту, успешно пройдя все необходимые проверки, и гордилась этим. Начальство оценило профессионализм Насти, назначив начальницей обслуживающего персонала именно ее, за что коллеги, конечно, завидовали.

Приказав другим девушкам проверить нижние палубы, сама Анастасия вышла на верхнюю, где возле небольшого бассейна отдыхали подруги самых главных пассажиров. Несмотря на начало октября, погода вполне благоприятствовала морскому путешествию, радуя теплом и солнцем, но, теперь вдруг стала резко портиться. Северо-восточный ветер нагнал облака и поднял волну, а капитан предупредил, что «Богиня» идет в сторону циклона. Волны с каждой минутой увеличивались в размере, и яхту, идущую на приличной скорости, уже начало ощутимо потряхивать, когда Настя проговорила вежливо, но вполне серьезным тоном, давая понять, что шутить не намерена:

— Милые дамы, надвигается шторм. Ради вашей безопасности капитан просит всех вернуться в каюты.

Трое женщин из четверых сразу засобирались. Вот только дочка олигарха Вера продолжала сидеть на своем шезлонге, как ни в чем не бывало. Она лишь томно потянулась, и, демонстративно закатив свои большие серые глаза, подняв кверху курносый носик, мечтательно проговорила:

— Шторм, говорите? Какая прелесть! Я еще никогда не видела настоящего шторма посреди океана. Большие волны — это же такая красота, такой восторг! Никуда не пойду, буду смотреть на буйство стихии.

«В своем ли уме эта дура?» — подумала в тот момент Настя. Впрочем, стюардесса не особенно удивилась. Она ожидала нечто подобное от Веры. Ведь за этой тридцатилетней девушкой давно закрепилась репутация весьма ветреной особы, которая изображала из себя популярную киноактрису, чья раскрутка и все роли были, конечно, проплачены богатеньким папочкой. Да еще и мужа она себе выбрала соответствующего, известного режиссера Кардамонова.

И только Настя вспомнила о нем, как Михаил появился на верхней палубе собственной персоной, сразу накинувшись на стюардессу:

— Да что у вас тут происходит, черт возьми? Ни капитан, ни его помощник не могут мне четко ответить, что со связью и интернетом. Мямлят только, как дети, что так иногда бывает перед циклоном. Что за чушь?

— Бывает, ведь это стихия, — спокойно кивнула Настя, проявив выдержку. И разъяснила:

— Скоро яхта войдет в зону высоких волн. Даже верхнюю палубу может залить водой. Потому еще раз настоятельно прошу всех пассажиров пройти в каюты.

Кардамонов что-то проворчал, но все-таки взял жену за руку и потянул к выходу с палубы, приговаривая:

— Пойдем, дорогая. А то смоет за борт.

Вера покорно пошла за мужем, но для вида все же повозмущалась:

— А я так хотела посмотреть на настоящий шторм!

— Так из окна каюты посмотришь, кто тебе мешает? — проговорил режиссер, когда они уже ступили на трап, ведущий вниз.

К этому моменту молодая любовница банкира Альтмана Софья, высокая зеленоглазая шатенка двадцати двух лет из очень дорогой эскортной службы, и не слишком молодая, но миниатюрная симпатичная блондинка, жена промышленника Марченко Алиса, уже покинули верхнюю палубу. Осталась лишь полная и некрасивая черноволосая баба лет сорока по имени Наталья, которая, едва все остальные ушли, сказала Насте недобрым тоном:

— Если еще раз увижу, что мой Генка на тебя заглядывается, отомщу. Поняла?

— Вам показалось, — проговорила стюардесса, сохранив хладнокровие, хотя Настя и знала, что подметила жена Давыдова верно. Глядел ее мужик в сторону Анастасии в последнее время, потому что она ему нравилась. Вот только не было пока между ними ничего.

Косясь на стюардессу недобрым взглядом своих маленьких карих глазок, Наташа прошла к трапу, ничего больше не произнеся. И это немного успокаивало Настю, потому что от этих богатых бездельниц, особенно со статусом законных жен, можно было ожидать всего, чего угодно из-за ревности и зависти. Любой гадости.

Певица Лаура только проснулась в своей каюте, когда яхта попала в качку. Поначалу она не могла понять, что происходит. Вчера явно перебрала алкоголя, но не настолько же, чтобы так заносило? И лишь подойдя к окну, которое выходило на правый борт, она поняла причину. Волны ей показались просто огромными. Она уставилась на пенные горбы в оцепенении, слушая раскаты грома, а чувство страха сжало сердце. И Лаура, которую на самом деле звали Ларисой Ивановой, привыкшая уже блистать на сцене в последние пару лет, в этот момент ощущала себя слабой женщиной, маленьким никчемным существом, брошенным в необъятном океане.

Она любила петь с детства. И пела сначала в хоре, потом попала в детский песенный ансамбль. У нее были голос и слух. Вот только не имелось денег у ее родителей на обучение дочери у педагогов по вокалу. Тем не менее, после школы она поехала покорять Москву. Поступить на учебу не удалось. Но, повезло устроиться в один из ночных баров певичкой живого звука. Там ее случайно и заметил Семен Дворжецкий, мужчина уже совсем немолодой, женатый, но очень богатый и похотливый. И, конечно, отказать ему в любви Лариса не смогла. Впрочем, за это он проявил к ней достаточную щедрость, порекомендовав одному из своих знакомых продюсеров.

А потом закрутилось: концерты, деньги, клипы на телевидении, популярность, гастроли. Но, Лариса понимала, что всем этим обязана именно Дворжецкому-старшему. Когда в прессу просочились слухи про их связь, олигарх даже купил на ее имя дом в Калифорнии, чтобы сплавить любовницу подальше, куда Лариса не так давно переехала. Вот только она быстро поняла, что ее творчество в Штатах никому не нужно. Чтобы записать альбом на английском языке, она влезла в серьезные долги, да и дом ее внезапно арестовали. И в этот трудный момент Семен снова нашел Ларису, созвонился с ней и поддержал, предложив приятное с полезным: гастроли на яхте для ближнего круга по пути на Родину. Она с радостью согласилась, взяв с собой только двух самых близких друзей, клавишника и гитариста, которые тоже, как и она, оказались в очень трудном материальном положении в эмиграции. Правда, никаких денег ее музыкальному коллективу пока не перечислили. Но, на борту «Богини» проживание и питание предоставлялись совершенно бесплатно. Да и надежда на лучшее имелась. Впрочем, Лариса не сомневалась, что Семен Дворжецкий заплатит ей потом. Вот только, как же сегодня петь для пассажиров яхты, если так сильно качает?

Когда яхту начало сильно бросать на волнах, Борис Дворжецкий все-таки вылез из мягкого кресла, и, прихватив бутылку с коньяком, пошлепал своими пляжными шлепанцами к трапу, ведущему вниз, где в передней части надстройки под верхним салоном располагалась его просторная двухкомнатная хозяйская каюта. Интерьер Борису не слишком нравился. Постройку корабля заказывал его отец, пожилой человек довольно старомодных взглядов. Потому отделанная полированным красным деревом и заставленная неудобной антикварной мебелью, прикрученной к полу, каюта навевала на Борю скуку. Он предпочитал стиль лофт и давно бы все здесь переделал, если бы был настоящим хозяином. Но, пока Семен Дворжецкий не собирался дарить «Богиню» сыну, а лишь выдал доверенность, чтобы перегнать ее в Россию.

Разумеется, просто перегнать яхту мог бы и ее экипаж. Но, обстоятельства потребовали эвакуироваться из Калифорнии самому Борису, который находился там большую часть времени, ведя свой бизнес в России, в основном, через видеоконференции, а прибыль выводя в Штаты. А тут внезапно и активы, оформленные на него, которые, как надеялся отец, американцы не тронут, тоже оказались в списке нового санкционного пакета. Родственник, троюродный брат отца промышленник Марченко и друг семьи банкир Альтман тоже неожиданно попали в этот список. А ведь и на них были оформлены немалые семейные активы в Америке. Более того, против них американские власти сразу возбудили судебное разбирательство. А потому и им пришлось бежать, воспользовавшись этой самой яхтой в то время, как их собственные, правда, не такие большие, находились уже в России. Эти два хитреца Альтман и Марченко заранее позаботились перегнать свои яхты в безопасное место, когда нынешнее противостояние со Штатами еще только начиналось.

Впрочем, кое-какое современное оборудование в хозяйской каюте все-таки имелось: телевизор во всю стену, огромная кровать с регулируемым и подогреваемым матрасом, джакузи, умный японский унитаз с мойкой, сушкой и музыкой, а также индивидуальные тренажеры. И вид, конечно, из окон открывался красивый на двести сорок градусов. Желая полюбоваться пейзажем прямо по курсу, Боря подошел к панорамному стеклу, и в этот момент яхту сильно качнуло. Огромная волна ударила со стороны носа, разбившись прямо об остекление. Борис не на шутку испугался. Он едва не упал, но все-таки кое-как устоял на ногах, схватившись двумя руками за край антикварного бюро, прикрученного к полу.

Конечно, толстое пуленепробиваемое стекло каюты рассчитывалось на подобные удары стихии, а потому ничего не случилось. Вот только за первым ударом волны вскоре последовал следующий, а потом еще и еще. Сила шторма нарастала. В небе вспыхивали разноцветные всполохи, а гром гремел так, что никакая звукоизоляция не помогала заглушать мощные раскаты. Свет в каюте замигал и погас. И Борису, который, обычно, любил скорость и разные приключения, совершенно не страдая морской болезнью, стало нехорошо. В этот момент он пожалел, что не приказал Самойлову обходить циклон стороной, понадеявшись на надежность отцовской яхты.

В это время молодой капитан яхты действовал лихорадочно, тыкая пальцами все те кнопки на пульте, которые могли помочь перезапустить оборудование. Но, ничего не выходило. Своего помощника Тимура и обоих электриков Сергей отослал из рубки с приказом немедленно запустить дизель, который имелся на судне в качестве запасной энергетической установки. А еще нужно будет запустить и оба запасных генератор, чтобы запитать электрику и попробовать перезагрузить компьютеры. Все эти действия должна была уже сделать автоматика. Но, она вырубилась после разноцветных вспышек на небе и никак не хотела включаться обратно. Даже лампочки аварийного освещения горели очень тускло, словно бы и судовые аккумуляторы сильно разрядились.

Сам же Самойлов старался удерживать яхту штурвалом против волн. К его счастью небольшой яхтенный штурвал все-таки не был полной электронной имитацией, вроде большого джойстика, а кое-как приводил в нужное положение рули даже с отключенным электроусилителем. Правда, для этого требовалось весьма серьезное усилие. Но, никаких резких движений капитан старался штурвалом не делать, лишь удерживая прежний курс носом к волне. Даже с отключившимися машинами обесточенная «Богиня» все еще продвигалась вперед по инерции. Вот только Самойлов четко понимал, если не удастся запустить дизель вручную в ближайшие несколько минут, то яхту неминуемо развернет бортом поперек волн. И тогда последствия шторма могут стать гибельными для прогулочного корабля. Как минимум, судно превратится в беспомощный поплавок, которым стихия будет играть, как хочет, избивая его волнами и унося в неизвестном направлении.

В этот момент Сергей ругал всеми матерными словами самого себя за проявленную бесхребетность, что не набрался смелости, чтобы убедить Борю Дворжецкого обойти циклон стороной. Ведь Самойлов вполне имел право настоять на своем! Капитан же на корабле первый после бога! Вот только он и сам не был уверен, что этот циклон они успели бы миновать. Уж слишком быстро появилась туча, закрыв весь горизонт, и слишком быстро приблизилась. Словно стихия ждала того самого момента, когда появится их яхта. И, странное дело, в последнем метеопрогнозе, который Самойлов получил перед штормом, когда связь и интернет еще исправно работали, а в ясном небе светило солнце, данные про этот циклон отсутствовали напрочь, да и радиолокаторы почему-то заранее не обнаружили облачный фронт.

В этот момент в рубку ворвался разъяренный Геннадий Давыдов, прокричав:

— Вы что тут творите, мать вашу!

Самойлов хотел ответить ему не менее грубо, но в этот момент все его внимание поглотила перемена, произошедшая вокруг яхты. Волны, тучи и сам воздух внезапно замерцали зеленым и начали переливаться. Словно северное сияние, которое неоднократно видел Самойлов, служа штурманом на ледоколе Севморпути, сразу после окончания училища, спустилось с неба, окружив яхту своим переливчатым призрачным светом. А по правому борту на расстоянии примерно тридцати кабельтовых возник откуда-то и двигался параллельным курсом неизвестный корабль, словно материализовавшись из пустоты. Давыдов тоже осекся, уставившись туда же, куда и Самойлов. Судя по силуэту, неизвестный корабль явно принадлежал военному флоту.

Эсминец «Вызывающий» вспарывал форштевнем штормовой океан, а пенные валы все катились и катились ему навстречу, перекатываясь под килем, отчего стальной корпус дрожал и поскрипывал. Впрочем, это пугало лишь самых молодых матросов из экипажа. Все остальные твердо знали, что корабль создан советскими конструкторами с учетом самых сильных штормов, и запас прочности у него очень большой. Ведь корабли этого типа рассчитывались для боевых походов в любых погодных условиях. И при их проектировании инженеры-кораблестроители учли опыт эксплуатации старых советских эсминцев с недостаточно хорошей мореходностью. Новые эсминцы 56-го проекта предназначались для охранения соединений от атак вражеских кораблей и авиации противника, а также для разведки, для поддержки десанта, для торпедных атак и артиллерийского боя, как на морских, так и на океанских театрах военных действий.

Капитан второго ранга Павел Колесников, конечно, был горд тем, что Родина доверила ему подобный корабль. Ведь ходили слухи, что на строительстве подобных эсминцев настоял сам товарищ Сталин. И пусть товарищ Сталин умер, но дело его живет, а флот, который он создал, будет еще долго бороздить моря и океаны. Так, во всяком случае, считал Колесников, который всегда уважал Сталина. Даже тогда, когда самого Павла Петровича арестовали по доносу какой-то сволочи и продержали два месяца в заключении. Было и такое в его жизни после финской кампании. Но, все-таки разобрались, отпустили, восстановили в должности и звании. Правда, из-за того случая по карьерной лестнице его долго не продвигали. Но, потом военные заслуги позволили вновь приобрести авторитет в глазах начальства. И, в целом, все на службе сложилось неплохо, и не на что теперь было жаловаться Павлу Петровичу. Словно бы судьба однажды просто погрозила ему пальчиком, предупредив от каких-то ошибок.

Вот только нервничал Колесников, стоя на ходовом мостике с биноклем в руках под брызгами от волн, перехлестывавших через нос и разбивавшихся об основание передней надстройки. А нервничал потому, что не мог понять, что же это происходит такое? Откуда между водой и небом взялось северное сияние, распространившееся вокруг эсминца? И что за неизвестный корабль с необычным силуэтом внезапно появился в тридцати кабельтовых слева по борту?

Как только Колесников вернулся в ходовую рубку с мостика, он сразу же приказал объявить боевую тревогу. Аномальное природное явление, в которое они угодили, да еще и неизвестный корабль с необыкновенными очертаниями силуэта заставляли проявлять бдительность, действуя на упреждение. В это время со всех постов приходили доклады о сбоях в работе электрооборудования корабля. Основные турбогенераторы отключились. Электрики докладывали о том, что все предохранители, связанные с ними, перегорели, словно бы электрические цепи аппаратуры, потребляющей электрический ток, разом замкнули. Но, никаких признаков этого не имелось. А сам факт казался весьма странным, учитывая усиленную электросистему эсминца, на котором все силовые кабели проходили по отдельным, специально выделенным, кабельным трассам, задублированным побортно, а сами провода были защищены толстой резиной и бронированы надежной панцирной металлической оболочкой.

К счастью, оба дизель-генератора ДГ-200, носовой, расположенный на верхней промежуточной палубе над передним машинно-котельным отделением, и кормовой, который располагался на промежуточной палубе за кормовым МКО, работали, хотя и с небольшими перебоями, непонятно чем вызванными. Но, дизель-генераторы все-таки выдавали необходимое напряжение. А вот все новейшие электронные приборы, вроде радиолокаторов, почему-то вышли из строя начисто. Во всей радиоаппаратуре тоже повылетали предохранители. В результате, «Вызывающий» остался без связи и современных средств навигации. Но, электричество от дизельных генераторов все-таки уже поступало к основным механизмам. Вся их вырабатываемая мощность была быстро переключена по аварийной схеме на нужды машинной команды. И машины корабля продолжали работать исправно, а рули слушались, что позволяло эсминцу, несмотря на сбои с электроснабжением, уверенно преодолевать высокие волны, держась носом к ним.

Килевая качка усилилась, но в ходовой рубке эсминца собрались лишь опытные люди, которые давно привыкли к штормам. Командир электромеханической боевой части БЧ-5 инженер-электрик капитан-лейтенант Вадим Быстрицкий докладывал Колесникову, что меры к ликвидации возникших неисправностей уже принимаются, а электропитание в машинное отделение успешно подано от дизельных генераторов. Главный корабельный радист, командир БЧ-4 инженер-электронщик старший лейтенант Виктор Даниленко доложил, что в течение получаса он со своими подчиненными постарается найти все неисправности и попытается исправить радиоаппаратуру. И это немного обнадеживало, хотя даже внутренняя связь пока все еще не восстановилась, и распоряжения по кораблю вынужденно передавались, как в старину, через вестовых матросов, которые бегали туда-сюда по коридорам эсминца, раскачиваемого океаном с немалой амплитудой. Вот только старпом, капитан третьего ранга Александр Гонгадзе, ничем не порадовал, сообщив, что, скорее всего, они уже сбились с курса.

— С чего ты так решил, Саша? — спросил Колесников.

— Все указывает на то, что мы прибыли в точку рандеву, а ни одного корабля из нашей эскадры не видно, — аргументировал старший помощник свою мысль.

— Так, видимость же плохая. Возможно, мы их просто не замечаем пока, — сказал заместитель командира по политической части капитан-лейтенант Арсен Саркисян.

— Зато хорошо видим неопознанный корабль на параллельном курсе, — констатировал капитан. И добавил, обращаясь к начальнику БЧ-2 капитану-лейтенанту Владимиру Андрееву:

— Что с артиллерийским вооружением?

— Электроприводы обесточены, но вручную нацеливание на неопознанный корабль произведено, — доложил Андреев. И не удержался добавить:

— По виду корабль мирный, немного похож на пассажирский теплоход. Вооружения на борту не видно.

— Все равно держите их на прицеле, пока не выясним точно, кто такие, — приказал командир эсминца. И спросил, обратившись к мичману Леониду Железнову, начальнику сигнальщиков:

— Их флаг опознали?

— Так точно! Опознали с помощью оптики. Это старый российский торговый флаг, бело-сине-красный, — отчеканил мичман.

— Что? Так это же корабль недобитых власовцев! Они использовали такой флаг! — тут же вмешался Арсен Саркисян.

— Какому дураку придет в голову сейчас под этим флагом ходить после того, как генерала Власова осудили, как военного преступника, и казнили? — удивился Колесников.

— Может, корабль принадлежит какой-то эмигрантской организации? — предположил старпом.

— Сейчас выясним! — сказал командир эсминца и отдал приказ рулевому поворачивать на сближение.

Несмотря на все усилия удержать «Богиню» носом к волне с помощью рулей, ее неумолимо разворачивало к волнам бортом. И Сергей Самойлов понимал, что, чем дальше, тем положение будет только хуже, ведь запасной дизель пока так и не запустили. И капитан яхты уже не был уверен, запустят ли? Если оборудованию требовался ремонт, а похоже, что так оно и было, то в условиях шторма ремонтные работы произвести весьма затруднительно. Справятся ли его помощник, электрики, механики и мотористы, Самойлов не знал. Ведь экипаж яхты еще никогда не попадал в подобную трудную ситуацию. Хотя, учения на подобный случай проводили. Но, то были всего лишь учения, а сейчас на них навалилась огромными океанскими волнами суровая реальность.

Вцепившись в штурвал двумя руками, Сергей наблюдал красивейшее световое явление, которое происходило вокруг яхты. Словно бы «Богиня» угодила в центр северного сияния, спустившегося с небес, а по горизонтам с туч к воде спускались переливчатые светящиеся занавесы, играя разными цветами. Если поначалу преобладал зеленый цвет свечения, то постепенно начал доминировать синий, плавно чередуясь с сиреневым. При этом, разноцветное искрение в небе тоже продолжалось. Вот только раскаты грома прокатывались, вроде бы, пореже. Но, океанские волны пока и не думали уменьшать свою силу. И под их могучими ударами стометровая яхта, потерявшая управление, попала в тяжелую бортовую качку.

Давыдов, вцепившись в поручни, орал на Самойлова:

— Куда ты нас завел, дятел! Да все пассажиры сейчас убьются о мебель с такой качкой! Делай же что-нибудь!

Сергей, конечно, в этот момент осознавал свою беспомощность перед стихией. Он по-прежнему сжимал штурвал, но использовал его теперь больше в качестве опоры, потому что сила инерции судна иссякла, быстро поглощенная океаном, и рули сделались бесполезными. Но, капитан все-таки огрызался:

— Сам ты дятел! Что я могу сделать, если все электричество вырубилось от этого непонятного гребанного сияния, и даже никакое резервное оборудование не запускается?

— Как что? Подай сигнал бедствия! Вон же справа корабль какой-то. Пусть на буксир нас берут! — парировал Геннадий.

— Так неизвестно, что за корабль. Если связан с американцами, то арестовать яхту могут, — высказал свое мнение Самойлов.

— Все же лучше, чем погибнуть. Степень опасности для нас слишком велика, чтобы сейчас из-за ареста беспокоиться, — возразил безопасник.

— Я тут первый после бога, я сам решу, какова степень опасности, — брякнул Самойлов, проявив гонор.

— Ну, а я тогда правая рука бога, потому что обеспечиваю безопасность хозяина, который и есть по отношению к яхте тот самый бог. Вернее, сын бога, — сказал Давыдов, имея в виду Бориса Дворжецкого. И, вытащив из кармана маленький, но достаточно мощный светодиодный фонарик, он начал подавать сигнал SOS световым миганием, направив луч в сторону неизвестного корабля прямо сквозь остекление рубки.

От ужасной качки, в подобную которой Борис Дворжецкий не попадал никогда в жизни, ему сделалось совсем плохо и начало выворачивать желудок. Бутылка с французским коньяком выскользнула из вспотевшей руки и разбилась вдрызг. При очередном ударе волны его швырнуло в сторону прямо на переборку, отделанную красным деревом. Он больно ударился головой и спиной, дыхание перехватило, шлепанцы слетели с ног, а дорогой напиток растекся среди стеклянных осколков, и они впивались в голые пятки. Боря взвыл от боли, но с большим трудом, при тусклом свете аварийных лампочек, хватаясь за мебель, все-таки добрался до унитаза.

Вот только позолоченное чудо японской техники, лишившись электропитания, не встретило его веселым миганием подсветки и музыкой, как обычно, а стало, если не считать позолоты, самым обычным предметом сантехники, который имелся у любого из тех, кого Боря всегда называл нищебродами и быдлом. Раскорячившись с большим трудом, Дворжецкий ухватился двумя руками за унитаз и, одновременно упирался в переборку двумя ногами, чтобы зафиксировать себя, несмотря на качку. Свое тело он расположил в позе, больше подходящей для отжимания. Глядя прямо в унитазное очко, он начал опорожнять желудок в позолоченную утробу сантехнического прибора. Но, вода не смывала блевотину автоматически. Ведь автоматика на этот раз не работала.

Анастасия Белецкая понимала, что шторм усиливается до такой степени, что не только пассажирам, но и обслуживающему персоналу становится трудно перемещаться по судну. Палубы вставали на дыбы под разными углами, а переборки, раскачиваясь, становились из надежных опор неожиданными препятствиями, которые легко могли сшибить с ног даже обученных людей. Потому очень важно было позаботиться, чтобы все пассажиры находились во время шторма в каютах, где вся мебель была надежно прикручена, а если какие-нибудь предметы и могли упасть, так лишь маленькие и не тяжелые, всякая мелочевка, вроде бутылок, стаканов, косметики, книг, различных гаджетов и прочего барахла. Эти предметы могли, конечно, ударить пассажиров, но не были способны причинить существенный вред их здоровью.

А потому самой Белецкой пришлось в шторм организовывать самое настоящее патрулирование жилых палуб, чтобы, по возможности, предотвратить нежелательные перемещения пассажиров по яхте. Впрочем, разыгравшаяся стихия уже подействовала на большинство из них таким образом, что желания выбираться из кают не отмечалось. Настя попадала в серьезные турбулентности на самолетах, а однажды при посадке не вышла стойка шасси, отчего самолету, на котором она работала, пришлось садиться на брюхо в поле, но вот в такие шторма, как на этот раз, она не попадала никогда. Хорошо еще, что команда успела перед тем, как удары волн сделались по-настоящему страшными, надежно задраить все внешние люки и закрепить все те крупные предметы интерьера, которые не были прикручены и могли сместиться, растяжками.

Стоя в конце коридора верхней жилой палубы, расположенной под самой верхней, где находился салон-бар и открытая площадка с бассейном, Настя, уцепившись за поручни, взлетала вверх и проваливалась вниз на волнах вместе с яхтой. Ощущения для нее были не слишком приятными, но терпимыми. Во всяком случае, ее не тошнило. В команды подобных суперяхт, вроде «Богини» отбирали лишь тех, кто не имел склонности к морской болезни. Даже тестирование на центрифуге специально устраивали, раскачивая кандидатов с амплитудой, имитирующей морскую качку различной степени. Она прошла тест успешно. И сейчас, как и тогда, старалась уговаривать себя, что это просто такие качели, сродни аттракциону, что все скоро кончится, и события вернутся в привычную колею. А пока надо только набраться терпения и пережить капризы океана, раз уж он решил покачать на своих качелях «Богиню» вместе со всеми ее обитателями.

Через остекление со стороны кормы Анастасия наблюдала яркие световые волны, меняющие цвет, которые пробегали одна за другой между небом и волнами, немного напоминая бегущие огни новогодних гирлянд. Настя никогда в жизни не наблюдала ничего похожего. Свечение плавно колыхалось, словно огромная занавеска, скрывшая за своей пеленой весь остальной мир. И грандиозность этого сказочно-прекрасного зрелища завораживала девушку. Несмотря на ужасную качку, она смотрела на это внеземное буйство огней с восхищением и трепетом, испытывая восторг и чувствуя в этот момент, что видит нечто абсолютно уникальное, такое явление, увидеть которое может посчастливиться только очень маленькому проценту людей.

— Кажется, они подают сигнал бедствия, — сказал старпом «Вызывающего» Павлу Колесникову, заметив вспышки с неопознанного корабля.

— Вижу, не слепой, — бросил командир. И тут же приказал мичману, начальнику сигнальщиков:

— Спросите о степени повреждений.

К этому моменту от дизелей электрики уже запитали прожектора. И электрический свет прорезал полумрак эпицентра циклона, подсвеченный призрачным светом необычного природного явления, удивительно похожего на северное сияние, спустившееся к самой поверхности воды и окружившее оба корабля огромной светящейся окружностью диаметром в несколько миль. Мичман выскочил на мостик и прокричал команды своим подопечным. Несмотря на шторм, сигнальщики стояли на постах по боевому расписанию. И они умело сделали свое дело. Один из прожекторов повернулся в сторону корабля, терпящего бедствие, и быстро замигал, передавая сообщение.

Через какое-то время оттуда ответили световой морзянкой: «Терпим бедствие. Машины встали. Судно обесточено. Просим буксировку», о чем тут же доложил мичман Железнов.

— Запросите, что за класс судна, кто такие, откуда и куда следуют, — приказал Колесников.

Ответ пришел немного странный: «Прогулочная яхта „Богиня“. Принадлежность: Российская Федерация. Следуем из Сан-Франциско во Владивосток».

— Что-то немного велик кораблик для прогулочной яхточки, — заметил замполит.

— Ну, почему же, у царя Николая Второго яхта «Штандарт» и побольше была. Даже больше, чем наш эсминец. Кажется, посудина длину имела под сто тридцать метров при водоизмещении больше пяти тысяч тонн, — возразил Колесников.

— Так что же, это может царские родственники какие-нибудь из тех, что в эмиграции прижились? — предположил старпом.

Но, замполит рассуждал о своем:

— Меня больше даже интересует, что это за Российская Федерация такая? Эмигрантская организация какая-то американская, судя по всему. Но, я о такой ничего не слышал. Да еще и во Владик эта яхта идет, что тоже подозрительно. Или их пригласил кто-то из наших для официального визита? Может, на правительственном уровне договоренность какая-то имеется? Слышал я, что товарищ Хрущев с иностранцами и эмигрантами отношения наладить стремится. Но, нас-то почему не предупредили?

— Может, командование нашей эскадры и предупредили. А мы-то кто такие, чтобы нас предупреждать о политических договоренностях? — сказал старпом.

— Ладно, передай им, пусть готовятся принять аварийную партию. Сейчас людей выделим и катер спустим, — бросил капитан начальнику сигнальщиков.

— При такой волне катер может разбить, — выразил сомнение корабельный замполит.

— Не разобьет. Мы лагом к волне встанем, спускать будем с подветренной стороны и корпусом прикроем, — объяснил кавторанг.

Корабли сближались. Вернее, эсминец приближался к яхте, которая просто болталась на волнах, наподобие гигантского поплавка, переваливаясь с борта на борт. Лучи прожекторов эсминца уже вовсю освещали необычный белый корабль с флагом в виде триколора. Хорошо читалось и название, написанное по-английски большими золотыми буквами «Goddess», что означало «Богиня».

Замполит заметил:

— Вон у них название по-английски написано. Значит, точно эмигранты. Сейчас нашему особисту скажу. Пусть своих парней пошлет вместе с аварийной партией для тщательной проверки кто там и что.

Когда замполит Арсен Саркисян вошел в штурманскую рубку, которую особист эсминца облюбовал, как собственный кабинет, он нашел корабельного хранителя государственных тайн спящим. Сидя в штурманском кресле и навалившись на стол с секретной картой, подложив обе руки под опущенную голову, капитан третьего ранга Яков Ефимович Соловьев сладко посапывал, наплевав на боевую тревогу. А удары волн по корпусу корабля, по-видимому, лишь убаюкивали его. Заснуть, когда выпьет, Соловьев мог в любом месте. Это его свойство все на эсминце уже хорошо изучили. Но, сон особиста всегда имел обыкновение прерываться, как только вблизи появлялся какой-нибудь другой человек. Спал он чутко. Вот и на этот раз спящий сразу же среагировал, приоткрыв сначала один глаз. После чего, узнав замполита, особист окончательно проснулся, открыл и второй глаз, встрепенулся и выпрямился в кресле, приняв более или менее приличное положение за штурманским столом, словно бы и не дремал только что. Соловьев, разумеется, выглядел помятым, нетрезвым и немолодым, а его черные глаза смотрели осоловело, но, он ничуть не смутился, хрипло спросив спросонья:

— Что случилось?

— Опять ты проспал все самое интересное, Яков Ефимович, — шутливым тоном произнес замполит. И тут же добавил, втянув носом характерный «выхлоп», явно чувствующийся в штурманской рубке:

— Неужто, спирт опять раздобыл на корабле? Я же строго запретил радистам тебе выдавать. Политбеседу с ними специально же проводил, понимаешь, чтобы твой алкоголизм не поощряли ни в коем случае. А все зря, оказывается.

— Да я не у радистов, а у доктора на этот раз взял немного вчера вечером, — признался Соловьев. И поинтересовался:

— Так что же стряслось?

Быстро обрисовав ситуацию несколькими фразами, замполит добавил в конце:

— Тут дело такое, нам бы твоих людей послать на разведку вместе с аварийной партией, чтобы яхту эту проверили, как следует. Надо обязательно выяснить, что там за господа такие из этой Российской Федерации.

Особист протянул:

— Да, дело непонятное. Меня тоже никто не предупреждал о том, что какую-то иностранную яхту от эмигрантской организации ждут во Владивостоке. Надо срочно нашим запрос шифром отправить. И прежде, чем что-нибудь делать, ответа дождаться надо бы. А то дело скользкое может выйти. Мы в нейтральных водах находимся. Да и время сейчас мирное. Только еще причиной международного скандала нам стать не хватало.

— Я бы и без тебя уже отправил запрос, так связи нету. Витя Даниленко сказал, что это, скорее всего, из-за полярного сияния, которое со всех сторон нас окружило, — проговорил Саркисян.

— Не может быть, чтобы в этих широтах полярные сияния наблюдались. Что за ерунда? Никогда о таком не слышал, — не поверил Яков.

— А ты, Яша, в иллюминатор хоть посмотри, а то проспал уже почти все уникальное природное явление, — посоветовал Арсен.

Как только Соловьев выглянул наружу, так и обомлел. Никогда не видел он в своей жизни ничего подобного. И даже представить себе не мог, что сможет увидеть когда-нибудь подобную красотищу. Переливы многоцветного сияния наслаивались друг на друга, словно бы огромная световая занавеска, развешенная кем-то огромным и непостижимым между небом и водой, колыхалась словно под ветром, отделяя эсминец от всего остального океана. А совсем недалеко на штормовых волнах подпрыгивала огромная белая яхта необычной формы, немного напоминающая пассажирский круизный теплоход, но слишком уж обтекаемая, чтобы быть им.

Глядя на судно под трехцветным флагом, Соловьев лихорадочно соображал, кого же туда послать? У него, конечно, имелись на эсминце осведомители во всех боевых частях, вот только «светить» прямо сейчас многих из них он перед капитаном и замполитом не собирался. Ведь одной из самых важных задач пребывания самого Якова Ефимовича на боевом корабле являлось именно наблюдение за этими двумя старшими офицерами. Что командир корабля, что замполит, мнили, конечно, себя на эсминце главными фигурами. И не без оснований, а в силу занимаемых должностей. Но, они вполне могли от этого своего начальственного положения и возгордиться в любой момент, наделав каких-нибудь глупостей, что на боевом корабле чревато очень серьезными последствиями. И потому кто-то, разумеется, должен был их вовремя отдергивать от неправильных решений.

Таким должностным лицом и считал сам себя Яков Соловьев, неприметный хранитель шифров и лицо, ответственное за всю засекреченную аппаратуру, которая испытывалась на новом корабле, вроде новейших радаров и систем наведения оружия. На самом деле Соловьев числился оперуполномоченным особого отдела, ведя не только учет кадров, но и тайную слежку за моряками экипажа новейшего эсминца на предмет выявления неблагонадежных среди личного состава. И для этого он вербовал себе добровольных помощников по всему кораблю. А еще в компетенции Якова Ефимовича находились разведка и контрразведка. Времена Лаврентия Берии уже ушли к этому моменту в прошлое вместе с ним самим, но его наследие пока еще крепко сидело в органах государственной безопасности СССР. А сам Соловьев сформировался, как специалист в своей специфической области, именно при Берии.

Соображал Яков всегда четко, а его расслабленно-пьяненький внешний вид являлся лишь необходимой маскировкой, призванной усыплять бдительность тех, за кем он внимательно наблюдал. Маска недалекого алкоголика позволяла легко втираться к людям в доверие. Ведь пьющего и сонного человека мало кто сочтет для себя опасным. Вот только эта маска с годами все больше прирастала к его собственной натуре.

Особый статус позволял Соловьеву быть начальником самому себе. На эсминце он не подчинялся никому, даже командиру корабля. А штурманскую рубку в качестве своего боевого поста он облюбовал потому, что она находилась сразу за мостиком, примыкая к ходовой рубке, главному командному пункту эсминца. Тут же рядом находилась и рубка связи с шифровальным постом. Так что, сидя в штурманской, Соловьев всегда оставался в курсе всех главных корабельных событий. И отсюда он мог беспрепятственно и ненавязчиво наблюдать и за замполитом, и за самим командиром эсминца.

Вот только на этот раз Соловьев, действительно, задремал. Сильная качка, по-видимому, так подействовала на его изношенный уже организм. А еще он вчера перебрал немного. И тут он вспомнил о докторе. Молодой судовой врач, лейтенант медицинской службы Дмитрий Ефремов с удовольствием общался с Соловьевым. Хотя сферы их деятельности, вроде бы, и никак не пересекались. Да и возраст был очень разный. Дистанция между ними составляла почти двадцать лет. Тем не менее, они всегда находили общие темы для разговоров, потому что оба нуждались в собеседниках и собутыльниках.

Ефремов, конечно, не догадывался, что Соловьев поначалу подружился с ним, занимаясь своей работой, проверяя молодого человека, на счет которого имелись сигналы. Оказывается, во время обучения на врача, писал Ефремов какие-то вольнодумские антисоветские стишки и рассказывал политические анекдоты, высмеивая коммунистическую партию и ее вождей. Вроде бы и ничего доказано не было. Но, кто-то же написал в органы несколько анонимок? А дыма без огня не бывает. Хотя, хода анонимкам в органах сейчас уже сразу не давали, но все равно, надо было проверить благонадежность этого товарища эскулапа, на всякий случай.

Вот и удалось Соловьеву судового врача завербовать, когда он однажды, сильно напившись, начал читать те самые свои стихи Якову Ефимовичу, да и пару таких похабных анекдотов рассказал про Хрущева, что волосы дыбом встали у оперуполномоченного. Раньше за такое можно было человека сразу в лагеря отправить. Причем, очень надолго. Но, сейчас уже то время прошло. А вот сотрудничать с органами по причине наличия компромата молодой врач согласился без лишних уговоров. И его, конечно, теперь легко можно откомандировать в составе аварийной партии на борт этой непонятной власовской яхты. Самому Соловьеву переплывать с эсминца на яхту в шторм совсем не хотелось. А Ефремова почему бы и не послать вместо себя? Он же доктор все-таки, а потому не должен вызвать никаких подозрений. Тем более, что они там просят помощи.

«Если он прибудет оказывать медицинскую помощь на судно, пострадавшее от шторма, что же тут необычного? Если даже яхта эта по официальному приглашению идет во Владивосток, то все равно лишним не будет, если доктор внедрится к ним на борт под благовидным предлогом осмотра пассажиров. Заодно что-нибудь интересное там и разнюхает. А если это враги и вредители? Подозрительно уже то, что они идут под флагом какой-то мало известной эмигрантской организации, а не страны, не США, например. Это же нарушение правил международного судоходства. Да уже один этот флаг власовский о махровой антисоветщине свидетельствует! Потому надо обязательно узнать состав пассажиров яхты и их намерения. И документы надо обязательно у них проверить. Деликатно, конечно, без всякого шмона и шухера. А парень Дима подходящий, толковый, справится, если проинструктировать. Ведь он еще и английский язык знает, да и приключения любит. Отличный агент из него может получиться! А за ним самим присмотрят, чтобы не переметнулся к капиталистам, матросы Глебов и Лагутенко», — рассуждал особист, принимая решение отправить судового врача с «Вызывающего» на «Богиню» в качестве своего разведчика. Быстро прокрутив все у себя в голове, Яков сказал замполиту, что отправит от себя в аварийную партию троих, но фамилии их не назвал. Нечего Арсену знать точно, какие именно люди работают на особый отдел. Тем более, он не сомневался, что сам Саркисян с той же целью разведки отправит на иностранное судно своих комсомольцев из актива. Ведь и замполит тоже отвечал за разведку и контрразведку. Только по линии политуправления флота и флотской разведки, а не госбезопасности.

Все вокруг в каюте ходило ходуном, режиссер Михаил Кардамонов помог своей супруге кое-как добраться до туалета, где она и засела, а характерные звуки свидетельствовали о том, что ее желудок многократно выворачивался наизнанку. Так что свою порцию острых ощущений от океанского шторма Вера все-таки получила. Вот только не совсем те, на которые она рассчитывала. Сам же Кардамонов переносил качку вполне неплохо. Наверное, это свойство являлось наследственным, ведь он был сыном моряка. Цепляясь за мебель, Михаил протиснулся к окну, из которого открывался поверх волн удивительный вид на северное сияние, раскинувшееся вокруг яхты. Вот только откуда оно могло здесь взяться, Кардамонов не понимал. Да еще, к тому же, оно спустилось с неба до самой воды, а о таком никто даже не слышал. Обычно же, северное сияние бывает в вышине, а не прямо над водой.

Режиссер смотрел на необычное явление природы во все глаза. Как человек искусства и эстет, обладающий кое-каким талантом, он умел ценить и понимать красоту природы. Величественное зрелище плавных световых переливов так зачаровало режиссера, что он даже не сразу заметил корабль, который внезапно появился в пределах видимости. И очертания подобного корабля были ему хорошо знакомы, потому что на подобном эсминце служил когда-то его собственный отец. Кардамонов до сих пор помнил, как он четырехлетним малышом стоял на пирсе, держась за руку мамы, и они вместе смотрели вдаль, туда, где от горизонта рос, приближаясь, силуэт отцовского корабля…

Пока готовили людей к предстоящей спасательной операции, шторм начал стихать, и к моменту, когда собрались уже спускать катер, волнение не превышало пяти баллов. Но, даже на таких волнах спуск катера все-таки представлялся многим из командиров делом весьма рискованным. Например, старпом Гонгадзе предлагал подвести эсминец непосредственно к яхте, чтобы попробовать перебросить буксирный конец на носовые кнехты. Но, Колесников возражал, опасаясь при таком маневрировании случайно навалиться корпусом эсминца на неуправляемый иностранный корабль, который все еще нещадно болтала бортовая качка. А вот в главном корабельном боцмане Андрее Васильевиче Семичастном и его палубной команде он был абсолютно уверен.

Ведь они вместе воевали еще на Северном флоте. А на войне случалось разное. Бывало, что шлюпки с кораблей приходилось спускать в шторма не меньшей силы. И Семичастный справлялся каждый раз с этой непростой задачей великолепно. Не случалось у этого боцмана ни одного происшествия, при котором шлюпка разбилась бы при спуске на воду. Специалистом морского дела Андрей Васильевич был великолепным. Старший боцман, как и сам командир эсминца, был немолодым, но очень опытным. Потому, едва вступив в командование «Вызывающим», Колесников добился, чтобы Семичастного, которого начальство уже собиралось списывать с флота по возрасту, перевели к нему в экипаж.

За время службы на «Вызывающем» Семичастный обучил молодняк, создав отменную палубную команду. И этим крепким парням можно было смело доверить жизни тех людей, список которых утвердили для аварийной партии. В нее вошли, помимо доктора Дмитрия Ефремова, матросов Павла Лагутенко и Льва Глебова, еще семь человек: мотористы Рубен Айвазян и Тарас Приходько, электрики Фарид Мамедов и Вадим Михалевич, матросы Петр Миронов и Никита Прохоров, а командовать аварийной партией назначили второго механика, комсорга эсминца лейтенанта Виктора Смирнова. У всех проверили, правильно ли одеты спасательные жилеты, и посадили их в катер, который вывесили над водой с подветренного борта на шлюпбалках.

Старший боцман Семичастный использовал специальные концы с усами, хват-тали, изготовленные из троса диаметром в полтора сантиметра, которые были пущены под килем и предварительно закреплены на борту катера таким образом, чтобы натяжением с противоположного борта эсминца прижимать катер вплотную к корпусу при спуске, предотвращая раскачку. Так и спускали, действуя очень аккуратно. Предварительно в воду в этом месте у борта матросы вылили несколько бочек масла, чтобы сбить гребни волн, и, поймав удобный момент, Семичастный дал команду быстро окончательно спустить катер. В этот момент матросы обрубили хват-тали, и катер закачался на подошве волны в масляном разливе между водяных валов. Запустив оба своих дизельных двигателя по 150 л. с. каждый, четырнадцатиметровый катерок проекта 378, больше похожий на маленький буксир, отвалил от борта эсминца и отправился в сторону яхты, до которой было к тому моменту всего лишь пара кабельтовых.

Геннадий Давыдов и Сергей Самойлов быстро поняли, что военный корабль, который они видят, — свой. Большой флаг с синей полосой снизу, с красной звездой, с серпом и молотом на белом фоне трудно было спутать с чем-то другим. Тем более, что он висел высоко на мачте. И даже штормовой сумрак и световые переливы северного сияния не могли помешать хорошо рассмотреть его. Тем более, что после обмена световыми сигналами корабль заметно приблизился. Наконец, Самойлов сказал:

— Это эсминец, кажется, проекта 56. Не ракетный еще, а торпедно-артиллерийский. Насколько я помню, подобные в конце пятидесятых строить уже перестали.

— Что же, ему больше шестидесяти лет, что ли? — удивился Давыдов.

— Ну да, так получается, — кивнул Самойлов. И добавил:

— Очень старый корабль. Не понимаю, почему его не списали до сих пор? Да и флаг на нем не Андреевский, а старый советский.

— Так какие этому могут быть объяснения? — спросил Давыдов.

— Не знаю. Может, праздник какой-нибудь на борту в память погибших в войне с немцами, или в войне с японцами. Вот они флаг этот и подняли, как символ, — предположил капитан яхты.

— В любом случае, корабль точно не американский, а наш, значит, нам повезло. Эти моряки нам точно помогут дойти до Владивостока, — констатировал безопасник.

Дима Ефремов был поздним ребенком. Родился он в тот год, когда в Германии пришел к власти Гитлер, подготовив уже тогда, фактом своего появления на вершине власти одного из сильнейших государств мира, грядущие бедствия для всего человечества. Но, даже когда началась Вторая мировая война, маленького Диму это не пугало, по той причине, что, будучи несмышленым дошкольником, он еще ничего толком не осознавал. В сорок первом, когда немцы вторглись в СССР, он только перешел во второй класс. И ему повезло не увидеть ужасы блокады родного города, потому что эвакуировали их семью еще до того, как блокадное кольцо замкнулось вокруг Ленинграда.

Отец, как ценный специалист, инженер номерного оружейного предприятия, на фронт не ушел, а всю войну занимался налаживанием эвакуированных производств на Урале. Мать же работала терапевтом в поликлинике и, по причине слабого зрения и уже не слишком молодого возраста, никто ее не мобилизовал и не заставлял переводиться в госпитали переднего края. Так они и пересидели всю войну в маленьком уральском городке, где Дима окончил несколько классов средней школы. А доучивался он уже дома, в Ленинграде, куда семья благополучно вернулась после войны, застав любимый город в разрухе.

Именно после войны, вернувшись в Ленинград, Дима и начал мечтать о море, глядя на корабли в Финском заливе. Он хорошо учился, и ему повезло поступить в Военно-медицинскую академию имени Кирова, которую успешно закончил год назад, получив погоны лейтенанта медицинской службы и распределение на Тихоокеанский флот, став судовым врачом на новом эсминце «Вызывающий». Флотские называли таких, как он, с уважением, морскими докторами. Вот только служба эта оказалась совсем непростой.

Романтики дальних странствий по морям и океанам, к которой Дмитрий Ефремов так стремился, было мало. Дни проходили больше в корабельных коридорах, чем на открытых палубах, на которых, по уставу службы, судовому врачу делать нечего. Наоборот, во время боя ему предписывалось находиться в утробе боевого корабля, чтобы спасать раненых в корабельном лазарете, оперируя на потоке, несмотря на любые неблагоприятные факторы, вроде повышенной вибрации корпуса, качки, крена или попадания вражеских снарядов. Но, к счастью для Дмитрия, хотя международная обстановка и оставалась напряженной, никаких морских сражений пока не происходило, а эсминец выходил лишь в учебные походы.

И Ефремов занимался больше всякой рутиной, вроде взятия проб питьевой воды из цистерн и еды из камбуза на наличие кишечной палочки, или же плановыми прививками экипажу, которые предписывало делать начальство, выдавая на корабль препараты для вакцинирования то от одного, то от другого заболевания и требуя отчета. Несмотря на постоянную сырость и злые ветра, моряки, на удивление, серьезно болели редко. И Дмитрий все больше скучал, потому что те приключения, о которых он мечтал с юности, в его жизни пока никак не наступали. Интересных походов с заходами в иностранные порты не намечалось. А корабельные офицеры общались с ним мало, перекидываясь разве что парой фраз в офицерской кают-компании во время совместного приема пищи. Возможно, они опасались слишком уж большой эрудиции молодого доктора, на фоне которой многие просто чувствовали себя дураками. А, может быть, их коробило, что сует он свой нос, куда не следует, борясь за чистоту и гигиену, и делая замечания, например, насчет обязательного мытья рук перед едой.

Наверное, потому, ощущая вакуум одиночества, Ефремов и решил сдружиться с особистом, который, в отличие от остальных, охотно шел на контакт с молодым врачом, хотя и был значительно старше. Началось с того, что Яков Ефимович Соловьев стал захаживать в лазарет, жалуясь на головную боль. Потом он беспокоился, не повысилось ли артериальное давление. Потом просил проверить кровь на сахар, мотивируя тем, что его бабушка рано умерла от диабета. Вот только выяснилось, что ничего страшного со здоровьем Соловьева не происходит. Но, пока продолжалось обследование, слово за слово, они начали делиться друг с другом мыслями о корабельном быте и об отдельных колоритных личностях, сплетничали о сослуживцах и обсуждали даже те или иные новости, которые приносил Яков, постоянно ошивающийся при корабельном начальстве.

А потом они стали и выпивать совместно. Ведь медицинский спирт у доктора всегда имелся в достатке. Тут Ефимов допустил ошибку. Выпив однажды больше, чем следовало бы, он захотел прочитать свои студенческие стихи, да рассказать пару анекдотов хорошему человеку, чтобы повеселить его. И попался. Особист сразу же проявил свое истинное лицо, заставив подписать бумагу о сотрудничестве с органами госбезопасности.

С этого момента Ефимов был вынужден сделаться осведомителем и «стучать» на своих товарищей по корабельному экипажу, провоцируя их разговорами на политические темы, что заставлял его делать Соловьев. И вот теперь особист приказывал ему разведывать обстановку на яхте эмигрантов, которая потеряла ход в шторм и просила о помощи. Задание Дмитрию не особенно нравилось. Но, делать нечего, пришлось собирать свой медицинский саквояж и отправляться в опасный путь на катере через бурлящую штормовую воду.

— Вот, ты же так хотел приключений, а я тебе сейчас самое настоящее приключение предлагаю. И, если успешно пройдешь это испытание, то могу порекомендовать тебя потом в агенты КГБ. Характеристику положительную напишу. Пройдешь спецкурсы и станешь разведчиком под прикрытием какой-нибудь гуманитарной миссии ООН по здравоохранению или нашего какого-нибудь медицинского представительства в одной из стран. Или же в институт какой-нибудь престижный научно-исследовательский тебя внедрят, чтобы следил там изнутри за обстановкой. Да перед тобой сумасшедшие перспективы откроются! — уговаривал его особист, предварительно тщательно проинструктировав, что и как требуется выяснить на чужом судне.

Стоя на корме «Богини», помощник капитана Тимур Рашидов смотрел, как со стороны эсминца заходит по дуге неуклюжий катер, переваливающийся на высоких волнах, которые временами захлестывали его целиком, хотя шторм уже и пошел на убыль. Прошло не так и мало времени с тех пор, как он начался, а на яхте так и не удалось запустить двигатели. Обе турбины не подавали признаков жизни. Электроника, свихнувшись, наглухо застопорила их. А запасной дизель тоже никак не желал работать, его блок управления, напичканный электроникой, похоже, сломался напрочь. А без него надо было долго и трудно возиться с непонятным результатом, чтобы попробовать разобраться, как всю эту электронику обойти и запустить движок напрямую. С запасными дизельными генераторами с навороченной электроникой была сходная проблема. А в бортовых компьютерах, похоже, перегрелись и сгорели процессоры.

Оба судовых электрика, Вадим Ростоцкий и Николай Ферзев, каждый из которых имел еще и квалификации ай-ти специалистов и электронщиков, конечно, работали все это время. И машинная команда яхты, как могла, помогала им, пыталась делать все, что можно. Вот только, когда же будет хоть какой-то результат, никто пока сказать точно не мог. А специалисты сходились в том, что всему виной было это непонятное явление, сходное по виду с северным сиянием, которое или создало какое-то очень сильное поле, или само являлось его следствием, что пагубно подействовало на все электронные компоненты. Впрочем, постепенно это необычное свечение, вроде бы, начинало бледнеть.

Сам Тимур в этот момент, наблюдая, что на старом эсминце электричество есть, предполагал, что всему виной, похоже, слишком тонкая современная электроника, сделанная по нанотехнологиям, в то время, как на корабле старой советской постройки все электрические приборы довольно примитивные, а электроника там и вовсе сделана, скорее всего, на лампах. Как бы там ни было, а катер с эсминца неумолимо приближался. И Тимур вместе с двумя матросами готовился принимать аварийную партию. Правда, Рашидов настраивался на скептицизм. Ведь если уж такие продвинутые спецы, как Ростоцкий и Ферзев, не смогли ничего исправить, то уж военные морячки с устаревшего эсминца, который по возрасту уже давно пора списать на металлолом, тем более, вряд ли что-нибудь сумеют сделать для восстановления работоспособности силовой установки яхты.

Доктор Ефремов не стал спускаться внутрь катера, где громко стучали дизеля. Положение офицера позволяло ему стоять в рубке, держась за поручни, рядом с лейтенантом Витей Смирновым, которому поручили обязанности командира аварийной партии. Но, катерный штурвал крутил все-таки не он сам, а рулевой матрос Никита Прохоров, который и на эсминце служил в должности рулевого, будучи уже достаточно опытным в своем деле. Вот только, несмотря на умелое маневрирование, волны временами все-таки захлестывали весь катер от носа и до кормы. И лишь то, что все люки тщательно задраили заранее, спасало от проникновения большого количества воды внутрь суденышка. Глядя вокруг сквозь остекление катерной рубки, Ефремов любовался сквозь брызги природным явлением, не переставая поражаться могуществу и гармоничному величию природы, которая позволила им всем увидеть такую красоту, очутившись прямо в центре самого настоящего полярного сияния, которое, впрочем, почему-то на этот раз сместилось очень далеко к югу и опустилось с неба к самой воде.

Подойти к широкой корме «Богини», опущенной над водой достаточно низко, по-видимому ради удобства для купания отдыхающих, о чем свидетельствовали два хромированных трапа на транце, уходящих прямо в воду, казалось единственным безопасным решением. Ведь с борта катера, притягивая его канатами, можно было запрыгивать прямиком на корму яхты. Три человека, одетые в черные гидрокостюмы и в оранжевых спасательных жилетах, уже встречали их там, вполне грамотно подавая концы на катер. Эсминец в этот момент тоже подошел еще ближе к яхте на малом ходу таким образом, чтобы прикрыть своим корпусом корму «Богини» от волн во время высадки на нее людей.

Предусмотрительный старший боцман Семичастный прежде, чем спустить катер с эсминца, приказал еще и обвесить его по бортам покрышками от грузовиков, которые у запасливого Андрея Васильевича хранились в каком-то из отсеков ради подобного случая. И это очень помогло смягчить удар, когда катер подошел к транцу яхты носом. Матросы перебросили концы и подтягивали суденышко, а двигатели катера работали, упирая его нос прямо в яхту. В этот момент и произошла высадка аварийной партии.

Восемь человек быстро один за другим перепрыгнули с бака катера на корму «Богини». А на борту катера остались рулевой и моторист. И они не собирались швартоваться, чтобы не подвергать риску ударов о борта яхты свою посудину. Впрочем, так и было условлено. Выполняя приказ командира аварийной партии, рулевой Никита Прохоров и моторист Тарас Приходько просто отвели катер на безопасное расстояние, но совсем недалеко, готовые всегда подойти обратно, если будет нужно. Запас топлива на борту позволял катеру болтаться на воде с включенными дизелями много часов между яхтой и эсминцем в постоянной готовности для выполнения поручений.

Очутившись на борту «Богини», доктор осмотрелся. И тут его ждал первый сюрприз. Корма судна напоминала площадку для взлета и посадки вертолета с соответствующей концентрической разметкой, похожей на цветную мишень, хорошо заметную сверху. Правда, не слишком обширные размеры позволили бы взлетать и садиться здесь только достаточно небольшому летательному аппарату. А дальше, со стороны надстройки, занимающей весь центр корабля уступами палуб, виднелось посередине нечто вроде ворот, за которыми вполне мог таиться ангар. Впрочем, пока это так и осталось невыясненным, потому что один из тех, кто встречал их, высокий парень атлетического телосложения, на чистом русском языке пригласил их за собой внутрь корабля, открыв застекленную дверь в коридор по правому борту. Его спортивная фигура сразу бросилась в глаза, едва он снял спасательный жилет, потому что гидрокостюм сидел на нем плотно, обтягивая все тело до подбородка и охватывая даже голову капюшоном, оставляющим открытым только лицо.

Интерьер выглядел крайне необычно. Повсюду виднелись скругленные формы, полированные панели из красного дерева на потолке и понизу, позолоченные пилоны, бежевые кожаные мягкие диваны, рядом с которыми находились овальные столы из толстого стекла, расставленные под большими окнами, образующими панорамное остекление этого плавучего ресторана. А именно на какой-то роскошный ресторан это все больше всего и походило. Конечно, было понятно, что команда перед штормом убрала все мелкие предметы, вроде посуды, скатертей, солонок и салфеток. Но, в том, что помещение предназначено для еды, отдыха и увеселения, сомнений не оставляла еще и небольшая сцена, находящаяся в дальнем конце от входа с кормы. Доктор обратил внимание и на то, что наверху под потолком в нескольких местах висели какие-то немаленькие черные плоские экраны непонятного назначения.

Тот, самый высокий парень, который встретил их, внезапно остановился и обернулся, сказав:

— Давайте познакомимся. Я Тимур Рашидов, помощник капитана, а моих матросов зовут Толик и Саша.

Командир аварийной партии представился:

— Лейтенант Виктор Смирнов, инженер-механик.

А потом он представил и всех остальных, прибывших на яхту, не забыв, конечно, и доктора. В конце добавил:

— Я взял с собой опытных ребят. И мы постараемся помочь вам запустить двигатели. В крайнем случае, возьмем на буксир.

— А радио у вас работает? — поинтересовался Тимур.

Смирнов ответил:

— Сейчас нет. Но, наш главный радист считает, что это из-за полярного сияния. Потому надеемся, как только природное явление прекратится, так и связь появится.

— А я не стал бы называть это аномальное свечение полярным сиянием. Хотя бы потому, что отсюда до полярных широт очень далеко, — заметил Рашидов. И добавил:

— Но, я тоже думаю, что авария с электроснабжением на нашей яхте вызвана той же самой причиной, связанной с этим явлением.

Вопли, донесшиеся из каюты самого главного пассажира, заставили Настю Белецкую действовать. Быстро преодолев качающийся коридор, она схватилась за позолоченную ручку торцевой двери и, недолго думая, попыталась по привычке открыть электронный замок своей карточкой доступа, совершенно забыв в этот момент, что электричество отсутствовало, да и доступа в хозяйскую каюту не было ни у кого из обслуживающего персонала. А Борис Дворжецкий, между тем, внутри каюты орал так, словно уже почти убился. Но, запершись в каюте, открыть дверь изнутри мог только он сам. А он не открывал, продолжая вопить и не реагируя на стук. И Настя приняла решение немедленно доложить капитану. Поднявшись в рубку, девушка застала там Самойлова вместе с Давыдовым, которые занимались тем, что посылали при помощи фонарика световые сигналы на другой корабль, встреченный в океане, и рассуждали о его технических характеристиках.

Едва услышав, что случилась какая-то беда с боссом, безопасник выскочил из рубки и бросился следом за Настей к каюте Дворжецкого, по дороге приговаривая:

— Он же, как ребенок! На пять минут оставить без присмотра нельзя!

Выхватив из кармана запасной ключ, не от электронного, а от простого английского замка, дублирующего электронный, он распахнул дверь и сразу же увидел Дворжецкого, лежащего на полу каюты в луже крови.

— Врача сюда! Скорее! И кого-то из барменов позови, — прокричал он Насте в самое ухо. Впрочем, шум шторма скрадывал звуки. А девушка поскользнулась при ударе очередной волны в корпус яхты, прильнув к Геннадию всем телом, отчего он инстинктивно обнял ее, чтобы просто удержать от падения. Впрочем, это была маленькая женская уловка. Оказавшись рядом с Давыдовым в пустом коридоре, где сейчас не работали никакие видеокамеры, Насте внезапно очень захотелось наставить рога толстухе Наташе, соблазнив ее мужа.

Почувствовав тепло от нежного тела девушки, Геннадий Давыдов инстинктивно прижал ее к себе несколько сильнее, чем следовало бы для того, чтобы просто исключить падение Насти. И тут внезапно ее губы оказались прямо напротив его губ. Стюардесса часто задышала, то ли от стресса, то ли от возбуждения. Но, понять это до конца Давыдову пока не удалось, потому что в тот самый момент Дворжецкий заголосил пуще прежнего.

— Ааааа! Мать моя женщина! Как больно! Помогите кто-нибудь, чтоб вас всех! — орал Борис благим матом.

И Давыдов решительно отстранил от себя Анастасию, немедленно кинувшись к своему боссу.

Стюардесса же поднялась в верхний салон-бар по трапу, который находился прямо рядом с каютой Дворжецкого, позвав оттуда на помощь бармена Петю, а потом побежала звать судового врача Валентина Андреевича Квасницкого, который занимал самую маленькую из кают верхней пассажирской палубы, находящуюся ближе всего к корме. Квасницкий был не просто врачом, формально числящимся членом экипажа, а целым доктором наук и профессором, светилом кардиологии и другом самого Дворжецкого-старшего, которого этот доктор уже однажды спасал от инфаркта. И благодарный пациент определил его в качестве личного врача к себе на «Богиню», предоставив гостевую каюту.

Квасницкий с удовольствием согласился на такую должность, потому что уже все равно собирался уходить на пенсию со своей профессорской кафедры. А на комфортабельной яхте можно было отлично провести время, попутешествовав за чужой счет перед тем, как уйти на заслуженный отдых уже навсегда. И не только бесплатно можно было посмотреть просторы и курорты, а еще и с материальной пользой. Ведь на личный счет привилегированного судового врача, который делил палубу не с остальными членами экипажа, а с гостями владельца яхты, каждый месяц перечислялись неплохие суммы. Кардиолог предпенсионного возраста был одиноким вдовцом, готовым пожить на яхте не один год. Вот только, как выяснилось, в его помощи на судне нуждались довольно редко. Молодые люди из экипажа почти никогда не болели. А большинство сбоев, происходящих со здоровьем пассажиров, возникали на почве неумеренного употребления алкоголя или даже наркотиков.

Весь алкоголь в верхнем салоне-баре для тех, кто жил под ним в каютах жилой палубы, предназначенной для гостей хозяина яхты, был бесплатным. А вот у простых членов экипажа за выпивку не только высчитывали деньги из жалования, но и штрафовали каждый раз за появление выпившим на службе. Вот только к Квасницкому, как к другу владельца яхты, все это не относилось. Он мог пить и есть на борту сколько хотел, не отличаясь в этом плане от других привилегированных пассажиров. Потому, наверное, доктор и пристрастился к выпивке, не зная меры.

Настя отчаянно стучала в каюту Валентина Андреевича несколько раз и звала его. Только все без толку. Она уже хотела идти за запасным ключом от каюты, но, он не понадобился. Когда стюардесса совсем отчаялась достучаться, решив напоследок, на всякий случай, дернуть дверную ручку каюты вниз посильнее, дверь неожиданно открылась. Электронный замок был обесточен. И, если не закрывать защелку изнутри, как это сделал Борис Дворжецкий, или специально не запирать дверь снаружи дополнительно на ключ, то, при отсутствии электричества, замок сам собой открывался, что и позволило Анастасии попасть в одноместную каюту врача. Вот только судовой доктор находился в состоянии глубокого сна после тяжелого опьянения. А все попытки разбудить его приводили лишь к тому, что пожилой мужчина, не желая просыпаться, что-то бормотал во сне и переворачивался на другой бок, отмахиваясь от Насти, как от назойливой мухи.

Внезапно с трапа прямо перед гостями яхты спустилась фигуристая длинноногая девица в очень короткой юбке, казавшаяся растерянной и запыхавшейся. Отчего советские моряки сразу же оцепенели, застыв на месте и уставившись на красотку.

— Что случилось, Настя? — поинтересовался у нее Тимур.

И она ответила срывающимся голосом:

— С Дворжецким беда, нужен врач, а наш Андреич пьяный в своей каюте валяется и даже встать с кровати не может!

— Вот черт! Говорил же я всем, что пьянство Андреича в трудной ситуации боком выйдет. Так и получилось! И где теперь взять врача? — воскликнул помощник капитана яхты.

— Не волнуйтесь, я врач, — встрял Ефремов. И добавил:

— Покажите мне пациента. И я постараюсь ему помочь.

Красивая стройная девушка, которую звали Настей, скользнула взглядом своих выразительных глаз с длинными ресницами по долговязой фигуре молодого мужчины в темно-синей морской робе, держащего в руке старинный угловатый коричневый саквояж, подобный которому, наверное, принадлежал еще какому-нибудь доктору Ватсону, практикующему в конце девятнадцатого века. Остановив взгляд на этом чудном антикварном аксессуаре, она проговорила:

— Тогда поднимайтесь за мной.

И Ефремов двинулся следом за красавицей, наблюдая снизу трапа прямо перед собой ее длинные гладкие ноги без единой волосинки, отчего даже покраснел. Ведь он никогда в жизни до этого таких замечательных женских ног не наблюдал, да еще и прямо перед своими глазами.

Спустившись в машинное отделение яхты, расположенное под жилой палубой экипажа, советские моряки, первым делом, поразились чистоте. И им поначалу даже показалось, что их привели не в настоящее машинное отделение, а к какому-то выставочному стенду, сделанному капиталистами исключительно ради показухи. Настолько все оборудование имело аккуратные чистые кожухи и воздуховоды, а трубопроводы были сделаны из блестящей нержавейки. Даже при свете тусклых лампочек аварийного освещения было видно, что помещения с механизмами сверкали белизной, словно больничные палаты, потому что все в машинном отделении: и кожухи машин, и переборки, и палубы, было выкрашено в белый цвет. Все здесь казалось необычным. Даже пульт управления двигательной установкой отличался непонятными блоками маленьких разноцветных кнопочек и экранчиками неизвестного назначения при полном отсутствии привычных тумблеров, ручек переключателей и стрелочных индикаторов.

В котельном отделении Тимур Рашидов показал гостям яхты четыре котла с системами предварительной подготовки воды, в турбинном располагались два турбинно-зубчатых агрегата вместе с турбогенераторами, а запасные дизеля находились в отдельном отсеке ближе к корме. Один запасной дизельный генератор стоял перед румпельным отсеком рядом с рулевыми механизмами, а второй оказался в небольшом помещении прямо под палубой бака недалеко от электрической машины брашпиля. И нигде не было видно никаких потеков ни машинного масла, ни мазута, а под ногами всюду лежали рифленые металлические листы, вымытые до блеска. Да и доступ к механизмам был сделан продуманно и отличался удобством. Повсюду на оборудовании виднелись блестящие шильдики с японскими иероглифами, прочитать которые мог лишь знаток японского языка.

— Что здесь за техника такая? Все чисто, как в аптеке. Никогда ничего подобного не видел, — бормотал моторист-сверхсрочник Рубен Айвазян, которому довелось послужить в ремонтной базе флота и поработать с разными корабельными внутренностями до того, как он попал в экипаж «Вызывающего».

Машинная команда яхты занималась тем, что сняла кожухи не с самих механических агрегатов, а лишь с мест, где к этим агрегатам подходили жгуты проводов, проходя сквозь непонятные коробки с электронными платами. При этом, двое каких-то достаточно молодых парней ковырялись с этими блоками, проверяя их методом прозвона неизвестными хитроумными приборчиками, отдаленно похожими наличием клавиатуры с буквами и цифрами на пишущие машинки, оснащенные чем-то вроде телевизионных экранов, но совершенно плоскими. И немолодой электрик с эсминца Вадим Михалевич, который тоже имел большой опыт работы и на кораблях, и на берегу, сразу обратил внимание и на эти самые устройства для тестирования, и на сами электронные платы с невероятно мелким и плотным монтажом миниатюрных радиодеталей, проговорив:

— Ничего подобного никогда не видел.

— Неудивительно, что не видели. Эта яхта построена всего два года назад на японской верфи Хикири Боззо, она в своем роде уникальная, одна такая по этому проекту, — объяснил Тимур с какой-то непонятной гордостью в голосе, как будто это он сам строил корабль вместо японцев.

А лейтенант Виктор Смирнов про себя сразу отметил, что японцы, похоже, удивительным образом продвинулись после войны в технологиях электронных компонентов, да и вообще во всем, что касается судостроения. «Настолько у японцев все аккуратно обустроено в машинном хозяйстве, что даже плохо верится, что не специальная показуха это, не декорации какие-нибудь, а настоящее оборудование. Нам до такого уровня условий труда машинных команд дальше, чем до Луны. И когда они только успели до такой степени развить технологии? Но, чем черт не шутит? Кто их знает, этих япошек? Вон какие линкоры громадные они сумели построить в войну. Один „Ямато“ чего стоил! Мы вот всем Советским Союзом не сумели построить ни один подобный корабль. Так почему бы японцам теперь для богачей яхты, вроде этой, не выпускать? Вот только доложить об этом их техническом прогрессе обязательно нужно наверх. И хорошо бы отсюда прихватить с собой какую-нибудь японскую электронную плату в качестве доказательства», — рассуждал лейтенант про себя.

В это время старший моторист Рубен Айвазян, косясь на необычные приборы и оборудование, заспорил со специалистами, ковыряющимися в электронике:

— Вот вы говорите, что положение у яхты критическое, а сами мер никаких толком и не предпринимаете, чтобы хотя бы дизель-генераторы запустить, как я посмотрю.

Ему ответил Коля Ферзев:

— Так мы уже пробовали, но, ничего не выходит. Аккумуляторные батареи стартеров внезапно разрядились, думаем, что по причине мощного электромагнитного импульса, который накрыл нас. И мы решили, что проще будет, наверное, сразу запустить хотя бы один из ходовых дизелей. Сейчас вот все ограничения, выставленные электроникой, уберем, датчики все лишние открутим и вручную попробуем запустить прокруткой коленвала.

— И чем будете прокручивать? Сжатым воздухом? — поинтересовался Айвазян.

— Нет. У японцев запуск сжатым воздухом не предусмотрен. Все только на электрике и электронике построено, — объяснил Ферзев.

Айвазян протянул:

— Да уж, япошки те еще умники. Все у них прилизано с виду, а вот простой баллон со сжатым воздухом для аварийного запуска пожалели поставить. Схалтурили, черти. Ну, тогда и пытаться не стоит сейчас ваш двигатель дизельный запускать. Вручную вал не сумеете крутануть так, чтобы завелся. Слишком тяжелый он у такого большого дизеля. Измучаетесь только. Я бы все-таки на вашем месте с запасных дизель-генераторов восстановление начинал. И сперва с самого маленького, чтобы полегче запускать было.

К удивлению Айвазяна, яхтенные специалисты не стали возражать, а прислушались к его словам, согласившись с предложением начать реанимацию силовой установки яхты поэтапно с малого. Они вместе с советскими моряками прошли к носовому дизель-генератору и внимательно осмотрели его еще раз, проверив масло, систему охлаждения и наличие топлива. Вот только электронный клапан в обесточенном положении, как оказалось, блокировал топливную подачу. В этом и была причина, почему яхтенные не смогли запустить дизельный генератор сразу при самой серьезной качке. А теперь, когда качка уже значительно уменьшилась, и этот клапан сняли, соединив схему топливного питания напрямую, все получилось. Разомкнули автомат главной цепи, удалили из системы воздух, и, раскрутив вал небольшого дизеля вручную, с помощью кривой рукоятки, запустили все-таки самый маленький резервный дизель-генератор. Электричество на борту яхты появилось, а это уже давало надежду, что и дальнейшее восстановление работоспособности силовой установки «Богини» пройдет успешно.

Неожиданным пациентом Ефремова оказался лысоватый полный мужчина небольшого роста лет сорока. Когда Дмитрий следом за Настей пришел в каюту, этого человека как раз поднимали с пола двое здоровяков. Один из них выглядел старше сорока, другой, наверное, еще не дожил до тридцати. Тот, который постарше, похоже, являлся начальником, а другой — его подчиненным, потому что беспрекословно выполнял все команды. Вдвоем они подняли полного мужчину с пола, положив его поперек огромной кровати лицом вниз.

Все ноги несчастного оказались изрезаны. Причинами многочисленных порезов стали куски стекол, разбросанные по полу каюты. Положение усугублялось тем, что пациент оказался нетрезвым. А по пьяному делу он, наступив на острые осколки и поскользнувшись, еще и упал на эти стекла всем своим весом, порезав себе ягодицы, спину, локти и даже ладони, которыми пытался не то смягчить падение, не то опереться, чтобы подняться самостоятельно.

— Ничего, голубчик, держитесь. Сейчас я осторожно извлеку осколки стекол пинцетом, обработаю ваши раны зеленкой, где надо наложу швы, сделаю вам противостолбнячный укол, и все заживет, — приговаривал Ефремов, доставая пинцетом кусочки стекол из ран при свете яркого электрического фонарика, которым подсвечивал врачу главный из здоровяков, представившийся Геннадием.

Если специалисты-электрики, мотористы, механик и даже доктор сразу нашли себе полезное применение в спасательной операции, то матросы Павел Лагутенко, Лев Глебов и Петр Миронов, которых записали в аварийную партию в качестве резерва и обладателей физической силы на случай, если придется тянуть концы при проведении буксировки, маялись бездельем. Быстро поняв, что в машинном отделении им делать нечего и воспользовавшись тем, что все остальные участники аварийной партии оказались заняты, они втроем вернулись на главную палубу «Богини», где Миронов, проходя мимо в сторону машинного, присмотрел какие-то напитки в прозрачных упаковках, стоящие возле красивой загородки прямо на палубе.

А загородка эта оказалась самой настоящей барной стойкой, сделанной из красного дерева. Да еще и была она отделана гнутыми позолоченными трубами по контуру, а в качестве украшения напротив нее, повыше полок из толстого стекла, где, по всей видимости, должны находиться бутылки, висел настоящий корабельный штурвал. Бар был закрыт, но вдоль стойки стояли шесть высоких табуретов с бежевыми мягкими круглыми сидениями на золоченых ножках и с удобными подставками для ног. И все эти табуреты были прочно прикручены к палубе. Так, что можно было и в шторм не опасаться сверзиться с них. И вот к этим высоким табуретам Петя Миронов и привел товарищей.

— Да ты, брат, глазастый. А я вот только сейчас заметил, что тут и выпивка есть у буржуев! — радостно воскликнул Лагутенко, доставая и поднимая наверх ту самую упаковку в прозрачной пленке, которая привлекла внимание Миронова.

— О, да ты погляди, тут написано по-английски: «Ром»! — воскликнул Глебов.

— Так давайте, что ли, обмоем это дело, раз мы благополучно добрались до буржуйской яхты? — предложил Миронов.

— Да, есть, что отмечать. Запросто могли бы и потонуть. Вы видели, какие были волны? Я в такие на катере никогда в жизни не ходил. Так что предложение поддерживаю, — сказал Глебов.

— А у меня поджилки аж тряслись, когда спускали нас вместе с этим катером на воду вдоль борта эсминца. Так страшно было, — признался Лагутенко.

— Ну, тогда все, распечатываем тару, раз нас хозяева сами угостить не догадываются, — проговорил Миронов, пытаясь разорвать необычную полупрозрачную упаковку, под которой красовались бутылки с золотистым ромом.

Капитан Френсис Дрейк вел «Золотую лань» на запад. Под его командованием находились отчаянные головорезы, готовые на смерть во славу Елизаветы Первой, королевы Англии. После успешного рейда против испанцев на Панамском перешейке, королева дала задание Дрейку попробовать организовать налет на испанские владения со стороны американского тихоокеанского побережья. Эскадра из пяти кораблей, «Пеликан», «Элизабет», «Золотая Мэри», «Бенедикт» и «Лебедь» вышла из Плимута, но поход начался неудачно. Попав в сильный шторм возле Ла-Манша, корабли вынужденно вернулись обратно. И только 13 декабря 1577 года они снова ушли в Атлантику. Выйдя победителем в стычках с мавританскими пиратами, с португальцами и испанцами, и подавив мятеж внутри собственной эскадры, Дрейк обогнул с юга Южноамериканский континент в конце августа 1578 года, успешно прорвавшись к цели.

После долгой болтанки в шторме у южной оконечности Южной Америки, они вырвались на простор. И тихоокеанское побережье обеих Америк распростерлось перед англичанами. Течение и ветер благоприятствовали им. Воспользовавшись этим обстоятельством, они решительно двинулись напролом, несмотря на то, что боевых кораблей в эскадре к этому моменту почти не осталось. Ее состав уменьшился за время похода до одного только флагмана. Тем не менее, Дрейк не собирался поддаваться унынию. Он переименовал свой флагманский галеон с названием «Пеликан» в «Золотую лань», начав решительные боевые действия.

Оставшиеся под командованием знаменитого капера английские моряки громили испанские поселения, топили галеоны, захватывали сокровища и, в конце концов, следуя на север вдоль американского берега, дошли до земли, которую Дрейк объявил Новым Альбионом, после того, как ему удалось с помощью подарков завоевать расположение местных индейцев. Захватив по пути на испанских галеонах секретные карты с обозначениями водного пути к Филиппинам, которым проходил Фернан Магеллан через Тихий океан, капитан рискнул предпринять поход от Америки дальше на запад. Было 23 июля 1579 года, когда «Золотая лань», отремонтировавшись и пополнив припасы, начала переход. И вот уже шел октябрь, а они пока еще находились где-то в середине океана, когда на востоке с марсов заметили необычное сияние. И что это такое, не знал никто из моряков.

Сам Дрейк видел в этом непонятном свечении знак не слишком хороший. Ведь никогда подобного явления ему еще не встречалось. Впрочем, океан скрывал от людей многие свои тайны. И опытный капитан-капер, которого испанцы за храбрость и дерзость прозвали Эль Драго, что означало «Дракон», прекрасно понимал это. Глядя на невиданные никогда раньше переливы света на фоне туч, которые закрыли горизонт прямо по курсу, знаменитый капер нервничал, что удача в любой момент может отвернуться от него. Ведь ждать от встречи с этими тучами, подсвеченными необычными разноцветными огнями, можно было всего, чего угодно, а от всей эскадры после тяжелого похода остался всего лишь один корабль. Хотя, стоя на мостике и внимательно разглядывая необыкновенное свечение вдали, капитан «Золотой лани» внешне сохранял полное хладнокровие, ведь на него смотрела его команда. А эти люди научились улавливать малейшую перемену в настроении капитана не хуже, чем попутный ветер.

Матросы с «Вызывающего» уже собирались начать пить ром, когда неожиданно с трапа, ведущего вниз, выскочил молодой парень, выкрикнув:

— Эй, стойте! Это же ром для коктейлей! Он невкусный.

Все трое сразу обернулись и застыли, не зная, как себя вести. Одетый в майку и шорты парень лет двадцати пяти выглядел здоровенным, рослым и с широким торсом. А мышцы на его голых руках просто бугрились, навевая на матросов нехорошие мысли. Но, ничего не произошло. Даже материть их этот парень не стал, а просто поставил на стойку бара еще одну упаковку, сказав:

— Вот, лучше угощайтесь водкой. За счет заведения. Но, только не злоупотребляйте, иначе начальство ваше не одобрит, да еще и мне влетит.

С этими словами он вскрыл упаковку с бутылками, на этикетках которых значилось «Smirnoff», достал из-под барной стойки стопки, налил матросам, да еще и выставил перед ними закуску на бумажных тарелочках, высыпав туда какие-то тоненькие кругленькие кусочки желтого цвета, которые оказались на вкус обыкновенной жареной картошкой, только очень уж тонко нарезанной.

— Что это? — спросил Миронов, первым осторожно распробовав хрустящий кругляш.

— Чипсы. Вот, берите еще, — произнес парень, выставив на стойку разноцветную цилиндрическую упаковку с нарисованным круглолицым усатым дядькой.

И матросы набросились на необычное кушанье, за пару минут прикончив все содержимое картонного цилиндрика.

— Так за что пьете? — поинтересовался крепкий бармен, разглядывая матросов с эсминца.

— Как за что? За знакомство! — не растерялся Миронов, осушив стопку.

— Ну, тогда будем знакомы. Меня зовут Денис, — сказал парень.

Матросы тоже назвали свои имена. А Миронов, как самый разговорчивый из них, спросил, указывая на чипсы:

— И где вы только такие вкусные штуковины берете?

Парень немного удивился:

— Известно где. С берега на яхту грузим время от времени. А вам что, чипсов не дают на эсминце?

— Не дают. Нам такие лакомства не положены. Мы же на службе. Да и пить нам тоже не положено, конечно. Но, вот проходили мимо, бутылки увидели и не смогли удержаться, — честно признался Лагутенко, у которого внезапно проснулась после первой опрокинутой стопки его комсомольская совесть. Ведь считался он активистом на корабле, да и для особиста всегда задания выполнял, что тоже способствовало продвижению в комсомольской карьере. И сейчас нужно было внимательно за всем наблюдать на буржуйской яхте с власовским флагом, а не водку хлестать. Он понимал это, но сделать с собой ничего не мог, потому что силы воли прекратить пьянку немедленно у него не хватало.

— Ну, как же удержаться, если выпить нужно! — поддержал друга матрос Глебов, подставляя бармену стопку, чтобы тот налил еще.

— Да, надо обязательно выпить хотя бы за наш космический спутник, который четвертого октября запустили, перед самым нашим походом! — согласился Миронов.

И советские матросы опрокинули в себя еще по одной стопке водки. Ровно в этот самый момент включилось и освещение. Зажглись по всему салону светодиодные светильники, их огоньки отразились в толстых стеклах столов, в полированном дереве, в позолоченных пилонах и поручнях. Отчего интерьер сразу же приобрел праздничный вид. И немного уже осоловевшие матросы завертели головами, удивляясь всей этой роскоши.

— Неплохо тут буржуи у вас устроились, — пробормотал Лагутенко.

Природное явление, напоминающее полярное сияние, наконец-то бледнело, да и качка тоже все уменьшалась. И вскоре волнение уже нельзя было даже назвать серьезным штормом. День переходил в вечер. И, стоя на мостике, командир эсминца разглядывал яхту, очень красиво засветившуюся разноцветной электрической подсветкой. Аварийная партия наконец-то запустила на «Богине» дизель-генераторы. Но, пока двигатели еще не заработали, и прогулочное судно по-прежнему находилось в дрейфе. Хотя стихия теперь потеряла прежнюю грозную силу и лишь слегка подбрасывала яхту на горбах уже совсем не таких высоких волн.

Вскоре начала действовать и радиосвязь, но сначала только между катерком и эсминцем. А потом уже и с «Богини» сообщения пошли по радиоканалу. Вот только весь остальной радиоэфир почему-то по-прежнему продолжал молчать. Да еще и никаких признаков эскадры кораблей Тихоокеанского флота, к которой «Вызывающий» был обязан присоединиться к этому времени, не наблюдалось. Зато на горизонте заметили небольшой парусный корабль, который приближался с востока. Павел Колесников, всматриваясь в парусник в сильный морской бинокль, увидел над парусами и характерный морской флаг Англии: красный крест на белом поле.

Чтобы Дворжецкий не дергался, оба здоровяка продолжали его удерживать на кровати лицом вниз, пока молодой доктор с эсминца делал свое дело. Борис вырывался, орал и сыпал матерными словами, но экзекуторы были неумолимы. Благодаря их усилиям все стекла, впившиеся в тело, удалось вынуть, самые глубокие раны были успешно зашиты, а кровотечение остановлено. Вот только пациент по-прежнему бурно выражал недовольство. Даже когда его отпустили, перестав держать.

Ефремов, конечно, понимал, что пациент находится в невменяемом состоянии, вызванном, возможно, болевыми ощущениями, но не до такой же степени, чтобы так всех вокруг оскорблять? Тем более, что ни один из порезов не был достаточно опасным. Этот человек не буйный сумасшедший все-таки? Или буйный? Дмитрию было с кем сравнивать. Советские матросы и офицеры, с лечением которых он имел дело, всегда стойко терпели боль. И даже в гораздо более серьезных ситуациях, грозящих тяжелыми последствиями, например, когда несколько человек на эсминце обварились паром во время одной из аварий, никто, конечно, так не орал. А этот толстячок просто разошелся, перейдя все границы. Потому в ответ на очередную порцию оскорблений Ефремов пригрозил ему:

— Если не успокоитесь, то сильное снотворное вколю, чтобы сутки поспали и в себя пришли.

И тут Дворжецкий впервые взглянул Дмитрию в глаза, словно бы сразу протрезвев, и проговорил без всякого крика, но довольно злым тоном:

— Да кто ты такой, чтобы моей жизнью и здоровьем распоряжаться? Да я вообще не понимаю, откуда ты взялся, и кто тебя сюда притащил. Но, я их всех накажу, будь уверен. Да и с твоим руководством собираюсь разобраться, почему тебе не выдали ни одноразовых шприцев, ни одноразовых игл для зашивания ран. Да ты сейчас мог же мне любую инфекцию внести! И на что мне такая помощь?

Диме стало обидно. И он произнес:

— Я военный врач, и все мои медицинские принадлежности абсолютно стерильны. А вы, как я понимаю после того, что услышал здесь, хозяин этой яхты? Но, ведь это не дает вам права обзывать всеми словами того, кто пришел к вам на помощь из самых лучших побуждений. Меня позвали, чтобы помочь вам, а не ругаться с вами. Простите, конечно, что причинил боль, извлекая стекла, но, если бы их осколки остались в ваших ранах, было бы гораздо хуже. Уж поверьте. Я сделал все, что мог. Моя врачебная совесть чиста. Вы же теперь выздоравливайте, как хотите. Надеюсь, ваш судовой врач умеет снимать швы. До свидания.

Ефремов сложил свои инструменты в саквояж, направившись к выходу из каюты, но Дворжецкий внезапно остановил его окриком:

— Эй, куда же вы? Возьмите деньги за свою работу!

И тут же крикнул Давыдову:

— Гена, выдай доктору пару червонцев.

И здоровяк тут же сунул в руку Диме четыре розоватых бумажки с надписями 5000 рублей. Странные какие-то бумажки были, непонятные. С одной стороны находились только обозначение номинала, изображение какой-то изогнутой эстакады и маленькие циферки в правом нижнем уголке: 1997. А другая сторона банкноты оказалась еще интереснее. На ней имелась наверху крупная надпись: «БИЛЕТ БАНКА РОССИИ», чуть ниже стояла зеленая и почти квадратная переливчатая печать с каким-то гербом, в центре находилось изображение какого-то памятника, а внизу слева значилось: «Хабаровск». А еще в глаза бросилась вклеенная металлическая полоска, на которой маленькими циферками дублировался номинал. Сначала Ефремов хотел отказаться от денег, но, рассмотрев купюры, изменил решение. «Вот что я должен показать Якову! И пусть особист решает этот ребус», — подумал про себя Дима, запихивая неизвестные до этого деньги в свой докторский саквояж.

— Что, еще одна яхта на горизонте, только парусная на этот раз? — спросил старпом, который тоже находился на мостике, и тоже смотрел в бинокль.

— Вполне возможно, — кивнул Павел Колесников. И добавил:

— Английская посудина, судя по флагу.

— Довольно неплохо идет, умело паруса ставит, — заметил Александр Гонгадзе, который в отпусках всегда занимался парусным спортом, имея даже небольшую собственную яхточку с косым парусом, базирующуюся в яхт-клубе Владивостока.

— У них ют высокий, а носовая линия ниже линии кормы. Даже не знаю, на что это похоже, — сказал командир эсминца.

— Я бы сказал, что больше этот парусник напоминает галеон. Конструкция очень старинная, судя по всему. Вон характерный выступ впереди под бушпритом ниже бака. Там у них гальюн расположен. Такие кораблики строили, если память мне не изменяет, с шестнадцатого столетия и до начала восемнадцатого. Они достаточно прочные, но маневренностью не отличаются, — высказал свое мнение старпом.

— И кому из английских капиталистов сейчас могло прийти в голову построить себе подобную яхту? — спросил Колесников.

Гонгадзе ответил:

— Вот мы скоро и увидим. Потому что они приближаются к нам.

От трудностей дальнего похода все люди в команде давно уже очень устали. Стычки с неприятелями, шторма и гибель товарищей угнетали. К тому же, утомительный переход через Тихий океан, который еще почти никто из европейских мореплавателей до этого не пересекал, навевал хандру. Очень трудно было постоянно находиться в напряжении на небольшом корабельном пространстве. Правда, встреч с испанцами в этих водах, вроде бы, можно было не опасаться. Но, океан таил разные другие опасности. Старые моряки в тавернах не зря поговаривали, что в этих неизведанных водах живут страшные морские чудовища. И два подобных ужасающих левиафана Френсис Дрейк наблюдал перед собой. Он увидел их, как только необычная светящаяся завеса, висящая над водой прямо по курсу, внезапно исчезла. А слишком небольшое расстояние и слабый ветер не позволяли уже сманеврировать и изменить курс, чтобы уйти.

Но, чудовища пока не нападали. Одно из них, большое и белое, спокойно лежало на воде, выставив огромную высокую горбатую спину, которая вся светилась разноцветными огнями. А второе морское чудовище было серого цвета и заметно длиннее первого. И вся его спина между высокими плавниками, похожими на трубы, из которых даже выходил дымок, обросла какими-то непонятными наростами. Так, во всяком случае, подумал Дрейк, когда впервые увидел издали впереди на воде эти два непонятных плавучих предмета очень солидных размеров, гораздо больше всех известных морских животных и самых больших кораблей. Отступать ему было уже слишком поздно. И оставалось только одно: попробовать прорваться мимо морских монстров, обогнув их по дуге. Возможно, что придется даже вступить с ними в бой. И Дрейк приказал команде готовиться к сражению и заряжать пушки.

Но, чем ближе «Золотая лань» подходила, тем яснее становилось видно, что то, что поначалу капитан принял за морских чудовищ, оказалось какими-то неизвестными огромными кораблями совершенно невероятных размеров. У них явно имелись острые линии носовых оконечностей и даже короткие мачты без парусов, на которых развевались флаги неизвестных стран. Один из этих флагов, который был поднят на сияющем корабле, немного напоминал голландский торговый, только полосы сходных цветов шли сверху вниз в иной последовательности. А вот на длинном сером корабле флаг имелся и вовсе необычный: красная пятиконечная звезда и отдельно скрещенные красные молоток и серп на белом фоне. Красное — это же цвет крови. А пятиконечная звезда, пентаграмма, — это древний магический знак. Серп с молотом мог обозначать, например, гильдию жнецов и кузнецов. Вот только что общего у жнецов с кузнецами и у тех и других с магией? И Френсис Дрейк терялся в догадках, не понимая, что же подобный флаг может значить.

Наблюдая за английской яхтой, сделанной в виде копии галеона, ни Павел Колесников, ни Александр Гонгадзе не видели в этом небольшом парусном судне никакой опасности для себя. Потому и наблюдали они за этим парусником больше с праздным интересом. Было, конечно, им любопытно, какому же чудаку пришло в голову построить копию старинного корабля и всерьез путешествовать на ней через Тихий океан, который, на самом деле, совсем не тихий, а частенько штормящий.

Старпом заметил:

— Вот уж где качка будет в шторм, вроде сегодняшнего, так это на подобной посудине! Ведь парусный кораблик, если судить по дальномерной сетке в бинокле, имеет в длину не более тридцати метров, а тоннаж его не дотянет даже до убогого сторожевика, который всю свою жизнь на воде только и делает, что патрулирует вдоль берега, никогда не выходя в открытый океан.

— Думаю, примерно на таком галеоне ходил знаменитый английский пират Френсис Дрейк, — сказал командир эсминца, еще раз внимательно взглянув в большой морской бинокль.

Старпом поправил:

— Не был он пиратом в привычном понимании. Действовал только, как пират. Это да. Но, все-таки Дрейк не разбойником считался, а военным моряком-капером, который получил от королевы лицензию на уничтожение кораблей других государств. Я много читал о том времени. Так вот, этому Дрейку за успешные действия против испанцев и за кругосветное плавание королева даже пожаловала титул рыцаря.

— Я тоже об этом знаю. Но, пират, корсар, или капер — какая сейчас, к черту, разница. Да, действовал он с позволения своей королевы, но, по сути же, пиратствовал все равно. Это вроде немецких рейдеров во время войны. Как бы и не пираты они были, а моряки кригсмарине, а на дно отправили самыми злодейскими методами такой огромный тоннаж, что пиратам прежних веков и не снилось. Да и зверствовали не меньше разбойников по отношению к экипажам захваченных судов, нарушая все морские законы и обычаи. Кстати, я тоже много читал про времена Великих географических открытий. Когда еще ребенком был, так перечитал все, что на эту тему в библиотеках имелось. Отчаянные тогда были люди! А Дрейк этот еще и воевал по пути со всеми, кто ему на морском просторе встречался, и много сокровищ награбил у испанцев, захватывая их галеоны, — проговорил Колесников.

— Чтобы на таких скорлупках океаны бороздить, так это надо же иметь стальные нервы, — заметил Гонгадзе.

И оба бывалых моряка, конечно, рассматривали галеон в бинокли с большим интересом. Но, поначалу, любопытством дело и ограничивалось. Даже то, что парусник не отвечает на вызовы по радио, было воспринято с пониманием в силу недавней природной аномалии. Ведь радиоаппаратура на парусной яхте из-за полярного сияния, которое вовсе и не было полярным, а относилось к каким-то еще более редким природным явлениям, даже не описанным в научных статьях, могла выйти из строя точно также, как и на самом «Вызывающем», и на «Богине». Потому, пока парусник медленно полз от самого горизонта, Колесников перевел разговор на другую тему:

— Ты лучше вот что скажи, Саша, куда вся наша эскадра подевалась? Головы же нам оторвут адмиралы, что мы вовремя на точку рандеву не прибыли.

— Ну, без навигационных радиомаяков наше положение точно прямо сейчас не установить. Во время шторма и всей этой магнитной бури мы могли, конечно, сильно отклониться от курса. Как только облачность на небе разойдется, так и определимся постаринке, секстантом. Может, на эскадре нашей тоже из-за аномальной магнитной бури с радиосвязью неполадки до сих пор? Просто подождать еще немного надо, — сказал старпом.

— Вот уж не люблю я бездействовать. Ты же знаешь мой характер, Саша. Потому прикажу сейчас развить полный ход, чтобы отойти на несколько миль. Дело к вечеру, а нам осмотреться нужно по горизонтам, пока совсем не стемнело. Вдруг наших увидим? — проговорил командир эсминца.

— А этих наших, которые на «Богине», и двоих, которые на катере, что, бросим здесь? — удивился старпом.

Но, Колесников объяснил:

— Нет, конечно. У них же теперь на яхте этой электричество появилось. Оба резервных дизель-генератора там уже исправно работают. Вот и будем использовать эту «Богиню», как плавучий маяк. Потом вернемся и снимем аварийную партию. Куда эта «Богиня» от нас денется? Вон она как светится! Ну, а катер наш возле нее пока пусть походит. Да и пришвартоваться уже он может к яхте, раз океан успокоился и перестал штормить. Доложили мне, по радио наш механик оттуда передал о том, что еще часа два ремонт займет, не меньше. Но, разобрались ребята уже с причинами неисправностей. Там ничего сложного. Просто проводку и электрику двигательной установки перебирать пришлось, потому что замыкания кое-где случились, когда вся эта мощная магнитная буря началась. Так что пусть еще там наши парни пару часиков покопаются, помогут русским эмигрантам их яхту на ход поставить. Нам же легче. Не надо будет с буксировкой возиться. А мы за это время вокруг немного походим, может, эскадру свою и приметим где-нибудь недалеко.

Как только электричество на «Богине» вновь включилось, а шторм почти успокоился, да и необычное свечение вокруг них, так похожее на северное сияние, погасло, Анастасия Белецкая вернулась к выполнению своих служебных обязанностей. Обычный распорядок пока никто не отменял. Надо было срочно подготавливать нижний салон к обеду, а затем и к ужину с концертом певицы Лауры. И Белецкая прошлась по каютам экипажа, поднимая на ноги свою команду стюардесс.

Вскоре весь обслуживающий персонал приступил к своей обычной работе. А помимо самой обыкновенной рутины, на этот раз им предстояла и срочная генеральная уборка. Потому что из-за сильной качки кое-где, все-таки, несмотря на все принятые перед штормом меры, упали большие горшки с живыми растениями, побились плохо закрепленные осветительные приборы, а в одном месте в верхнем салоне-баре даже сорвался с креплений и грохнулся, разбившись, большой телевизор. Шторм, который они пережили, произвел на яхте настоящее землетрясение и погром, которого Настя на «Богине», где обычно поддерживалась образцовая чистота, еще не видала.

Выполняя поручения старшей яхтенной стюардессы, молодые девушки в белой форменной одежде забегали по палубам, стараясь навести порядок, как можно быстрее. А в каютах пассажиров, которые тоже предстояло срочно начать убирать, ждал их после шторма разгром еще больший, чем в общественном пространстве яхты. Ведь в уборных предстояло не только чистить унитазы, но смывать и блевотину. И хорошо еще, если эта блевотина обнаружится только в туалетах.

Капитан Френсис Дрейк истолковал непонятный флаг с магической кровавой звездой и большие белые арабские цифры 472, намалеванные на сером корабле, которые давали в сумме чертову дюжину, число 13, как знаки сатанинского воинства. Ведь и у сатаны может быть флот. Почему бы и нет? И, если его еще никто не видел, то это вовсе не означало, что такого флота не существует. Ведь всю огромнейшую Америку тоже до недавнего времени никто из европейцев не замечал. А она существовала давным-давно сама по себе. Так кто же знает, может, есть где-нибудь, например, ближе к Южному полюсу, куда пока не добирались мореплаватели, в неизведанной стороне целый сатанинский материк, на котором сам сатана давно уже создал себе империю с невиданным зловещим флотом вот таких вот огромных серых кораблей с пятиконечными красными звездами?

Но, Френсис Дрейк, который мнил себя настоящим рыцарем морей, а вовсе не морским разбойником, не боялся даже самого князя тьмы. А когда он увидел женщин на палубах светящегося белого корабля, то возомнил, что это, наверняка, несчастные пленницы, наложницы, которых следует немедленно отбить из лап супостата. На своем корабле Дрейк чувствовал себя богом. А, если он бог, то почему бы не помериться силами и с самим сатаной? Тем более, что никаких привычных орудийных портов по бортам ни серого корабля, ни белого, он не увидел. А так ли уж страшен корабль без бортовых орудий, даже если он огромен и извергает вверх дым из больших труб?

Правда, какие-то непонятные штуки на палубах сатанинского корабля торчали повсюду, и риск нарваться на совсем неизвестное сатанинское оружие, конечно, имелся. Вот только риск Дрейк всегда считал делом благородным. Ведь, будучи капером королевы, он всю свою жизнь рисковал, как истинный джентльмен удачи. А неожиданное нападение на противника в понимании капера всегда являлось самым лучшим способом защиты, за что он и снискал у испанцев славу дерзкого храбреца Эль Драго. И потому Дрейк, отбросив сомнения, бесстрашно приказал своим головорезам готовиться к абордажу.

И пусть они уже набрали в походе много сокровищ, а в трюмах вместо балласта, который кладут для улучшения остойчивости, лежало серебро и золото. В глазах своей команды капитан видел азарт, он обратил внимание, как заблестели глаза у его людей, истосковавшихся уже по звону абордажных сабель. И ни один из матросов «Золотой лани» даже не перекрестился, увидев огромные сатанинские корабли. Они не боялись сатаны. И это было хорошим знаком. Ведь все они, также, как и сам Френсис, готовы погибнуть во славу королевы. И, если судьба распорядится так, каждый из них рад встретить свою смерть с оружием в руках в предстоящей им абордажной схватке.

И все они понимали, что погибнуть в бою гораздо лучше, чем умирать в муках от какой-нибудь болезни или от старости. А если еще и удастся захватить этот необыкновенный длинный белый корабль, сверкающий, как огромная драгоценность, который сам по себе лучше целой горы обыкновенных драгоценных камней, да еще и наполнен красивыми женщинами, то любой, даже тяжело раненый в этом бою и оставшийся калекой на всю жизнь, скажет, что дело стоило того, потому что шанс взять такой восхитительный приз выпадает лишь однажды. Момент казался подходящим, потому что серый корабль как раз начал удаляться от белого. Приметив для высадки плоскую и низкую корму белого судна, подсвеченную разноцветными огнями невиданной красоты, куда абордажная партия может легко спрыгнуть с борта «Золотой лани», Дрейк направил свой галеон прямо туда, приказав:

— Поднять «Веселый Роджер!»

И вверх на кормовом флагштоке над ютом взмыл большой бордовый флаг со скрещенными белыми костями, известный еще со времен Роджера Второго, короля Сицилии времен первых крестовых походов, который прославился своими подвигами на море, беспощадно топя сарацинские корабли. И этот старинный сигнал сообщал неприятелю, что пощады не будет.

Капитан «Богини» Сергей Самойлов, который находился в этот момент в ходовой рубке один, большого значения появлению в поле зрения маленькой парусной яхты не придал. Его гораздо сильнее волновало, что эсминец поднял пары и куда-то уходит. И он выяснял этот вопрос по радиосвязи, которая между «Богиней» и военным кораблем заработала. Но, почему-то, кроме этого, в радиоэфире не прослушивалось никаких других передач или сигналов, хотя все антенны были уже проверены и перепроверены на исправность. По-прежнему не удавалось установить связь с береговыми навигационными центрами, отсутствовала связь через спутники, и не было интернета.

Впрочем, поскольку прошло не так уж много времени после аномального электромагнитного импульса, Самойлов пока не собирался паниковать. Тем более, что на эсминце, кажется, к этому относились гораздо легче. Выяснив, сколько еще времени примерно понадобится для окончательного исправления двигательной установки «Богини», военные моряки решили пока отойти на патрулирование. Но, обещали скоро вернуться, чтобы снять свою аварийную партию, как только ремонт будет завершен.

Несмотря на преклонный возраст, эсминец быстро развил хороший ход. Описав циркуляцию, он начал удаляться на северо-запад. А в это время парусная яхта, похожая на старинный галеон, подходила к «Богине» со стороны кормы. Если сначала казалось, что парусник под английскими флагами собирается обойти встретившиеся на его курсе корабли по дуге, пройдя не между яхтой и эсминцем, а подальше от эсминца за «Богиней», обогнув ее параллельно левому борту, то, как только эсминец отошел на достаточное расстояние, парусник начал менять свой курс. И вскоре стало понятно, что он намеревается подойти к корме «Богини».

Самойлов внимательно всмотрелся в бинокль, увидев на борту небольшой парусной яхты, которая была по длине в три с лишним раза меньше «Богини», каких-то ряженых в средневековые одежды, кирасы и шлемы людей. Причем, их там находилось много, целая толпа. Высыпав на верхнюю палубу, они заняли ее полностью. А в руках у всех имелось оружие, тоже старинное. Расстояние было уже совсем небольшим, и Самойлов разглядел длинные ружья, похожие на мушкеты, пистолеты с кремниевыми замками и короткие широкие клинки, подумав в этот момент: «Ну вот, реконструкторы военной истории совсем спятили, теперь устраивают регаты через океан».

Чтобы проверить, что за гости пожаловали, капитан «Богини» по внутренней связи приказал своему помощнику с парой матросов выйти на корму. В этот момент на английском паруснике подняли флаг с костями, а капитан, человек лет сорока с усами и бородкой клинышком, чью грудь поверх одежды прикрывал стальной нагрудник, с высоты юта кричал какие-то команды. И Сергею все это совсем не нравилось, потому что он уже почувствовал агрессивность всей этой толпы, сгрудившейся на парусном корабле, от которой просто веяло приближением какой-то беды. Вот только почувствовал капитан яхты все это с опозданием. Впрочем, сделать он мог немногое, потому что «Богиня» по-прежнему дрейфовала, оставаясь беспомощной.

Трое матросов с эсминца опрокинули уже по четвертой стопке, когда мимо них внезапно забегали красивые девчонки с длинными стройными ногами. И все фигуристые красавицы с симпатичными мордашками, как на подбор. Таких милашек парни с «Вызывающего» никогда в своей жизни прежде и не видали. Советские матросы даже не знали, что настолько красивыми девки бывают. А тут прямо начался какой-то конкурс красоты прямо у них перед глазами, отчего все трое парней пялились на прелестниц, разинув рты, наблюдая, как девушки ловко орудуют швабрами и быстренько протирают все вокруг мягкими разноцветными тряпочками.

И все эти девушки тоже с интересом посматривали на незнакомых парней, проходя мимо, они улыбались своими очень даже пухленькими губками, демонстрируя ровные белые зубки. Такое необычное зрелище молодым матросам просто так пережить, не давая волю рукам, стремящимся, помимо воли, потянуться к сочным женским округлостям, было трудно. Потому моряки попросили бармена налить им еще по одной, чтобы выпить за прекрасную половину человечества. И только они поднесли стопки к губам, как началось что-то нехорошее. И первой подала сигнал тревоги девушка, которая терла шваброй палубу на корме. Она внезапно заголосила. Вот только ее крик быстро оборвался. Но, все уже успели услышать призыв о помощи:

— Ааааа! Помогите!

И тут грохнули первые выстрелы. А бармен, услышав их, тут же выхватил из-под барной стойки пистолет, который там у него, оказывается, находился все это время, пока он наливал советским морякам водку. Мускулистый парень в шортах и майке по имени Денис передернул затвор и, перепрыгнув через упаковки с бутылками, кинулся в сторону кормы, на бегу закричав стюардессам:

— Ложитесь на пол, если хотите жить!

После этого он, широко расставив ноги и двумя руками взявшись за пистолет, прицелился в сторону дверного проема, ведущего на корму, и начал стрелять по вооруженным людям в старинных одеждах, пытавшихся с кормы проскочить внутрь.

— Полундра! — заорал матрос Глебов.

Схватив швабру, прислоненную одной из стюардесс к стеклянному столику напротив бара, он храбро ринулся вперед, навстречу неприятелю. А Лагутенко с Мироновым, разбив пару бутылок острыми «розочками», кинулись за ним следом.

В этот момент по «Богине» из громкоговорителей разнеслось сообщение:

— Всем покинуть главную палубу! На борту рейдеры!

В микрофон говорил капитан Сергей Самойлов, который воспринял внезапное появление морских разбойников, как попытку рейдерского захвата яхты, находящейся под санкциями. И эта попытка, по мнению капитана «Богини», была предпринята со стороны какой-то частной английской компании, хитроумно использовавшей для усыпления бдительности экипажа яхты небольшой парусник, задекорированный под безобидный макет старинного корабля. А команда рейдеров замаскировалась, изображая клуб реконструкторов военной истории. Время для нападения было выбрано англичанами со всей их английской предусмотрительностью, самое подходящее для рейдерского захвата, когда «Богиня» все еще оставалась не на ходу, а эсминец покинул ее, уйдя за горизонт. Самойлову в тот момент даже в голову не пришло, что это могут быть никакие не рейдеры двадцать первого века и даже не реконструкторы исторических сражений, а самые настоящие пираты века шестнадцатого. Как бы там ни было, сделав объявление, капитан «Богини» начал немедленно вызывать по радиосвязи эсминец, который не мог еще уйти достаточно далеко.

Любуясь на подходе к белому кораблю разноцветными огнями необыкновенной красоты, подсвечивающими огромные стеклянные окна, за которыми внутри сновали женщины в белых коротких бесстыдных одеждах, не прикрывающих даже колени, навевая мысли о роскошном плавучем гареме, Френсис Дрейк не хотел разрушать все это великолепие. Ему казалось, что перед ним не просто корабль, а самый настоящий дворец на воде. Он еще больше уверился в этом, когда прочитал название на английском языке: «Богиня». И капитан «Золотой лани» решил не давать пока по такой красивой посудине залпов из пушек, а повременить с этим, потому что желал сохранить все это великолепие нетронутым для себя. Да и необходимости такой не имелось, ведь никто не собирался стрелять и по «Золотой лани».

Добыча казалась легкой и вожделенной. Она манила больше, чем золото. Потому что с золотом, сколько бы его не лежало в сундуках, любовью заниматься не будешь. Да и не купишь на него ничего посреди океана. А тут на борту прекрасного белого корабля, названного «Богиней», красивые женщины, которых хватит на весь экипаж галеона! И похоть еще больше распаляла абордажную команду, готовую к бою. Да эти парни порвут любого, лишь бы обладать такими роскошными женщинами!

Мысленно Дрейк уже рисовал самому себе триумфальную картину прибытия в родную Англию на столь восхитительном сверкающем судне, которого нет ни у одного европейского монарха. А если подарить такой великолепный корабль любимой королеве, то она, конечно, осыплет его, Дрейка, всеми возможными почестями. И его, наверняка, даже посвятят в рыцари, о чем он мечтал всю свою жизнь. Тогда, быть может, он обзаведется настоящим замком и оставит опасные приключения. Но нет, нечего врать самому себе! Он вряд ли сможет жить дальше без морских походов!

Френсис еще не совсем понимал, как сверкающее огнями судно может двигаться по воде без длинных мачт, без такелажа и рангоута, и без парусов. Но, стремительный силуэт и острый нос указывали на то, что судно подобных пропорций должно скользить по воде не просто быстро, а буквально мчаться по ней не менее быстро, чем это уже продемонстрировал длинный серый корабль. И как это происходит, Дрейк собирался разобраться в самое ближайшее время после того, как его люди очистят палубы плавучего дворца от тех, кто будет намерен оказывать сопротивление бравым английским морякам. По опыту он знал, что отчаянные люди часто встречались даже на самых мирных торговых судах.

А тут целый дворец-гарем на воде! Наверняка, там есть какие-нибудь сумасшедшие евнухи, охраняющие наложниц, и готовые пожертвовать даже своей собственной жизнью ради дурацкого евнуховского занятия. Иначе кого же им сторожить, если всех наложниц из гарема расхватают? Жизнь, в таком случае, утратит для евнухов-охранников всякий смысл, потому они способны драться отчаянно, как крысы, загнанные в угол. И Дрейк понимал, что сопротивление в плавучем дворце обязательно будет. Но, он верил в свою абордажную команду. Его абордажники были очень опытными вояками, закаленными во многих сражениях. И до этого момента они никогда не подводили своего капитана, всегда справлялись со своими обязанностями, успешно преодолевая сопротивление даже хорошо обученных военных моряков, вроде испанцев.

Это же большое белое судно, которое лежало в дрейфе перед Дрейком, военным вовсе не выглядело. Если длинный серый корабль внушал Дрейку определенную тревогу, даже несмотря на отсутствие привычных пушечных портов в бортах, то этот — нет. А серый к этому моменту, извергая дым вверх к облакам, уже ушел куда-то за горизонт, показав Дрейку, что и без всяких парусов вполне можно успешно и быстро перемещаться по океану. Вот только Френсис упорно гнал от себя мысль, что все это проделки сатанинской магии. Ему не хотелось даже думать об этом в тот момент, потому что удача была пока на его стороне, а вожделенный приз находился совсем рядом. Во всяком случае, он не ошибся в том, что никакого пушечного вооружения на борту белого корабля нет. Его галеон никто не встречал на подходе ни орудийными залпами, ни даже ружейными. Да и никто из команды на палубах не появлялся, если не считать одну из наложниц, которая убиралась на корме, принимая очень соблазнительные позы.

Ветерок, хоть и не слишком сильный, но попутный и достаточный для поддержания вполне неплохой скорости, уверенно надувал паруса. И галеон, движимый им, сходу мог бы просто навалиться на корму белого корабля, если бы Дрейк не подал вовремя команду убрать паруса, одновременно немного отвернув в сторону так, чтобы галеон подошел к корме белого корабля аккуратно, встав на воде параллельно, даже не ударившись своим корпусом об огромное судно, а лишь быстро притянувшись к нему, когда умелые абордажники, улучив момент, закинули крючья «кошек», прочно зацепив их за верхнюю кромку фальшборта, где поверху ограждения кормы шла какая-то блестящая труба, за которую цеплять «кошки» просто одно удовольствие, потому что промахнуться, метая их, было почти невозможно.

Стюардесса Дарья Петрова выгоняла резиновой шваброй остатки забортной воды, оставшейся после шторма. Океан прекратил буйствовать так же внезапно, как и начал. А проштормило целый день. И только теперь, когда уже наступал вечер, шторм утих до такой степени, что сделалось возможным снова взяться за работу. И кому-то, конечно, надо было отдраить эту площадку на корме, которую иногда использовали для взлета и посадки двухместного вертолета, стоящего большую часть времени в судовом ангаре со сложенными лопастями. В основном же, корма «Богини» выполняла функции танцпола по вечерам или же места для пляжного отдыха по утрам, для чего сюда выносили шезлонги, зонтики и маленькие столики для фруктов и напитков, а, когда пассажиры купаться не собирались, например, в прохладную погоду, корму использовали в качестве дополнительной прогулочной зоны.

У Насти Белецкой, конечно, не забалуешь. Даша с удовольствием еще пару часиков повалялась бы на койке, чтобы окончательно прийти в себя после сильной качки, но, Настя не дала ей понежиться. Старшая стюардесса бесцеремонно вскрыла их с напарницей Машей Дроздовой каюту своей мастер-картой, и, прокричав в приоткрытую дверь: «Девочки, подъем! У нас сегодня аврал!», она побежала дальше, поднимать всех остальных стюардесс.

Ничего не поделаешь. На яхте богача Дворжецкого работа — не сахар. А где она легкая? Это была уже третья большая яхта для богатеньких, на которой Петрова работала, и везде все было одно и тоже. Стюардесс обязанностями хозяева яхт загружали по полной программе. На подобном корабле, созданном исключительно для увеселения людей, уже настолько пресытившихся всеми благами, что не знающих, куда бы еще потратить свои деньги, которых у них столько, что девать просто некуда, стюардессе надо без конца убирать, делать сервировку столов, раскладывать еду, наливать спиртные напитки, терпеть мерзкие шутки, а то и откровенные приставания пьяных пассажиров, на которых нет никакой управы. Да и много чего еще надо, например, всегда улыбаться, что бы ни произошло.

А сейчас вот что-то должно было произойти. Какое-то нехорошее предчувствие заставило Дашу обернуться. И не зря. Прямо на нее шел корабль. И он двигался по воде, как ей показалось, совершенно бесшумно. Не слишком большая парусная яхта, раза в три меньше «Богини», выполненная в виде копии какого-то старинного деревянного корабля, которая, казалось бы, только что находилась на достаточном отдалении, вдруг изменила свой курс, подойдя вплотную к корме «Богини». Парусник словно бы подкрался к ней сзади. И теперь с высокого борта парусника прямо на Дашу смотрели бородатые мужчины со злыми глазами. Их было много, и все они держали в руках такое старинное оружие, которое раньше Даша видела только в музеях, в кино и на картинках. Но, держали они его так уверенно, словно все их вооружение вполне боевое.

Поначалу девушка просто оцепенела от неожиданности, глядя, как эти бородачи ловко кидают крюки на «Богиню», быстро подтягивая канатами свой парусник к борту. А потом, поняв, что гости пожаловали явно незваные и недобрые, раз проявляют такое самоуправство, Даша закричала во весь голос. Вот только к этому моменту первые бородачи уже попрыгали на борт «Богини». Один из них сразу подскочил к девушке, заткнул ей рот своей огромной ладонью, больно вывернул назад правую руку и куда-то поволок.

В этот момент со стороны салона на корму выскочили помощник капитана Тимур Рашидов и матросы Саша и Толя. Но, едва они появились, как с борта парусника грянули выстрелы. Толик и Саша упали, а Тимур пытался оказать сопротивление. Сорвав ближайший огнетушитель с креплений, он ударил им одного из бородачей, отчего тот повалился, но другой в этот момент замахнулся на Тимура саблей. И больше Даша ничего не увидела, потому что ее сильно стукнули по голове, и девушка потеряла сознание.

Как только яхта вышла в открытый океан, благополучно миновав территориальные воды США, Давыдов приказал всем своим людям держать личное оружие в пределах досягаемости, опасаясь попыток рейдерского захвата в открытом море. На такой случай он даже провел маленькие учения, как и что следует делать в подобной ситуации. Он проинструктировал всех барменов-охранников, если рейдеры станут преследовать яхту, пытаясь высадиться на нее, например, с какого-нибудь катера, то их нужно стараться просто сталкивать за борт. Что и отрабатывалось на учениях, используя самые обычные швабры для срочного сталкивания незваных гостей. Но, Давыдов строго предупредил своих людей, что первыми без его команды открывать огонь даже в такой ситуации, когда чужаки попытаются залезть на борт, ни в коем случае нельзя. А вот если рейдеры сами уже начнут стрелять, то тогда можно начать обороняться всеми доступными способами, включая применение оружия на поражение, не дожидаясь команды главного безопасника, если его не окажется рядом. Что Денис Пыряев и сделал, едва на корме грянули первые выстрелы.

А пистолет Денис все это время держал под рукой, потому что не очень понравились ему ребята с эсминца. Какими-то они были мутными. Пить вот полезли без разрешения, да еще и пили за какой-то там спутник космический, что настораживало. Ну, какой же нормальный молодой человек станет сейчас за спутник пить? Если бы они еще космонавтами были, то понять можно как-то. А эти явно простые матросы. Да и на чипсы они накинулись так, словно никогда в жизни их не видали. Может, они заключенные какие-нибудь, освобожденные и искупающие свое наказание военной службой по контракту? Денис где-то слышал, что сейчас подобное, вроде бы, практикуется. В пользу такой версии говорило и то, как они пялились на стюардесс, аж челюсти у парней отвисали от похоти. Пыряев терялся в догадках, глядя на этих троих с эсминца и подливая им водку. Болтая с ними, пытаясь разговорить и все-таки понять, кто же они такие, он прозевал момент, когда все началось. А тогда почувствовался лишь легкий толчок в районе кормы, видимо из-за того, что швартовался рейдерский корабль. Но, Пыряев не растерялся, а сразу, как только прозвучал крик стюардессы Даши Петровой и первый выстрел, кинулся навстречу рейдерам.

Бывший спецназовец, имеющий боевой опыт, но списанный с военной службы после тяжелого ранения в живот, хотя потом успешно вылечившийся и теперь уже почти два года работающий барменом-охранником на яхте «Богиня», Денис Пыряев отстреливался из своего «Глока-17» с лазерным целеуказателем от толпы вооруженных людей, пытавшихся прорваться с кормы в главный салон-ресторан. Зеленый луч скользил по небритым лицам, отмечая смертельными метками тех, в кого через мгновение прилетала пуля. И бандиты, напавшие на «Богиню», падали один за другим. Но, другие тут же лезли на их место. Напирая сзади, воинственная толпа все-таки неумолимо протискивалась внутрь. Передние, разрядив уже свои пистолеты, пытались пустить в ход абордажные клинки, а задние поверх их голов стреляли из длинных ружей.

Одна пуля ударила Дениса в левое плечо, отбросив назад, но, он не прекращал стрелять, пока не истратил на противников все семнадцать патронов. Правда и атакующие, понеся значительные потери и расстреляв заряды из своего дульнозарядного оружия, которое невозможно было перезарядить быстро, тем более на ходу, к этому моменту немного утратили первоначальный атакующий пыл, вынужденные продираться вперед уже по трупам своих товарищей. И в этот момент с криками «Полундра!» на них налетели трое тех самых матросов, Паша, Лева и Петя, которые, хоть и выпили по пять пятидесятиграммовых стопок водки, закусив только чипсами, но проявляли просто чудеса изворотливости. Накинувшись на бандитов с обычной шваброй, Лева остервенело тыкал ею в лица нападавших, а Паша и Петя прикрывали его с двух сторон, ловко уклоняясь от ударов холодным оружием и тыкая в ответ острыми стеклянными «розочками» из разбитых бутылок. Но, так они, конечно, не могли продержаться долго, если бы не подоспела помощь.

Услышав предупреждение про каких-то непонятных рейдеров на борту, начальник аварийной партии лейтенант Смирнов дал команду разобраться, что там такое случилось, послав наверх разведать обстановку электрика Фарида Мамедова. Но, тот вернулся уже секунд через двадцать обратно сильно возбужденным, крича прямо от трапа: «Там наших убивают!» И вся аварийная команда советских моряков, вооружившись ломами, молотками и большими гаечными ключами, выскочила наверх из машинного отделения, спеша на выручку к своим товарищам.

Увидев, что неизвестные в неудобной старинной одежде, в железных шлемах и кирасах пытаются не только ворваться внутрь «Богини», да еще и зарубить короткими широкими саблями их товарищей, советские моряки рассвирепели, накинувшись на налетчиков с разных сторон. Пустив в ход против абордажных сабель увесистые инструменты, они на какой-то момент выровняли положение, добились некоторого паритета, задержав первый ряд. Но, сзади уже подоспели новые стрелки с заряженными ружьями. И после залпа несколько советских моряков упали, а остальные, отброшенные в стороны, больше были не в силах сдерживать толпу захватчиков, прорвавшуюся внутрь «Богини».

Когда эсминец отошел миль на десять от «Богини», командир корабля и старпом все еще находились в ходовой рубке. Время от времени он выходили на мостик, продолжая внимательно вглядываться в горизонты через бинокли, пытаясь обнаружить признаки присутствия родной эскадры. Такое задание было дано и всем корабельным сигнальщикам, оседлавшим обе мачты эсминца, и артиллерийским наблюдателям, и даже палубной команде, но, ничего интересного пока увидеть никому не удавалось, тем более, что после шторма небо все еще оставалось затянуто низкими облаками, к тому же, заморосил мелкий дождик, отчего пределы видимости сократились еще больше.

Радиолокаторы, вроде бы, удалось исправить. Но, кроме «Богини» и катера, болтающегося на воде в паре кабельтовых от нее, они ничего не показывали. А метка того самого парусника под английским флагом, который до этого обсуждали Колесников и Гонгадзе, вспомнив про пиратов времен Френсиса Дрейка, почему-то слилась с меткой «Богини». И в этот момент на мостик выбежал взволнованный радист, доложив, что на «Богиню» напали вооруженные бандиты, какие-то рейдеры, как сообщил капитан Самойлов. Англичане устроили абордажную атаку со своего парусника.

— Срочно меняем курс на обратный! — приказал командир эсминца. Сделав распоряжения, он сказал старпому:

— Только мы с тобой, Саша, пиратов вспоминали, а тут такое! Легки на помине. Совсем эти британцы спятили, похоже!

— Да уж, неприятностей с этой эмигрантской яхтой нам привалило немало. Наверное, кредиторы какие-нибудь на них напали, чтобы долги выколачивать. У капиталистов такое бывает запросто. Вот уж устроят нам разнос адмиралы теперь еще и за это, что не охраняли иностранную посудину, как положено, — протянул старпом.

Но, капитан второго ранга возразил:

— Ну, что за ерунда, Саша? Не могут нам ничего предъявить официально. Ведь сейчас мирное время. И никто нам не давал приказа конвоировать эту яхту эмигрантов, да еще и идущую под власовским флагом. Мы и так для них сделали все, что смогли. Необходимую помощь им оказали, несмотря на сложные погодные условия. Катер даже рискнули с людьми спустить в шторм. Вот если бы катер этот разбился, то нам бы головы снесли адмиралы, это точно. Было бы за что. Но, я знал, что боцман Семичастный не подведет. А теперь не за что нас ругать. Все мы сделали правильно. А что сейчас от них отошли, так это, как раз, чтобы потом избежать обвинений в бездействии. Ведь в судовой журнал запись внесена, что мы не стояли на месте, разминувшись с эскадрой, а как только шторм утих, так и предприняли активные поиски наших кораблей.

А старпом гнул свое:

— Не знаю, Паша. Вот я бы не стал никуда дергаться. Стоял бы себе спокойно на месте, слушал эфир, да подождал просто, когда вся эта магнитная буря окончательно закончится и восстановится радиосвязь, чтобы связаться с нашими и точно к ним выйти, не сжигая лишнее топливо.

Колесников сказал:

— А вдруг это явление природы надолго? Такое интенсивное атмосферное свечение, которое мы наблюдали сегодня, никогда прежде нигде не фиксировалось. Данных таких просто не существует. И что же, до морковкиных заговен стали бы мы ждать в полном бездействии? Так получается, если тебя, Саша, послушать.

Их разговор прервал новый доклад радиста, что на яхте «Богиня» дела совсем плохи. Капитан Самойлов еще раз требовал срочной помощи, сообщив, что бандиты прямо сейчас убивают людей. И моряки с «Вызывающего» не только уже вмешались в ситуацию, но кто-то из них даже погиб. С катера старший матрос Никита Прохоров тоже радировал, что на борту яхты происходит перестрелка с неизвестными, высадившимися со старинного парусника на корму «Богини».

— Самый полный вперед! Боевая тревога! — крикнул капитан второго ранга. Команды тут же продублировали вахтенные, и эсминец, вспенивая форштевнем свинцовую воду океана, в которой отражалось вечернее небо, затянутое серыми облаками, начал разгоняться до максимальной скорости почти тридцать девять узлов. На борту корабля взвыла сирена, и советские моряки быстро занимали места по боевому расписанию.

Пока Геннадий Давыдов помогал доктору с эсминца оказывать помощь Борису Дворжецкому, ситуация вышла из-под контроля. И первые выстрелы застали главного безопасника врасплох. Но, как только это произошло, он кинулся в оружейную, оборудованную в собственной каюте, одновременно запустив условный сигнал боевой тревоги со своего смартфона. Поскольку электроснабжение «Богини» к этому времени восстановилось, то и бортовая станция сотовой связи работала исправно. И то, что внешняя связь и интернет пока отсутствовали, никак не мешало послать тревожный сигнал всем сотрудникам службы безопасности, находящимся на борту яхты. Выхватив свое оружие из тайников, они уже через считанные секунды побежали к месту событий.

Бармен-охранник Петр Ливанов, бывший снайпер спецназа, который находился рядом с Давыдовым, помогая держать Дворжецкого во время врачебной экзекуции, быстро занял со своей автоматической винтовкой позицию на верхней палубе, выцеливая в оптический прицел вражеских стрелков, засевших на мачтах парусника, на площадках марсов и прямо на реях. А двое других безопасников, Роман Синьков и Николай Овчинников, организовали оборону на главной палубе, ведя по атакующим огонь очередями из компактных автоматов. Сам же Давыдов с ручным пулеметом расположился прямо над кормой, поливая бандитов свинцом с балкона пассажирской палубы.

Только военный врач Дмитрий Ефремов направился к трапу, как зазвучали выстрелы. Он еще не понял, что произошло, когда сзади из каюты хозяина «Богини» выскочили оба здоровяка. И один из них, по виду главный, которого хозяин называл Геной, прокричал Диме:

— У нас чрезвычайная ситуация. Вернитесь в каюту Дворжецкого и присмотрите за ним. Оставайтесь там. Заприте дверь и никуда не выходите.

Ефремов подчинился. Он просто не мог понять, что же происходит. Где-то совсем недалеко со стороны кормы стреляли, причем, перестрелка только усиливалась. Слышались и крики мужчин и женщин. И Дмитрий воспользовался советом, вернувшись к своему пациенту. Хотя, конечно, сам пациент, как человек, вызывал у него стойкую антипатию. Характер у него обнаружился совсем не сахарный. Избалованный, требовательный и невоспитанный толстячок, которого этот здоровяк Гена называл Борей, не способный нормально перетерпеть боль и ругающийся хуже извозчика, казался Ефремову еще и очень злым человеком. Во всяком случае, в его тоне слышалось нескрываемое высокомерие, будто бы все на свете этому Борису задолжали, за что он всех окружающих презирал. По большому счету, он еще и оскорбил честь советского врача, всучив через Гену те самые необычные купюры Дмитрию. С другой стороны, Ефремов понимал, что перед ним эмигрант, капиталист, да еще и власовец недобитый, скорее всего, раз привесил он на собственную яхту тот самый власовский флаг. Но, делать нечего, ведь советский врач обязан находить общий язык с любыми пациентами. Потому Дима все-таки вернулся.

Борис лежал все в той же позе на животе абсолютно голым, вся его спина, ягодицы и ноги были намазаны зеленкой, а в тех местах, где пришлось зашивать самые глубокие раны, белели ватно-марлевые повязки. Он уже не вопил и не ругался, а лишь, подняв голову, внимательно прислушивался к выстрелам и крикам, приглушенным звукоизоляцией.

— Рейдеры все-таки на нас напали, — сообщил он Ефремову, смирившись, по-видимому, с его присутствием. И добавил:

— А эти идиоты, которым я плачу деньги за свою безопасность, прошляпили нападение. Но, не волнуйся, док, моя каюта полностью бронированная. Во всяком случае, переборки и окна пули точно выдержат.

— Что-то я не слышал ни о чем подобном, чтобы в океане рейдеры нападали на корабли. После рейдеров из кригсмарине, никто такого уже много лет не делал, — сказал Ефремов.

Молодой врач в этот момент подумал о том, что, воспользовавшись ситуацией, можно вытянуть из этого Дворжецкого какие-нибудь интересные сведения для особиста. Хотя бы выяснить происхождение тех самых непонятных розовых купюр. И тут Дворжецкий попросил:

— Дай мне пульт. Сейчас переключу на видеонаблюдение и посмотрим, что там происходит.

Он показал пальцем в сторону старинного вычурного комода с инкрустацией, на котором лежал черный вытянутый предмет, усыпанный маленькими разноцветными кнопочками. И Ефремов выполнил просьбу. А Дворжецкий, взяв предмет с кнопками в руку, что-то нажал на нем, после чего прямо напротив кровати в каюте засветилась вся стена. То, что сначала Дмитрий принимал за непонятную декоративную панель черного цвета, вделанную в красное дерево отделки, оказалось невероятно большим плоским экраном, который с высочайшей четкостью цветного изображения показывал происходящее снаружи с разных ракурсов.

Необычный экран оказался разделен на шестнадцать частей, в каждой из которых виднелись картины происходящего под различными углами обзора. «Да у него тут повсюду на яхте телевизионные камеры установлены!» — догадался Дима. Впрочем, в технике он разбирался не слишком хорошо. Но и какой-то особенной фантастики он в этом не увидел. Ведь такой богатый капиталист, владелец роскошной яхты размером с пассажирский теплоход, конечно, мог позволить себе купить самую новейшую аппаратуру. Даже, наверное, какую-то экспериментальную, о существовании которой простые люди еще и не догадывались. А то, что в США цветные телепередачи идут уже несколько лет, Ефремов слышал от моряков торгового флота, которые регулярно бывали в американских портах. Несмотря на всю международную политическую напряженность, торговые отношения между двумя странами не прекращались.

Дворжецкий нажал что-то еще на своем пульте, отчего одна из картинок, показывающих корму, сильно увеличилась. И Ефремов увидел самый настоящий пиратский корабль, полный свирепых бородатых морских разбойников, словно из какого-то кино. Вот только кинофильмом происходящее не было, потому что эти самые пираты явно пытались взять «Богиню» на абордаж прямо сейчас, стреляя в людей из старинных ружей и пистолетов. И все это выглядело совсем не шуточным. Внезапно застрочил пулемет, и пираты, сгрудившиеся на палубе парусника, начали валиться друг на друга, сраженные пулеметными очередями.

— Что это еще за ряженые клоуны? — спросил Борис.

Ефремов ответил, что видел:

— Лично мне они напоминают самых настоящих морских пиратов времен какого-нибудь Френсиса Дрейка.

Дворжецкий кивнул:

— Похоже, пираты и есть. Вот только откуда они здесь взялись?

— Этого и я тоже не понимаю, как, впрочем, не понимаю и того, почему, например, над вашей яхтой висит власовский флаг вместо флага какой-нибудь страны, да и на розовых деньгах, которые вы мне выдали, стоит дата 1997, если сейчас 1957-й год. Или у вас, в вашей власовской эмигрантской организации, свои собственные деньги печатаются и какое-то новое летоисчисление принято с разницей в сорок лет? — решил пойти ва-банк Ефремов.

— Ну, ты меня и удивил, док, еще больше, чем пираты! Неужто у вас на эсминце пятьдесят седьмой год до сих пор⁈ — обалдело уставился на него Дворжецкий.

— Что значит «до сих пор»? У нас 1957-й год, сейчас октябрь, как и везде в Советском Союзе. Да и в Европе тоже, и в Азии с Африкой. А чтобы у вас там в Штатах какой-то новый календарь приняли, я еще не слышал, — честно сказал судовой врач.

Борис вытаращился еще больше, воскликнув:

— Вот это да! Впервые вижу людей, которые так отстали от жизни! У всех нормальных две тысячи двадцать третий год, а у этих ненормальных на их корабле все еще пятьдесят седьмой! Зато теперь понятно, почему у тебя нет одноразовых шприцев. Их в пятьдесят седьмом еще не выпускали!

Несмотря на весь ужас, творящийся на борту яхты после нападения свирепых бородачей-террористов, Анастасия Белецкая пыталась принимать меры для эвакуации своих подчиненных. Под палубой за сценой имелся люк, откуда поднимали декорации. И Настя пробралась туда с нижней палубы. Несмотря на стрельбу, она храбро высунула голову наружу и попыталась докричаться до стюардесс, которые попрятались поблизости от сцены за бежевыми диванами.

Двое из них, Зоя и Лена, быстро поняли, что Настя предлагает им путь к спасению. В паузе между выстрелами обе девушки, пригибаясь, перебежали, благополучно добравшись до спасительного люка. Но, с остальными все обстояло сложнее, потому что они располагались ближе к полю боя, в которое превратилась вся кормовая оконечность салона-ресторана. И девушки просто боялись высунуться, потому что ближайшие бандиты находились уже совсем близко от них.

Разъездной катер проекта 378 болтался на воде уже много часов. Правда, горючее пока и не думало кончаться. Ведь подобное плавсредство рассчитывалось на довольно большую автономность плавания, на тот крайний случай, если придется вдруг команде спасаться с тонущего корабля. Старший матрос, рулевой Никита Прохоров, которого, фактически, временно назначили капитаном суденышка, лихо преодолевал все волны во время шторма, а потом, когда шторм утих, старался держаться ближе к эсминцу. Все это время он любовался переливами северного сияния, почему-то вздумавшего на этот раз сместиться далеко к югу и окружившего их со всех сторон. И они с мотористом Тарасом Приходько долго болтали о том, какая же все-таки могучая и величественная мать-природа, по сравнению с грандиозностью которой, человек всего лишь малюсенькая букашка.

Когда на «Богине» появилось электричество, то они подумали, что скоро уже их катеру прикажут забрать с яхты аварийную партию, после чего поднимут обратно на борт эсминца. Но, время шло, а такой приказ все не поступал. Уже и шторм почти выдохся, и таинственное сияние погасло, и вечер наступал, а приказ все не давали. Пришлось перекусывать сухим пайком, припасенным на катере на случай аварийной эвакуации с корабля. Единственной радостью пока оставалось то, что радиостанция, которой был оснащен катер, наконец-то заработала. И с помощью радиосвязи сразу выяснилось, что на «Богине» работ еще на пару часов. А потом на катер передали, что эсминец пока уйдет на несколько часов до наступления темноты, чтобы успеть осмотреться по горизонтам в поисках эскадры.

Проводив взглядами родной корабль, рулевому и мотористу оставалось лишь терпеливо ждать дальше, делая неспешные широкие циркуляции на малом ходу вокруг яхты и разглядывая ее красивые разноцветные огни. Когда они в очередной раз обходили яхту, то и возник перед ними тот самый злосчастный парусник под английским флагом. До этого корпус яхты скрывал его присутствие от них. И, конечно, было очень интересно подойти к парусному кораблю, чтобы рассмотреть его поближе. Но, когда они уже собрались так и сделать, парусник, находящийся всего в паре кабельтовых, внезапно начал менять курс, пристраиваясь к корме «Богини». И катер просто не успел. А потом грянули выстрелы. Причем, с мачт парусника, выглядевшего очень старинным, стреляли из длинных ружей и по катеру, что заставило сразу уходить обратно под прикрытие длинного корпуса яхты.

А выстрелы, между тем, продолжали грохотать. И вскоре Никита Прохоров заметил в воде человека, который явно плыл к катеру. И человек этот был в черном гидрокостюме, в таком же, как и у той палубной команды, которая встречала аварийную партию с эсминца на «Богине». Недолго думая, ход застопорили и вдвоем с Приходько вытащили из воды одного из людей из яхтенной команды, который назвался помощником капитана Тимуром Рашидовым и сообщил, что на «Богиню» напали какие-то террористы.

Пока продолжалась перестрелка, пассажиры, и без того измученные после шторма, не находили себе места. Режиссер Кардамонов бегал по каюте из угла в угол, проклиная тот день и час, когда согласился на этот дурацкий круиз на яхте. Его жена Вера горько рыдала, закрыв лицо руками. Всхлипывая, она бормотала: «Господи! Да что же теперь будет с нами?» И вдруг заорала: «Это ты во всем виноват! Ты со своими шлюхами-артистками долгов понаделал, а я теперь должна всю жизнь деньги у отца и брата клянчить, чтобы твои долги покрывать! Да если бы не это, то никогда нас на этой чертовой яхте и не было бы!»

Кардамонов смотрел на нее и думал: «Ну вот, снова начинается». Ему уже осточертело, что жена постоянно упрекает его за то, что выпросила у своей богатой родни деньги на несколько экранизаций, которые, к сожалению, не окупились в прокате. Даже, можно сказать, что все последние его фильмы провалились, не отбивая и половины вложенных средств. Но, Кардамонов, как режиссер, вины своей в том не видел. Ведь он всегда считал себя настоящим художником кинематографа. И он, конечно, злился на жену, что даже в такой трудный момент, когда, возможно, на волоске висела сама их жизнь, она продолжала бросать ему упреки, совсем несправедливые с его точки зрения. Они прожили уже пять лет, детей у них не было, а жена по-прежнему не понимала его художественных концепций. Да и как актриса она никуда не годилась. И он подумал: «Развестись бы, да деньги эти, проклятые, держат».

В другой каюте Алиса Марченко тоже пыталась устроить на нервяке очередной скандал своему мужу-промышленнику, обвиняя его в том, что не вывез их из Америки другим путем. На что муж, человек немного набожный, который если и не посещал церковь регулярно, то обязательно присутствовал на всех главных церковных праздниках, не забывая вносить пожертвования на реставрацию храмов, спокойно возражал ей, дескать, сама и добиралась бы. А от разных случайностей никто не застрахован заранее. И тут не в деньгах даже дело, а в везении. Ну, а раз повезло нарваться на бандитов в океане, значит, Господь допускает такое, ведь на все Его воля.

А банкир Альтман и его молодая любовница Софья просто занимались в это время любовью, не обращая внимания на то, что происходит снаружи их каюты. В последнее время, после развода с третьей женой, Абрам Израилевич жил по принципу: что хочу, то и делаю, и никто мне не указ! Он посылал к черту любую мораль, предрассудки, традиции и привязанности, предпочитая теперь не постоянных женщин, а временных молодых любовниц, которых можно было заказывать для себя в дорогих эскортных конторах. И это его вполне устраивало, потому что любую продажную девку он мог всегда заменить на другую, как только проявляла неуважение или начинала что-нибудь требовать. И это казалось ему гораздо проще, чем всякий раз разводиться с законными женами, оставляя им по солидному куску капитала и недвижимости. Обладая Софьей, он снова чувствовал себя молодым. Рассудив, что чему быть, того и не миновать, он не слишком придавал значение тому, что где-то там на корме орут и стреляют.

Певица Лаура, она же Лариса Иванова, сидела одна в своей каюте, притаившись в уголке тихо, как мышь. Слушая крики и выстрелы, она внезапно почувствовала, как хотела бы оказаться вдали от всего этого в тишине, где только простор, только море и солнце. Именно так она и представляла себе морской круиз. А тут, оказывается, случаются смертельные опасности с рейдерами и со стрельбой, которая не прекращалась со стороны салона-ресторана. Лариса сидела на койке и думала не об опасности погибнуть, а о своем предстоящем по расписанию концерте: «Боже! Как же я смогу сегодня выступить, если там всю сцену разгромят и музыкальные инструменты испортят!»

Капитан Самойлов, увидев, что английский парусник меняет курс, приближаясь к корме «Богини», начал интенсивно сигналить прожектором. Вот только это не возымело никакого действия. Он, конечно, сразу же дал по внутренней связи распоряжение Тимуру Рашидову встретить незваных гостей, но, сам Рашидов в этот момент отлучился в туалет, а его матросы после шторма проголодались, принимая пищу на камбузе. Вот и вышла непростительная заминка, чем и воспользовались английские рейдеры-террористы, попрыгав со своего парусника на борт «Богини».

Впрочем, дальнейшие события показали, что агрессивные англичане просто застрелили бы встречающих из палубной команды, если бы они стояли в тот момент на корме, как полагается. Когда прогремели первые выстрелы, Самойлов, предупредив всех по громкой связи о рейдерах на борту, начал кричать на английском языке этим британцам, чтобы они остановились. Но, уговорить рейдеров не удалось. И бородатые морские бандиты, наверняка, захватили бы «Богиню», если бы Давыдов и его бармены-охранники не вмешались вовремя, дав нападающим жесткий отпор.

Эффект неожиданности, на который рассчитывал Френсис Дрейк, быстро сошел на нет. Проклятые евнухи внутри плавучего гарема сумели организовать отчаянное сопротивление абордажной партии. К тому же, среди противников оказался просто отменный стрелок, сумевший поразить самых метких стрелков из команды Дрейка, которые заранее заняли выгодные позиции для стрельбы, забравшись на мачты. И теперь их расстреливали, словно беззащитных наседок на жердях в курятнике. Тем не менее, храбрые английские моряки почти уже прорвались внутрь большого белого корабля, начав захватывать там женщин в качестве добычи, когда внезапно стали страшно стрекотать неизвестные ружья, стреляющие множеством пуль.

С этого момента положение начало стремительно меняться. Очень частый огонь неизвестного оружия просто выкашивал матросов и офицеров с «Золотой лани». И они, потеряв многих своих товарищей убитыми и обливаясь кровью из ран, вынужденно отступили на корму. Дрейк хотел уже дать команду ударить залпом из орудий по вражескому кораблю в упор, чтобы роскошная посудина, в таком случае, не досталась никому, пойдя на дно. Но, он не сделал этого, промедлив, потому что его собственные люди столпились в этот момент прямо напротив орудийных портов на корме «Богини», и капитан вынужден был ждать, когда они, отступая, поднимутся обратно на борт галеона. А дальше Френсис уже ничего не сумел приказывать, потому что одна из многочисленных вражеских пуль ударила его прямо в голову, отчего свет для капитана «Золотой лани» померк, и знаменитый капер рухнул на палубу юта.

Пока продолжалась перестрелка, Самойлов что-то там мямлил в микрофон, призывая разбойников прекратить нападение и договориться по-хорошему. Наверное, капитан яхты имел в виду, что Дворжецкий заплатит напавшим выкуп. Но, на то они и разбойники, чтобы подобную чепуху не слушать. Тем более, если это не совсем разбойники, а, может даже, самые настоящие профессиональные пираты.

А на профессионализм много чего указывало. Что перед ним бывалые бойцы, привыкшие убивать, Давыдов понял с первого момента столкновения с ними. Об этом говорил хотя бы тот факт, что они начали сразу же стрелять в людей на поражение без всяких предупреждений. Да и то, как они держались, не паникуя и пытаясь продолжать сопротивляться даже под пулеметными очередями, когда у них уже не осталось ни единого шанса победить, свидетельствовало об их личной храбрости. А еще они проявляли завидную для любого подразделения дисциплинированность, действуя сообща и с четким распределением ролей в бою до самого конца, что указывало не на простых разбойников, а на хорошо подготовленное воинское формирование, вроде морского спецназа своего рода, находящееся на борту парусника подобно тому, как морские десантники находятся на борту десантного корабля.

Вот только примитивное вооружение их подвело. Перезарядиться им было трудно, а их железные кирасы и шлемы пулеметные пули легко пробивали. И потери убитыми среди нападавших вскоре составили до трети личного состава. А раненых оказалось еще больше. Когда они сгрудились на корме перед своим кораблем, с палуб которого уже просто некому было поддерживать их огнем, потому что пулемет и снайперская винтовка сделали свое дело, выкосив там почти всех, Давыдов прекратил стрелять и крикнул на английском:

— Сдавайтесь, или все умрете!

Офицеры, которые вели абордажную команду в бой, первыми попав под обстрел из автоматического оружия, к тому моменту были уже мертвы. И морские разбойники, оставшиеся в живых, сгрудившись на корме «Богини», не знали, как поступить. Они застыли в нерешительности, оглядываясь на мостик своего парусника в поисках капитана Дрейка, который обязательно должен найти какой-то выход. Ведь они привыкли, что Дрейк всегда находил выходы из любых сложных ситуаций, за что его и уважали все те, кто оставался с ним к этому дню на галеоне. Заметив, что команда ждет решения командира своего корабля, Давыдов добил их морально, сказав:

— Ваш капитан убит, как и многие ваши товарищи. И вы тоже будете убиты, если не бросите оружие прямо сейчас! Но, всем, кто сдастся, я гарантирую жизнь.

И бородачи решились на сдачу в плен, начав бросать свои ружья, пистолеты, абордажные сабли, пики и кинжалы себе под ноги.

Когда эсминец вернулся к «Богине», выстрелы там уже отгремели. А налетчики стояли на корме с поднятыми руками на фоне черного корпуса парусника, притянутого к корме яхты абордажными крючьями. И двое парней в майках и шортах, вооруженные маленькими автоматами необычной формы, охраняли их, пока другие члены экипажа яхты занимались тем, что пытались помочь раненым. Уже окончательно стемнело, но в лучах электрического света с эсминца сразу увидели даже судового врача Ефремова, который ходил между лежащими телами, осматривал их и давал указания людям, окружавшим его, среди которых находились и моряки из аварийной партии, отправленной с «Вызывающего», кого и куда надлежит нести. Мертвых складывали отдельно в длинный ряд, а раненых уносили внутрь «Богини», предварительно обыскивая их и отбирая все, что могло бы послужить в качестве оружия.

Конечно, капитан второго ранга Колесников повидал немало всякого за время своей долгой службы с множеством военных походов, но, столько убитых в мирное время даже он не ожидал увидеть. Зрелище предстало глазам жуткое. Вся корма «Богини», освещенная яркими прожекторами, покраснела от пролитой крови, а тела не только лежали на ней повсюду, но и свисали с рей английского парусника, запутавшись при падении с мачт в такелаже. Чтобы посмотреть на последствия вооруженной стычки, все корабельное начальство высыпало на мостик, как только эсминец лег в дрейф рядом с яхтой.

— Вот это уже серьезный международный инцидент, требующий немедленного разбирательства — проговорил особист Соловьев, который тоже вышел на мостик, встав рядом с командиром эсминца и разглядывая последствия бойни, учиненной на борту яхты.

— Так, а мы здесь причем, если какие-то английские пираты напали на яхту, идущую под флагом власовцев? — попытался возразить старпом Гонгадзе.

— А мы не обеспечили безопасность в международных водах, где присутствует советский военно-морской флаг. Честь нашего флага пострадала, вот что. И это уже не шутки, раз трупов столько, — поддержал особиста замполит.

— Необходимо немедленно провести расследование инцидента по всем правилам, — сказал Соловьев. И все обратили внимание, что на этот раз Яков Ефимович совершенно трезвый.

— Так, нас же никто не уполномочил расследовать, — опять попытался высказать свое мнение Гонгадзе.

— И кто нас должен уполномочить, по-вашему? Советское правительство? Так оно далеко. Командующий эскадрой? Так ведь и эскадры рядом нет. И кто скажет мне, где она? Может, отклонились мы из-за этого природного явления со свечением на триста миль от курса, да еще и неизвестно, в какую сторону? Океан большой. Ну, найдемся дней через пять, а пока что же, все как есть оставлять? Или вы хотите, чтобы все западные газеты написали потом, что советские моряки бросили десятки жертв перестрелки посреди океана, не взяв на себя ответственность за расследование? Мы же на военном корабле находимся, а значит, обеспечение порядка на воде — это наш долг. И так, если говорить честно, то прошляпили мы все это убийство, не предотвратили. Надо было сразу потребовать предъявить документы, что на яхте, что на паруснике, но, оплошали, не потребовали. Потому хотя бы сейчас нужно нам не сплоховать. И напоминаю, что власть здесь и сейчас представляют только наш капитан второго ранга и я, как оперуполномоченный Комитета государственной безопасности СССР.

— А я, между прочим, представляю здесь власть коммунистической партии Советского Союза, — встрял замполит.

— Ну, тогда предлагаю учредить чрезвычайную следственную комиссию. Тройку в составе командира корабля, замполита и меня, — сказал Соловьев. И добавил:

— А оформим мы свои чрезвычайные полномочия протоколом собрания партийного актива эсминца.

Колесников, который до этого молчал, слушая высказывания старших офицеров своего корабля, проговорил:

— Я согласен с вашим предложением, Яков Ефимович. Инцидент, действительно, весьма серьезный. Погибло слишком много людей. И расследование мы просто обязаны провести по всем правилам. Хотя бы предварительное, до момента, пока наша эскадра не появится. Тогда уже пусть адмиралы этим дальше займутся. Вот только я сам мало понимаю в следственных действиях, да и замполит наш понимает в этом не больше моего. Потому предлагаю назначить председателем этой следственной комиссии именно вас, как оперуполномоченного от КГБ и специалиста, имеющего опыт в расследованиях. Так что приступайте. А мы с замполитом поможем, чем сможем.

Замполит кивнул, поддержав командира, а Соловьев разразился целой речью:

— Тогда, первым делом, товарищи офицеры, я попрошу вас задержать оба корабля, причастных к инциденту, и выслать вооруженных матросов на «Богиню» для ее разоружения и охраны всех постов управления. Разоружить, конечно, следует и парусник. Нужно и на него досмотровую партию послать и охрану там тоже поставить. Нам необходимо установить мотивы произошедшего. Возможно, что все это провокация, организованная эмигрантами-власовцами с подачи властей США специально для нашей дискредитации. А вдруг, те люди с борта парусника не виноваты? Вдруг, вооруженные бойцы, находящиеся на яхте, их напрасно поубивали в таком количестве, превысив пределы необходимой обороны? Следует ответить и на вопрос, откуда на гражданском судне взялось автоматическое оружие? Да и многие еще вопросы потребуют ответов. Например, наличие того самого власовского флага. И что за организация такая эта Российская Федерация? И по чьему приглашению яхта шла во Владивосток? А также очень интересный вопрос, откуда взялся здесь парусник, представляющий собой старинный галеон? И времени терять нельзя. Нужно расследовать все это массовое убийство, учиненное власовцами, по горячим следам, пока они их не замели. Мы уже наделали немало ошибок. До сих пор даже не выяснили, кому конкретно эта яхта принадлежит. А это надо было сделать сразу. Большое упущение с нашей стороны. И надо исправлять положение. Нужно срочно проверить и опечатать все судовые документы на «Богине». А ее хозяин вместе с капитаном будут пока главными подозреваемыми, которых необходимо арестовать до выяснения. Капитана и помощника с английского парусника тоже арестуем, если они живы, конечно, после всей этой бойни. А что касается остальных, то пассажирам и экипажу яхты, после проверки документов, придется ограничить свободу, чтобы сидели в своих каютах и не мешали расследованию. И надо срочно установить лиц, непосредственно причастных к убийствам с обеих сторон. Этих всех тоже придется арестовать. Так что, товарищи, работа нам в ближайшее время предстоит огромная. И я попрошу вас, товарищ Саркисян, как замполита, организовать мне в помощь комсомольских и партийных активистов. Нужно опереться на этих людей, потому что придется работать на власовском корабле, да и решения предстоят непростые.

— Да уж, даты у нас с вами не совпадают. Но, это еще не повод считать себя нормальным, а всех остальных — сумасшедшими. В этом феномене предстоит тщательно разобраться. Только сейчас не до того. Вон сколько людей пострадало. И я вынужден вас покинуть, чтобы немедленно начинать оказывать помощь раненым, — сказал Дмитрий Ефремов Борису Дворжецкому, указывая на экран, куда камеры видеонаблюдения транслировали жуткие кадры боя.

К моменту, когда Ефремов спустился на главную палубу, сражение на борту «Богини» уже закончилось. После того, как в дело вступили автоматы и пулемет, бой оказался скоротечным. Бандиты со своим старинным вооружением ничего не смогли противопоставить скорострельному оружию. Самые агрессивные из них, которые атаковали в первых рядах абордажной партии, уже лежали мертвыми, а остальные, большинство из которых получили ранения, отступили на корму, где и сдались.

Но, раненые оставались и в салоне-ресторане, который после перестрелки и абордажных действий представлял собой одни руины, в которых битое стекло столиков, разбитых пулями, смешалось с кровью. Красные брызги и осколки стекол густо покрывали бежевые кожаные диваны, во многих местах простреленные и порезанные холодным оружием. Прямо во время абордажного сражения некоторые нападавшие пытались выковыривать из-за них яхтенных стюардесс, спрятавшихся за мебелью. И девушки сильно пострадали.

Первым делом Ефремов кинулся спасать именно их. У одной была колотая рана живота. Эта стюардесса пыталась отчаянно отбиваться. Когда один из бородачей схватил ее за руку и потащил из укрытия за диваном, она точно ударила обидчика ногой в пах, и озверевший от боли бандит пырнул ее своей пикой. Девушка оставалась в сознании, но потеряла уже много крови, а степень повреждения внутренних органов сходу установить было сложно. Вторая стюардесса получила удар в лицо абордажной саблей. И ее красивое лицо оказалось рассеченным с левой стороны до костей от виска до подбородка ударом клинка. У третьей обе руки были вывихнуты, а нос сломан. У четвертой все лицо покрывали гематомы от ударов, тем не менее, ей досталось меньше. Пятую, которая убиралась на корме и первой попала в руки бандитов, спасло то, что она отключилась после удара по голове и пролежала без сознания весь бой, отделавшись только сотрясением мозга. Еще двух девушек спасла начальница стюардесс, вовремя спрятав их в люке под сценой.

Ефремов работал в бешенном темпе. Он колол обезболивающее, обрабатывал раны, зашивал те, которые можно было просто зашить, накладывал жгуты и повязки, а также сразу сортировал раненых, определяя тяжелых, которым нужно будет в самое ближайшее время делать операции в стационарных условиях операционной. А еще он констатировал смерть тех, кому уже невозможно помочь. И, по мере продвижения врача в сторону кормы, количество установленных покойников возрастало.

Увидев, что доктор начал свою работу, к нему сразу потянулись добровольные помощники. Первой подбежала старшая стюардесса Настя с двумя своими подчиненными Зоей и Леной. И эти молодые девушки помогали судовому врачу с эсминца весьма неплохо, потому что, оказывается, проходили курсы первой медицинской помощи. А вскоре все-таки, присоединился к ним и судовой врач «Богини» Валентин Андреевич Квасницкий. Грузный пожилой человек еще не совсем протрезвел, неуверенно стоя на ногах. Тем не менее, переодевшись в медицинский халат и нацепив на свой крупный нос очки в золотой оправе, он тоже включился в работу, сразу же предложив переоборудовать разгромленный салон-ресторан в госпиталь, используя в качестве коек для пациентов роскошные бежевые кожаные диваны, которые, правда, после сражения выглядели весьма потрепанными. Но, поскольку все пуленепробиваемое внешнее остекление ресторана уцелело, то длинное и достаточно широкое помещение, если его убрать от осколков стеклянных столов, разбитых пулями, было вполне подходящим под лазарет.

Вскоре подоспели и другие помощники. С опозданием повыскакивали из своих кают и прибежали на главную палубу все те члены команды «Богини», которые были свободны в это время от вахты. И этих моряков оказалось немало. А также пришли на помощь докторам и те профессионалы, которые оказывали специфические услуги пассажирам на борту яхты: двое массажистов, тренер по дайвингу и тренер по фитнесу, парикмахер-визажист и даже пилот вертолета «Робинсон» с вертолетным техником. Все эти люди, числящиеся в экипаже роскошной яхты, тоже оказались обучены первой медицинской помощи. А врач-косметолог Тамара Петренко даже имела диплом врача дерматолога-венеролога. Именно она первой обратила внимание, что все бородачи, напавшие на «Богиню», завшивлены. И парикмахеру, Маше Левицкой, предстояло очень много работы, чтобы немедленно побрить всех пленных наголо, для чего им, конечно, связали руки, иначе они пытались сопротивляться, упорно не желая стричься. Даже будучи связанными, они сквернословили на английском языке, плевались в Машу и брыкались, словно непослушные дети. Потому многих из них во время стрижки пришлось крепко держать санитарам-добровольцам.

Тех, кто мог исполнять обязанности санитаров, на яхте оказалось немало. А массажистки Ольга Чугуева и Вика Ткаченко имели квалификацию самых настоящих медицинских сестер. Да и врачей, как выяснилось, нашлось на «Богине» аж целых два. Не только кардиолог Квасницкий, но и венеролог Петренко. Так что медицинский персонал госпиталя быстро сформировался.

После оказания первой помощи девушкам, Дмитрий Ефремов кинулся к раненым морякам с «Вызывающего», которым досталось еще сильнее, чем стюардессам. Ведь советские моряки первыми активно сопротивлялись абордажу, приняв удар на себя и сумев все-таки задержать атакующих до того момента, как в бой вступили охранники яхты, вооруженные автоматическим оружием. Глебов погиб, получив два пулевых ранения в грудь. Миронова тоже убили выстрелом в голову. Фарида Мамедова насмерть зарубили саблей. Лагутенко, получивший пикой в печень, тоже находился на пороге гибели, лейтенант Смирнов держался за раненый левый бок, но ему еще повезло, что лезвие сабли лишь скользнуло по ребрам, не прорубив грудную клетку. И только армянин Айвазян и белорус Михалевич из аварийной партии почти не пострадали, отделавшись лишь гематомами от ударов и царапинами.

Убили морские бандиты и одного из охранников с «Богини». В молодого парня, который первым начал отстреливаться из пистолета, сначала попала одна пуля, а потом прилетели еще четыре, буквально изрешетив его тело, отчего Денис Пыряев умер на месте, так и не успев сменить отстрелянный магазин. Правда, сами бандиты поплатились сполна. Только в салоне-ресторане и на палубе кормы яхты Ефремов насчитал двадцать шесть трупов. Еще тридцать два бородача, сдавшихся в плен, оказались ранены, причем, двенадцать из них получили очень серьезные пулевые ранения. Кроме того, много погибших оказалось и на борту парусника.

Перед тем, как Ефремова допустили туда, на борт сначала, приставив раскладную лестницу и страхуя друг друга, поднялись начальник службы безопасности «Богини» с ручным пулеметом и его помощник со снайперской винтовкой. Только убедившись, что никто более не намерен оказывать сопротивление, судового врача допустили на английский галеон.

Едва ступив на борт, Ефремов вдруг понял, что этот парусник вовсе не новый, не современная копия старинного галеона, а самый настоящий старинный галеон. Все тут просто дышало стариной. Помимо старинного оружия и грубых приспособлений для работы с такелажем, вроде деревянных блоков, бросались в глаза характерные потертости на всех материалах от длительной эксплуатации. Еще раньше Дмитрий, осматривая убитых и раненых бородачей, обратил внимание на не слишком хорошую выделку кож и тканей, из которых была изготовлена одежда английских моряков.

Осматривая нескольких раненых на паруснике, которых все-таки удалось отыскать среди трупов на палубе, советский военный врач все-таки расспросил по-английски двоих, которые не потеряли сознания, хотя и получили каждый по пуле. Потеряв много крови, они не в силах были уже резко шевелиться, чтобы причинить вред, например, неожиданно ударив ножом, но разговаривать еще вполне были способны. Задав им простой вопрос, который сейчас год, Ефремов получил ответ, что 1579-й от Рождества Христова. И, сопоставив ответы раненых англичан с тем, что говорил Дворжецкий, молодой врач пришел к выводу, что с самим временем явно что-то произошло. Получалось, что после необычного природного явления со свечением в атмосфере различные исторические эпохи перемешались самым невероятным образом. И это уже не выглядело бредом пьяного миллионера, который считает всех вокруг сумасшедшими, а нормальным мнит только себя, а представляло собой объективный факт, который следовало учесть и постараться изучить.

Внимательно выслушав особиста, командир эсминца собирался уже прокричать через бортовые мегафоны, что яхта и парусник арестовываются на время разбирательства инцидента и обязаны с этой минуты подчиняться требованиям военного корабля, но, Соловьев вовремя остановил его, сказав:

— Давайте, Павел Петрович, не будем пока делать резких движений и поднимать лишний шум, чтобы не спугнуть власовцев, а тихо отправим подкрепление нашим из аварийной партии. Ведь капитан «Богини» недавно официально по радиосвязи попросил нас о помощи, жалуясь на нападение и перестрелку с жертвами, не так ли? Вот мы и пошлем туда для этой самой помощи вооруженную партию матросов, а в качестве командира этого десанта поеду я сам, чтобы разобраться во всем на месте.

Так офицеры и решили, немедленно приказав катеру, который болтался на воде поблизости, подойти к борту «Вызывающего». Парни, назначенные в десант, ни о чем не спрашивали, ведь советские военные моряки твердо знали, что приказы не обсуждают, их выполняют. И, если приказ поступил, значит, начальству виднее почему и зачем. Все бойцы, выбранные для ответственного задания, были дисциплинированными комсомольцами. Потому они, услышав свои фамилии по внутренней связи, быстро под бдительными взглядами корабельного оружейника похватали в оружейной эсминца новенькие автоматы АК-47, штык-ножи и запасные магазины, выскочив уже со всем этим вооружением на палубу. Молча выслушав боевую задачу, что им предстоит взять под контроль яхту капиталистов, на которой могут находиться власовцы, опасные военные преступники, а потому следует проявлять особую бдительность, под командованием капитана третьего ранга Соловьева и мичмана минера-торпедиста Федора Ярового, все двенадцать человек погрузились на катер, который, едва погрузка закончилась, отвалил от военного корабля.

Шторм уже полностью прекратился, и лишь легкое волнение, которое еще окончательно не улеглось, напоминало о недавнем разгуле стихии. Мелкий дождик, который прошел после того, как полярное сияние исчезло, тоже прекратился. Восточный ветер дул слабо, а погода отнюдь не была холодной, что являлось в октябре признаком достаточно южных широт. И это могло означать, что в шторм эсминец ушел достаточно далеко на юг от точки встречи со своей эскадрой.

Быстро преодолев небольшое расстояние до яхты, катер подошел к ее корме, ярко освещенной электрическим светом. Но, если английский парусник до этого притянулся своими абордажными крючьями прямо к ее транцу, то катер зашел с правого борта, пришвартовавшись там. Еще на подходе Соловьев внимательно рассматривал в свете прожекторов парусник, обратив внимание, что он не новый, а, наоборот, довольно потрепанный, повидавший не один свирепый шторм. Во всяком случае, некоторые реи выглядели сломанными и заново скрепленными кусками древесины, примотанными к ним канатами.

Едва ступив на палубу «Богини», особист громко объявил, обратившись к двум вооруженным людям, которые по-прежнему держали под прицелом пленных, пока другие парни из команды «Богини» связывали пленникам руки:

— Я оперуполномоченный КГБ СССР Соловьев. Мы прибыли с эсминца «Вызывающий» к вам на помощь по просьбе капитана яхты и собираемся расследовать вооруженный инцидент, согласно Международному морскому праву. А потому, для начала, попрошу всех сдать оружие. Конвоированием пленных и обеспечением безопасности займутся мои подчиненные.

Увидев перед собой двенадцать автоматов, направленных прямо на них, бармены-охранники, конечно, сразу опустили оба своих автомата. Впрочем, действовали они по команде начальника. Геннадий Давыдов, который наблюдал за всем этим, стоя на борту парусника со своим ручным пулеметом, сделал знак подчиненным, чтобы они не сопротивлялись. Ведь Геннадий прекрасно понимал, что командование эсминца имеет полное право расследовать инцидент в нейтральных водах, связанный с пиратством. Тем более, что пострадали их сослуживцы из аварийной партии. Да и сопротивляться против достаточно большого и хорошо вооруженного военного корабля, командир которого мог отдать приказ, чтобы пустить яхту на дно всего лишь парой торпед, если, например, экипажем яхты будет причинен вред морякам с эсминца, никакой возможности «Богиня», конечно, не имела.

К этому времени, сопоставив кое-какие факты, Давыдов уже начал подозревать, что имеет дело не с военными моряками Российской Федерации, а с военно-морскими силами СССР, на что указывал, хотя бы, флаг эсминца. И что теперь прямо подтвердил прибывший офицер. А значит, всякое сопротивление было бы просто бессмысленным. Эти товарищи сопли жевать не станут. И последствия неподчинения им могут обернуться очень плохо. Вот только непонятным Давыдову оставалось то, как же они попали сюда? И он задавал сам себе вопросы: «Или они из прошлого вынырнули, или, наоборот, „Богиню“ занесло этим штормом во времена Советского Союза? Но, тогда причем тут английские пираты? Или их тоже этот шторм с непонятным свечением в воздухе сюда притащил? Так это что же получается, мы попали не в простой шторм, а в ситуацию, когда штормит и само время? Но, разве время может штормить?» Впрочем, ответов Геннадий пока не находил.

Продвигаясь по палубам парусника в поисках раненых, Дмитрий Ефремов, сопровождаемый снайпером и пулеметчиком в качестве охраны и двумя санитарами-добровольцами из аварийной партии, Айвазяном и Михалевичем, поднялся на ют по деревянному трапу. Здесь, похоже, располагалось корабельное начальство. Несколько человек, скошенных пулеметными очередями и распростершихся на палубе, выделялись более дорогой одеждой, камзолами из качественного сукна и перстнями на пальцах. Один из них имел на шее поверх стального нагрудника даже кружевной воротник. А вместо абордажных сабель вооружены эти офицеры были шпагами.

Голова человека средних лет с бородкой клинышком, которую обрамлял воротник из кружев, была окровавлена, но, Ефремову показалось, что, в отличие от остальных, он еще дышит. Так и было. Присев рядом, склонившись к нему, осмотрев рану и пощупав пульс, врач понял, что перед ним еще один раненый, а не убитый. Пуля прошла по черепу этого мужчины по касательной. Разорвав кожу над виском, она вырвала клок волос, оставив кровавую полосу над левым ухом, но не причинив смерть, а лишь вызвав сильное сотрясение мозга с потерей сознания. Дмитрий сразу же сообразил, что перед ним персона важная, возможно, что и сам командир галеона, и Ефремову даже показалось, что он уже где-то видел это лицо, а потому врач немедленно позвал своих санитаров, приказав перенести раненого на «Богиню» со всей осторожностью.

Пока катер шел от «Вызывающего» к «Богине», Яков Соловьев успел быстренько опросить одного очень интересного человека и даже, можно сказать, завербовал его. Этим человеком оказался Тимур Рашидов, помощник капитана яхты, вытащенный из воды матросами с катера. Оказывается, он прыгнул с кормы яхты за борт, когда один из пиратов попытался зарубить его абордажной саблей. А то, что это именно пираты, у Рашидова сомнений даже не возникало. Ведь, с его слов, прямо у него на глазах эти бородатые люди с парусника под английским флагом сразу же застрелили двоих матросов из палубной команды «Богини». Потому Тимур, недолго думая, сиганул за борт и поплыл к советскому катеру.

Расспросив Рашидова, Соловьев сразу узнал много интересного. Например, про трехцветный флаг, под которым шла яхта. Со слов Рашидова, к власовцам прогулочное судно не имело ни малейшего отношения. А о том, что предательская армия генерала Власова во время войны использовала подобный старинный торговый триколор Российской Империи вместе с Андреевским флагом русского флота, нагло позаимствовав эти исторические символы для целей своей пропаганды, Рашидов слышал. Но, власовцам сам он совсем не симпатизировал, наоборот, был готов сотрудничать с советскими моряками, поскольку считал развал Советского Союза ужасной геополитической катастрофой.

Если этот хитрый татарин Тимур не врал, то СССР погиб в конце двадцатого века. Огромная страна проиграла американцам холодную войну, экономически надорвавшись в гонке вооружений и распавшись на отдельные государства, в каждом из которых произошел контрреволюционный переворот с реставрацией капиталистического строя. А яхта «Богиня» шла под флагом капиталистической страны с названием Российская Федерация, существующей в двадцать первом веке на той же территории, где раньше находилась Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Все это казалось невероятным, но, особист чувствовал, что Рашидов не врет. А чутье к распознаванию лжи у Якова Ефимовича имелось на уровне профессиональной интуиции.

Да и много чего, конечно, могло произойти за несколько десятков лет. После того, как был объявлен предателем и ликвидирован сам Лаврентий Берия, Соловьев уже ничему не удивлялся. А товарищ Хрущев казался ему не слишком симпатичным. На самом верху после кончины Сталина явно произошла какая-то нездоровая грызня, сродни перевороту, что было понятно всем думающим людям, способным не только наблюдать перемены в руководстве, но и анализировать их. Впрочем, о своих выводах, в связи с перестановками в советском правительстве, Яков Ефимович предпочитал помалкивать.

Но, в этот момент, услышав слова Рашидова, он снова подумал, что отказ от сталинских методов и неправильное управление самой большой социалистической страной в условиях постоянного противостояния Западу, конечно, могло привести к чему угодно. Даже к развалу и гибели государства. Вот только ни Соловьев, ни Рашидов не понимали, как же могли так перемешаться времена, что люди из первой четверти двадцать первого века встретились с людьми из середины века двадцатого? Объяснить такое можно было лишь тем, что необыкновенное природное явление, которое наблюдалось днем, каким-то образом повлияло и на само время.

Опустив ствол ручного пулемета, Геннадий Давыдов, опираясь о фальшборт галеона, смотрел сверху вниз на корму «Богини», где уже вовсю начал командовать сотрудник КГБ, прибывший с эсминца. Лысоватый и немного полноватый мужчина небольшого роста в черном вахтенном кителе капитана третьего ранга, но без головного убора внимательно рассматривал компактные автоматы, которые отдали ему оба бармена-охранника. А вооруженные матросы, находящиеся в его подчинении, взяли на прицел пленников. Те из пиратов, кому посчастливилось не получить в абордажной стычке ранений, по-прежнему стояли на корме яхты.

Заметив на себе взгляд Давыдова, кэгэбэшник поднял на него глаза и громко проговорил:

— А вы, как я понимаю, командир этих самых орлов-автоматчиков в маечках и тапках? Так спускайтесь сюда, поговорим.

Давыдов подчинился нехотя. У него совсем не имелось желания беседовать с человеком из какой-то иной реальности, которая в той обычной жизни Геннадия, представляющей собой более или менее накатанную колею до этого самого дня, давно канула в забвение. Но, после необычного природного явления произошло нечто необъяснимое. Время заштормило, оно перемешалось своими слоями, и из того самого забвения далекого прошлого вынырнули не только английские пираты вместе со своим парусником, но и самый настоящий эсминец со всеми атрибутами позабытого уже Советского Союза, в котором людям, конечно, многое представлялось совсем по-другому.

Оставив свой ручной пулемет снайперу и тихонько приказав ему пока затаиться в засаде на борту парусника на всякий случай, Давыдов спустился по раскладной приставной алюминиевой лестнице следом за врачом и двумя санитарами, которые осторожно опустили на «Богиню» раненого мужчину в камзоле из темно-зеленого сукна, в широких штанах такого же цвета, заправленных в высокие коричневые кожаные сапоги, с повязкой на голове и с необычно широким кружевным воротничком вокруг шеи, забрызганным кровью. Кого-то этот человек с заостренной бородкой Давыдову напоминал. Вот только он никак не мог вспомнить, кого именно.

— Ну, что ж, давайте поговорим. Я Геннадий Андреевич, — представился Давыдов, подойдя к лысоватому расследователю, который имел военно-морское звание капитана третьего ранга.

— Яков Ефимович, — протянул ему руку Соловьев.

И Давыдов нехотя пожал протянутую ладонь. Ему не слишком хотелось общаться с самым настоящим кэгэбэшником так близко. Но, приходилось. По-прежнему глядя на него сверху по причине более высокого роста, Геннадий в этот момент думал: «Вот он, самый настоящий человек из совка, который постоянно подтирал задницу обрывками газет по причине дефицита туалетной бумаги. А газетный шрифт содержал ядовитый свинец, который впитывался в организм. Интересно, как это повлияло на его способность соображать? Если бы люди, вроде него, соображали нормально, то не просрали бы весь Советский Союз никогда». И Геннадию вспомнился собственный отец, который тоже служил в этой самой конторе с названием КГБ, да еще и состоял в компартии. Вот только сын вырос уже с совсем другими идеалами. Конфликт поколений, конечно, присутствовал во всем этом. И, тем не менее, память о собственном покойном родителе заставляла сейчас Давыдова все-таки выстраивать общение с человеком из организации, оставившей после своего исчезновения мрачную славу и недобрую память.

Борис Дворжецкий уже раз десять нажимал на кнопку вызова стюардессы, прикрученную рядом с его кроватью, а никто до сих пор не появлялся, хотя сигнал должен был идти прямо на телефон начальницы обслуживающего персонала. Стрельба и крики давно прекратились, а Борис элементарно хотел есть. Наконец, он не выдержал и, выхватив из-под подушки свой айфон последней модели в золотом корпусе, начал вызывать капитана «Богини» по внутренней связи. Дозвонившись до него, Дворжецкий прокричал:

— Где все эти девки для сервиса? Почему на сигналы не реагируют? Совсем обнаглели? Будут они нас сегодня кормить, или нет? Я жрать хочу! А еще пусть придут каюту мою убрать.

На что Сергей Самойлов ответил:

— Стюардессы, похоже, не успевают. Они сейчас убирают главную палубу после перестрелки. Их трое всего осталось, остальные ранены и сейчас лечатся в лазарете.

— Не яхта теперь, а прямо больница на воде какая-то, черт бы побрал этих англичан! — выругался Дворжецкий. Потом проговорил уже спокойнее:

— Тогда скажи шеф-повару, пусть он сам мне в каюту еду принесет.

— Так точно. Сейчас свяжусь с камбузом и передам ваше распоряжение главному коку, — повиновался Самойлов.

А Дворжецкий, ожидая трапезу, пошел умываться. Но, не успел он почистить зубы, как в дверь каюты постучали. Набросив цветастый халат из натурального шелка на свое израненное бутылочными стеклами тело, Борис взглянул в экран видеонаблюдения. В коридоре перед его каютой стоял Давыдов, а с ним какой-то лысоватый незнакомец в морской форме, но без фуражки. Кажется, тот самый, которого Дворжецкий уже видел на картинке с камеры, транслируемой с кормы яхты. Он высадился на «Богиню» вместе с вооруженными матросами, прибывшими на помощь явно поздновато, когда с рейдерами на яхте и своими силами уже кое-как справились. Поскольку Борис просматривал трансляцию с видеокамер, не включая звук, он не знал точно, кто этот человек. Потому, ничего особенно плохого не подозревая, миллионер открыл бронированную дверь изнутри, впустив к себе в каюту начальника собственной службы безопасности в сопровождении незнакомого офицера с эсминца.

Сознание возвращалось к Френсису Дрейку постепенно. Сначала он почувствовал боль во всей левой половине черепа, потом смог открыть правый глаз и увидел необычное свечение прямо над собой. Потом наблюдал, как над ним склонилась красивая женщина в белой одежде, забрызганной кровью, которая потрогала его голову длинными тонкими пальцами с необычными ногтями синего цвета, сказав кому-то фразу на незнакомом языке. После этого над ним склонился молодой человек с худым и вытянутым лицом, которое, будучи гладко выбритым, указывало на его благородное происхождение. Он спросил по-английски с жутким акцентом, свойственным иностранцу, но вполне понятно:

— Как вы себя чувствуете?

— Неважно. Голова болит. Правый глаз я с трудом открыл, а левый совсем не открывается, да и двигаться пока не выходит, руки не поднять, — честно ответил Дрейк.

— Левый глаз не открывается, как результат серьезного отека в месте попадания пули, а еще его закрывает повязка, — сказал молодой незнакомец. И уточнил:

— У вас касательное пулевое ранение головы и сильное сотрясение мозга. Но, раз вы пришли в себя и можете отвечать на вопросы, то оглушение умеренное. Значит, ваш мозг, скорее всего, не сильно пострадал. А слабость и заторможенность пройдут постепенно. Сейчас вам нужен покой.

— А вы кто? — спросил Френсис. И тут же получил ответ:

— Военный врач Дмитрий Ефремов.

Когда выстрелы прекратились, режиссер Кардамонов отважился выйти из каюты, чтобы разведать обстановку на яхте. Его жена уже перестала скандалить, и теперь заставляла мужа сходить разузнать, что там внизу в ресторане. И будут ли сегодня кормить обедом. После шторма и пережитого стресса очень хотелось есть. А обедали пассажиры, в основном, именно там, в главном ресторане яхты. Правда, всегда можно было заказать еду и прямо к себе в каюту. Вот только никто на этот раз не приходил, сколько Вера не жала на кнопку вызова стюардессы.

Спустившись вниз, Кардамонов обнаружил, что салон-ресторан полностью разгромлен, большинство стеклянных столиков разбито, а осколки выметают три стюардессы. На бежевых диванах повсюду в интерьере лежали раненые, между которыми сновали массажистки Оля и Вика со шприцами, сделавшиеся сразу медсестрами, а ими руководили врач-косметолог Тамара, сразу переквалифицировавшаяся в обычного врача, и доктор Квасницкий. Был и еще один незнакомый молодой эскулап, одетый в медицинский халат, уже во многих местах окровавленный и наброшенный прямо поверх матросской робы. Этот не суетился, а давал указания всем остальным, словно самым главным здесь был именно он. Убедившись, что обеда теперь не дождаться, Кардамонов поплелся в сторону камбуза, надеясь хоть там получить что-нибудь съестное.

Когда промышленник Марченко и его жена поднялись в верхний салон-бар, там уже находился банкир Альтман с молодой любовницей. Большой телевизор, упавший в шторм, так и валялся посередине. А бармена за стойкой не было. Но, его обязанности храбро взяла на себя Софья, распечатав упаковку с бутылками виски. Вот только посуда оказалась заперта в специальный шкафчик. Но, Софья нашла выход и из этой ситуации. Найдя на открытой полке целую упаковку пластиковых стаканчиков для кулера, девушка уверенно разлила алкоголь. А, учитывая, что под барной стойкой нашлись пакетики с кольцами из кальмаров, закуской посетители бара тоже оказались обеспечены.

— Присоединяйтесь! — сказал банкир, едва увидев чету Марченко.

— С удовольствием! — улыбнулся промышленник, опускаясь на мягкий диванчик. А его жена пристроилась рядом с ним. Софья налила и им, выдав по пакетику кальмарных колец. А Вера во все глаза смотрела сквозь панорамное остекление на большой военный корабль, освещенный электричеством.

— У них советский флаг, — заметил Альтман, отхлебнув виски из пластикового стаканчика.

— И что же? — не понял Марченко, тоже попробовав алкоголь и закусив колечком из кальмара.

— Так, может, они советские, — предположил банкир, выпив еще.

— Ну, это вряд ли. Как же они сохранялись все эти годы по-вашему? И где? — спросил промышленник, тоже выпив.

— Не знаю. Но, какие-то эти морячки непонятные. Предчувствие у меня на их счет нехорошее, — сказал Альтман.

— А меня вот англичане больше всего беспокоят, которые на нас напали. Не понимаю даже, откуда они взялись? — проговорил Марченко, прикончив еще четверть пластикового стаканчика виски.

— Я насчет них не волнуюсь, потому что англичане такие же капиталисты, как мы, а вот если эсминец и вправду советский, то это очень для нас опасно. Ведь там классовые враги! — воскликнул Альтман, подставив Софье пустой стаканчик, чтобы налила ему еще.

Но, промышленник не согласился с ним, сказав:

— Нет, ерунда все это! Ну, какие враги, если они нам, наоборот, помогают. На выручку пришли, за что этим морячкам спасибо большое сказать нужно. Да и вообще, Советский Союз был высшей точкой развития русской цивилизации. Мощнейшая страна получилась у Сталина. А сейчас что? Откатываемся обратно к временам гражданской войны, или даже Первой мировой?

Банкир сказал:

— Ну, я так не считаю. Помню, как за колбасой в детстве стоял. Дефицит был тотальный. А сейчас, благодаря рыночной экономике, товаров завались.

Но, Марченко, выпив еще, гнул свое:

— Зато мы сейчас по многим пунктам от торговли зависим, а сами мало чего производим. А вот Советский Союз имел мощнейшую промышленность и даже собственное станкостроение. И вообще, страна тогда развивалась сама по себе, без всякой внешней зависимости. У нас свой собственный проект развития имелся и свой особенный образ будущего. Русская цивилизация при социализме стала уникальной, примером для всех народов мы были. Потому к нам тогда другие страны и тянулись, а враги нас боялись. Вот только сейчас, когда санкциями нас прижали, начинаем снова постепенно понимать, кто нам враги, а кто наши друзья, и что-то производить сами опять начинаем.

На что банкир, отхлебнув еще виски из стаканчика, возразил:

— Нет. Я так не считаю. Мы такие же, как все остальные народы. Ничуть не лучше. А все люди мечтают только о личном счастье и благополучии. А на других им наплевать. Так и с Советским Союзом случилось. Озвучивали руководители лозунги уравниловки, братства и народного счастья, а сами, пользуясь служебным положением, рассовывали народное добро в это время себе по карманам и своей родне отсыпали. Вот и получилось то, что имеем.

Но, Марченко, чей дед был сталинистом, причем, партийным функционером высокого ранга при Сталине, и здесь с банкиром не согласился:

— Весь этот развал начался уже после смерти Сталина, а он бы такое никогда не допустил.

Тут снизу послышались грубые мужские голоса, и по трапу застучали шаги, а через несколько секунд в салон-бар ворвался мичман Федор Яровой с двумя автоматчиками, потребовав:

— Предъявите документы, господа!

Услышав необычное имя, Френсис Дрейк пытался понять, к поданным какого же государства попал в плен. Имя Дмитрий, да и фамилия с характерным окончанием указывала на уроженца Восточной Европы. «Кто этот лекарь? Поляк? Литовец? Или румын? Вот только ни у одной из этих стран нет океанского флота», — терялся в догадках капитан «Золотой лани».

А то, что сам он находится в плену, Дрейк понял сразу, едва молодой человек представился военным врачом. Ведь военный врач должен находиться именно на боевом корабле, который, вероятно, взял «Золотую лань» на абордаж. Френсис силился вспомнить последние события, но не смог, потому что удар пули не только совершенно лишил его сил, но и отшиб ему еще и память о том, что произошло недавно. Последним он запомнил невероятно красивое разноцветное свечение между водой и небом, раскинувшееся, словно огромный цветной парус, трепещущий на ветру, на половину горизонта прямо по курсу его галеона.

Пулевое ранение, которое Дрейк получил, и о котором говорил лекарь, означало, что произошло сражение. Значит, его победил в бою и забрал в плен экипаж какого-то военного корабля. Но, какого? Испанцев или португальцев, лютых врагов англичан, ни женщина со светлыми волосами, которая подошла к нему первой, как только он очнулся, ни врач с бледной кожей не напоминали. Может, они голландцы или французы? Но, тогда откуда льется столь необычный яркий свет, которым освещено все вокруг? Френсис понимал, что ни свечи, ни масляные фонари, ни факелы никогда не дадут такого необыкновенного ровного светового оттенка.

Да и все вокруг Дрейку казалось необыкновенным. Повращав своим здоровым правым глазом, он обнаружил, что лежит на невероятно мягком ложе с поверхностью из бежевой кожи великолепной выделки, абсолютно ровной и гладкой, без единого шва. Такого материала он не встречал никогда раньше. Но, еще больше Френсиса поражала огромная стеклянная панель, которая располагалась прямо напротив над его ногами. И это стекло выглядело настолько великолепно обработанным, что обладало абсолютной прозрачностью, не давая ни единого искажения.

Такого большого стеклянного окна, лишенного всяких внутренних рамок, свойственных витражам, которые имелись в некоторых соборах родной Англии, он еще никогда и нигде в своей жизни не видел. И за этим великолепным стеклом угадывались необычные контуры мачт огромного корабля, освещенного невероятно яркими фонарями. Но, опять же, вовсе не такими, к которым привык Дрейк, а горящими ровным светом без всякого мерцания, подобно тому удивительному свечению, которое наполняло помещение, где он находился. И Френсис все еще не понимал, куда же именно попал. Лишь в том, что по-прежнему находится на воде, он не сомневался. Потому что на это указывало характерное покачивание.

Бывший снайпер спецназа Петр Ливанов вместе с Геннадием Давыдовым внимательно обследовал всю верхнюю палубу парусного корабля, пытаясь предугадать опасности, которые могут на нем таиться. То, что абордажная команда сдалась, а на мачтах и на открытой палубе галеона удалось перестрелять всех агрессивных англичан, еще не означало, что они совсем закончились. Ведь внизу, на батарейной палубе, в жилых помещениях команды и в трюмах, могли затаиться те из них, кто не принимали прямого участия в стычке, но и не желали пока сдаваться, чего-то выжидая. И их необходимо было обнаружить, чтобы обезвредить.

Когда они вдвоем с Давыдовым первыми поднялись на галеон, страхуя друг друга, некоторые раненые еще пытались оказывать сопротивление. Но, несколько точных выстрелов из винтовки успокоили их окончательно. И Геннадию даже не потребовалось применять свой ручной пулемет. Главный безопасник, конечно, покричал на английском языке вниз, в проем люка, чтобы все, кто там еще остался, выходили наверх с поднятыми руками, чтобы присоединиться к своим товарищам, которые уже сдались в плен. Вот только изнутри корабля на палубу поднялись всего лишь два десятка человек. И это явно не были все те, кто находился там во время боя. Артиллерийские расчеты старинных орудий галеона наверняка состояли не из одного человека. И кто-то еще должен был оставаться внутри, хотя матросы, которые вылезли наружу, утверждали, что никого внутри не осталось. Но, вполне возможно, они просто покрывали отказников.

Тех англичан, которые не желали вылезать, Давыдов предложил выкуривать дымовыми шашками. Но, за ними надо было возвращаться обратно на борт яхты. Когда санитары вместе с молодым доктором с эсминца прошлись по верхним палубам парусника, обнаружив и спустив на корму «Богини» еще нескольких раненых, а Давыдов ушел следом за ними, Ливанов остался в одиночестве. И он отчетливо понимал, что, в случае, если среди английских моряков, спрятавшихся внутри галеона, затесался хоть один самоубийца, последствия могут быть самыми тяжелыми. Ведь поджечь пороховой погреб, чтобы взорвать галеон, для такого отчаянного человека не составит никакого труда. Потому и возникала необходимость как можно быстрее нейтрализовать подобных «камикадзе», пока они не натворили глупостей. Если, конечно, самоубийцы где-то внутри все-таки находились, что, конечно, невозможно было предвидеть заранее.

Вот только лезть внутрь корабля самому через узкий люк по крутому деревянному трапу Ливанову совсем не хотелось. Там вполне могла поджидать какая-нибудь ловушка. Потому Петр просто захлопнул этот люк, взяв его на прицел, и оставив честь разбираться с проблемой матросам с эсминца. «А если кто-нибудь из англичан захочет выйти наружу, то постучит снизу и покричит. Тогда, может, и не убью», — решил снайпер, нервничая и ощущая себя на галеоне, как на пороховой бочке, чем он, в сущности, и являлся.

И потому Ливанов немного расслабился, когда на борт парусника поднялась досмотровая партия военных моряков. Усатый мичман попросил его сдать оружие и предъявить документы. На что Ливанов объяснил, что паспорт у него находится в каюте. Но, свою винтовку ему все-таки пришлось отдать на временное хранение вместе с ручным пулеметом, который ему оставил Давыдов. Правда, дорогую цейсовскую оптику Петру все-таки разрешили снять и унести с собой в каюту, куда мичман обещал обязательно наведаться, как только закончит осмотр парусника.

После того, как охранник с яхты, вооруженный автоматической снайперской винтовкой, сдал ее, а еще и ручной пулемет, мичман Федор Васильевич Яровой внимательно осмотрел оружие. Подобную винтовку он никогда не видел. На ней с правой стороны над магазином было выбито клеймо: «Heckler Koch», а с левой значилась какая-то аббревиатура: «PSG-1». Ручной пулемет тоже оказался интересным. Мичман и пулемета такого никогда не видал. Сделан он был явно на основе автомата конструкции Калашникова. Вот только имел удлиненный ствол с сошками на конце и оснащался вместительным барабанным магазином. Да и дата производства стояла непонятная: 1975.

Вообще, непонятного мичману во всем том, что он увидел вокруг себя, отчалив от борта эсминца, было очень много. Во-первых, тот разговор, который вел на катере особист с человеком в черном гидрокостюме, обрывки которого Федор Яровой слышал. Ведь из этого разговора следовали самые ужасные выводы: что время перемешалось, и что яхта с капиталистами прибыла из той реальности, где Советского Союза уже давно нет. Как такое возможно, Федор не мог понять. А тут еще Соловьев приказал осмотреть парусник, чтобы срочно арестовать всех, кто спрятался на нем.

Парусный корабль не выглядел большим. Всего в два раза длиннее, чем ширина транца кормы яхты, где он почему-то ошвартовался. Причем, использованы были не обычные швартовые концы, накинутые на кнехты, а самые настоящие абордажные крючья. А, учитывая трупы на палубах яхты и парусника, и наличие тех бородатых парней в старинной одежде, стоящих на яхтенной корме под конвоем, от которых воняло немытыми телами, как от животных, все это очень смахивало на нападение старинных пиратов. Вот только, откуда они? Федор не понимал.

Но, едва мичман поднялся на борт галеона, то сразу же почувствовал, что перед ним самый настоящий пиратский корабль, а не подделка. Такие запахи подделать было просто невозможно. Воняло прогнившей пенькой, плесенью, прелым деревом и мочой. К этим запахам добавлялся запах крови и того, что извергли наружу желудки умирающих перед смертью. Повсюду валялось старинное оружие. И досмотровой партии предстояло осмотреть на паруснике абсолютно все уголки. К тому же, особист приказал снять с мачт убитых, тела которых запутались при падении в такелаже, да так там и висели. Но, эту задачу мичман решил оставить на закуску.

Между тем, над океаном уже давно наступил поздний вечер. А темное небо, затянутое облачностью, не баловало пока ни луной, ни звездами. И, если на верхней палубе галеона света вполне хватало от прожекторов эсминца и яхты, то лезть внутрь парусника, в кромешную темноту, совсем не хотелось. Но, полезть пришлось. Как командир досмотровой группы, мичман хоть и опасался неожиданного удара клинком из темноты или пиратской пули, но все-таки спустился по скрипучему деревянному трапу первым, показывая пример своим матросам. В левой руке он держал электрический фонарик, а в правой сжимал пистолет «ТТ», который ему выдал оружейник на эсминце.

На батарейной палубе, где находились бронзовые пушки-кулеврины, калибром каждая, навскидку, дюймов пять, установленные на двухколесных деревянных лафетах, закрепленных к палубе канатами, никого не обнаружилось. Зато снизу, с жилой палубы для матросов, доносились голоса. Там шел спор между двумя англичанами.

— Знаешь, Джон, золота у нас в трюме столько набито, что если взять с собой все эти сокровища к дьяволу, то он точно не станет варить нас в своем дьявольском котле, а назначит главными бесами. Потому я и предлагаю взорвать корабль к чертям! — говорил кто-то. А другой возражал ему:

— Нет, Роберт, дьяволу золото не нужно. У него этих сокровищ и без того девать некуда. Зачем же ему еще? Не оценит он твой поступок, только еще больше казней назначит за лишний грех. Лучше вспомни Господа и помолись. Господь милосердный, быть может, сжалится и сделает так, чтобы простили нас эти люди с сияющего корабля.

И мичман, который немного знал английский язык, понял, что один хочет забрать с собой к дьяволу какое-то золото, а второй пытается его отговорить от этой затеи. Еще немного, и чокнутый моряк на самом деле взорвет галеон. Наплевав на собственную жизнь, которую мог в этот момент прервать выстрел любого из пиратов, Федор стремительно спустился вниз. На жилой палубе, лишенной иллюминаторов, при свете свечей сидели на рундуках матросы. Судя по жалкому виду и исхудалым лицам, они, скорее всего, были больны.

Их оказалось там пятеро. Но, разговаривали лишь двое. Остальные только слушали и молча отхлебывали что-то из кружек. А в воздухе стоял сладковатый запах рома. В этот момент мичман догадался, почему эти англичане остались, а не вышли со всеми наверх. Эти хитрецы, страдающие алкогольной зависимостью, похоже, воспользовавшись сумятицей, решили бесконтрольно полакомиться алкоголем из судовых запасов! И Федор Яровой пресек это дело. Направив свой пистолет на того, который собирался взорвать галеон, он крикнул им, чтобы сдавались.

Говорил по-английски мичман неважно. И матросы даже сперва не поняли, что он хочет от них, удивленно уставившись на свет электрического фонарика. Но, тут подоспели молодые вооруженные советские моряки с «Вызывающего». Они спустились следом за своим командиром и быстро повязали пьяниц, выведя всех наверх по одному. А мичман спустился еще ниже, в трюм галеона, обнаружив, что матросы не просто так говорили о сокровищах. Золотыми и серебряными слитками оказался набит весь трюм корабля. А уже потом, при осмотре капитанской каюты, расположенной под ютом, мичман обнаружил еще и сундуки, полные золотых монет и разных драгоценностей. О чем он немедленно доложил особисту, который приказал выставить на борту галеона усиленный караул и заняться проверкой документов у пассажиров и экипажа яхты.

С парусником ситуация прояснилась. Изъятые из капитанской каюты рукописные корабельные документы, которые перевел особист, прекрасно знающий английский, свидетельствовали, что это на самом деле тот самый знаменитый галеон, переименованный из «Пеликана» в «Золотую лань» и принадлежащий Френсису Дрейку, имеющему патент капера, позволяющий топить и захватывать иностранные корабли. Эту бумагу, вернее пергамент, тоже удалось найти. И там стояла подпись самой королевы Елизаветы. В судовом журнале значилось, что Дрейк вышел на «Пеликане» в качестве капитана и начальника экспедиции из Плимута в конце 1577-го года. И с тех пор этот корабль, переименованный по дороге, ни разу не возвращался в Англию, хотя, судя по датам в судовом журнале, с момента отправления прошло уже почти два года.

Но, если все это было именно так, как явствовало из документов, то тогда вся эта история с нападением галеона на яхту и абордажем делалась еще более запутанной. Ведь многим морякам, которые интересовались, конечно, историей морских походов и географических открытий, к которым относил себя и мичман Яровой, было хорошо известно, что на пути от берегов Америки через Тихий океан знаменитый Френсис Дрейк, первым из английских моряков совершивший кругосветное путешествие, ни в каких подобных авантюрах не участвовал. Он же к этому моменту награбил достаточно испанского золота и серебра. Теперь же получалось, что участвовал. «Путаница какая-то! Или же это не тот Дрейк, а другой, или же история прямо сейчас поменялась», — подумал мичман. Не находя разумного объяснения всему этому безобразию, сдав судовые документы «Золотой лани» особисту, Федор позвал с собой двух матросов с автоматами и двинулся проверять документы у пассажиров и команды «Богини».

Кормить на яхте после заварушки, похоже, перестали. Во всяком случае, время обеда давно прошло, а в каюту Лауре, несмотря на статус единственной певицы на корабле, так и не принесли ничего, сколько она ни жала кнопку вызова персонала. Телевизор тоже ничего не показывал, а интернет так и не появился. Совсем загрустив, но, по привычке прихорошившись, одевшись в короткое платье с блестками, надев лабутены на высоченных каблуках с красной подошвой, поправив прическу и макияж, молодая певица вышла из своей каюты и двинулась в сторону трапа, ведущего вниз.

Когда она спустилась, ее нежный носик сразу же уловил характерные запахи, свойственные, скорее, больнице, но никак не ресторану для вип-персон, расположенному на яхте премиум-класса. Весь воздух пропитался какими-то медицинскими препаратами, пахло мазями, медицинским спиртом, йодом и чем-то еще. И к этому примешивались запахи крови, мочи и даже кала. Повсюду на бежевых диванах лежали забинтованные люди, вокруг которых суетились врачи и медсестры в медицинских халатах, испачканных кровавыми пятнами. А мимо по коридору протискивались члены экипажа «Богини», вывозившие на каталках раненых в сторону носа яхты, где располагалась самая настоящая косметологическая клиника с кабинетами массажа и аппаратной косметологии, а также зал с тренажерами для занятий фитнесом, теперь переоборудованный в отделение хирургии.

Еще на подходе к сцене Ларисе Ивановой стало понятно, что вся музыкальная аппаратура разгромлена. Барабаны ударной установки, большой проекционный экран и колонки с динамиками зияли дырами от пуль. А разбитый дорогущий профессиональный японский синтезатор валялся на полу разломанным на куски. И сердце у певицы при виде всего этого погрома так сжалось, что ей захотелось спеть что-нибудь очень грустное. Вспомнив старую мелодию советских времен, которая, тем не менее, в последнее время вновь пользовалась определенной популярностью, она затянула песню без музыкального сопровождения, а капелла. И ее голос перекрыл все звуки, потому что в этот момент все присутствующие на миг замерли, слушая: «Оскудела без тебя земля…»

Видеонаблюдение показывало, что вся главная палуба яхты быстро превратилась в медицинское учреждение. Многочисленные раненые заполонили буквально все пространство ресторана. А врачи, массажистки, оставшиеся на ногах стюардессы и остальные члены экипажа «Богини», свободные от вахты, сновали в бешенном темпе, пытаясь помочь пострадавшим, словно муравьи в растревоженном муравейнике. С военного корабля в дополнение к катеру прислали еще и моторный баркас, куда под конвоем уже грузили с кормы яхты пленных английских матросов. А вооруженные моряки с эсминца уже разгуливали по «Богине», как хотели. И весь этот балаган необходимо было немедленно пресекать. Потому Борис Дворжецкий обрадовался, увидев вернувшегося Давыдова. Ведь все надежды по наведению порядка на борту он возлагал именно на Геннадия.

Но, впустив в свою каюту незнакомца, сопровождаемого Давыдовым, Борис вскоре сильно пожалел, что поступил настолько опрометчиво. Конечно, он никак не предполагал, кем на самом деле окажется этот полноватый невысокий мужчина с залысинами, одетый в мятую форму морского офицера и совсем не страшный на вид. Но, когда он представился, все похолодело внутри у Дворжецкого.

— Соловьев Яков Ефимович, оперуполномоченный КГБ СССР.

И, самым страшным было то, что этот человек и не думал шутить, а сказал деловито прямо с порога:

— Меня уже проинформировали, что вы хозяин этой яхты, на которой погибли люди. Поэтому прошу для начала предъявить документы. А потом уже будем решать, какую меру пресечения избрать для вас.

Все вскипело внутри у Дворжецкого от такой наглости. Очень давно никто не смел говорить с ним в таком тоне. Лицо его побагровело, и он заорал:

— Да кто ты такой, черт возьми, чтобы документы у меня требовать⁈ Советского Союза три десятка лет уже не существует. И потому я не потерплю здесь, на своей яхте, никаких ряженных самозванцев, выдающих себя за сраных кэгэбэшников! Да это я сейчас тебе меру пресечения организую, клоун!

Он перевел взгляд на Давыдова и приказал своему безопаснику:

— Гена! Немедленно скрути этого дятла и убери куда-нибудь подальше, чтобы заткнулся.

Но, Геннадий не шелохнулся, а на этот раз впервые за несколько лет открыто возразил своему боссу:

— Если я или вы причиним хоть малейший вред этому человеку, то я не ручаюсь за то, что эсминец не потопит «Богиню». Две торпеды под ватерлинию, и мы все пойдем на корм рыбам без всяких шансов.

— Но, СССР же не существует! — пробормотал удивленный Дворжецкий. Увидев, что Геннадий не торопится выполнять его распоряжение, миллионер вынужденно сбавил тон.

А Давыдов проговорил вполне серьезно:

— Не знаю насчет Союза, зато самый настоящий советский эсминец точно находится здесь и держит нас на прицеле своих орудий. А моряки с него, вооруженные автоматами, заняли уже все посты управления на яхте. Так что положение весьма непростое. Потому я не советую вам, Борис Семенович, оказывать в данной ситуации сопротивление вполне законным действиям следователя с военного корабля. Не забывайте, что инцидент с жертвами произошел именно на «Богине».

— Ах ты тварь сучья! Переметнулся уже на их сторону, оборотень! Неужели я тебе мало платил? — крикнул Дворжецкий Геннадию.

Безопасник промолчал, проглотив оскорбления. А вот Соловьеву высказывания хозяина яхты явно не понравились. И он тоже не остался в долгу, не собираясь мешкать.

— Я хотел разобраться по-хорошему, но вижу, что придется по-плохому, — сказал особист. После чего, распахнув настежь дверь каюты, он крикнул командирским голосом:

— Караул! Ко мне!

И тотчас двое матросов, которые уже успели организовать пост в коридоре возле трапа, заскочили внутрь помещения, держа автоматы в боевом положении и мгновенно заняв позиции справа и слева от капитана третьего ранга. А он приказал им, указав на Дворжецкого:

— Этого немедленно доставить под конвоем для разбирательства на эсминец и держать там под охраной!

И Борис не успел даже возмутиться, как здоровенный рыжий детина в матросской робе больно схватил его за руку своей огромной грязной лапищей и поволок к выходу, а другой, чернявый, ткнул под ребра стволом автомата с грубым окриком: «Пошел!». Соловьев же вслед громко сказал:

— С этой минуты вы и ваша яхта арестованы.

— А ордер на арест у тебя есть, дегенерат? Да я тебя вместе с твоим начальством по судам затаскаю! В порошок сотру! Пожалеешь горько, мать твою, что на свет родился! Всю жизнь потом на моральную компенсацию мне работать будешь, урод! — выкрикнул все-таки Дворжецкий, который всегда старался оставить за собой последнее слово и не изменил этой своей привычке даже в столь экстремальной для себя ситуации, в реальность которой он все еще не мог до конца поверить.

Тем не менее, Соловьев даже не счел нужным обратить внимание на его слова. Он просто бесцеремонно захлопнул дверь каюты хозяина яхты изнутри, оставшись там вместе с Давыдовым. Словно бы сам этот лысоватый человечек внезапно и вправду сделался хозяином «Богини». А Дворжецкий, одетый только в халат и тапки, остался наедине с матросами, которые неумолимо толкали его к трапу, ведущему вниз. И он, упираясь, как мог, раскорячившись на трапе, заорал во весь голос:

— Что за беспредел вы творите! Куда вы меня тащите! Я требую адвоката!

Но, крик его осекся, перейдя в визг, едва лишь один из матросов заломил ему руку за спину болевым приемом и сказал негромко, но зло:

— Заткнись и пошевеливайся, буржуйское отродье, а то хуже будет!

Старпом уже отстоял свою вахту с 16-ти до 20-ти, немного еще посмотрел на происходящее и ушел отдыхать, чтобы успеть выспаться перед своей обычной рассветной вахтой с четырех часов утра и до восьми. А на вахту после старпома с восьми вечера заступил второй помощник, молодой лейтенант Игорь Поспелов, которому пока не особенно доверяли, как самому неопытному. В первой половине дня он заступал с восьми до двенадцати. А капитан или старпом всегда старались в это время тоже находиться на мостике, присматривая за Поспеловым. И, когда старший помощник ушел в свою каюту, за действиями молодого судоводителя остался наблюдать сам Колесников.

Сутки для командира эсминца выдались совсем непростыми. Переживания по поводу необычного природного явления и потери своей эскадры накладывались на стресс, вызванный событиями вокруг «Богини» и английского парусника. А еще Павлу Петровичу предстояло стоять самую ответственную «собачью» вахту с полуночи до четырех, которую он не доверял никому. Перед штормом ему удалось поспать всего часов пять, после чего весь день капитан второго ранга провел на мостике. Если в молодости он переносил все подобные неурядицы морской службы нормально, то теперь, с возрастом, от усталости у него начинались головные боли. Но, он не привык жаловаться. Проглотив втихаря таблетку анальгина, он продолжал внимательно следить за происходящим.

Несмотря на то, что океан угомонился, а эсминец спокойно покачивался на небольших волнах, поддерживая работу машин на самых малых оборотах, Колесников не мог уйти с мостика. Сложившиеся обстоятельства требовали немедленных решений от командира «Вызывающего». С борта «Богини» по радио передали, что расположили у себя всех раненых, но не знают, что делать с пленными, не получившими никаких ранений или совсем легко ранеными, которых оказалось больше трех десятков. На яхте просто не имелось места, чтобы разместить столько людей под надежной охраной.

Эсминец же имел в этом плане кое-какие резервы. Ведь он рассчитывался на перевозку целого батальона десантников до полутысячи человек личного состава, оснащенного полным комплектом вооружения. Так что место для пленных на борту военного корабля нашлось. Посоветовавшись с замполитом, Колесников решил разместить англичан в четвертом кубрике, расположенном на второй промежуточной палубе. И капитан второго ранга распорядился для их скорейшей перевозки спустить на воду, помимо катера, еще и баркас.

— Документы у нас есть, но они лежат в каютах, — ответил на требование мичмана немолодой, но еще не поседевший черноглазый брюнет с крупным носом.

— Да вы присоединяйтесь, мальчики, не стесняйтесь, у нас отличный вискарь! — предложила советским морякам уже захмелевшая молодая зеленоглазая девица, расставив еще три стаканчика, сделанных из тонкой прозрачной пластмассы, на стеклянном столике и наливая в них алкоголь.

— И откуда только берутся такие красивые? — уставившись на длинноногую шатенку в короткой юбке проговорил один матрос другому.

На что усатый мичман прикрикнул на своих подчиненных:

— Отставить разговоры!

А потом спокойно сказал, обратившись уже к собравшимся в салоне-баре:

— Для начала давайте просто познакомимся. Я мичман Федор Яровой. Сейчас я запишу в свой блокнот ваши фамилии и род занятий, а потом вы пойдете к себе в каюты, достанете свои паспорта и будете ожидать там проверки документов.

— А если мы откажемся показывать вам свои документы? То, что тогда? — спросила еще одна женщина, голубоглазая блондинка, которая была явно сильно старше шатенки, но все еще сохраняла вполне приятную наружность.

Мичман объяснил терпеливо, словно детям:

— Поймите, на борту этой яхты произошла перестрелка, в результате которой погибло много людей. Сейчас командованием нашего военного корабля ведется следствие. Потому вы просто обязаны показывать документы и отвечать на вопросы тех, кто занимается расследованием. А неповиновение будет приравнено к сопротивлению.

— Но, причем же здесь мы, пассажиры яхты? Ведь это англичане с парусника напали. А наша охрана только отбивалась, — произнес грузный мужчина средних лет с солидным пузом, сидящий рядом с блондинкой, который до этого молчал.

Мичман по-прежнему демонстрировал спокойствие и компетентность:

— Вот мы и устанавливаем, кто причастен к инциденту, а кто не принимал в нем участия. Для этого сначала составляются подробные списки лиц, присутствовавших на борту в момент происшествия, а также берутся показания, кто и где находился, когда все произошло.

— А не проще ли вам просто взять у капитана яхты список пассажиров? — спросил полный мужчина.

— И у капитана обязательно возьмем, но и лично пообщаться с каждым придется. У нас на флоте все дублируется. Не забалуешь, — объяснил Яровой.

— Все понятно. Обычная советская бюрократия, — сказал обладатель пухлого пуза. И представился:

— Марченко Олег Викторович, занимаюсь нефтяной промышленностью, нефтяник, то есть.

А, следом за ним мичману представились и все остальные. Банкир скромно назвался просто финансистом, эскортница назвалась его подругой, дизайнером по образованию, и лишь жена Марченко Алиса честно призналась, что самая обыкновенная домохозяйка, путешествующая с мужем. После чего усатый мичман со своими матросами пока отстал от них и двинулся дальше, направившись в ходовую рубку «Богини».

Попробовав осторожно покрутить головой, несмотря на боль во всей ее левой стороне и неприятное головокружение, Френсис Дрейк обнаружил напротив себя на таком же мягком ложе перевязанного молодого человека, матроса с его корабля. Но, Дрейк не вспомнил, как того матроса звали. Он просто тихонько окликнул его, но, тот не реагировал. Матрос или был без сознания, или спал. А Дрейк устроил свою больную голову поудобнее, глядя на красивое стекло одним глазом и думая о своей жизни. Рассуждая о том, как же получилось так, что в лицо он, конечно, знал всех своих людей, но, имена многих простых матросов наизусть не помнил. Наверное, потому что и не пытался запоминать их. Ведь для общения с нижними чинами у него всегда имелся под рукой боцман или еще кто-нибудь. Дрейк же старался особенно не привязываться ни к кому.

Хотя, будучи сыном священника, сам себя Дрейк считал джентльменом, он думал о себе, что не относится к простым матросам слишком высокомерно, а просто хорошо знает, что каждый из них может погибнуть в любой момент, например, сорвавшись с реи. К мнению в отношении матросов, что нижние чины представляют собой расходный человеческий материал, Дрейка приучила не столько работорговля, которой он тоже занимался много лет, сколько долгая корабельная служба, которую он сам начал еще ребенком юнгой на судне, принадлежавшем брату его матери Уильяму Хокинсу. Еще тогда, в те первые самые трудные годы, проведенные на воде в постоянной зависимости от воли старших, он уже отлично понял, насколько опасна профессия моряка.

Тем не менее, он нашел в этой профессии свое призвание, делая успехи, которые не оставались незамеченными. И ему повезло выбиться из юнг не в матросы, а сразу в командиры, потому что уже в восемнадцать лет судовладелец назначил Дрейка корабельным казначеем. Потом Френсис примеривал на себя разные другие судовые роли, пока сам не сделался капитаном. Опыт, решительность и храбрость помогали ему побеждать испанцев, которых Дрейк ненавидел еще со времен своего второго плавания в Америку в двадцать восемь лет.

Первое свое путешествие через Атлантику он совершил за год до этого, но, тогда все завершилось благополучно. Совершив рейд против португальцев, они в тот раз с капитаном Джоном Ловеллом устроили удачный налет и в Западной Африке, где взяли рабов, а потом продали многих из них вместе с добычей, захваченной у португальцев, испанским плантаторам. Но, во втором походе к берегам Американского континента им не повезло. Возле побережья Мексики в Сан Хуан де Улуа на них напала испанская эскадра. И англичане с трудом оторвались от преследования, потеряв все свои корабли, кроме двух. Правда, на одном из них шел Дрейк, благополучно избежавший смерти или плена. Вот только многие из тех, с кем он начинал свою морскую карьеру, погибли в сражении. И именно тогда Дрейк поклялся испанцам отомстить.

В тридцать лет, получив под свое командование два корабля, Френсис отправился на разведку к побережью Америки. На тщательные приготовления ушло два года. Но, удача оказалась на стороне англичан. Первая же атака на Панамский перешеек позволила захватить немало серебра и золота. Целый год в тот раз Дрейк вел против испанцев самую настоящую собственную войну, грабя их караваны не только в море, но и на суше. Трофеев оказалось столько, что все невозможно было взять с собой, потому часть сокровищ даже пришлось закопать. После этого он вернулся в Плимут уже очень богатым человеком, да и никто из его команды обделен не был. Вот только страсть к опасным морским приключениям снова не позволила Дрейку остаться в Англии надолго. К тому же, его потянуло и в политику. Поступив на службу к графу Эссекса, в тридцать пять лет Дрейк поучаствовал в войне английской короны, осадив со своей эскадрой ирландский остров Ратлин и проявив себя храбрым сторонником британской монархии, который лично способствовал капитуляции клана Макдоннелов.

После этого королева Елизавета Первая заметила Френсиса Дрейка и проявила к нему благосклонность. Официально наделив правом на каперство, она приказала Дрейку нанести по испанским колониям сокрушительный удар не только со стороны Атлантики, но и со стороны побережья Тихого океана. Чтобы реализовать этот план, Дрейк и начал готовить ту самую экспедицию, которая и привела его туда, где он сейчас лежал, не в силах встать после ранения в голову. Впрочем, он умел терпеть боль. Ведь нынешнее ранение было далеко не первым. На правой его щеке имелся шрам от попадания стрелы, а в левой ноге до сих пор сидела пуля от вражеской аркебузы.

Пройдя сквозь многие испытания, теряя друзей и близких, с годами Дрейк все больше делался нелюдимым и даже обедать в последнее время предпочитал в гордом одиночестве. А сердце его ожесточилось. Дома в Плимуте его ждала жена Мэри, но, он давно охладел к ней. Вот только внутри у него, пожалуй, не все еще зачерствело. Волшебный женский голос, который неожиданно зазвучал в помещении, где он лежал, заставил Дрейка встрепенуться. Ведь он никогда не слышал ничего, подобного этому пению, хотя сам регулярно пел псалмы вместе с капелланом «Золотой лани» Флетчером. Песня на незнакомом языке, слова которой он не понимал, тем не менее, завораживала раненого капера необыкновенной чувственной мелодией. И он очень жалел, что не может приподняться, чтобы увидеть такую восхитительную певицу.

Соломон Моисеевич Розенфельд, известный в Калифорнии русскоговорящий адвокат, защищающий интересы богачей, вкладывающих свои капиталы, вывезенные из России, в экономику США, накануне напился в компании профессора Квасницкого. Сначала они просто играли в шахматы и потягивали коктейли, сидя на мягких диванах верхнего салона-бара за отдельным столиком. Потом разговорились о жизни и перешли к коньяку, даже не заметив, как перебрали лишнего. Причем, Валентин Андреевич разоткровенничался и рассказал Шломе, как Соломона ласково называли друзья, что именно заставило его бросить практическую хирургию.

— Понимаешь, Шлома, операции на сердце требуют большой точности. А у меня начали трястись руки. И я не мог уже скрыть этого от коллег. Потому и перешел преподавать теорию на кафедру, как кардиолог с большим опытом. Вот только не для меня такое занятие. Не люблю я, как выяснилось, преподавать.

Квасницкий отхлебнул коньяк и добавил:

— А еще я быстро заметил, что недолюбливаю современных студентов. Наверное, потому что просто не понимаю современную молодежь. Совсем они другие, не такие, как мы были в их возрасте. Не могу, например, спокойно смотреть, как молодые красивые девушки уродуют свои тела огромными татуировками. Это сегодня они молоденькие и видят в этом какую-то эстетику. Но, когда-то ведь и они станут бабушками с такими вот отметинами. А татуировки к тому времени расползутся по их обвисшей коже бесформенными уродливыми кляксами. Они об этом не задумываются. Вот только и предупреждать бесполезно. Не желают нынешние молодые люди слушать чужое мнение, считают это покушением на их свободу, понимаешь ли!

Розенфельд проговорил:

— Ничего удивительного в этом не вижу. Такая проблема непонимания между поколениями существовала во все времена. Дети очень часто не разделяют ценности отцов. Вот и формируются у новых поколений иные взгляды, другое восприятие не только культуры, но и морали. Мировоззрение свое собственное у молодых. И эстетика другая. И все это признанный факт, научный феномен, подтвержденный социологией.

Они просидели вдвоем с профессором половину ночи. И потом Соломону Моисеевичу сделалось нехорошо, а утром навалилась такая тяжесть, что было никак не подняться. Тут еще и шторм разыгрался, добавив неприятных ощущений на большую часть дня. Впрочем, таблетки от качки и от головной боли в конце концов помогли Розенфельду. Он окончательно протрезвел лишь ближе к вечеру, привел себя в порядок и оделся, собираясь выйти, чтобы подкрепиться чем-нибудь.

Так получилось, что Розенфельд подошел к двери каюты, чтобы открыть ее изнутри и выйти по направлению к трапу как раз к тому моменту, когда услышал в коридоре крики своего клиента Бориса Дворжецкого, призывающего адвоката на помощь:

— Помогите, Соломон Моисеевич! Это совковое зверье хочет меня арестовать!

И пожилой человек тщедушного телосложения, одетый в дорогой черный костюм классического покроя, но без галстука, выскочив из своей каюты, храбро бросился на выручку, что-то крича о международном праве и заявляя, что военные моряки нарушают законы и гражданские права его подзащитного, уподобляясь пиратам. Но, высокий рыжий моряк в бескозырке с надписью «Тихоокеанский флот» резко остановил Розенфельда, толкнув адвоката ладонью в грудь и грубо прикрикнув:

— Молчать, контра! Без тебя разберемся!

— Без меня никак нельзя! Я пойду с ним. Я — защитник! Я буду жаловаться и протестовать! — продолжал кричать Розенфельд.

Но, здоровенный рыжий матрос с простецким конопатым лицом оставался непреклонным:

— Чего разорался, как баба на базаре? Защитник нарисовался, понимаешь ли! Да я тебя двумя пальцами по переборке размажу, если мешать попробуешь. У меня приказ!

— Чей приказ? — попытался поинтересоваться адвокат. Но, ничего не ответив, матросы поволокли арестованного дальше вниз по трапу, не обращая внимания на вопли Дворжецкого и причитания Розенфельда.

Как только Дворжецкого увели, и Яков Ефимович Соловьев осмотрелся в его каюте, намереваясь позвать понятых, чтобы произвести выемку документов и обыск, как положено, зафиксировав все в протоколе, он, конечно, не мог не заметить огромный экран, на который выводилось изображение, похожее на телевизионное, только цветное, гораздо более четкое и большое. И Яков Ефимович сразу понял, что сквозь этот экран можно было следить за многими помещениями яхты.

— Впечатляет! Это ж надо, какой контроль, оказывается, у капиталистов, что нашему КГБ пока и не снилось! — поделился он с Давыдовым.

— Сюда выведено видеонаблюдение с камер, — объяснил Геннадий.

— А, может быть, у вас даже изображение записывается? — спросил оперуполномоченный.

— Так и есть, информация сохраняется на жестком диске, — кивнул Давыдов.

— Ну, тогда вот и доказательства! Да с подобной записью мы быстро установим, кто из моряков с английского парусника участвовал в убийствах! Это же нам сэкономит массу времени! Какая полезная техническая новинка! — обрадовался Соловьев.

И, забыв обо всем остальном, Яков Ефимович уставился в цветной экран, заставляя Геннадия снова и снова прокручивать эпизоды абордажного сражения с разных ракурсов, что-то записывая к себе в блокнот остро отточенным простым карандашом и даже рисуя там какие-то схемы.

— Вот, возьмите, этим писать получше, — сказал Геннадий, протягивая кэгэбэшнику шариковую ручку.

Соловьев покрутил необычную для себя канцелярскую принадлежность в пальцах, потом попробовал написать что-то, затем, быстро приноровившись к шариковой ручке, сказал:

— Да у вас тут сплошные новинки, как я погляжу.

Давыдов уточнил:

— Для вас новинки, но не для нас. Ваш доктор с эсминца уже сказал, что у вас там 1957-й год.

— Представьте, мне тоже уже доложили, что у вас на борту «Богини» год 2023-й, а на английском паруснике 1579-й. Похоже, путаница со временем произошла после природного явления, которое все мы наблюдали недавно, — ничуть не удивился особист. Впрочем, он добавил:

— Конечно, с таким смешением дат мы пока никогда не встречались, но разберемся. В конце концов, с точки зрения советского законодательства все даты, которые еще не наступили — ничтожны. То есть, они не могут рассматриваться, как реальные. Следовательно, на яхте вообще ничего не существует с юридической точки зрения.

— Это только в том случае, если мы находимся сейчас в вашем времени, а если вы в нашем, то тогда юридически не существуете для нас как раз вы, — заметил Геннадий, который, конечно, читал книги про всяких попаданцев, а потому тоже не особенно удивился создавшейся ситуации, будучи к ней морально готовым. По его мнению, раз книги о таком писали, значит и явления подобные где-то и с кем-то уже происходили. Совсем без огня и дыма не бывает. Так Давыдов считал. А теперь подобное событие с попаданием произошло и с ним самим.

Но, особист возразил безопаснику:

— Почему же? Мы все равно существуем объективно, потому что представляем собой ваших предков. И, заметьте, предки существуют независимо от потомков, которые пока даже не родились. То есть, потомков еще нет, а предки уже есть.

— Да, интересные юридические коллизии получаются, — согласился Давыдов. И вдруг спросил:

— А скажите, если следовать этой логике, то тогда выходит, что пираты из шестнадцатого века, как предки и для нас, и для вас, существуют объективно в качестве правового субъекта?

Внезапно замечательное пение, которое с восторгом, несмотря на боль, слушал Френсис Дрейк, заглушило ужасное стрекотание. И прямо на него, загородив свет, надвинулась не совсем молодая темноволосая женщина в синем платье и с черным предметом в руках. Своей большой грудью она нависла над ним и, бесцеремонно взяв за подбородок, приставила жуткий предмет прямо к его лицу. Дрейк не отличался робостью, но, увидев непонятную вещь, которую он принял вначале за какое-то оружие, он дернулся всем телом, инстинктивно пытаясь отстраниться от ужасной дамы с наклонностями мастерицы пыток.

К счастью, коснувшись кожи лица, незнакомый предмет не причинил боли, а лишь срезал волосы, действуя наподобие бритвы. Быстро поняв суть экзекуции, Дрейк перестал дергаться. Конечно, его оскорбляло, что кто-то осмелился сбривать его бороду и волосы без его позволения, пользуясь его беспомощным положением после ранения. Но, с другой стороны, проклятые блохи настолько уже замучили, что он смирился с происходящим, подумав, что, таким образом, возможно, сможет избавиться от вредных насекомых.

Поднявшись в ходовую рубку «Богини», мичман Федор Яровой сразу удивился большим экранам, отображающим пространство впереди, сзади и по бортам яхты, даже несмотря на темноту. Молодой капитан в белой форме неизвестного образца сидел в высоком удобном кресле напротив этих экранов, необычного пульта управления с маленькими разноцветными кнопками, обеспеченными внутренней подсветкой, и небольшого штурвала. Как оказалось, звали капитана Сергеем Самойловым. Выглядел он уставшим и каким-то растерянным. Увидев мичмана и двоих матросов с оружием, он зачем-то сразу начал оправдываться:

— Я не имею никакого отношения к судовладельцам. Я наемный судоводитель и нахожусь на вахте, выполняя свою работу.

Почувствовав слабину, мичман спросил строго:

— А где вы находились в момент сближения с английским парусником? И какие меры принимали, чтобы не допустить абордажа?

— Машины не действовали, и «Богиня» дрейфовала. Трудно было помешать англичанам приблизиться к нам. Но, я пытался связаться с капитаном парусника по радио, а потом, поняв, что он не реагирует, посигналил ему прожектором, как полагается. Когда они не изменили курс, приказал швартовой команде выйти на корму, со стороны которой подходили англичане. Одновременно об изменении курса парусного корабля и о нежелании англичан реагировать на все мои сигналы я проинформировал командира вашего эсминца с помощью радиосвязи. А потом, как только они начали стрелять, попросил помощи, — промямлил Самойлов.

Мичман сказал:

— Ладно, разберемся. Сейчас яхта считается арестованной до выяснения всех обстоятельств. А вы будете находиться здесь под охраной. Так что показывайте судовые документы, журналы, списки членов экипажа и пассажиров. И свой паспорт тоже предъявите.

Отсмотрев видеокадры абордажного штурма яхты несколько раз и прояснив для себя картину произошедшего, Яков Ефимович позвал еще двух советских матросов в качестве понятых и хотел начать с выемки документов, но, они оказались в сейфе, тщательно замаскированном в тайнике за панелью каютной отделки из красного дерева. Но, Соловьева, имеющего опыт арестов довольно значительных фигур на флоте еще в сталинские годы, провести было сложно. Тайник в каюте он нашел быстро даже без помощи Давыдова. Профессиональное чутье подсказало. Вот только сразу открыть этот сейф из прочной стали с неизвестным кнопочным замком, вваренный в самую настоящую довольно толстую бронированную переборку, не представлялось возможным. Потому пришлось начать не с изучения документов Дворжецкого, а с обыска его каюты. Впрочем, кое-какие документы быстро обнаружились. В обычной деревянной тумбочке, привинченной к полу возле кровати, лежали два паспорта: синий паспорт гражданина Израиля и бордовый заграничный паспорт Российской Федерации.

Вот только какой-то мужчина в этот момент устроил такой скандал в коридоре, что помешал дальнейшим поискам. Он так орал прямо возле двери в каюту, требуя впустить его, что Соловьев все-таки решил разобраться, в чем дело, приказав одному из вооруженных матросов:

— Узнай, что еще там за цирк?

Но, едва этот матрос открыл дверь, как, невзирая на направленный на него автомат, внутрь ворвался человек небольшого роста, субтильного телосложения и с длинным носом на губастом лице, крича:

— Я адвокат Дворжецкого! Моя фамилия Розенфельд, и вся Калифорния обо мне знает! Я этого так не оставлю! Вы похитили моего клиента, словно пираты! И вы не имеете никакого права проводить обыск в его каюте!

Но, оперуполномоченный смерил юриста взглядом и спокойно сказал:

— Адвокат, говорите? Ну, ну. Тогда, может, подтвердите мне, что эти паспорта принадлежат вашему клиенту?

И Соловьев сунул под нос Соломону Моисеевичу оба найденных паспорта, показав их в раскрытом виде.

— Да, это его паспорта. Оба паспорта принадлежат Борису Дворжецкому. И вы обязаны отдать их мне, как его адвокату, — сказал Розенфельд, тоже немного успокоившись, во всяком случае, перестав кричать.

На что особист, быстро убрав паспорта к себе за спину, чтобы адвокат даже не подумал их выхватить, сказал:

— Разрешите с вами не согласиться. Сейчас у нас на эсминце 1957-й год. Израиль, как государство существует, конечно. А вот такой страны, как Российская Федерация, нету. Да и какие даты в этих паспортах? То-то. С юридической точки зрения эти паспорта для нас ничтожны, потому что годы, указанные в них, еще не наступили, да и государства Российская Федерация не существует. Получается, что даже английские пираты юридически более легальны, чем ваш клиент и вы сами.

Но, адвокат не собирался сдаваться, воскликнув:

— Но, позвольте! Если этот ваш корабль находится в 1957-м году, а мы на яхте находимся в 2023-м, то у нас на борту должны действовать законы нашего времени, а у вас на борту — вашего. И ваша юрисдикция не может действовать на нашей территории. Потому что у нас свое суверенное время!

На что Соловьев возразил:

— Да? А у пиратов, значит, тоже свое собственное суверенное время с дикими законами шестнадцатого века? Ну, тогда, что же, по-вашему, может быть надо извинить их за убийство нескольких человек из команды яхты и нескольких из нашей, потому что у их капитана имеется патент капера, подписанный королевой Англии?

Адвокат замялся, лихорадочно подыскивая в своей голове правовые нормы, применимые к подобному случаю, а особист продолжал:

— Потому я считаю, что ко всем обладателям подобных недействительных паспортов следует относиться, как к лицам без гражданства. Всех необходимо временно ограничить в свободах, чтобы провести фильтрационные мероприятия до полного выяснения их статуса.

— Вы не правы! Почему, например, вы считаете только свой 57-й год истинным временем? Ведь достоверно неизвестно, какой сейчас год, раз по причине природного явления произошла подобная путаница! — воскликнул Розенфельд. Но, Соловьев осадил его:

— В данный момент сила на нашей стороне. Значит, правы мы. А дальше поглядим, когда точно определим наше положение.

Во всех отсеках машинного отделения яхты работы не прекращались, даже несмотря на перестрелку наверху. Главная палуба, покрытая противопульной броней, как и борта яхты, а также некоторые из переборок, надежно защитила от выстрелов всех тех людей, которые в момент абордажного сражения находились в глубине корабля. «Богиня» представляла собой весьма защищенное на случай террористической атаки судно с продуманной системой живучести и задублированной силовой установкой, оснащенное, помимо дизелей, экспериментальными компактными турбинами, сконструированными японскими инженерами специально для того, чтобы при весьма неплохих скоростных характеристиках расход топлива оставался бы очень экономичным. Этим и обеспечивалась огромная дальность хода, позволяя за один рейс обогнуть земной шар, не останавливаясь ни в одном из портов.

Все процессы управления на яхте были не просто автоматизированы, а компьютеризированы до такой степени, что управление этим прогулочным кораблем для очень богатых людей не представляло собой никаких сложностей даже для не слишком опытного экипажа, численность которого, благодаря применению всех этих новейших технологий, была сведена к минимуму. Собственно, именно то, что слишком многое на этом корабле японской постройки было завязано на работу электроники и электротехники и сыграло злую шутку с людьми на борту, когда из-за сильнейшего природного электромагнитного импульса электрические цепи вышли из строя одна за другой, обездвижив и обесточив в итоге всю яхту. Но, специалистам все-таки удалось выявить и устранить все замыкания, заменив блоки, вышедшие из строя. К счастью для них, наборы всех необходимых запчастей на яхте нашлись. Вот только восстановление заняло много часов. Но, еще до наступления ночи судовые электрики Вадим Ростоцкий и Николай Ферзев доложили, что все готово к тому, чтобы вновь дать «Богине» ход.

Сначала на «Богине» запустили ходовые дизеля, а к полуночи успешно испытали и турбины. Тимур Рашидов сменил на вахте в ходовой рубке Сергея Самойлова, и тридцатилетний капитан ушел отдыхать в свою каюту. Советские матросы, к которым за это время прибыло пополнение с эсминца, уже заняли всю яхту, выставив вооруженные караулы на всех палубах и на постах управления, а в рубке вместе с Рашидовым оставались мичман и матрос с автоматом. А за перемещениями пассажиров и команды приглядывали патрули в коридорах.

Тем, кому перемещение по яхте после проверки документов разрешалось, выдавались картонные бланки пропусков, подписанные особистом, которые нужно было показывать караульным. Остальные, у кого паспорта еще не проверили, до окончания фильтрационных мероприятий должны были оставаться под арестом в своих каютах. Чтобы дело шло побыстрее, Яков Соловьев привлек к деятельности по проверке паспортов надежных людей с эсминца, завербованных им в качестве осведомителей. Пришлось, конечно, Соловьеву засветить свой актив перед остальными, но, делать нечего, в сложившейся ситуации выбирать не приходилось. Специфической работы навалилось так много, что сразу начала ощущаться нехватка проверенных кадров.

В это время вновь прибывшие на яхту мичманы и матросы, откомандированные с «Вызывающего», занимались тем, что под контролем замполита, который тоже лично прибыл на яхту, перегружали ценности, обнаруженные на галеоне «Золотая лань», доставляя с помощью моторного баркаса и катера золото и серебро на эсминец. Ценностей на английском корабле оказалось не на один рейс. Замполит уже замучился составлять опись. А стоимость сокровищ, даже по предварительным оценкам, составляла десятки миллионов.

Баталер старшина Роман Перехватов, который выполнял на эсминце обязанности завхоза, ведающего пищевым и вещевым довольствием личного состава, помогал замполиту, скрупулезно пересчитывая все, что матросы перегружали со старинного парусника на катер и на баркас. От того, что он лично трогал каждый слиток из драгоценного металла и каждую монету, его руки вскоре покрылись золотой и серебряной пылью. Но, другие матросы, конечно, помогали ему, а на эсминце ценные грузы принимали под контролем боцмана Семичастного его помощники из палубной команды.

— Да за такие трофеи нам всем ордена положены! — приговаривал опытный боцман, рассматривая невиданные ценности, найденные на пиратском корабле, которые сразу складировали и запирали в трюмных отсеках, опломбировав их и выставив там круглосуточную охрану.

Решение перегружать золото и серебро немедленно принял замполит, обнаружив, что пулеметные пули в некоторых местах пробили корпус деревянного парусника насквозь, вызвав течи ниже ватерлинии. Хотя пробоины и заколотили пробками, но, вода все равно постепенно продолжала накапливаться в трюме галеона. А упускать подобные ценности было никак нельзя. И замполит уже представлял, как после передачи огромного богатства в партийную кассу, его сразу же повысят до должности при штабе всего Тихоокеанского флота, а, может быть, даже в Москву возьмут в главный штаб ВМФ. Несмотря на очевидное присутствие кораблей и людей из разных эпох, замполит эсминца упорно продолжал верить в то, что советские моряки уж точно находятся в своем собственном времени. И он считал, что «Вызывающий» скоро обязательно возвратится туда, откуда вышел, во Владивосток 1957-го года.

Подкрепившись на камбузе наваристым борщом, режиссер Кардамонов возвращался к трапу, чтобы вновь подняться в каюту, сообщив жене результаты своей «разведки». Ведь Вера тоже очень хотела есть, но, не решилась выйти из каюты после всего, что случилось на яхте, как всегда отправив вперед мужа. Делать все за жену и для жены Кардамонову уже давно надоело. Но, он продолжал делать это, даже не потому, что хотел угодить ей, а просто не желая лишний раз выслушивать упреки от Веры.

И тут Кардамонов услышал, как запела Лаура. «Вот это голос! Поет без музыки известную песню, и вполне неплохо получается! Даже не думал, что эта девица, которая поет, в основном, современные незапоминающиеся песенки, способна на такое высокое искусство!» — удивился про себя Кардамонов. И, изменив свой маршрут, он решил засвидетельствовать почтение исполнительнице, для чего собрался подобрать с пола цветы, упавшие во время перестрелки вместе с вазой, которая разбилась, возможно, из-за попадания пули. И теперь в лужице воды и стеклянных осколков лежали разноцветные хризантемы. Их еще не затоптали, и выглядели цветы вполне сносно. Подняв их и расправив, Кардамонов направился к Лауре, которая пела прямо с разгромленной сцены.

Когда девушка закончила петь, никто не стал аплодировать ей, кроме Кардамонова. Врачи, медсестры, добровольные санитары и стюардессы занимались ранеными, которые громко стонали и даже матерились на русском и английском языках. А еще вовсю стрекотала машинка в руках у парикмахера. Песня на какое-то время заглушила все эти звуки, но, как только пение завершилось, звуковой фон тут же напомнил о себе снова, никуда не девшись. И, конечно, Лаура не могла не заметить своего единственного восторженного слушателя. Она мило улыбнулась режиссеру, приняв от него скромный букетик. А Кардамонов, боясь выглядеть старорежимным, все-таки решился поцеловать даме ручку.

И в этот момент за его спиной Вера проговорила с шипением:

— Решил поволочиться еще за одной юбкой, мерзавец!

Оказывается, жена Кардамонова все-таки набралась смелости и, одевшись в короткое розовое вечернее платье со стразами, которое шло ей ненамного больше, чем седло корове, выдвинулась из каюты в поисках не только еды, но и своего мужа. И вот она нашла его, целующим руку Лауре. Причем, самой Вере руки муж никогда не целовал. Кардамонов вообще почти не целовал Веру, предпочитая во время занятий любовью разные грубости. А тут такое! И он, конечно, пытался оправдаться, обернувшись к жене и промямлив:

— Ты не понимаешь, Верочка, это же высокое искусство! И я только отдаю дань…

— Дань он отдает, понимаешь ли! Вот и будешь дань отдавать до конца жизни банкам, когда разведусь с тобой! Не забывай, что у нас брачный контракт! — воскликнула Вера.

Лаура смотрела на семейную сцену удивленно и хлопала глазами. А Вера сказала ей:

— Ты бы постыдилась свои песенки петь в такой момент, когда вон сколько людей вокруг умирает! Тоже мне певица! Никакого чувство такта нет! Ну что за дура такая? Нашла время, чтобы распевать здесь, бесстыдница!

— Но, у меня же по расписанию сейчас концерт, — замялась Лаура. Зная, что Вера родная сестра Бориса Дворжецкого, она боялась возразить ей что-либо.

А Вера прикрикнула на нее:

— Пошла вон! Не до тебя сейчас. Неужели не понятно?

Побритый и намазанный чем-то, вполне приятно пахнущим, Френсис Дрейк не мог понять, почему прервалось великолепное пение. Сквозь стрекотание непонятного предмета для стрижки и бритья он слышал, что с той стороны, откуда звучал необыкновенный голос, донеслись какие-то женские крики, а потом пение больше не возобновлялось. Капер не понимал этого языка, но интонации сказали ему о многом. Так могла кричать только рассерженная женщина.

Перенеся травму головы, Дрейк до сих пор не мог точно понять, где же находится. Он лишь подозревал, что, судя по стонам раненых, попал в какой-то необычный госпиталь. Он слышал не только незнакомый язык, но и ругательства на английском. И, судя по выражениям, вокруг тоже находились люди с его корабля. Ведь так смачно ругаться могут только английские матросы! А значит, надежда, что все кончится не так уж и плохо для них, все-таки имелась. Дрейк рассудил, что, если бы его и остальных пленников с «Золотой лани» хотели убить, то уже убили бы, а не стали оказывать им помощь.

Он сам и его матрос, которого разместили прямо напротив, лежали, скорее, словно почетные гости, а не пленники. Пленным вряд ли предоставят столь мягкие ложа и станут петь такие приятные песни. И это Френсиса немного успокаивало, а расстраивало в этот момент то, что чудесное пение прекратилось и более не возобновлялось. И тут он внезапно вспомнил, что незадолго до появления непонятного разноцветного свечения между океаном и небом, ему доложили, что на горизонте с марса фок-мачты замечен остров. Но, что это за земля, не знал никто.

К ночи Дмитрий Ефремов ощущал себя сильно измотанным. Но, чувство долга заставляло его не уходить отдыхать, а продолжать оказывать медицинскую помощь всем тем, кому еще возможно было помочь. В приоритете, конечно, были пострадавшие с «Вызывающего» и с «Богини». Но и виновникам всего этого членовредительства, английским пиратам, медики тоже помогали, чем могли, соблюдая врачебную этику и клятву Гиппократа. Тем более, что те из англичан, кто непосредственно принимал самое активное участие в убийствах в первых рядах абордажной партии, поплатились за это своими жизнями.

В судовых рефрижераторах «Богини», буквально забитых продуктами, не имелось места. И все ответственные лица понимали, что продукты могут испортиться, если их разморозить. Они и без того подверглись уже некоторой разморозке за те несколько часов, в течении которых на яхте отсутствовало электричество. Впрочем, судовые холодильники обладали достаточно надежной теплоизоляцией, потому отрицательная температура морозильных камер сохранялась почти все время, и ничего из замороженных припасов не растаяло окончательно. Потому в морозильниках кое-как удалось выкроить место только для погибших из команды «Богини».

Тела советских моряков эвакуировали на эсминец. А умерших англичан пока складировали на корме яхты. Особист и замполит немного поспорили по этому вопросу, но все-таки решили пока оставить все, как есть. Мертвых пиратов аккуратно сложили в два ряда на палубе кормы, надежно закрыв их тела брезентом. Тление еще почти не коснулось свежих покойников. Жары пока не было, по-прежнему временами моросил дождик, а от трупов все равно уже воняло довольно сильно. Ведь они и при жизни воняли не меньше, потому что, похоже, мылись весьма редко. Но, хоронить их пока не стали. Договорились отложить решение о похоронах до того момента, как определятся с местоположением и временем. А еще нужно было хотя бы постараться опознать всех погибших с помощью их выживших товарищей, попавших в плен.

Тем раненым, которым не требовалось срочных операций, сделали уколы со снотворным. И к полуночи все они уже спали. А работа импровизированного госпиталя переместилась в хирургическое отделение, созданное из зала с тренажерами для занятий спортом, куда переместили на каталках всех тех, кому не повезло с тяжестью ранений, и чья жизнь висела на волоске, требуя немедленного хирургического вмешательства. Чтобы хватало крови для переливаний, быстро привлекли доноров не только из команды «Богини», но и с «Вызывающего». И, таким образом, с этой проблемой тоже справились.

Дмитрий, конечно, удивлялся невероятному приключению, случившемуся с ним. Если до этого самого дня он считал свою жизнь скучной и лишенной приключений, то за последние часы приключения свалились на него сами, словно огромный снежный ком на голову. И он, как врач, окунулся прямо в гущу событий, когда на борту роскошной яхты смешались вмести сразу три эпохи. Он, разумеется, читал что-то из фантастики, кажется Уэллса, про машину времени. Вот только подобный жанр с нереальными допущениями Ефремов не особенно любил, считая литературу подобного рода низкопробной.

Как врач, Дмитрий верил только в науку, а наука пока не открыла никаких возможностей перемещения между разными временами. Хотя, с другой стороны, природа самого времени, как явления, тоже описывалась наукой очень невнятно. В учебниках физики говорилось, что время — это величина постоянная, одна из основных физических величин, которой определяется движением небесных тел. Некое четвертое измерение. Но, Эйнштейн, например, утверждал, что время может течь по-разному в разных системах отсчета. А раз исчерпывающего объяснения природы времени у науки пока нет, то и возможно, теоретически, существование некоего природного явления, неизвестного науке, которое может объекты с разным временем взять и перемешать. Во всяком случае, так для себя объяснил случившееся молодой врач.

Поставленный перед фактом смешения разных времен в виде не чего-нибудь гипотетического, а самых настоящих раненых людей, которых нужно было срочно лечить, Ефремов даже не думал поначалу о последствиях, которые такая встреча времен сулила. Его разум больше всего занимало то, что к 2023-му году его родная медицинская наука шагнула далеко вперед, хотя те знания, которыми обладал он сам, все еще являлись во многом базовыми. Разумеется, на эту базу наросло за десятилетия много разных надстроек, что и демонстрировали ему коллеги из будущего Валентин Квасницкий и Тамара Петренко. Да и простые медсестры Вика и Оля обладали медицинскими познаниями не меньшими, а то и большими, чем Ефремов. И все они знали и умели использовать богатейшую номенклатуру лекарственных препаратов, о которых он сам даже не имел представления. А еще их одноразовые медицинские принадлежности казались невероятно удобными. Никакого кипячения, никакой стерилизации. Сделал укол, выбросил шприц из прозрачной пластмассы и взял новый. Удобно, что и говорить! Вот только расход шприцев и систем для капельниц у них слишком большой, неэкономичный. «Сколько же денег выбрасывается на ветер! Впрочем, здоровье людей и удобство работы врачей, важнее стоимости», — рассуждал Дмитрий.

В операционной, заранее оборудованной на «Богине» по последнему слову техники 2023-го года, на случай, если кому-то из богатых пассажиров внезапно потребуется срочная операция, обнаружились удивительные медицинские приборы и аппараты. Вот только практическая хирургия все равно требовала точности ручного труда хирурга. И тут Ефремов оказался на высоте. Оперируя раненых вместе с профессором Квасницким, он быстро заметил, что у кардиолога дрожат руки, отчего пожилой хирург, при всем своем богатейшем практическом опыте и огромных теоретических знаниях, делает ошибку за ошибкой. А у Ефремова руки не дрожали. И, хоть он не знал многое из того, что знал Квасницкий, но оперировал лучше. И Квасницкий, быстро поняв это и признав хирургический талант Дмитрия, начал подсказывать молодому коллеге все, что знал и умел сам. Было ему теперь, кому передать опыт. А Ефремов, делая операции, по ходу их, обучался методам хирургии двадцать первого века.

Оба хирурга быстро нашли общий язык между собой, потому что их обоих, в первую очередь, интересовала медицина и конкретная помощь раненым в сложившихся условиях, а все остальное казалось им в тот момент не таким уж и существенным. Даже то, что к двадцать первому веку не коммунизм построили, а восстановили капитализм, Ефремова почему-то не особенно удивляло. Квасницкий тоже не сильно удивлялся появлению людей прямиком из Советского Союза. Ведь его собственная молодость прошла именно в той большой многонациональной стране.

Оперировать вместе им пришлось всю ночь. К счастью, как только заработали машины «Богини», качка почти совсем перестала чувствоваться, словно бы они уже находились на суше, а медсестры помогали врачам четко и быстро. И только на рассвете, прооперировав всех тяжелораненых, Ефремов, совершенно лишенный сил, но с чувством выполненного долга, заснул на мягком диване в кабинете косметологии. А Тамара Петренко заботливо укрыла его пледом.

Давно наступила ночь, но Яков Соловьев не мог позволить себе пойти спать, потому что выяснить предстояло еще очень много вопросов. Для вскрытия сейфа, находящегося в каюте Дворжецкого, понадобилось вызвать с эсминца сварщика с газовым резаком. Вот только внутри не оказалось ничего особенно интересного. Стальной ящик просто был битком набит деньгами. Те самые розовые купюры с номиналом по пять тысяч, которые сунул Соловьеву доктор Ефремов, еще когда особист только ступил на борт яхты, составляли лишь малую часть. А основное содержание сейфа состояло из зеленых стодолларовых банкнот выпуска начала двадцать первого века. Лежали там еще и акции каких-то американских кампаний, тоже с датами из будущего.

Адвокат Розенфельд настоял, чтобы его допустили, хотя бы, присутствовать при обыске, раз уж к арестованному клиенту пока ограничили доступ. И Соловьев пошел на некоторые уступки юристу, не желая пока раздувать скандал. Просто Яков Ефимович не был до конца уверен, в какое же именно время их все-таки занесло. А что, если их забросило, например, в тот самый 2023 год, откуда приплыла эта самая яхта? Тогда они окажутся в очень скверном положении. И он отдавал себе отчет, что появиться на одиноком советском эсминце посреди всего капиталистического мира будущего, наверняка, не слишком приятно.

Но, могло, конечно, быть и совсем по-другому, если единственно верным окажется время, из которого выплыли пираты. Тогда всех ждет дикость окружающего мира эпохи великих географических открытий, еще недостаточно цивилизованного, не слишком развитого и очень опасного. Хотя, там шансов уцелеть, наверное, у них имелось даже больше, чем в будущем. Ведь ни пираты, ни регулярные военные флоты государств того времени не смогут противостоять вооружению советского эсминца. Да и мир в те времена еще не поделен окончательно между державами. Так что можно и свое собственное государство создать. Вот только придется тогда весь остаток жизни провести на войне против всех. Да и где брать ресурсы? Вот закончатся снаряды для артиллерии эсминца и исчерпается ресурс его механизмов, и что потом? Тоже перспектива довольно мрачная.

В конце концов, Соловьев решил пока не забивать себе голову тем, что еще не подтверждено фактами. Куда они все попали вскоре обнаружится, так или иначе. И зачем же заранее волноваться? Раз все это определено самой природой, то и изменить ничего нельзя. И будет именно то, что будет. С этими мыслями фаталиста Соловьев вместе с Розенфельдом и в присутствии двух понятых из советских матросов приступил к подсчету буржуйских бумажных денег, отпечатанных в будущем.

Оскорбленная Верой Дворжецкой-Кардамоновой Лаура поплелась обратно в сторону своей каюты. Обида переполняла ее и искала выхода. Вспомнив по дороге, что оба ее музыканта почему-то не явились вовремя ко времени начала концерта, она пошла устраивать им разнос, начав колотить своими маленькими кулачками в их дверь. Впрочем, стучалась она недолго, потому что дверь в каюту все-таки ей открыли довольно быстро. Но, выглядели музыканты совсем неважно. Глаза их ввалились, а лица, как будто, даже позеленели. Что гитарист Стас, что клавишник Гарик, оба едва держались на ногах. Блондин и шатен. Она ласково называла их Бивис и Баттхед, делясь заработками, заплатив за них долги и взяв с собой на яхту. А они в этот раз так здорово подвели ее!

Но, увидев жалостливый вид музыкантов, всякое желание ругать этих двоих парней у Лауры внезапно пропало. На ее вопрос, что же произошло, они ответили, что много часов промучились морской болезнью. Она с удовольствием осталась бы в их компании. Вот только они оба слыли убежденными холостяками и совсем не любили женщин, предпочитая досуг в обществе друг друга. И Лаура отлично знала об этой их особенности. Потому, пожелав им выздоровления до завтрашнего концерта, она все-таки пошла к себе, где кинулась на постель, долго рыдая в подушку. Певице было в этот момент очень грустно и одиноко, ей показалось, что ее песни совсем никому не нужны, да и сама она тоже никому не интересна.

Капитан второго ранга Павел Петрович Колесников уже второй час стоял свою ночную вахту, которую моряки называли «собачьей» за очень неудобное время от полуночи и до четырех часов утра, когда больше всего хочется спать. Но, за долгие годы службы Павел Петрович уже привык обходиться коротким сном, да и то с перерывами. Спал он урывками, проваливаясь в сон сразу же, как только голова касалась подушки, и почти никогда не видя снов. А если, что и снилось ему, то всегда нечто тревожное, вроде дней прошедшей войны или скандалов с бывшими женами. И четырех или пяти часов сна в сутки его немолодому уже организму явно не хватало. Возможно, по этой причине, он в последнее время страдал мигренями.

Боль в голове нарастала по мере усталости, пульсировала в висках, затрудняя восприятие окружающей обстановки, и усиливалась, например, при быстром подъеме по трапу или в душном помещении. А таблетки анальгина, которые посоветовал ему врач, против этого недуга почему-то помогали далеко не всегда. Но, боль немного отпускала на свежем воздухе. Потому все больше времени командир эсминца проводил не внутри рубки, а на открытых крыльях ходового мостика, думая в эти моменты о том, что адмиралы, наверное, все-таки правы, решив списать его на заслуженный отдых.

Погода улучшалась. Океан окончательно успокоился. Волнение уменьшилось вовсе до показателей почти полного штиля. Правда, с неба, затянутого сплошной облачностью, по-прежнему моросил небольшой дождь. Но, теперь он не сопровождался ветром и сделался теплым, словно бы совсем летним. Да и ночной воздух казался каким-то душноватым. Прохлады, характерной для северных широт в октябре, не было и в помине. После того, как «Богиня» вновь обрела возможность двигаться, Колесников приказал ей следовать в кильватере эсминца.

После магнитной бури компасы, вроде-бы, вернулись в исправное состояние. И движение начали малым ходом на северо-запад. Колесников решил возвращаться на базу в тот момент, когда замполит, вернувшись на эсминец на катере с последней партией трофеев, сказал ему: «Пусть потом наши адмиралы ругаются, сколько хотят, но, учитывая обстоятельства, идти обратно, наверное, самое разумное. Да и „Богиня“ с „Золотой ланью“, если пригоним эти корыта во Владивосток, будут нам железным оправданием. Тем более, что столько золота и серебра для государственной казны привезем! Да нас еще и орденами наградят!»

Но, разгоняться и тратить горючее ночью не имело никакого смысла. Найти свою эскадру Колесников уже не надеялся. Да еще и яхте приходилось тащить за собой пиратский галеон на буксире. Что с ним делать, пока не решили, но и просто бросить в океане или потопить тоже не решались. Все-таки это был легендарный парусник самого Френсиса Дрейка. И этот факт подтвердили документами, изъятыми с «Золотой лани».

Выжил ли сам знаменитый капер в перестрелке, пока не установили. Впрочем, Колесников знал, что въедливый Яшка Соловьев не ляжет спать, пока не выяснит все детали. У особиста, привыкшего влачить сонное и ленивое существование на борту «Вызывающего», теперь внезапно появилось много работы. Да и замполит, который тоже был тем еще трутнем, нашел себе занятие. Этот хитрый армянин сразу приметил добычу и довольно четко организовал перегрузку пиратских сокровищ на эсминец. И последние события, конечно, обсуждали все свободные от вахты на «Вызывающем».

Даже с высоты мостика Колесников слышал, как все говорили и говорили друг с другом внизу на палубе, стоя у лееров, корабельные инженеры, которых настолько взбудоражили новости, что они не желали идти спать. Эти новости принес на эсминец второй механик Виктор Смирнов. Ведь именно он возглавлял ту самую аварийную партию, первой отправленную на «Богиню». И он же потом лично участвовал в бою с пиратами, получив даже удар абордажной саблей в левый бок. Впрочем, доктор Ефремов быстро зашил ему рану, а потом, сказав, что она не опасная, сделал, на всякий случай, противостолбнячный укол и, наложив повязку, отпустил лейтенанта обратно на эсминец. С этого момента Смирнов и стал центром внимания для сослуживцев. Все расспрашивали его и о пиратах, и о технических нюансах устройства необыкновенной яхты японской постройки, которая каким-то невероятным образом переместилась из будущего вместе с экипажем и пассажирами.

Как такое было возможно, капитан второго ранга не понимал. Но, он пока вполне полагался на мнение замполита, который уверял, что пираты из прошлого, как и яхта из будущего, просто стали жертвами необычного природного явления, которое с эсминца наблюдали недавно. Внешне это напоминало очень интенсивное и объемное полярное сияние, сопровождавшееся громовыми раскатами и магнитной бурей с мощными импульсами, вызвавшими сбой всех электрических систем и прерывание радиосвязи. Вот только тот факт, что, как только природный феномен исчез, радио вновь заработало, но связь теперь имелась лишь между яхтой и эсминцем, очень тревожил Колесникова.

Ведь сколько радисты не слушали эфир, но ни на каких частотах ничего не обнаруживалось. Не было ни обыкновенных радиопередач, ни позывных эскадры, ни шифровок из штаба флота, ни радиомаяков, ни даже сигналов с искусственного спутника планеты, выведенного на орбиту ракетчиками Советского Союза 4-го октября, как раз перед отправлением эсминца в этот учебно-боевой поход. Вообще ничего по радио не передавали, как будто на всей планете разом исчезли все радиостанции. Но, специалисты утверждали, что, возможно, это из-за последствий все той же магнитной бури. Командир БЧ-4 даже высказал предположение, что после того самого природного явления со свечением могла образоваться вокруг них в атмосфере некая полусфера, временно непрозрачная для радиоволн и накрывшая их, словно огромным невидимым колпаком. И сделать с этим что-либо не представлялось возможным. Оставалось лишь ждать прояснения ситуации.

Спокойная вода и равномерный гул двигательной установки корабля убаюкивали Колесникова. И, стоя на ходовом мостике, он даже начал поддаваться дремоте и клевать носом в какой-то момент. Но, внезапно оператор радиолокатора доложил, что прямо по курсу «Вызывающего» в пятнадцати морских милях обнаружены очертания неизвестного берега. Было темно, и в непроглядной ночи в океанском просторе, который освещал луч курсового прожектора, теряющийся во тьме, не просматривалось ничего. И только главный радиолокатор эсминца, который все-таки починили после сбоя, связанного, как сказали специалисты, с тем самым природным электромагнитным импульсом, проявившимся визуально в виде красивейшего свечения атмосферы, позволял достаточно уверенно вести корабль сквозь мрак.

Тем не менее, Колесников приказал сбавить ход до самого малого. Ведь пока неизвестно, какая именно земля впереди. А на подходе к ней возможны мели и рифы. Что там за фарватер, Колесников не имел ни малейшего понятия. Облачность на небе не позволяла сориентироваться по звездам. Потому капитан второго ранга принял решение проявить осторожность, пока не рассвело.

Тимур Рашидов давно привык к ночным вахтам. После командования пограничным катером, а потом перехода в гражданский флот по причине очередного сокращения кадров, он считал, что служить на «Богине» одно удовольствие. Условия обитаемости на яхте оказались просто шикарными, да и продуманные элементы управления не требовали излишнего напряжения. Эргономика, которую заложили японские дизайнеры в свой яхтенный проект, была на высоте. Вот только хозяева корабля слишком уж экономили на экипаже. Потому вместо трех судоводителей, положенных по штату, имелось их всего двое.

С капитаном Сергеем Самойловым Рашидов никогда не конфликтовал. Хотя и не считал его достаточно опытным, давая иногда кое-какие советы. Но, Сергей не обижался. Ведь он и сам о себе знал, что занимает место капитана, скорее, из-за родственных связей, а не по причине собственной опытности. И Самойлову, конечно, очень повезло, что все на «Богине» было настолько автоматизировано, что управлять этим прогулочным премиум-корабликом, наверное, мог легко научиться даже ребенок.

Вот и той ночью Рашидов сидел в удобном кожаном кресле в ходовой рубке «Богини» перед штурвалом, глядя в обзорные мониторы. Перед ним уютно светился кнопками пульт управления. Слева от него в штурманском кресле расположился усатый мичман, который, надвинув фуражку на глаза, откинулся на спинку и похрапывал, открыв рот. А сзади, подложив под подушку свой автомат, на диванчике сладко спал молодой матрос с «Вызывающего».

Такую охрану Рашидов мог легко ликвидировать. Но, ничего подобного делать он не собирался, смирившись уже с тем, что яхта провалилась прямиком во времена Советского Союза. Ведь опытные моряки везде нужны. Тем более такой, как он сам, который многое мог рассказать о морских технологиях будущего. Да и год не настолько древний. Все-таки в 1957-м уже запустили в космос первый спутник. Начинается хрущевская оттепель, впереди полет Гагарина, Карибский кризис и долгое правление Брежнева.

Не самое плохое время, ведь при Брежневе и флот постоянно развивался. И, если найти там себе место, вписавшись в события, можно очень даже преуспеть, тем более, что Рашидов на досуге прочитал много книжек, в которых через попаданческий жанр отражались и конкретные знания по истории этого времени. Так что о своей судьбе Тимур почти не волновался. Гораздо больше он переживал из-за того, что в стычке с пиратами погибли люди, в том числе и его верные помощники из палубной команды Саша и Толя.

Его в будущем не держало ничего. Родители умерли, женой и детьми пока не обзавелся. И на все произошедшее он смотрел, как на необыкновенное приключение, внезапно случившееся со всеми, кто находился на «Богине». Тимура очень интересовал вопрос, как же почувствуют себя богатые пассажиры яхты, внезапно оказавшись в Советском Союзе? Неужели те, кто привык понукать другими людьми, внезапно сделаются пустым местом для государства рабочих и крестьян?

А, может даже, их в классовые враги запишут со всеми неприятными для этих персон последствиями? Или не запишут, оттепель все-таки? Но факт, что самого Дворжецкого уже арестовали и отвезли на эсминец, говорил сам за себя. Впрочем, прочитав массу книг про попаданцев в СССР, Рашидов ничему не удивлялся. Вот только как с перемещением яхты во времена Советского Союза связано появление пиратов, Тимур не знал. Но, он объяснял это для себя неким побочным эффектом, возникшим в сам момент переноса из одного времени в другое.

Из-за электромагнитного импульса на «Богине» вышло из строя не только все электрооборудование машинного отделения, но и все электронные системы навигации. Лишь видеонаблюдение пострадало меньше других. Компьютер, куда сходились видеосигналы с камер наблюдения, успешно перезагрузился после сбоя, как только восстановилась подача электричества. Да и матрицы в самих камерах никак не пострадали. Бортовая радиостанция тоже заработала. А вот радары перестали действовать. Судовые специалисты в области электроники, весь день прозанимавшись восстановлением работоспособности силовой установки «Богини», слишком устали и ушли отдыхать в свои каюты.

Потому никто пока даже не заморачивался ремонтом радиолокаторов яхты, а Рашидов, не делая лишних движений, просто держал курс в кильватер эсминцу, ориентируясь на его ходовые огни и поддерживая связь с мателотом по радио. И Тимура, конечно, весьма удивило сообщение, что локатор «Вызывающего», который советские моряки уже исправили после происшествия, выявил впереди очертания берега. Ведь до того момента, когда необычное светящееся природное явление накрыло яхту, они находились примерно посередине судоходного маршрута между Гавайскими островами и Шанхаем, а до ближайшей земли оставалось больше тысячи миль!

После проверки документов пассажиров начали приглашать на ужин в верхний салон-бар, куда стюардессы вместе с матросами спешно перетащили немногие оставшиеся целыми стеклянные столики из главного ресторана, убрав осколки разбившегося телевизора. Этот бар с судовым камбузом, расположенным на главной палубе ближе к тренажерному залу, рядом с косметологическими и массажными кабинетами, связывал технический лифт, что облегчало и ускоряло сервировку. Ужин подавали на этот раз совсем простенький, без особых деликатесов, к которым уже попривыкли пассажиры «Богини». И возможности заказать что-либо дополнительно тоже не имелось. Ни блинов с икрой, ни устриц, ни лобстеров. Даже фуа-гра и жульен куда-то исчезли из меню вместе с экзотическими фруктами. Когда салон наполнился людьми, старшая стюардесса Анастасия Белецкая, которая, пережив очень тяжелый день, выглядела на этот раз помятой и измотанной, сделала объявление:

— Дорогие гости! Наша яхта подверглась нападению пиратов, что повлекло гибель нескольких человек. Сейчас военными моряками производятся следственные действия. На это время судно находится под арестом. В помещении главного ресторана развернут госпиталь. Ввиду необходимости усиленного питания раненых и большой нагрузки на поваров, меню и рацион пассажиров временно сокращены. Прошу отнестись с пониманием.

— Безобразие! А как же моя французская диета? — выкрикнула с места Вера.

— И суп из лобстеров, значит, не дадут? — воскликнула полноватая Наташа, жена Давыдова, любительница кушать сытно и много.

— А как же мои любимые блинчики с икрой? — спросила зеленоглазая Софья, которая к вечеру выглядела совсем пьяной.

— А с выпивкой что? — задал вопрос промышленник Марченко.

— Все вопросы теперь к военным морякам, — устало бросила Анастасия, кивнув на караульного, и ретировалась в сторону трапа.

Пассажиры загалдели.

— А что вы хотите, если власть переменилась? — сказал Альтман.

Но, на слова банкира поначалу никто не обратил внимания, потому что почти каждый продолжал возмущаться, слыша лишь себя самого. Пассажиры казались одуревшими от последних событий и плохо соображающими, а некоторые из них, в попытках снять стресс, перебрали алкоголя к этому времени.

— Что еще за новости? Я такое не позволю! Вы что, поиздеваться над нами вздумали? — закричала Вера.

— Успокойтесь, тетенька! — крикнул ей молодой парень, дежурящий в углу, одетый в морскую форму с характерным матросским воротничком и бескозыркой с черными лентами. И лучше бы он этого не делал, потому что у Веры сорвало пружину, и она заорала пуще прежнего, заметавшись в истерике:

— А ты еще кто такой? Тебя сюда не звали! Пошел вон, молокосос!

— Я выполняю приказ и никуда не уйду, — сказал матрос из своего угла.

— Что еще за приказ? — опешила Вера.

— Приказ следить за порядком, — объяснил моряк.

— Нет, ну это уже наглость! Да с какой стати вы за нами следить решили на нашей же яхте? Что хотим, то и делаем! Да вся эта «Богиня» моему отцу принадлежит, между прочим! Это частная собственность! И я, как дочь собственника, не желаю, чтобы здесь находились посторонние. Хватит уже и того, что моего брата арестовали и паспорта у всех проверили зачем-то. Так еще и поесть теперь нормально не даете! Это что такое, я спрашиваю? Да, между прочим, все продукты, которые тут есть, закуплены на деньги моей семьи, если уж, на то пошло! И кого хочу, того ими и угощаю, а не ваших этих раненых. Я тут лазарет устраивать не подряжалась!

Но, моряк попался не только разговорчивый, а еще и идейный. И он парировал:

— И что с того, тетенька, что вы из семьи богачей? Это у вас там, в Америке, за деньги все продается и все покупается. А у нас в социалистическом государстве другие принципы. От каждого по способностям — каждому по труду. И кто не работает, тот и не ест. Вот как! А помочь раненым — это же первейший долг любого нормального человека.

— Значит, по-твоему, я еще и ненормальная? — зло пробормотала Вера.

Она совсем разошлась. Выскочив из-за столика с криком «Ненавижу совковое быдло!», сестра Дворжецкого стремительно подлетела к матросу и с размаху влепила ему пощечину. Следом за ней вскочил и Кардамонов, тоже ринувшись в сторону часового. Вот только он намеревался оттаскивать от парня свою жену, впавшую в истерику. Но, матрос истолковал его порыв по-иному, как попытку нападения на часового. Вскинув автомат, он прокричал:

— Назад! Полундра! Буду стрелять!

Но, рассвирепевшая Вера уже совсем потеряла голову, мертвой хваткой вцепившись в оружие в попытке отобрать автомат у матроса. Силы, конечно, были не равные. Отобрать оружие из рук здоровенного парня у нее никак не получалось. И в этот момент откуда-то выскочил усатый мичман, командирским голосом прокричав пассажирам:

— Если не угомонитесь, то всех в каюты посажу под арест без права выхода!

Решительный и грозный вид Федора Ярового подействовал на собравшихся. Они что-то недовольно бормотали, но перестали бузить и, уставившись в свои тарелки с самым обыкновенным борщом, начали без особого аппетита хлебать его ложками. В этот момент Кардамонов сумел оттащить свою жену от матроса. Рыдания колотили ее так, что плечи тряслись.

— Она не в себе, потому что за брата переживает, — объяснил режиссер, сопровождая Веру обратно к столику.

— Ладно, замнем на первый раз, — примирительно сказал мичман и удалился, поправив фуражку.

Инцидент, вроде бы, был исчерпан. Вера быстро съела свой борщ и ушла в компании мужа ни на кого не глядя. Вот только разговоры по этому поводу продолжались до самой ночи, потому что пассажиры обсуждали поведение сестры Дворжецкого друг с другом.

Жизнь на яхте ночью замерла, пассажиры разбрелись по каютам раньше обычного. Вымотанные штормом, перенервничавшие в ходе происшествия с пиратской атакой, удивленные появлением советского эсминца, напуганные арестом Дворжецкого и самой яхты, они чувствовали себя разбитыми и нуждались в отдыхе. А полностью прекратившийся шторм способствовал тому, чтобы все эти люди довольно быстро заснули. Вот только Наташа Давыдова заснуть никак не могла.

Терпеливо дожидаясь своего мужа, она какое-то время героически отгоняла от себя мысли, навязанные ревностью, что он, возможно, прямо сейчас пошел к этой шалаве Насте. Но, внутренняя оборона все-таки не выдержала, заставив Наташу встать и выдвинуться на поиски мужа. Впрочем, долго искать ей на этот раз не пришлось. Как только она вышла в коридор, Геннадий сразу выдвинулся навстречу ей из каюты Дворжецкого, и на ее вопрос, что он там делал, ответил, что помогал считать деньги. Что было правдой. Увидев жену, он сразу поволок ее в каюту, а потом, закрыв дверь изнутри, вынул из карманов пару пачек со стодолларовыми купюрами, сказав:

— Вот, позаимствовал немного у Бори. Незаметно рассовал по карманам в суете неучтенные деньги в качестве выходного пособия. Сделал так, потому что не знаю даже, что дальше с нами будет.

— А что может быть? От пиратов, вроде, отбились. Или еще какая-то опасность приближается? — заволновалась Наталья.

Геннадий проговорил:

— Так ты что, не слышала, что Борю нашего арестовали?

Наташа кивнула:

— Слышала. На ужине из-за этого Вера даже при всех на моряков кидалась. Но, нам-то что с того?

— Как что? А кто теперь платить мне за работу будет? Я же Бориса охраняю. А если он надолго сядет, то что делать буду? Вообще непонятно. А мы с тобой с этих денег, которые я за охрану Бориса получаю, можно сказать, и живем. Ты же нигде не работаешь, — объяснил Геннадий.

Хозяйственная Наташа тут же схватила деньги и пересчитала их, потом проговорила:

— Тут ровно двадцать тысяч. На первое время хватит, пока другую работу найдешь.

Несмотря ни на что, настроение у нее улучшилось. Муж все-таки принес деньги прямиком ей, а про Настю и не вспомнил! Давыдов же в этот момент думал о том, что придется, видимо, сотрудничать пока с этим кэгэбэшником Соловьевым. Если обстоятельства сложились так, что попали они в СССР, то деваться просто некуда. И, в этом случае, надо срочно вспоминать те забытые принципы, которыми руководствовался всю жизнь его родной отец, что у чекиста должны быть чистые руки, холодная голова и горячее сердце, и что человек человеку друг, товарищ и брат, а не волк. Вот только, если все именно так, то и доллары, напечатанные в будущем, пригодятся, разве что, в качестве закладок для книг. Но, делиться с женой всеми этими соображениями он пока не стал, а просто рухнул вместе с ней в койку.

Ровно в четыре часа на мостик поднялся старпом, чтобы сменить Колесникова на вахте. Но, командир эсминца все не шел отдыхать, хотя и был уже до предела вымотан, а голова у него раскалывалась от боли. Несмотря на это, он собирался остаться еще на какое-то время, чтобы взглянуть на ту землю, которая была обнаружена, но, пока не определена. Он тоже терялся в догадках, что за острова торчат из океана. Ведь, когда они вошли в циклон, ближайший берег находился почти в девяти сотнях миль, а они тогда болтались, можно сказать, посередине Тихого океана, разыскивая собственную эскадру, чтобы присоединиться к учениям, по легенде которых авианосная ударная группа условного противника будет двигаться со стороны Гавайских островов на запад.

Но, радиолокатор неумолимо показывал, что впереди остров, да не один. Уже обнаружили второй к северу и третий к югу. Те очертания, которые давал радар, пытались сличать и с самими Гавайями, и с берегами Японии, и даже с Курильскими островами, но, совпадений не находили. И потому командир и старпом дожидались рассвета с нетерпением. Они уже приблизились настолько, что земля впереди должна быть хорошо видна, да и дождик закончился, отчего видимость, конечно, улучшится.

Рассвет выдался на этот раз красивым. Сплошная облачная пелена, закрывавшая небо, разорвалась, и золотые лучи восходящего солнца, пробиваясь сквозь прорехи в облаках, давали на востоке широкие полосы света, падающие на спокойную воду, отчего океан золотился до самого горизонта. И командир со старпомом, оба взяв большие бинокли, вгляделись прямо по курсу, где из воды торчал ближайший остров, заросший буйной растительностью. И в глаза сразу же бросились высокие пальмы.

— И куда же нас занесло, Саша? — спросил у старпома Колесников, не веря своим глазам.

— Похоже, что в тропики попали. Вон пальмы какие! Да и воздух необычно теплый, — ответил старпом.

— Ну, не может же такого быть, чтобы нас вместе с циклоном так далеко протащило! — воскликнул командир эсминца. И добавил:

— Теперь понятно, что эскадру свою мы найти не смогли!

— Сейчас надо бы точные координаты вычислить, — пробормотал старпом.

— Вот в полдень и определимся по солнцу. Секстан у нас на борту имеется, а компасы после магнитной бури уже угомонились, — сказал капитан второго ранга. И принял решение:

— Пока прикажу встать нам с «Богиней» на якоря, потом катер спустим и осмотримся хорошенько, фарватер разведаем. Вижу, там есть бухты. Вот только боязно заходить в них без лоции.

Пересчитав деньги, принадлежавшие Борису Дворжецкому и подписав протокол с понятыми, Яков Соловьев опечатал каюту и лично проверил наличие поста охраны в коридоре, после чего отправился проверять списки пассажиров и членов экипажа «Богини», сличая тот, что выдал им капитан яхты в виде распечатки, с тем, который составил мичман Федор Яровой, проверяя паспорта. Обнаружились интереснейшие вещи. Оказывается, в будущем не только вместо СССР существовала Российская Федерация, но обнаружились и отдельные государства, созданные из бывших союзных республик. На яхте имелись люди с паспортами Казахстана, Украины, Грузии, Латвии, Литвы и Эстонии, а также Белоруссии. «А они, похоже, не врут, что Советский Союз полностью развалился!» — констатировал Соловьев. И от этого очевидного для потомков факта ему сделалось как-то нехорошо, ведь он до последнего в глубине души все-таки надеялся, что это все специально подстроенное вранье, подлая провокация империалистов. «Эх, значит, что-то мы упустили в своем социалистическом строительстве, раз потомки так поступили!» — подумал особист. Но, для него оставалось загадкой, что же именно могло привести к подобному распаду страны?

Закончив разбираться с русскоговорящими людьми с разными паспортами, даже, помимо паспортов отделившихся союзных республик, с паспортами Израиля и США, Соловьев перешел к идентификации пиратов. Вот только они все уже перепутались. Медработники их всех раздели и побрили, отчего их даже различать между собой по внешности стало трудно. И положение с определением личностей усугублялось еще больше тем, что и привычных паспортов у них не имелось. Нашли только рукописный пергаментный список в каюте у капитана, где значилось восемьдесят членов команды парусника. Но, никакие приметы того или иного матроса или офицера указаны там не были. А на телах какие-либо бумаги отсутствовали. Да еще и одежду их медики приказали утилизировать, как зараженную вшами. И Соловьев решил отложить идентификацию англичан до того момента, когда они проснутся, чтобы записывать сведения о них с их слов, а потом подтверждать или опровергать эти сведения о личностях очными ставками с другими членами пиратской команды.

Соловьев прошелся между рядами светлых кожаных диванов импровизированного лазарета, думая о том, что, возможно, прямо тут, среди раненых, находится сам знаменитый пират Френсис Дрейк. А, возможно, что он остался среди тех англичан, которые не получили сколько-нибудь серьезных ранений и были переправлены на эсминец? Этого Соловьев пока не знал, потому что допросы английских моряков еще не проводились. Но, он надеялся, что капитан «Золотой лани» не погиб, потому что самому Соловьеву очень хотелось лично познакомиться со столь отважным мореплавателем, первым из английских моряков совершившим кругосветное путешествие.

Яков Соловьев, конечно, понимал, что Дрейк, несомненно, убийца и преступник. Но, человек явно неординарный и храбрый до безумия. Ведь сам Соловьев отлично понимал про себя, что никогда не рискнул бы отправиться в кругосветку на таком утлом деревянном суденышке, вроде «Золотой лани». А этот Дрейк не только рискнул, но еще и достиг всех целей своего кругосветного похода, добился невиданного успеха, победив по пути множество врагов, открыв новые земли, обогатившись сам и обогатив английскую казну. И было очень интересно заглянуть этому человеку в глаза и послушать, что он скажет применительно к сложившейся непростой ситуации, представляющей из себя самую настоящую путаницу со временем. Вот только как потом поступить с ним, да и вообще со всеми этими англичанами?

Соловьев пока еще не знал ответа на этот вопрос, понимая, что решение будет зависеть от того, какое, на самом деле, время окажется правильным: то, что на пиратском паруснике, то, которое на борту «Богини», или все-таки то, которое на советском эсминце? Если будет верно последнее, то тогда он порезвится! Статьи за государственную измену и за шпионаж точно многим впаяет! И пусть все эти господа эмигранты из будущего отправятся на нары в необъятные просторы тайги и многие годы валят там лес для народного хозяйства СССР!

Впрочем, независимо ни от чего, предстояло отдельно и тщательно допросить этого самого Бориса Дворжецкого, которого под конвоем увезли на эсминец. Соловьев знал, что не удержал свой порыв. Надо было немного подождать до прояснения ситуации со временем. Но, чего уж теперь? Отступать поздно. Надо идти до конца. Но, можно все это отложить до завтра. Утро вечера мудренее. Так решил для себя Соловьев прежде, чем все-таки пошел спать в пустующую каюту, в которой до этого обитали оба погибших матроса из палубной команды.

Оставшись один в каюте покойных матросов Александра и Анатолия, тела которых лежали теперь в судовом рефрижераторе «Богини», Яков Соловьев, несмотря на всю усталость, не сумел удержаться от обыска в помещении прежде, чем лечь спать. Да он и не смог бы заснуть, потому что профессиональное любопытство отгоняло сон. Шутка ли, оказаться в окружении вещей, принадлежавших людям из будущего, и не при понятых, а без всяких свидетелей, когда можно не держать себя в рамках протокола, а выпотрошить и прошмонать буквально все до самой последней мелочи! И, дорвавшись до бесконтрольности, Соловьев старался не упустить ничего.

Каюта на двоих немного походила на двухместное купе спального вагона поезда, но, была побольше, да еще и имела свои собственные удобства. Справа от входа за раздвижной дверцей находилась крохотная душевая кабинка, пристроенная рядом с унитазом. Сперва Соловьев осторожно перебрал все, что нашел там. Подивившись тонким тройным лезвиям на станочках для бритья, качественным зубным щеткам, тюбикам с разноцветной пастой, жидкому мылу с удобным нажимным дозатором и шампуням неизвестных марок, особист перешел от санузла к шкафу с подсветкой, расположенному напротив, с противоположной стороны от входной двери. Раздвинув створки, оборудованные зеркалами, он аккуратно просмотрел и прощупал всю одежду и обувь, отметив отменное качество. Но, в сущности, кроме бирок иностранных производителей, ничего особенного в вещевом шкафу не нашлось. Одежда, как одежда, и не более того.

Интересное ждало дальше, где размещались спальные места с вместительными рундуками внизу и довольно объемная тумбочка между ними с круглым иллюминатором над ней. Именно на этой тумбочке с небольшим бортиком по периметру, сделанным, видимо, для того, чтобы предметы не падали на пол во время шторма, лежал непонятный небольшой плоский прибор со стеклянной поверхностью. Впрочем, Соловьев уже видел подобный в каюте Дворжецкого. Его даже внесли в протокол обыска, а Геннадий Давыдов подсказал, что это компактный коммуникатор с необычным названием «айфон» американского производства. Но, если то явно была ценная вещь в золотом корпусе со странноватой эмблемой в виде надкушенного яблока, то тут похожий приборчик был попроще, во всяком случае, его черный корпус не блестел никаким драгоценным металлом.

Сбоку имелась плоская кнопочка и, нажав ее, Соловьев увидел, что приборчик засветился, показывая какую-то цветную картинку с морским видом, похожую на очень четкую фотографию, с датой, временем и какими-то символами поверху. Пытаясь разобраться в этих символах, среди которых имелось нечто, похожее на динамик, на малярную кисть, и на маленький щит, а еще и какие-то черточки, а также значок, слегка похожий на контур крошечной батарейки для карманного фонарика, с надписью «40 %», особист, если и не разгадал сходу знаки, то сразу определил, где у приборчика верх. В нижней части он заметил еще два значка. Слева зеленый, внутри которого изображалась белая телефонная трубка, а справа в красном поле находился значок, подозрительно похожий на фотоаппарат. И рука у Соловьева сама потянулась, чтобы нажать на него.

Ведь в его собственном фотоаппарате ФЭД-2 закончилась вся пленка, даже запасная, после того, как он сфотографировал слишком много трупов на яхте в разных ракурсах, как положено. И теперь запасной фотоаппарат мог очень пригодиться в работе. Вот только значок этот никак не нажимался. Правда, реакция на нажатие давала на стеклянном экране поверх открытки какие-то расходящиеся круги, словно туда, в нарисованное море, бросали камень. Попробовав тыкнуть несколько раз, Соловьев с досады перечеркнул экран пальцем, как негодную вещицу, но, как раз в этот момент фотоаппарат заработал.

Изображение открытки с морем куда-то сместилось, сменившись черной рамкой с изображением посередине, показывающим ботинки самого Соловьева. Вокруг по рамке шли какие-то белые значки, но особист не стал пока даже в них разбираться, а сразу нажал внизу и в центре большую белую кнопку. Прибор издал слабый звук, характерный для затвора фотоаппарата, и слева от главной кнопки возникла картинка с ботинками. Он тыкнул в нее и посмотрел изображение. Потом, нажав закругленный квадратик посередине, оказался на исходной позиции. Наведя плоский объектив, который обнаружился на обратной стороне приборчика, Соловьев успешно сделал несколько снимков, а потом сумел просмотреть их. После этого, поняв принцип управления полезным прибором, он сумел даже снять про интерьер каюты маленький фильм. Потом он, интуитивно нажав на стрелочку внизу, опять оказался там, откуда начал: на изображении открытки. Нажав теперь на зелененький значок с трубкой, он сделал перечеркивающее движение, после чего перед ним возникла панель кнопочного номеронабирателя. Из трех надписей внизу: «Набор», «Последние» и «Контакты», он нажал пальцем на среднюю. Там бросилась в глаза надпись «Старпом». Нажав на нее, Соловьев услышал гудки, а потом кто-то ответил:

— Слушаю.

— Как слышно? — спросил особист. На что получил ответ:

— Толик, так ты же умер!

Соловьев не собирался никого пугать, потому сказал:

— Это Яков Соловьев. С кем я говорю?

На что последовал ответ:

— Тимур Рашидов слушает. А я уже подумал, что звонок с того света!

— Будем считать, что это проверка связи. Пометьте у себя этот номер теперь, как мой, и вызывайте, если возникнут ко мне вопросы или потребуется мое присутствие. Не стесняйтесь, — сказал Соловьев.

Закончив разговор, он подумал: «Надо срочно осваивать новую технику! Тут тебе сразу и компактный фотоаппарат с телекамерой, и телефон без проводов, и часы с календарем, и черт знает, что еще!» А потом, улегшись на койку мертвеца, он еще долго разбирался с разными функциями смартфона, тыкая в него пальцами, прежде, чем все-таки заснул.

Доктор Ефремов проснулся, почувствовав на своем лице солнечные лучи. Большое окно в кабинете косметологии не закрыли заранее шторами, и рассветное солнце почти сразу разбудило Дмитрия, как только взошло на небо. Едва продрав глаза, он понял, что погода значительно улучшилась. Более того, несмотря на раннее утро, солнце сквозь стекло грело совсем по-летнему.

Встав с дивана, молодой врач выглянул наружу, поразившись тому, что прямо напротив «Богини» находился теперь не открытый океан, а какой-то зеленый берег, напоминающий сплошной сад, поросший буйной сочной растительностью. И на ее фоне выделялись высокие разлапистые пальмы, растущие над неширокими пляжами из белого песка. «Прямо какое-то курортное место, судя по всему!» — подумал Дмитрий. Во всяком случае, подобные пальмы он видел лишь в детстве, когда отдыхал вместе с родителями в Абхазии. Вот только даже там пальм не имелось в таких количествах.

Куда же они пришли? Неужели на Гавайские острова? Впрочем, курс эсминца судовому врачу никто не докладывал. Он только знал, что «Вызывающий» идет куда-то в ту сторону для участия в учениях, а яхта «Богиня» после ее ареста вынужденно следовала за военным кораблем. И то, что они после шторма за ночь куда-то уже пришли и, судя по всему, бросили якоря на рейде, не выглядело для Дмитрия чем-то совсем уж необычайным. Это же не удивительное и редкое природное явление, как то, которое они наблюдали вчера, попав в циклон, а всего лишь обыкновенный берег, пусть и с субтропической или даже тропической растительностью.

А то, что Гавайские острова — это территория Соединенных Штатов, где находится одна из их крупнейших военных баз на Тихом океане, тот самый печально знаменитый Перл-Харбор, атакованный японцами в начале войны, Ефремова тоже не слишком смущало. Ведь Первый секретарь ЦК КПСС товарищ Хрущев полтора года назад, в феврале 1956-го, на XX съезде компартии выступил с большим докладом о культе личности Сталина и массовых репрессиях при нем. Так, может быть, Хрущев и учения Тихоокеанского флота теперь не против американцев проводить собирается, а вместе с этими американцами? Кто его знает, этого Хрущева? Вон, весь Крым ни с того ни с сего подарил Украине. Может, теперь еще и вспомнил, что американцы были союзниками СССР в войне против Германии и решил с ними опять подружиться?

Но, все эти мысли о политике Ефремов держал при себе. Он, конечно, порадовался хорошей погоде и близости берега, но решил, что не время сейчас любоваться пейзажами, потому что раненые по-прежнему нуждались в его помощи. Молодой врач привел себя немного в порядок после сна, посетив великолепно оборудованный санузел с душем и горячей водой, примыкающий к косметологическому кабинету, просто невероятно роскошный по советским меркам, как, впрочем, и все на «Богине». И, даже не подумав о собственном завтраке, первым делом он сразу поспешил к пациентам, думая уже о другом, о том, что, воспользовавшись стоянкой на Гавайях, надо постараться передать на берег для дальнейшего лечения хотя бы всех английских моряков со старинного парусника.

Проплакавшись, Лариса Иванова перекусила сладостями, запасенными заранее, которые она всегда съедала во время стресса, запив их «Бейлисом». Потом ей пришлось показывать свой заграничный паспорт Российской Федерации усатому мичману в черной форме и фуражке, который, постучавшись к ней в каюту, вежливо попросил предъявить документы. А после она приняла ванну, потом допила «Бейлис» без закуски и заснула довольно рано. Ей снилось, что она снова поет в Москве, а благодарные зрители, которых набрался полный зал, аплодируют ей стоя и отовсюду несут большие разноцветные букеты цветов.

Проснулась она из-за того, что хотелось есть. Вспомнив, что не поужинала ничем, кроме нескольких кусочков пахлавы, запитых ликером, молодая певица собрала в хвост растрепавшиеся волосы и, одевшись в желтые шорты-бермуды, в топик такого же цвета и в эксклюзивные дорогие кроссовки от известного бренда, вышла в коридор, прошла мимо спящего прямо на полу в нише матроса-охранника, и поднялась по трапу наверх. В салоне-баре на диване, обняв автомат, спал еще один матрос, а больше никого не было. Хотя, обыкновенно, в этом баре на яхте всегда круглосуточно дежурил один из барменов. Вот только после вчерашнего традиционный уклад яхтенной жизни, похоже, нарушился бесповоротно.

Впрочем, Лариса надеялась, что все это необыкновенное происшествие с нападением пиратов никак не повлияет на то, что «Богиня» все-таки придет во Владивосток. А потому девушка пока больше всего переживала, что пострадало столько людей. Жестокие слова Веры Дворжецкой-Кардамоновой, сказанные вчера, все же заставили Ларису-Лауру серьезно подумать над тем, что произошло. И, конечно, все случившееся казалось девушке самой настоящей ужасной трагедией.

Но, она пока не связывала для себя произошедшее ни с чем, кроме какой-то очередной выходки международных террористов, напавших на яхту. А что эти люди говорят на английском и очень хорошо загримировались под старинных пиратов, так что с того? Вся жизнь — это театр, а люди в нем — актеры. Так, кажется, говорил классик? Ну, нанял их кто-то специально, чтобы устроить нападение на яхту Дворжецкого, понятно же! Вот только, заглянув в панорамное остекление салона-бара и тут же выскочив на верхнюю палубу, Лариса удивилась настолько, что просто обомлела. «Богиня» стояла на рейде. Недалеко от нее на фоне спокойной океанской воды, блестящей под утренним солнцем, расположился серый военный корабль. А позади яхты торчали мачты того самого парусника, на котором прибыли террористы. Но, самое интересное находилось впереди, прямо напротив, где виднелся самый настоящий курортный берег с песчаными пляжами и пальмами.

После трудного дня, проведенного за штурвалом катера, рулевой Никита Прохоров получил освобождение от ночной вахты. И он смог даже неплохо выспаться. Вот только с самого утра ему снова приказали идти на катере. Правда, на этот раз погодка баловала. Утро оказалось необычно теплым, а океан после вчерашнего шторма радовал почти полным штилем. Конечно, едва выбравшись наверх из кубрика, Прохоров удивился, увидев вблизи землю. Ведь и намека вчера никакого не было. А тут — нате вам! Берег, да еще и какой-то тропический, с пальмами, с пляжами и с красивыми скалами. И куда же это они пришли? Как выяснилось, точного ответа пока не знал никто, даже сам старый боцман Семичастный.

Для того и собирались снова спускать катер, чтобы обследовать неизвестные берега. Дело казалось серьезным, потому что вместе с вооруженной разведкой отправлялся с «Вызывающего» сам замполит. Впрочем, после вчерашнего нападения самых настоящих пиратов на удивительно красивую яхту, да еще и после того, сколько он увидел золота, серебра и прочих драгоценностей, перевезенных на эсминец, Никиту уже мало что могло удивить.

Френсису Дрейку снилось морское сражение с испанцами. Будто снова «Золотая лань» сближалась с испанским галеоном. Они шли навстречу друг другу контр-галсами, ловя ветер. А сам Дрейк стоял на юте у румпеля, отдавая команды. И страх неизвестности мучил его. Он всегда чувствовал страх перед сражением, но всегда имел в себе силы, чтобы перебороть его. Ведь двигаться дальше навстречу опасностям всегда страшно, тем более, если не знаешь путей. И не каждый из капитанов был способен продолжать движение, когда впереди лежала неизвестность. У многих не выдерживали нервы, и они поворачивали. А он отличался от других тем, что мог всегда отдавать команду на движение вперед до конца, даже если и не знал, куда это движение приведет корабль. Он много раз рисковал.

Но, он привык рисковать. И он ненавидел испанцев. Но, не только ненависть двигала им. Одной ненавистью сыт не будешь, а у испанцев имелись золото, серебро и разные другие полезные припасы. А трофеи всегда придавали риску смысл, превращая его в азарт охотника, жаждущего добычи. Главное, чтобы самому в добычу не превратиться! Но, Дрейк верил в своих людей, щедро раздавая им награды, если заслужили. И даже во сне все обстояло именно так, как всегда. Тому, кто первым заметил испанский галеон, дали в награду большую золотую цепь, которую можно было повесить на шею, обмотав два раза.

Теперь предстояло выиграть бой, взять испанский корабль на абордаж и завладеть сокровищами. Вражеский галеон продолжал идти навстречу, готовясь открыть огонь. Но, Дрейк приказал дать залп раньше. Пушечные ядра, связанные цепями, ударили по мачтам, сломав реи, повредив такелаж и разметав паруса. Испанцы лишились маневренности, и их ответный залп не нанес серьезного урона. А «Золотая лань», сходу навалившись испанскому галеону на правый борт, сцепилась с ним абордажными крючьями. Одновременно меткие английские стрелки разрядили свои аркебузы в испанскую палубную команду, а абордажная партия устремилась в атаку, попрыгав на борт галеона с пиками и саблями. После короткой и жестокой стычки испанцы сдались. Все было для них кончено, а капитана привели к Дрейку связанным.

Внезапно Френсис проснулся, но сон запомнил. Более того, Дрейк знал, что приснилось ему всего лишь то, что уже произошло с ним на самом деле. Тот галеон назывался «Извергающий огонь». Его капитана Дрейк посадил под арест, а подсчет и перегрузка трофеев, доставшихся из трюмов этого галеона, заняли всю неделю. Взяли в тот раз множество бриллиантов и разных других драгоценных камней, больше десятка сундуков с серебряными монетами, почти двадцать фунтов золота, серебряные слитки, золотую посуду и украшения. А еще и продукты там захватили: муку, сахар, фрукты и даже специи, которые ценились на вес золота.

Дрейк поморщился от яркого солнечного луча, падающего из окна через стекло и бьющего прямиком в его единственный здоровый глаз. Но, как оказалось, не это явилось причиной пробуждения. Над ним снова склонился тот самый человек, который назвался вчера военным врачом. И он говорил Дрейку, словно маленькому ребенку:

— Пора просыпаться. Пришло время принимать лекарства.

Когда на рассвете Тимур Рашидов увидел издали землю на горизонте, то удивился, поскольку, судя по пройденному расстоянию, никакой земли еще виднеться там не могло. Но, будучи достаточно опытным судоводителем, Тимур знал, что в океане может произойти всякое, потому что стихия никогда не спрашивает людей, что ей делать, а живет по своим собственным законам, не зависящим от воли человека, которые до конца не изучены наукой. Ведь исчерпывающего объяснения некоторым природным феноменам до 2023-го года так и не найдено, например, шаровым молниям или непонятному гулу, зарегистрированному учеными в том же Тихом океане. Рашидов считал, что природа хранит еще очень много тайн. Потому Тимур никогда не исключал для себя возможность явлений, подобных тому, в которое они попали. И, конечно, он всегда подстраховывался на подобный случай, заранее забив жесткий диск своего ноутбука различными полезными сведениями и штурманскими программами, значительно облегчающими расчеты.

Поскольку свой плоский компьютер во время вчерашней аварии Рашидов не включал, то он остался абсолютно целехоньким. Включив теперь свой штурманский ноутбук, Тимур сразу сфотографировал очертания береговых объектов и запустил поиск по изображению. И компьютер быстро выдал результат: это Марианские острова. Те самые, которые географически отделяют с востока Филиппинское море от Тихого океана. Если верить искусственному интеллекту, то прямо перед ними распростерся Тиниан, севернее через пролив шириной в две с половиной мили торчал довольно большой остров Сайпан с почти полукилометровой в высоту горой Тапочау, а к югу находился маленький Агихан. И вся эта островная территория принадлежала США, а до Второй мировой войны — Японии.

Как следовало из короткой справки, выданной компьютером в описании к Марианским островам, американцы отвоевали эту островную территорию, выбив с нее японцев в 1944-м году. После чего они оборудовали на Тиниане военный аэродром, с которого потом взлетали те самые бомбардировщики, сбросившие атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. И, конечно, прямо там, где сейчас оказались эсминец, яхта и парусник, под ними находилась самое глубокое место мирового океана — Марианская впадина. Приближаясь к островам, они прошли прямо над ней. Еще раз внимательно рассмотрев все детали побережья в бинокль, Рашидов как раз собрался передать результаты своего поиска по радио на эсминец, сообщить, что смог идентифицировать берег, когда пришел приказ от капитана Колесникова готовиться бросить якорь на рейде прямо напротив Тиниана.

Рашидов все-таки доложил свои соображения, но Колесников возразил, что вряд ли возможно, чтобы шторм протащил их настолько далеко к юго-западу от маршрута. Да и никаких огней на островах замечено не было. Ведь Колесников тоже знал, что на Марианских островах после войны американцы устроили свои военные базы. И, значит, если все так, как утверждает Рашидов, то должны, во всяком случае, иметься на этих островах маяки, да и какие-нибудь заметные постройки. Но, то, что они пока наблюдали, представляло собой лишь безлюдный пейзаж, лишенный в темное время всяких огней. В пределах видимости в широкой, но довольно открытой всем ветрам бухте, у входа в которую они бросили якоря, небольшие песчаные пляжи чередовались с береговой линией скал, подточенных волнами и поросших сверху растительностью. Вот только никаких следов деятельности людей пока не наблюдалось.

Перед тем, как отправить замполита, которого пришлось специально разбудить пораньше, на разведку во главе группы вооруженных матросов, Колесников сказал ему:

— Мне тут с яхты высказали предположение, что это Марианские острова. Но, я что-то сомневаюсь. От Марианских островов до южной части Японии почти полторы тысячи миль, а до наших вод гораздо дальше. Да и с того места, где мы находились перед циклоном, нас тоже, получается, протащило не меньше. Быть того не может! Хотя, мы тут со старпомом сверились с картой и, действительно, вроде бы, береговые очертания с нашей стороны похожи. Только ни я, ни еще кто-нибудь из офицеров «Вызывающего», к этим островам никогда не ходил. Да и с «Богини» никто здесь, вроде бы, не был. Потому сказать точно нельзя, где мы находимся: Марианские это острова, или что-нибудь другое перед нами? Меня смущает, что радиопередач по-прежнему нет, да и никаких построек не видно.

— Даже не знаю, куда нас притащить могло с этим вчерашним сиянием, но, все может быть, раз редчайшее природное явление нам встретилось такое, что даже пираты из прошлого вынырнули, да и яхту из будущего к нам затащило. И, возможно, что и на самом деле это Марианские острова, только американцы по каким-то причинам отсюда эвакуировались? Может, эпидемия какая-то у них случилась, или еще чего, радиация, например, или химическое заражение местности? Но, даже если американцы и убрались, что-то остаться от их пребывания все-равно должно, — заметил замполит, глядя в сторону неизвестного берега.

— Вот поэтому и надо бы берега обследовать тщательнее прежде, чем выводы окончательные делать. А тебя, Арсен Гургенович, мы со старпомом выбрали из-за того, что английский язык знаешь хорошо. Сможешь с американцами договориться, если придется в переговоры вступать, — сказал Колесников.

— Но, Павел Петрович, на что ты меня толкаешь? Это же может вызвать международный скандал, если мы на американский берег с оружием высадимся! — возразил замполит.

— А ты и не высаживайся пока. Просто обойди острова на катере и внимательно все осмотри. Четверых ребят с оружием тебе даю на всякий случай, для защиты, а не для того, чтобы ты сразу против американцев десант организовывал, — сказал капитан второго ранга. И тут же проинструктировал, протянув Арсену Саркисяну карту:

— Может, это и не Марианские острова, но, по карте постарайся сличить береговые линии, совпадают они, или нет. Если американцев увидишь или местных жителей каких-нибудь, то поинтересуйся, что у них с датами и с радиосвязью. Пока предварительную разведку произведи и возвращайся, а в полдень мы уже точно координаты высчитаем и определимся, что дальше делать. Если что, докладывай на эсминец через радиостанцию катера.

Подождав, пока катерок спустят на воду, и он отвалит от борта, командир «Вызывающего» все-таки ушел отдыхать к себе в каюту, оставив старпома наблюдать за порядком. Погода стояла отличная. Военный корабль, яхта и парусник застыли на якорях над штилевой водой. И опасностей ждать, вроде бы, не приходилось.

Проснувшись, Соловьев сразу же вспомнил, что вчера не смог переделать всю работу, свалившуюся на него. Кое-что он сумел осилить, но, далеко не все из того, что требовалось. Ему удалось с помощью просматривания записей видеонаблюдения «Богини» установить, что почти все те, кто находился в первых рядах пиратов во время абордажа, оказались ликвидированы ответным огнем охраны яхты. Но, несколько человек, принимавших участие в убийствах, все-таки остались в живых. И Яков быстро установил бы их с помощью очень полезной функции остановки любого кадра, которую ему показал Давыдов, если бы медики не уничтожили все приметы, сняв одежду с англичан и побрив их всех начисто.

Оставшись без своей колоритной средневековой одежды, да еще и без волос и бород, английские моряки стали походить друг на друга, словно братья. Так, что различить их теперь стало весьма затруднительно. А, тем более, сходу понять, кто из них в каком месте находился в момент убийств. Но, выяснить истину все равно предстояло. Только теперь придется уже проводить допросы, а потом еще и очные ставки.

Умывшись и одевшись, Яков не забыл прихватить с собой коммуникатор, принадлежавший раньше матросу Анатолию, убитому этими самыми англичанами. Соловьев уже достаточно разобрался с функциями этого очень компактного устройства, чтобы уверенно пользоваться им в качестве фотоаппарата и даже беспроводного телефона. Вот только звонить по этому радиотелефону можно было лишь на самой «Богине». Впрочем, в любом случае, полезное устройство обеспечивало дополнительные возможности. Например, в любой момент Яков теперь мог вызвать подкрепление, связавшись с тем же Рашидовым, возле которого постоянно находился кто-то из мичманов с «Вызывающего». Поскольку ни артиллеристы, ни торпедисты эсминца пока никак не задействовались из-за непредвиденной отмены учений с эскадрой, то всех этих парней, умеющих обращаться с оружием, по согласованию с Колесниковым, Соловьев использовал в качестве конвойных, расставляя караулы там, где сам считал нужным. И вся яхта со вчерашнего вечера находилась под полным контролем особиста.

Еще в каюте Яков обратил внимание, выглянув в иллюминатор, что снаружи установилась прекрасная погода. Вот только круглое окошко выходило на борт, обращенный к океану. И Соловьев немало удивился, когда поднялся по трапу на главную палубу и увидел землю через остекление главного ресторана. Получалось, что яхта уже куда-то добралась. Вот только куда?

Впрочем, это даже не столько волновало в тот момент Соловьева, сколько те самые английские матросы. Здоровых отвезли по его приказанию на эсминец еще вчера, но и тех, которые были ранены и определены во временный госпиталь, организованный на «Богине», было достаточно много. И работать даже с ними, чтобы выяснить все детали, предстояло не один час. Хорошо еще, что переводчик ему не требовался. В войну Соловьева назначили на должность, связанную с поставками от союзников и предполагающую общение с их представителями, так что язык пришлось довольно неплохо выучить. За годы уже, конечно, подзабыл без практики, но, делать нечего, нужно было немедленно начинать общаться с этими пиратами. Значит, придется и английский снова вспоминать.

Первым делом, особист решил установить, кто из англичан относится к корабельному начальству. Ему просто не терпелось попытаться найти самого Дрейка. Тут на глаза Якову попался молодой доктор Дмитрий Ефремов, который как раз начал утренний обход пациентов, осматривая их, что-то записывая в блокноте и выдавая лекарства, которые лежали на стеклянном столике с колесиками, который врач тащил за собой по проходу между диванами.

Пожелав доктору доброго утра, Соловьев поинтересовался, как же Ефремов умудряется различать своих больных? На что врач сразу же указал ему на бритую голову ближайшего лежачего перебинтованного англичанина, на которой красной женской помадой был аккуратно выведен номер «14».

— И что, вы их всех пронумеровали? — удивился особист тому, что медики уже так просто решили проблему идентификации.

— Это парикмахерша придумала. Но, все мои коллеги сразу одобрили, — объяснил Ефремов. И добавил:

— Теперь нет необходимости прямо на ходу на каждого из них заводить отдельную врачебную карту, достаточно в блокноте по номеру найти соответствующую страницу. Очень удобно, знаете ли. Избавляет от лишней бюрократии. Сразу понятно, кого как лечить.

— Оригинально, Дима! А, может быть, у тебя и сведения какие-нибудь еще о них имеются, кроме лечебных? — поинтересовался Яков.

Доктор кивнул:

— Да, я записывал, откуда кого из них принесли. Вон того, например, с номером тринадцать, нашли на полуюте парусника. Этого, четырнадцатого, притащили со шканцев. А пятнадцатого обнаружили на полубаке.

Соловьев заинтересовался и произнес:

— Молодец, не зря я учил тебя записывать все важное, что замечаешь! А не знаешь ли, Ефремов, кто из них может быть капитаном?

— Точно сказать не могу, но, возможно, вот этот. По-моему, я даже видел какую-то гравюру в старой книге про эпоху великих географических открытий с похожим человеком. Когда он еще не был побрит, и его не раздели, то очень напоминал кого-то из известных, ни то конкистадоров, ни то первооткрывателей. На груди, помнится, у него висел стальной нагрудник. А еще при нем имелась настоящая шпага с ножнами на ременной портупее, — сказал молодой доктор.

У Соловьева загорелись глаза, и он вкрадчиво проговорил:

— А не думаешь ли ты, Дима, что это, может быть, сам Френсис Дрейк?

— Знаете, Яков Ефимович, я как-то пока больше о их лечении думаю, чем о личностях, — честно признался Дмитрий.

— А я вот как раз о личностях думать обязан. Служба у меня такая, инженера человеческих судеб, — сказал особист и начал внимательно разглядывать раненого, помеченного тринадцатым номером, сразу заметив, что и этот человек, с бинтом вокруг головы и с красными цифрами, нарисованными помадой на выбритой макушке, пялится на него правым глазом, который, в отличие от левого, не был скрыт под повязкой.

Вчера во время шторма Лаура так сильно мечтала о том, чтобы шторм и весь этот ужас, когда ее подбрасывало вместе с яхтой на огромных волнах, скорее закончился, что теперь, когда вокруг лежал совершенно спокойный утренний океан, залитый солнцем, девушка ощущала радость от того, что ее молитвы все-таки кем-то были услышаны. Может, разумным космосом, а может быть, самим океаном. В любом случае, она видела, что ее маленькая мечта сбылась полностью. После разгула стихии, который Лариса Иванова пережила с трудом, и после ужасного нападения морских разбойников, она наконец-то получила награду в виде вот этого прекрасного спокойного простора, который сейчас расстилался вокруг нее и «Богини».

Девушка улыбнулась и потянулась всем телом, подняв руки к небу, на котором быстро разбегались облака, давая свободу золотистому солнечному сиянию нового дня, которое освещало восхитительный зеленый курортный берег с живописными пляжами и пальмами. В этот момент певице верилось, что мир прекрасен и необъятен, и что самые удивительные мечты могут сбыться, если того очень сильно захотеть. И прекрасный вид, вместе с теплом утренних лучей, согревал ей душу, настраивая Ларису думать только о хорошем. В такие моменты она представляла себя больше не Ивановой из русской глубинки, а именно некоей загадочной Лаурой из вот такого или подобного удивительного местечка под пальмами, где все проблемы решены, еда растет сама на деревьях, и хочется лишь петь все дни напролет, чтобы дарить радость своим слушателям. Конечно, она понимала, что жизнь и сценический образ — это совсем разные вещи. Но, она хотела бы жить так, чтобы слиться с этим своим сценическим образом. Но, к сожалению, такое пока не получалось.

И только на сцене, во время своих выступлений, Лариса ловила счастливые моменты, видя, как загораются глаза у людей, когда им нравятся те песни, которые поет она. А нравилось не все и не всегда. Потому она постепенно меняла репертуар, подстраиваясь под вкусы аудитории. Этим она отличалась от многих других исполнительниц, которые годами перепевают один и тот же шлягер. Лаура же старалась проявлять гибкость в подборе репертуара в зависимости от того, какие именно люди ее слушали. И вчерашний упрек, который кинула ей Вера, дочка владельца «Богини», царапнул Ларису за самое сердце.

Впрочем, великолепное утро приглушило и эту обиду. Увидев молодых моряков, отплывающих на катере от военного корабля, Лаура помахала им и даже послала воздушные поцелуи. А они в ответ махали руками ей, пока катер на отошел достаточно далеко. Она же думала в этот момент о том, что еще не встретила своего прекрасного принца, а была, в сущности, содержанкой Дворжецкого-старшего. И ей в тот момент захотелось покончить с такой неромантичной и даже, наверное, позорной ролью вечной любовницы женатого старика, чтобы обрести настоящую любовь с каким-нибудь обаятельным и привлекательным молодым человеком.

Голова после пробуждения у Френсиса Дрейка по-прежнему болела, но боль все-таки немного уменьшилась после сна, а тошнота уже почти не донимала. Лишь непривычная слабость во всем теле все еще не позволяла даже сесть. Как только он пытался сделать это, так сразу начиналось ужасное головокружение, заставляя всякий раз лечь обратно. Он заметил, что лежит под белым покровом абсолютно голый. Но, его порадовало, что все члены находились на месте. Да и чувствительность к рукам и ногам вернулась после контузии.

Следом за молодым лекарем, которого Френсис уже знал, к нему подошел какой-то лысоватый и полноватый мужчина с крупным носом над толстыми губами. Незнакомец был одет в черный сюртук необычного покроя, украшенный золотистыми полосками на плечах с выпуклыми пятиконечными звездами из золота посередине, а также с золотистыми штуковинами на отворотах воротника. На обшлагах рукавов имелись золотистые нашивки в виде трех отдельных полос, над которыми тоже были вышиты золотые звезды. Причем, те знаки, что красовались на отворотах воротника, формой напоминали корабельные якоря. А из-под сюртука выглядывала белая сорочка с воротничком необычной формы, заканчивающимся острыми углами, загнутыми вниз.

Судя по одежде, украшенной золотом, подобную которой Дрейк никогда раньше не видел, хотя повидал в своей жизни очень немало, этот человек явно имел благородное происхождение, а якоря, вполне возможно, указывали на его принадлежность к флоту. Вот только к какому? Этого Френсис не знал, но, само по себе наличие еще какого-то флота в океане, кроме английского, испанского, португальского, голландского или французского заинтриговало его.

Неизвестный переговорил на незнакомом языке с врачом, после чего уставился на Дрейка своими внимательными карими глазами. И глаза эти выражали неподдельный интерес.

— Может быть, вы есть капитан Френсис Дрейк? — спросил мужчина на английском с сильным акцентом, коверкая слова неправильным произношением и неверно строя фразы, но, тем не менее, вполне понятно.

— Да, сэр. Это я, — подтвердил Дрейк. Говорить он мог уже почти без усилий.

— О! Хорошо! Прекрасно, что вы есть живой! Вы быть мой лучший пленник! — воскликнул незнакомец, явно обрадовавшись.

— И кому же я обязан своим пленением? — спросил Дрейк.

— Меня зовут Яков Соловьев, капитан третьего звания, — отрекомендовался иностранец.

Дрейк не совсем понимал, почему звание у этого капитана, украшенного пятиконечными звездами, третье, но то, что перед ним тоже моряк — немного обнадеживало. Значит, по крайней мере, морские обычаи в отношении пленных англичан будут соблюдены. Вот только какие традиции на их флоте неизвестной принадлежности? Может, совсем не такие, как в родной Англии? И Френсис вновь задал вопрос:

— А не будете ли вы столь любезны, сэр, чтобы рассказать мне, какой из флотов представляете?

Ответ оказался совсем неожиданным для капера:

— Военно-морской флот Союза Советских Социалистических Республик.

Катер тарахтел мотором, потихоньку продвигаясь вдоль берега по спокойной воде. Рулевой Никита Прохоров уверенно держал штурвал. Молодые матросы на корме долго махали руками какой-то девушке в желтом, стоявшей на верхней палубе яхты и посылающей им воздушные поцелуи, а замполит Арсен Саркисян внимательно разглядывал берег в бинокль, сверяясь с картой. Вскоре, обогнув ближайший мыс мористее, они потеряли из виду яхту, эсминец и парусник, а через некоторое время снова подошли поближе к берегу.

Вдруг, заметив впереди что-то интересное, замполит приказал подойти к тому месту еще ближе. За узкой полоской песчаного пляжа из кустов под пальмами торчали предметы, напоминающие носы лодок. И, как только катер приблизился, оттуда, из-за этих кустов, начали выходить люди почти без одежды. Как на мужчинах, так и на женщинах имелось только что-то вроде юбок из высушенной травы, а их дети и вовсе ходили совсем голыми. Впрочем, температура воздуха в 28 градусов вполне способствовала отказу от одеяний.

Первым, конечно, в бинокль заприметил местных сам замполит. Но, вскоре их увидели и все остальные на катере.

— Ой, смотрите, там же самые настоящие папуасы на берегу! — показал пальцем один из матросов. И, следом за ним, на аборигенов уставились его товарищи.

А загорелые темноволосые туземцы, которых, по-видимому, разбудил звук катерного мотора, заметив незваных гостей со своей стороны, начали что-то кричать, стаскивая в воду лодки, похожие на долбленки, да еще и загружая в них копья, луки и камни. Оказавшись на воде, небольшая флотилия на веслах двинулась в сторону катера. Разумеется, катер они догнать не смогли бы при всем желании, но, замполит и не собирался убегать от них. Наоборот, он рассчитывал познакомиться с коренными жителями, чтобы расспросить их об американцах, которые подевались непонятно куда, поскольку никаких признаков цивилизации двадцатого века замполит так и не смог заметить, сколько ни смотрел в свой бинокль. Зато чем дальше, тем больше он убеждался, что береговая линия соответствует карте, которую ему вручил командир «Вызывающего».

Поняв, что против крепких молодых матросов с советского эсминца он совершенно бессилен и не может сопротивляться им физически, Борис Дворжецкий впал в депрессию. Его доставили на военный корабль, а там заперли в помещении, больше всего похожем даже не на каюту, а на кладовку в глубине корабля, в которой гудел воздух в вентиляционной трубе, но не имелось не только какого-нибудь окна, а и самых элементарных удобств. Правда, нашлось место на рундуке, где он мог, хотя бы, поспать, предоставленный самому себе. Тем более, что ему выдали какой-то убогий матрас, одеяло, прожженное сигаретами в нескольких местах, жесткую подушку и постельное белье, посеревшее от неоднократного кипячения. Впрочем, спать на этой холопской постели ему было мерзко. И ничего не оставалось, как протестовать, стуча в железную дверь. Внезапно она открылась, и при свете тусклых лампочек из коридора возникла рожа одного из матросов.

— Чего колотишь? Буйный, что ли? — спросил служивый.

— Мне надо в туалет! — выкрикнул Дворжецкий.

— Ну, пойдем. Только под конвоем, — произнес матрос-охранник, вооруженный автоматом, и повел Бориса по коридорам эсминца в ближайший гальюн.

Руки Борису никто не связывал, но напасть на своего конвоира Дворжецкий не решился, реально оценивая свои шансы и четко понимая, что одолеть такого здоровенного детину не смог бы даже безоружного. А, если представить, что он все-таки вырубил охранника и завладел оружием, то в недрах эсминца Борису все-равно ничего хорошего не светило. «Эх, жаль, что рядом нет Геннадия! Он что-нибудь обязательно бы придумал даже в таком положении! Давыдов всегда умел выходить из трудных ситуаций. А что теперь? Взял и переметнулся Гена к классовым врагам. Вот же предатель чертов! Да и хрен с ним! Сейчас бы отцу позвонить! Вот кто нашел бы управу на всю эту совковую матросню! Да отец бы весь их штаб на уши поднял!» — скакали мысли в голове у Бориса Дворжецкого. Но, впервые за много лет, он ясно понял, насколько сам беспомощен, ничтожен и жалок, оставшись без телохранителей, без связи и без денег. И от этого осознания ситуации он чувствовал себя сломленным и покорившимся судьбе.

Рано проснувшись от солнечных лучей и увидев, что «Богиня» бросила якорь в какой-то довольно живописной бухте возле зеленого острова, Вера настроилась на позитив, как учила ее личный психолог, и сказала мужу:

— Мишенька, не сердись за вчерашнее. Просто Борю арестовали, вот я и разволновалась за брата. А еще эти пираты, устроившие перестрелку с жертвами, да и матросня наша тупая с военного корабля, очень меня из себя вывели. Давай лучше прямо сейчас позавтракаем пораньше, да и покупаемся, пока никого нет. Теплый денек, похоже, будет, да и водичка в море, наверное, приятная. Вон, посмотри, какая красивая, голубенькая. Я там и пляжик песчаный под пальмочками приметила. Надо бы распорядиться, чтобы нас туда отвезли, да шезлонги в тенечке расставили.

Кардамонов внимательно посмотрел на нее, удивившись очередной перемене настроения супруги. Впрочем, взбалмошный характер своей половины Михаил давно уже воспринимал, как данность. Вот только, похоже, она не желала понимать реальную обстановку. Потому он так и сказал Вере:

— Ты не совсем адекватно воспринимаешь ситуацию, Веруня. Возможно, все это от стресса. Тут я не спорю. Но, пойми, что после того, как эти самые туповатые морячки, о которых ты упомянула, арестовали яхту, ты уже на ней ничем распоряжаться не можешь. Они сами распоряжаются теперь на «Богине», как хотят. Повсюду вооруженные караулы расставлены совсем не просто так.

— А для чего? Чтобы нам угрожать, что ли? Ну, так мы их не боимся. Что они нам сделать могут? Юридически нет никаких законных прав у них, чтобы яхту конфисковать. Я вечерком с Розенфельдом успела переговорить. Он сейчас жалобы уже составляет во все организации и иски в суды. А стрелять в нас никто не станет. Я вот вчера специально реакцию матроса того проверила, когда пощечину ему влепила и даже за автомат схватила. И что? А ничего, — проговорила Вера.

Но, ее супруг имел иное мнение:

— Они этими вооруженными постами свою полную власть над нами демонстрируют. И потому, чтобы, например, поехать на берег для того, чтобы просто полежать там на пляже, теперь нам надо спрашивать разрешение у командиров того самого эсминца, который тоже, считай, взял нас на абордаж.

— И чем тогда эти российские моряки отличаются от тех же пиратов? Они же, получается, самый настоящий беспредел нам устроили!

— Во-первых, они не российские моряки, а советские. Они даже не скрывают, что у них на эсминце сейчас 1957-й год. Во-вторых, на законы Российской Федерации им начихать, как я понимаю, — поправил жену Михаил.

— Знаешь, мне наплевать, какая там путаница с календарями в их тупых головах! Я этого так не оставлю. Немедленно позвоню отцу! Он на правительство выходы имеет. Это тебе не жук плюнул! Пусть спасает нас немедленно от этих мерзавцев! — возмутилась Вера.

Схватив с тумбочки свой золотой айфон, такой же, как и у ее брата, она набрала родительский номер. Но, связь до сих пор не восстановилась. И куда-либо дозвониться за пределами яхты не получалось, сколько Вера ни пыталась. Да и к интернету по-прежнему подсоединиться не выходило у нее ни с айфона, ни с планшета. А вот до Рашидова она дозвонилась с первого раза, сразу спросив его:

— Тимур, когда же уже починят связь и интернет?

— Специалисты работают, Вера Семеновна, — коротко ответил ей Рашидов.

— Ну, так поторопите их! — воскликнула Вера.

— Я вас уверяю, они делают все, что могут. Повреждения аппаратуры связи после шторма серьезные, — сказал помощник капитана.

— И сколько еще времени понадобится для ремонта? — спросила дочка владельца яхты.

— Сложно сказать, — отрезал Тимур.

— Так, скажите, хотя бы, где мы точно находимся? — поинтересовалась Дворжецкая-Кардамонова.

— Возле Марианских островов. Вы видите перед собой остров Тиниан.

— Что еще за Тиниан? Я даже не слышала такое название никогда, — удивилась Вера.

— Это третий по величине остров из гряды Марианских островов. Он относится к южной группе, имеет коралловое происхождение и, геологически, представляет из себя приподнятый тектоническими процессами атолл. Высшая точка — холм Кастио в высоту сто семьдесят метров. Площадь — сто один квадратный километр. Климат тропический, влажный. Юрисдикция США, — привел Рашидов краткую справку.

Удивленная Вера больше ни о чем не спросила помощника капитана. Кинув свой айфон обратно на тумбочку, она сказала мужу:

— Вот, представляешь, мы, оказывается, за ночь приплыли к Марианским островам!

Кардамонов высказался:

— Тебе не кажется, что в нашем положении есть весьма непонятные нюансы? Что-то явно случилось не только со временем, но и с пространством. Куда-то нас после шторма со свечением забросило. И пока даже непонятно, как именно. Вчера мы находились за тысячи километров от земли в середине океана. А тут — нате вам! Берег с пляжем прямо перед глазами. Как такое возможно, чтобы мы к Марианским островам подошли за одну ночь? Корабль — это тебе, Веруня, не самолет, чтобы такое расстояние за несколько часов преодолеть. Ясно только, что вместе с нами сюда же забросило старинный парусник с пиратами и эсминец с советскими моряками.

До Веры вдруг что-то начало доходить. Самодовольное выражение ее лица изменилось на задумчивое. Нахмурив лоб, она пробормотала:

— Так, что же получается, Мишенька, что мы попали, как в тех дурацких книжках? Неужели мы тоже теперь какие-то чокнутые попаданцы, а не нормальные люди?

Следом за Лаурой на верхнюю палубу выбралась и Софья, которая, оказывается, тоже рано проснулась.

— Хм, придется намазываться кремом от загара, — сказала она, поздоровавшись с Лаурой и оглядевшись по сторонам.

— Да, солнце уже начинает припекать, — кивнула Лариса, глядя вверх, где уже разбежались за горизонты почти все облака, оголив яркую небесную лазурь.

Лариса-Лаура не знала, о чем говорить с этой девицей, работающей эскортницей при банкире. Впрочем, Иванова понимала, что ее собственное положение содержанки Семена Дворжецкого было весьма сходным. И все равно, в душе она считала себя нравственно гораздо выше Софьи, хотя бы потому, что она сама продалась всего одному мужчине, а вот Софья продавалась многим, всем тем, кому прикажет ее работодатель из эскортного агентства.

— Красивый пейзаж! Я бы сейчас заинстаграммила селфи, да инет сдох, — поделилась эскортница с певицей, рассматривая бухту и берег.

— Не знаешь, где это мы? — спросила Лариса.

— Знаю. Я не поленилась, поднялась в рубку и спросила у Тимура. Там на меня злой дядька военный с усами прикрикнул спросонья. Представляешь, он там дремал, оказывается, прямо в кресле! А я его разбудила случайно. Так вот, Тимур сказал, что это Марианские острова. Однажды я здесь уже отдыхала с одним из своих бывших. Только не на Тиниане, а на соседнем Сайпане.

— И что там на Сайпане хорошего? — поинтересовалась Лаура.

И Софья с удовольствием рассказала:

— Там неплохой пляжный отдых. Хорошие ресторанчики японской кухни мне запомнились. Лобстеров и рыбу под острыми соусами неплохо готовят. Еще есть корейские и китайские заведения. Тоже ничего, вполне съедобно. Да и достопримечательности кое-какие на Сайпане имеются. С войной, в основном, связанные. Мы с гидом утес Банзай посещали. Там японцы, чтобы в плен не сдаваться, кричали «Банзай!» и спрыгивали вниз на острые камни сотнями. Самоубийцы, конечно, но название той скалы, с которой они с криком бросались вниз, так и прижилось. Еще танк американский показывали нам прямо в воде. Так он там и стоит со времен десанта американцев. Никто на берег этот танк не вытащил за все годы. Вот из него памятник сам собой и получился. Ну, еще там бункеры японские сохранились, техника старая, да ржавые пушки кое-где. Дайвинг, кстати, вполне интересный. На дне, когда ныряла, видела остатки затонувших кораблей и даже самолетов. Еще гроты подводные есть и коралловые рифы с красивыми рыбками. Ну а так, пляжи с белым песком, водные горки, бассейны возле отелей. Все, как везде на курортах.

— Наверное, здесь, на Тиниане, примерно то же самое. Только нас куда-то подвезли не к туристическому месту. Пляж совсем не оборудованный, — заметила Лаура, которая так и не увидела ни одного шезлонга или зонтика от солнца, сколько ни всматривалась в берег.

— Это он! Нашелся главный подозреваемый в организации всей этой заварухи! — радостно сказал Соловьев доктору Ефремову, который в тот момент занимался тем, что осторожно вынимал впитывающую пеленку из-под еще одного лежачего раненого, у которого пуля засела в позвоночнике. А Френсис Дрейк, удивленный тем, что никогда ничего не слышал о том военном флоте, который назвал ему этот морской офицер в необычной форме с пятиконечными звездами, внимательно разглядывал одним глазом золотые пуговицы на черном одеянии лысоватого иностранца, на которых тоже присутствовали якоря.

Особист спросил у Ефремова по поводу Дрейка:

— Насколько серьезно он ранен, могу ли я его допросить без вреда для здоровья, и можно ли его транспортировать на эсминец?

— У него контузия головного мозга. К счастью, она не слишком сильная. Пуля прошла вдоль височной области по касательной. Целостность черепа не нарушена. Повреждены, в основном, наружные мягкие ткани, хотя, после механического воздействия пули на стенку черепа, наблюдается и некоторое расстройство мозговой деятельности. Но, сегодня реакции уже гораздо более обнадеживающие. Если вчера у меня имелись опасения, что у этого пациента может развиться обширное внутричерепное кровоизлияние, вызванное разрушением сосудов головного мозга и даже самого мозгового вещества в контузионном очаге, отчего состояние ухудшится вплоть до паралича и комы, то сегодня таких опасений уже не возникает. Но, напрягать его мозг пока не стоит. Состояние еще не совсем стабилизировалось. Потому транспортировать его не желательно. Ему нужен полный покой и соблюдение графика лечения. Да и ежедневный уход за ним потребуется, минимум, неделю. Он настолько слаб сейчас, что самостоятельно пока не сможет дойти даже до гальюна, — объяснил военный врач.

— Ладно, пусть пока здесь полежит под твоим присмотром. Только прикажу охрану возле него усилить, — решил Соловьев. Достав из кармана смартфон, он сфотографировал Дрейка, пожелал ему скорейшего выздоровления и перешел к осмотру остальных раненых английских моряков, расспрашивая о каждом из них судового врача и пытаясь допрашивать тех, кто был в состоянии отвечать на вопросы.

Спустив лодки на воду, туземцы подходили к катеру на своих суденышках, напоминающих каноэ, причем, некоторые из посудин оказались достаточно вместительными, и внутри них сидело немало гребцов с довольно длинными веслами. Приближаясь, аборигены махали руками и что-то кричали советским морякам. Вот только никто не понимал их язык. Даже замполит Саркисян, слывший на эсминце полиглотом, который, кроме русского, армянского и других языков многонационального Кавказа, где он вырос, знал еще английский, немецкий и испанский, потому что почти двадцать лет назад, в начале своей карьеры, участвовал в испанской гражданской войне, как один из молодых советских военно-морских специалистов, отправленных на помощь республиканцам правительством СССР. Немецкий выучил он уже потом на войне с Германией, а английским овладел во второй половине этой войны, когда пришлось иметь дело с конвоями от союзников по антигитлеровской коалиции. Вот только и он не понимал ничерта, что кричали сейчас эти местные люди с лодок.

Арсен Саркисян не особенно верил, что ситуация может сложиться настолько скверно, что придется открывать огонь. Да и ни к чему это было в мирное время, тем более, что карта все больше подтверждала, что перед советскими моряками оказался именно остров Тиниан из Марианского архипелага. А эта территория контролировалась Соединенными Штатами. И, на всякий случай, как бы чего не вышло плохого, чтобы избежать какого-нибудь случайного и ненужного международного скандала, замполит приказал всем четверым матросам-автоматчикам, которых ему выделил заботливый и осторожный Колесников для обеспечения безопасности, убрать оружие вниз и разрядить автоматы, отсоединив от них магазины. Замполиту совсем не хотелось, чтобы эти молодые парни начали стрелять по причине неопытности, создав инцидент с применением оружия, что называется, на пустом месте.

Саркисян полагался на свой собственный опыт общения с разными людьми, который имелся у него, действительно, немалый. Не зря же его должность предполагала не только политическую, но и воспитательную работу с личным составом. А на «Вызывающем», конечно, служили самые разные парни. И в них замполит, обычно, разбирался неплохо, имея способности со всеми как-то договариваться и находить компромиссы в сложных ситуациях. А еще он всегда ладил со всякими иностранцами, потому что был по характеру человеком общительным и достаточно открытым. Вот только ему еще никогда не доводилось общаться с такими, как эти.

Сразу пять лодок, подошедших к катеру, лежащему в дрейфе в кабельтове от берега, с разных сторон, внушали некоторые опасения. Две из них были побольше и имели балансиры, вынесенные от лодочного корпуса на жердях для большей устойчивости суденышек. В каждой из лодок, в зависимости от размера, сидели от трех до десяти мужчин. И в каждом лодочном экипаже у них имелся кто-то главный, вроде шкипера, дающий указания остальным и обладающий, в отличие от простых гребцов, длиннющими ногтями, растянутыми мочками ушей с украшениями из ракушек, продетыми в них, с ожерельями из кораллов, с высокими головными уборами из кожи, листьев и перьев на голове, и с абсолютно черными зубами. Выглядели эти местные старшины весьма колоритно. И что было у них на уме, понять пока не удавалось.

Но, вроде бы, туземцы не собирались нападать. По крайней мере, сразу. Хотя в бинокль замполит отлично видел, что еще на берегу в свои лодки они клали примитивное вооружение: копья и луки со стрелами. Но, они не доставали их. И Саркисян надеялся, что и не достанут, во всяком случае, если не увидят оружия на катере. Приказ матросам убрать автоматы был вызван еще и этой мирной инициативой. Замполит решил, что, раз аборигены погрузили в свои лодки поверх своего примитивного оружия самые настоящие товары, то нападать на гостей острова не входит в их планы, а взяли они с собой оружие лишь на крайний случай.

А разной снеди туземцы с берега привезли много: кокосы, бананы, рис в плетенных корзинках, какие-то корнеплоды, разноцветные фрукты, салатную зелень, пойманную рыбу и убитых птиц, завернутых в пальмовые листья. Когда в дело пошел язык жестов, стало понятно, что аборигены предлагают советским морякам все это купить. Или, может быть, обменять, организовав что-то вроде базара прямо на воде. Вот только покупка местных товаров совсем не входила в планы замполита. Да и валюты на подобное мероприятие никто не выделял. И он жестами показал, что ничего покупать не собирается, продолжая спрашивать об американцах на разных языках.

Быстро стало понятно, что эти загорелые люди либо ничего про американцев не знают, либо по каким-то причинам не хотят о них говорить, игнорируя вопросы. Но, они явно желали обменять свои товары на понравившиеся им бескозырки матросов и фуражку самого замполита. Во всяком случае, когда одна из лодок приблизилась к катеру почти вплотную, все, кто находился в ней, смеясь, словно дети, стали показывать пальцами на головные уборы советских моряков и объяснять жестами, что очень хотят поменяться. В сущности, обмен элементов форменной одежды на продукты никакими уставами не предусматривался, но, Саркисян решил сделать исключение ради того, чтобы поближе познакомиться с местными в надежде, что про американцев, все-таки, что-нибудь удастся разузнать.

Пассажиры «Богини» постепенно просыпались в своих каютах, разбуженные солнечными лучами. Следом за Лаурой и Софьей, на верхнюю палубу выбрались Алиса Марченко и Наталья Давыдова со своими мужьями. За ними подтянулся банкир Альтман. И все три пары ВИП-персон, являющихся гостями яхты Дворжецких, были в сборе. Для полного комплекта не хватало только Дворжецкой-Кардамоновой с мужем, но, Вера относилась, скорее, не к гостям, а к хозяевам, особенно после того, как арестовали ее брата. Одной лишь Лауре никто компанию не составил.

Лариса Иванова чувствовала, что совсем чужая для этих людей. Во всяком случае, смотрели на нее богачи и их жены всегда косо, как на обслуживающий персонал, а не как на ровню себе. И Лариса это остро чувствовала. Даже от Наташи Давыдовой сквозило высокомерие, хотя, она приходилась всего лишь какой-то дальней родственницей Дворжецкому-старшему, да и статус у нее имелся гораздо ниже, чем у остальных. Подумаешь, жена телохранителя, а тоже рыло воротит! Одна лишь эскортница не держала дистанцию по отношению к певице. Но, от Софьи старалась дистанционироваться уже сама Лаура, хотя, будучи девушкой хорошо воспитанной, внешне это никак не показывала, запросто общаясь с зеленоглазой шатенкой, если та сама шла на контакт, как этим утром. Тем более, что она и по возрасту больше всего подходила Ларисе в подруги.

По просьбам собравшейся публики, Давыдов занялся организацией отдыха на верхней палубе. Стюардессы после вчерашнего аврала, похоже, все еще спали, и он вызвал своих барменов. Эти крепкие парни быстро расставили шезлонги, столики и зонтики возле бассейна, выдали чистые полотенца и налили всем гостям напитки, которые они просили. А сам Давыдов связался с камбузом и позаботился насчет завтрака, и вскоре еду доставили сами повара.

Верхняя палуба «Богини» быстро превратилась в главную зону отдыха. Тут, во всяком случае пока, не имелось никаких военных моряков с оружием, которые уже сильно раздражали випов своим присутствием на других палубах и в коридорах яхты. Не было и раненых, которые стонали и действовали на нервы своим жалостливым видом. Да и никаких трупов, вроде тех, что лежали со вчерашнего вечера и до сих пор прели на корме под брезентом, тоже не имелось. Всем присутствующим казалось, что тут еще остался маленький кусочек прежнего беззаботного образа жизни. И богатые обитатели яхты цеплялись за него изо всех сил, не желая никуда уходить в попытке отгородиться хоть на какое-то время от не слишком приятной реальности.

Устроившись под зонтиками возле бассейна, Алиса и Наташа начали болтать между собой, восторгаясь ясным солнечным утром. После вчерашнего шторма они оценили замечательную перемену погоды. А муж Алисы и банкир Альтман за стопками коньяка снова говорили об аресте Бориса Дворжецкого. Но, как показалось Ларисе, которая легла на шезлонг рядом с Софьей, оказавшись неподалеку и от Альтмана тоже, а потому, слыша беседу банкира с промышленником, даже больше они переживали из-за того, что же такое случилось с ними на самом деле, раз яхта смогла преодолеть за ночь расстояние не меньше, чем пролетает за подобное время самолет? И оба мужчины задавались вопросом: как же такое могло произойти, что «Богиня» оказалась возле Марианских островов, да еще и в компании военного корабля и старинного парусника?

Посиделки на верхней палубе продолжались мирно и спокойно, пока не появилась Вера. Лариса давно подметила, что эта особа может в любой момент выкинуть что угодно. И сейчас Дворжецкая-Кардамонова, видимо, жаждала новых впечатлений и приключений. Сразу после завтрака она подошла к Давыдову и сказала ему:

— Гена, а организуй-ка нам поездку вон туда на пляж, — и она указала пальцем в сторону острова.

Ровно в восемь часов утра по бортовому времени, на вахту на «Вызывающем» заступил второй помощник, лейтенант Игорь Поспелов. Старпом Александр Гонгадзе, отстояв уже свои ранние утренние часы на мостике, почувствовал, что из-за вчерашнего шторма и всех непонятных событий, последовавших за ним, почти совсем не отдохнул. И, вопреки сложившейся корабельной традиции присматривать за молодежью, он покинул мостик и ушел к себе в каюту, чтобы поспать, оставив Поспелова нести вахту самостоятельно, без надзора старших товарищей. Впрочем, на рейде в такую отличную погоду, которая установилась с утра, ничего особенного произойти, вроде бы, и не могло. На якоре примерно в двух кабельтовых стояла большая белая яхта, а за ее кормой торчал старинный парусник.

Игорь понимал, что старшие товарищи совсем вымотались в шторм. Впрочем, он не огорчался их отсутствием, считая уже себя достаточно самостоятельным мореходом, которому старики не слишком доверяют из-за банальной зависти к его молодости. Ведь у них все походы уже позади, а впереди маячат только отставка и пенсия. А у него морская карьера только начинается, и впереди в жизни еще много всего интересного.

Стоя на мостике, лейтенант Поспелов любовался красивым пейзажем, заодно наблюдая, как палубная команда во главе с пожилым боцманом Семичастным наводит порядок на эсминце после шторма, выгоняя швабрами остатки забортной воды. Заодно Игорь следил и за положением солнца на небе, выполняя приказ командира корабля установить точные координаты в полдень по-старинке, с помощью секстанта. Хотя, много чего непонятного случилось. До сих пор отсутствовала дальняя радиосвязь, а старпом, сдавая вахту, сказал Поспелову, что ночью они прошли над Марианской впадиной и под утро бросили якоря на рейде острова Тиниан.

Многовато, конечно, странностей. Но, приказ на то и приказ: раз командир эсминца приказал перепроверить координаты в полдень, значит, будет исполнено, независимо ни от чего. Хотя, сам лейтенант Поспелов не мог толком понять, как же удалось пройти столь огромное расстояние за короткое время? Ведь даже никакой циклон не мог их так далеко протащить по океану! А тут еще старый парусник и яхта к ним прибились, образовав маленькую флотилию и тоже притащившись следом за тысячу миль. Впрочем, яхтой этот самый настоящий и очень красивый пассажирский теплоход среднего размера назвать можно было весьма условно. А флаг, под которым этот прогулочный корабль шел, вообще отсутствовал в морских справочниках, имеющихся на эсминце.

Да и парусник под английским флагом выглядел необычным, совсем неновым, потрепанным и видавшим виды, с подштопанными полинялыми грязноватыми парусами и надставленными реями. Поспелов, конечно, уже знал, что яхта эта японской постройки и шла она из Сан-Франциско, а парусник представлял собой копию старинного пиратского галеона, с которого, на самом деле, была предпринята попытка абордажа с убийством людей.

Игорь даже был в курсе того, что владелец яхты уже находится под арестом на эсминце, как и многие английские матросы с парусника, устроившие вооруженное нападение на мирное судно. Но, до лейтенанта никто не доводил пока всей правды. Командир эсминца, замполит и особист — только эти трое в тот момент имели более или менее конкретное понимание о том, что случившееся с ними есть редчайшее природное явление, когда заштормило само время, перемешав временные слои и забросив корабли из разных эпох в ту самую точку времени и пространства, где они и находились сейчас. И эти трое советских офицеров старались все прояснить окончательно прежде, чем можно будет принимать какие-либо решения о дальнейших действиях.

А от всех остальных, в том числе и от Поспелова, информацию пока старались сохранять в тайне. По возможности, разумеется, потому что некоторые люди, как на яхте, так и на эсминце, уже начали самостоятельно догадываться о произошедшем. Положение особист оценивал, как серьезное, потому что эти корабли, один из будущего, другой из прошлого, представляли собой сами по себе очень секретную информацию исключительной важности. И надо было сделать все возможное, чтобы эту государственную тайну сохранить. Ведь на корабле из будущего имелись удивительные перспективные технологии, а парусник из прошлого хранил загадки истории.

— Не знаю, получится ли, Вера Семеновна. Нужно спросить разрешение у военных моряков. Отпустят ли нас к этому пляжу? — сказал Давыдов.

Подняв солнечные очки, Дворжецкая-Кардамонова внимательно посмотрела на главного безопасника и проговорила:

— Гена, что с тобой случилось? Ты же всегда раньше решения сам принимал, никого не спрашивал, даже с братом моим иногда совсем не советовался, а тут вдруг решил разрешения получать. У кого? У этих совковых матросиков? Да на что мне их разрешения! Хочу и еду на пляж! Яхта пока еще моей семье принадлежит. А стрелять в нас они не будут. Так что иди, организовывай нам катер.

Помимо всего прочего, на «Богине», разумеется, имелись собственные спасательные средства. По бортам над ватерлинией находились специальные встроенные ниши, незаметные снаружи. Они надежно закрывались большими герметичными люками, вставленными в борта и притягиваемыми гидроприводами заподлицо с внешней обшивкой. Изнутри эти люки надежно закреплялись специальными замками-фиксаторами. И в этих нишах под люками размещались два катера, предназначенные для эвакуации гостей яхты, а также для их разъездов по акватории.

Каждый из катеров мог взять на борт до десяти пассажиров, а достаточно прочная конструкция корпуса с покатыми обводами и плоской верхней палубой, над которой возвышалась обтекаемая рулевая рубка с панорамным обзором, позволяла выдержать внутри такого катера любой шторм. Выдвижные роликовые направляющие, оборудованные лебедками, давали возможности спускать и поднимать эти катера через люки в любую погоду без особого риска. Кроме того, на борту яхты имелись несколько надувных лодок с подвесными моторами, надувные плоты для спасения команды и даже гидроциклы. И Давыдов, и Вера, конечно же, хорошо знали об этом.

Вот только Давыдов прекрасно понимал, что военные с эсминца, наверняка, будут против желаний Веры. Во-первых, яхта находилась под арестом, а во-вторых, статус той сухопутной территории, где хозяйка яхты вознамерилась устроить себе пляжный отдых, был еще не совсем ясен. Может, перед ними и остров Тиниан. Вот только, какое же на нем сейчас время — это пока совершенно неизвестно. Обстоятельства, в которые они попали, требовали выяснения.

Так Давыдов и сказал:

— Вера Семеновна, я считаю, что нас не отпустят на берег, по крайней мере, до тех пор, пока точно не будут выяснены все обстоятельства…

Вера перебила:

— Ишь ты, каким осторожным вдруг сделался наш Геннадий! Вчера пиратов из пулемета своими руками крошил, а сегодня с утра осторожничает! Сам на себя не похож. Наверное, это из-за того, что Борю арестовали, а ты боишься, что можешь стать следующей жертвой кровавой гэбни? Ладно. Мне наплевать. Без тебя обойдусь. Кто хочет добраться до пляжа, идите за мной.

— Мой долг предупредить, что самоуправство может иметь самые негативные последствия. На Марианских островах действует юрисдикция Соединенных Штатов. И береговая охрана имеет право запросто задержать вас, как нарушителей границы, — бросил Вере в след Давыдов, подумав в этот момент, что все может оказаться еще хуже, если они, все-таки, провалились в то время, из которого вынырнули пираты. Но, говорить об этом он пока не хотел. Ведь ничего еще точно не выяснилось.

Только чета Марченко почему-то не решилась ехать на пляж. Но, все остальные гости, расположившиеся на верхней палубе «Богини», сразу увязались за Верой, посчитав ее предложение весьма своевременным, хоть и сопряженным, конечно, с некоторым риском. Но, этот риск только подогревал интерес к предстоящему мероприятию. Да и Наталья Давыдова неожиданно встала на сторону хозяйки яхты. Она отвела в сторонку своего супруга, начав его уговаривать:

— Ну, Геночка миленький, нельзя же оставлять всю нашу компанию без охраны. Так что не выдумывай. Поехали с нами. Я тоже на пляж очень хочу, а Вера все равно сделает так, как она решила. Можно подумать, что ты не знаешь, какое у нее упрямство в характере. Все Дворжецкие одинаковые по натуре, порода у них такая неуступчивая.

— Небезопасно это, Наташка, — попробовал возразить мужчина своей жене.

— Ну, радость моя, а ты нам и обеспечь эту самую безопасность. Я в тебя верю. Да и не видно на берегу никого. Не вижу причин, почему бы тебе со мной не поехать туда. Такой хорошенький пляжик! К тому же, надоело уже на воде болтаться, хочется на земле побыть хоть немного, раз выдалась такая возможность. Если не поедешь, то я обижусь, — продолжала настаивать Наташа.

Но, Давыдов не собирался сдаваться. Он прекрасно понимал, что подобное самоуправство с нарушением не только предписаний моряков с эсминца, но и государственных границ, ничем хорошим закончиться не может. Потому сказал:

— Нет, Наташка. Обижайся, если хочешь, но я не поеду туда, и тебя тоже не пущу.

Пока супруги спорили, Вера вместе со своим режиссером Кардамоновым, Софья со своим банкиром Альтманом и певица Лаура, присоединившаяся к ним, уже спустились по трапу с верхней палубы, проследовав мимо часовых вниз, где под жилой палубой для команды на промежуточной палубе над машинным отделением располагались отсеки со спасательными средствами. Компанию никто не задерживал. Потому что по распоряжению особиста, им всем после проверки документов, которая проводилась накануне, разрешалось свободно перемещаться по судну. И они просто показывали караульным свои картонные пропуска с подписью Соловьева, если неразговорчивые вооруженные матросы вообще что-нибудь спрашивали. Сам же Соловьев в это время занимался допросом раненых английских моряков в импровизированном госпитале, а потому не проследил за ситуацией.

Давыдов же решил не палить Веру. Ведь, несмотря ни на что, для него она все-таки по-прежнему оставалась хозяйкой «Богини», а значит, могла делать на ее борту все, что придет в голову. Вот только на этот раз Давыдов, учитывая обстоятельства, решил все же не потворствовать взбалмошной богачке. Хотя и доносить на Дворжецкую-Кардамонову советским морякам он тоже не собирался. «Раз они объявили яхту под арестом, то пусть теперь сами безопасностью и занимаются, а я умываю руки», — решил он для себя. Да и что он мог сделать, если все оружие, имевшееся на «Богине» до инцидента с пиратами, Соловьев уже конфисковал? А голыми руками от американцев отбиваться уж увольте. Пусть лучше Веру и тех, кто поддался на ее провокацию, арестовывают, как нарушителей границы, если что. Во всяком случае, он честно предупредил их о возможных последствиях.

По дороге Вера выдернула из кают инструктора по дайвингу Юргеса Линчавичуса, двоих матросов, Тараса Пархоменко и Костю Станкевича, и самого капитана «Богини» Сергея Самойлова, отдыхавшего в это время. Объяснив, чего хочет, Вера быстро уговорила этих мужчин принять участие в своей авантюре. А когда Самойлов что-то попробовал ей возражать, то посулила и щедрые премии. Тридцатилетний капитан так вымотался накануне за время своей вахты, что никак не мог выспаться. Вера разбудила его внезапно, а спросонья у него не было никакого желания спорить с ней. Обладая мягким характером, Самойлов далеко не всегда умел настоять на своем, а еще терпеть не мог конфликты. Потому он без лишних слов подчинился и сделал все так, как приказала хозяйка яхты. Большую роль в принятии им решения не перечить Вере сыграло и то, что он увидел среди желающих отправиться на пляж и великолепную Лауру, которая молодому капитану очень нравилась.

Нажав в отсеке для спасательных средств несколько кнопок, Самойлов опустил люк-аппарель. После чего катер, страхуемый тросами автоматических лебедок, плавно съехал в воду по роликовым направляющим. И небольшое белое суденышко закачалось на воде. Японцы, построившие яхту, автоматизировали все операции на высшем уровне, все у них было продумано и выверено до мелочей.

Самойлов запрыгнул на борт. Матросы быстро затащили все необходимое и помогли пассажирам забраться в катер. А инструктор по дайвингу даже успел прихватить пару аквалангов. Тросовые захваты разжались, двигатели заработали, а дистанционный пульт управления даже позволил Самойлову прямо с катера закрыть люк в борту яхты. И вся компания отправилась в сторону пляжа.

Тимур Рашидов уже подустал на вахте. Впрочем, его дежурство скоро близилось к концу. До прихода в рубку «Богини» Самойлова оставалось каких-то два с половиной часа, когда замигали индикаторы открывания люка спасательного отсека правого борта. А видеонаблюдение показало, как этот большой люк плавно и бесшумно выдвигается гидроприводами, открываясь. И Тимур уже потянулся к микрофону громкой связи, желая срочно вызвать палубную команду, чтобы матросы немедленно проверили, в чем там дело, и кто это балуется с оборудованием, когда с ним связался Самойлов, объяснив ситуацию.

— Что там эта Вера себе придумала! Товарищи с эсминца такое не одобрят! Хорошо еще, что сейчас мичман, которого ко мне приставили, отошел покурить, а матроса с автоматом отозвали для усиления охраны в лазарете. Но, они все равно быстро вас увидят и какие-то меры примут, — произнес в телефон Рашидов.

— Вера говорит, что ей наплевать на совков. Она абсолютно уверена, что стрелять они не станут. А я что? Мое дело подчиняться хозяевам яхты, — сказал Самойлов и оборвал разговор.

И Рашидов молча наблюдал, как катер, управляемый Самойловым, быстро пошел к берегу на своих водометах.

Лейтенант Игорь Поспелов не сразу заметил, как из-за корпуса яхты, со стороны ее носа, выскочил белый катерок необычного силуэта, устремившись на довольно приличной скорости к берегу. «Вот черт! Кто разрешил? Особист, что ли? Он же там на борту сейчас главный. Или нет?» — пронеслись мысли в голове второго помощника. И он начал вызывать «Богиню» по радио. А оттуда старпом Рашидов объяснил, что пассажиры просто решили проехаться на пляж, чтобы там немного позагорать и искупаться.

— А капитан третьего ранга Яков Ефимович Соловьев в курсе ситуации? — спросил Поспелов.

— Так он же сам им пропуска выдал с собственной подписью для свободного перемещения, — ответил Тимур Рашидов.

— Ну, если так, раз пропуска у них есть, тогда все нормально, — проговорил лейтенант, вполне удовлетворившись таким ответом и прервав связь. Второго помощника вполне устраивало спихнуть всю ответственность за это происшествие на особиста. И никаких дополнительных мер, в связи с отправлением катера с яхты на берег, он принимать не собирался. А просто сделал запись в судовом журнале, отметив там про наличие пропусков у пассажиров катера и поставив в скобочках: «записано со слов Рашидова».

Вода оказалась приятно теплой и чистейшей. Никакого мусора нигде не плавало, а дно прекрасно просматривалось на глубине в несколько метров. Впрочем, сам пляж вблизи выглядел не таким уж и райским местом, каким смотрелся с «Богини». Белый песок чередовался с довольно большими и острыми камнями, торчащими в разных местах, отчего входить в воду нужно было очень осторожно, чтобы не повредить ноги. А еще приходилось внимательно смотреть, чтобы случайно не наступить на морских ежей, которых тут никто не убирал. Но, с такой прозрачностью воды при отсутствии волн это не вызывало особых трудностей.

На берегу пальмы росли прямо из нагромождений прибрежных камней. Пальмовые стволы выглядели искривленными, наверное, сильными ветрами, периодически дующими с океана. А между деревьями весь вид внутрь острова загораживали довольно высокие и колючие кусты. Тем не менее, двое матросов, прибывшие на катере вместе с отдыхающими, быстро нашли хорошее место. Там они расставили шезлонги и столики, раскрыли зонтики от солнца, разлили по пластиковым стаканчикам напитки, прихваченные с собой для гостей. И пляжный отдых на Тиниане начался.

Вера, ее муж Михаил Кардамонов и банкир Абрам Альтман искупались и улеглись в тени на шезлонгах. Софья ныряла с аквалангом под руководством инструктора по дайвингу подальше от берега. Там же легонько покачивался на воде и катерок с Самойловым на борту. Тридцатилетний капитан, одетый в легкую белую форму с фуражкой, делал вид, что внимательно рассматривает берег в бинокль, а на самом деле нагло пялился на стройную молодую блондинку, которая еще и замечательно пела.

Сама же Лаура в этот момент просто решила пройтись, чтобы прогуляться вдоль кромки прибоя, совсем слабого в это утро. Глядя себе под ноги, она нашла две красивые раковины и увидела нескольких крабов, копошащихся в прибрежных камнях. Незаметно она отошла от остальных отдыхающих метров на пятьдесят, когда внезапно обнаружила на песке следы босых ног. Девушке до этого показалось довольно странным то, что этот пляж предстал перед ними абсолютно заброшенным, лишенным не только какой-либо туристической инфраструктуры, но и просто диким. Но, зато никаких американцев, которыми пугал их Давыдов, на острове пока не встретилось. Вообще следов цивилизации нигде не попадалось.

И все-таки, оказывается, люди здесь бывали. И следы на песке явственно свидетельствовали об этом, потому что принадлежали нескольким людям. Попадались босые следы побольше и поменьше. От нечего делать, Лаура пошла по этим следам и там, где пляж кончался возле скальной гряды высотой метра четыре, уходящей вглубь острова, следы привели ее к тропинке, протоптанной в кустарнике. Девушке не особенно хотелось в купальнике и пляжных тапках продираться сквозь колючки. Но, вроде бы, тропинка выглядела достаточно широкой. И любопытство победило.

Будучи уроженцем Кавказа, замполит Арсен Саркисян с детства умел неплохо торговаться на базаре. И это умение очень пригодилось ему, когда все пять каноэ аборигенов приблизились к катеру, и загорелые полуголые люди, сидящие в них, начали наперебой предлагать советским морякам содержимое своих лодок. Как быстро выяснилось, торговля здесь была меновой. Никаких денежных знаков, похоже, местные не признавали. Когда Саркисян вынул из кармана кителя завалявшийся там бумажный червонец, протянув его ближайшему туземцу, тот схватил купюру, рассмотрел, понюхал, попробовал на зуб, откусил половину бумажки, пожевал ее, вынул изо рта пережеванный кусочек, а потом швырнул в воду вместе со второй половиной денежного знака, наглядно дав понять, что подобные деньги здесь не в почете.

Несмотря на то, что торговля шла исключительно с помощью жестов, а цена и количество определялись на пальцах, Саркисян считал, что не продешевил, выменяв на бескозырки и синие воротнички своих матросов килограммов сорок бананов, множество кокосов, несколько маленьких корзинок с рисом, шесть больших жирных рыбин, кучу экзотических фруктов и объемные пучки зелени для салатов. Но, шкипер самой большой лодки, мускулистый мужчина с высокой шапкой на голове из перьев и листьев, все не унимался, указывая пальцами на фуражку самого замполита. И сколько Саркисян не пытался объяснять жестами, что этот предмет не продается, оппонент только что-то кричал все громче и требовательнее.

А вскоре произошло то, чего замполит и вовсе никак не ожидал. Проявив отменную реакцию и четкую координацию движений, туземец перепрыгнул со своей лодки на катер, и, схватив своей пятерней фуражку прямо с головы Саркисяна, с проворством обезьяны прыгнул обратно на свое место. Очутившись там, абориген сразу снял с себя свой головной убор, заменив его фуражкой советского морского офицера и улыбнувшись во весь рот, демонстрируя свои черные зубы, отчего вид у туземца сделался непомерно восторженным и придурковатым. Ошарашенный замполит даже не понимал, как же следует реагировать на подобную выходку. Можно, конечно, было спустить ее с рук дикарю. Ну, что взять с дурака? Но, это же произошло на глазах у матросов, а значит, грозило потерей авторитета. Теперь только и разговоров будет на эсминце среди личного состава, как туземец заграбастал у замполита фуражку. Вот только что же именно предпринять в подобной ситуации, Саркисян не знал, совершенно растерявшись.

Когда Лаура просто из любопытства углубилась по тропинке в заросли, она даже не подумала о том, что отходит все дальше от береговой линии, и что ее могут подстерегать опасности. Ей просто было интересно посмотреть на местных жителей. Да и пейзаж пока ее радовал, ничего угрожающего она не замечала. Среди растений порхали какие-то разноцветные экзотические птички, похожие на попугайчиков. Над тропинкой жужжали пчелы, пролетали стрекозы и красивые бабочки. Слева от девушки не очень высокие скалы пестрым ковром покрывали лианы с красными и розовыми цветами, а справа, за теми кустарниками, которые росли сплошной зеленой стеной вдоль пляжа, произрастали банановые деревья с огромными широкими листьями и с гроздьями поспевающих плодов. Лариса вспомнила, что читала о том, что это, на самом деле, и не деревья вовсе, а удивительная очень большая трава, на которой вырастают бананы. А они, с ботанической точки зрения, представляют собой удлиненные ягоды.

Увидев, что на одном из банановых деревьев висят уже совсем желтые плоды, к тому же, достаточно низко, Лауре очень захотелось попробовать здешний банан, что называется, прямо с куста, чтобы сравнить вкус с теми бананами, которые продаются в гипермаркетах. Тем более, что эти были явно другого сорта, потолще и покороче. Свернув с тропинки и пройдя несколько шагов сквозь высокую траву, Лаура попыталась сорвать зрелый плод. Но, в этот момент заметила краем глаза движение сбоку от себя. И в следующее мгновение из зарослей выскочил почти совсем голый загорелый мужчина, немного похожий внешностью на какого-нибудь жителя Индонезии и державший в руке заостренный предмет, напоминающий нож. Увидев девушку, он гортанно закричал, а потом еще громко заулюлюкал, потрясая в воздухе своим ножом, сделанным, похоже, из кости.

Лаура испугалась и побежала со всех ног. И только потом она сообразила, что бежит по тропинке не обратно к берегу, а наоборот, в глубину острова. Но, было уже поздно. Внезапно заросли кончились, и тропа вывела девушку на большую прогалину, где в два ряда стояли домики на сваях с крышами из пальмовых листьев. И отовсюду на нее пялились местные полуголые люди. Лаура год назад отдыхала на Бали и посещала там этническую деревню коренных жителей. Но, если тогда это воспринималось, как еще один специально оборудованный туристический объект, то тут, похоже, все было совсем по-настоящему.

Растерянность прошла, и Арсен Саркисян все-таки решил показать, кто на воде хозяин. Приказав запустить двигатель, он сам встал к штурвалу. Как только катер вновь затарахтел мотором, начав движение, местные насторожились и заволновались. Оживленно переговариваясь, они начали доставать со дна лодок свое примитивное оружие. Но, Саркисян не стал дожидаться, когда в него запустят копьем или выстрелят из лука. Резко крутанув штурвал, замполит выполнил навал правым бортом на то каноэ, в котором сидел его обидчик, зацапавший фуражку.

Под напором стального корпуса катера борт деревянной лодчонки треснул, а все, кто в ней был, попадали в воду. Давить их катером замполит не стал, а просто, разогнавшись и взревев двигателем на форсаже, прошелся вокруг по акватории, разгоняя волну, которая перевернула еще одну из лодок. И остальные местные, видимо, не на шутку перепугавшись, сами попрыгали в воду и поплыли к берегу, бросив свои лодки и все, что в них находилось.

Три каноэ после инцидента остались на плаву. А в них лежало еще немало товаров. И матросы на катере, приметив это, показывали на лодки пальцами и говорили друг другу, что неплохо бы прихватить в качестве трофеев и всю оставшуюся снедь. Но, замполит вовремя отдернул их, сказав:

— Нам чужого не надо. Мы не такие. Мы — советские моряки. А вот свое, пожалуй, вернем.

Заметив собственную фуражку, оставшуюся плавать на поверхности после того, как туземец, укравший ее, упал в воду и в панике поплыл к берегу, Саркисян подвел катер поближе, подобрав намокший, но не успевший еще утонуть форменный головной убор. И, описав своим катером еще одну циркуляцию, советские моряки пошли дальше вдоль побережья острова.

Усатый мичман Федор Яровой, разбуженный появлением в рубке молодой длинноногой шатенки по имени Софья, отошел сначала покурить, потом посетил гальюн, затем подкрепился блинами с кофе на камбузе, и только потом вернулся назад, в ходовую рубку «Богини», где он просидел всю ночь, время от времени засыпая. Вернувшись и едва взглянув через остекление рубки наружу, он сразу увидел белый катер с необычными обтекаемыми обводами корпуса, отправившийся от яхты к берегу. И мичман тут же задал вопрос Тимуру Рашидову:

— Кто разрешил?